Немецкая литература 1990-х годов. Ситуация «поворота» - Чугунов Д.А.

Чугунов Д.А. Немецкая литература 1990-х годов. Ситуация «поворота»

Глава I. ОСМЫСЛЕНИЕ ПРОШЛОГО НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ 1990-Х ГОДОВ

$1. И СНОВА \$

Глава II. ОСМЫСЛЕНИЕ НАСТОЯЩЕГО НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ 1990-Х ГОДОВ

Глава III. ЧЕЛОВЕК В СОВРЕМЕННОЙ НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
1. ПЕРСОНАЖИ КОНЦА ВЕКА

2. КОММУНИКАТИВНАЯ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ ПОКОЛЕНИЯ 1990-Х ГОДОВ

Глава IV. ОСОБЕННЫЕ СТИЛЕВЫЕ ЧЕРТЫ НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ 1990-Х ГОДОВ

$1. ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРНЫХ \$

2. ХАРАКТЕРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ МАНЕРЫ

$3. ОСОБЕННОСТИ \$

$4. ОСОБЕННОСТИ \$

6. ПРЕОДОЛЕНИЕ ПОСТМОДЕРНИСТСКИХ ИСКУШЕНИЙ

Автор: Чугунов Д.А.

Теги: литературная критика и литературоведение история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран монография история литературы немецкая литература литературоведение

ISBN: 978-5-16-107493-0

Год: 2019

Похожие

История немецкой литературы: Новое и новейшее время

История немецкой литературы

Немецкий романтизм: диалог художественных форм

Французская литература 1945-1990 гг

Текст

ДЛ. Чугунов
НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА
1990-Х ГОДОВ
Ситуация «поворота»

НАУЧНАЯ МЫСЛЬ
СЕРИЯ ОСНОВАНА В 2008 ГОДУ
П.Й. ЧУГУНОО
НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА
1990-Х ГОДОВ
СИТУАЦИЯ «ПОВОРОТА»
МОНОГРАФИЯ
2-е издание, переработанное и дополненное
znanium.com
Москва
ИНФРА-М
2019

УДК 82.09(430X075.4)
ББК 83.3(4Гем)
483
Рецензенты:
Нагина К.А.У доктор филологических наук;
Хорольский В.В.у доктор филологических наук
ЧугувовДЛ.
483 Немецкая литература 1990-х годов. Ситуация «поворота» :
монография / ДА. Чугунов. — 2-е изд., перераб. и доп. — М. :
ИНФРА-М, 2019. — 258 £. — (Научная мысль). — www.dx.doi.
org/I0.12737/mònograplv_5<3l753d4874ec8.71()62955.
ISBN 978-5-16-013792-6 (print)
ISBN 978-5-16-107493-0 (online)
В монографии освещаются ключевые моменты литературного процес-
са в Германии рубежа XX—XXI вв., показаны перемены, происходившие
в трактовке недавних исторических событий, анализируется новое вос-
приятие мира человеком.
Издание адресовано студентам вузов, широкой научной общественно-
сти, а также всем интересующимся современной европейской литерату-
рой.
УДК 82.09(430)(075.4)
ББК83.3(4Гем)
ISBN 978-5-16-013792-6 (print)
ISBN 978-5-16-107493-0 (online) © Чугунов Д.А., 2019

Введение. Начало новой немецкой литературы
(90-е годы XX века)
При рассмотрении немецкой литературной (и общественной)
истории второй половины XX в. следует выделить событие,
имеющее особенное значение. Объединение Германии, зримо
начавшееся в 1989 г. падением Берлинской стены, не только от-
разилось на психологии как восточных, так и западных немцев
и повлияло на политические и идеологические приоритеты об-
щественной жизни, но изменило и само понятие "современной"
немецкой литературы. Традиционно, когда речь шла об опреде-
ленной эпохе литературной истории, имелись в виду послевоенная
западногерманская (а также австрийская и швейцаро-немецкая)
литература, с одной стороны, и литература ГДР — с другой. Од-
нако события 1989 г. привели к возникновению ряда проблемных
моментов в подобной классификации. После объединения потре-
бовалось учитывать множество новых обстоятельств, не вполне
укладывающихся в рамки привычных концепций литературного
процесса в Германии конца XX в. Не случайно уже в первом не-
мецком научном издании, посвященном литературному поколению
1990-х гг. "современной" стала именоваться уже не вся "послево-
енная литература" ("Nachkriegsliteratur"), а лишь ее продолжение
"Л/асЛ-Nachkriegsliteratur"1.
Системное описание видимых изменений в литературном про-
цессе 1990-х гг. требует учета самых разных обстоятельств. Общая
проблема периодизации литературного процесса достаточно сложна
по многим причинам. Прежде всего — это трудность в установ-
лении необходимого количества фактов, требуемых для понимания
происходящих изменений. Не случайно М.Л. Гаспаров, размышляя
0 принципах построения литературной истории, высказывал соо-
бражение, что для полноценного ее осмысления необходим на-
чальный "позитивистический академизм"2. Также требуется уло-
вить ситуацию качественных изменений в литературном процессе,
которые находятся в определенном соответствии с историческими
переменами. Следующий момент — дать определение сути этих из-
менений.
Среди всех исторических дат, определивших начало новой не-
мецкой литературы, 1989 год единодушно обозначается всеми ис-
1 Der deutsche Roman der Gegenwart / Hrsg. von Wieland und Winfried Freund. —
Stgt.: UTB, 2001. - 248 S.
2 Гаспаров M.Л. Как писать историю литературы / М.Л. Гаспаров // Новое
литературное обозрение. — 2003. — № 59. — С. 145.
3

следователями как знаковый: с этого момента изменилось само
наполнение термина "немецкое прошлое", который традиционно
рассматривался как иное обозначение периода нацизма. Об этом,
например, писал современный литературовед М. Баслер: "В ФРГ
"немецкое прошлое" было синонимом для 1933-1945 годов,
в крайнем случае, для непосредственно послевоенной поры. Все
опубликованные воспоминания, даже тех, кто был рожден после
окончания 1945 года, невольно адресовались времени национал-
социализма, войны и послевоенного стыда..."1 Для сравнения
укажем на рассказ Бернхарда Шлинка "Скачок в сторону" ("Der
Seitensprung", 2000), в котором под "прошлым" понимался уже пе-
риод истории ГДР 1970-1980-х гг.
Другая причина изменений в литературном климате была связана
с окончанием так называемой "холодной войны" между двумя ми-
ровыми политическими системами. Это обстоятельство повлияло
на общую деполитизацию и деидеологизацию литературы в 1990-е
гг. Появился целый ряд произведений, в которых изображение или
упоминание России (бывшего Советского Союза) не было свя-
зано с принципиальным противопоставлением идеологий. Это "33
мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях в Питере"
("33 Augenblicke des Glucks. Aus den abenteuerlichen Aufzeichnungen
der Deutschen in Piter", 1995) Инго Шульце, "Герои, как мы"
("Helden wie wir", 1995) Томаса Бруссига, "Мое столетие" ("Mein
Jahrhundert", 1999) Гюнтера Грасса, "Игровая зона" ("Spielzone",
1999) Тани Дюккерс, "Бегство Хампеля" ("Hampeisfluchten", 2000)
Михаэля Кумпфмюллера и другие повести и романы.
1990-е гг. оказались и временем напряженных и настойчивых
поисков собственной национальной идентичности немцев в новом
мире и в новой, объединяющейся Европе. Немецкие писатели про-
изводили инвентаризацию нового мира, возникшего после 1989 г., —
мира, который требовалось понять и объяснить2.
Baßler M. Der Deutsche Pop-Roman: die neuen Archivisten / M. Baßler. —
München: Beck, 2002. - S. 46.
Помимо прочего, показателен такой пример. В сентябре 1998 г. во Франк-
фурте-на-Майне состоялась конференция с весьма интересным названием
"Das erste internationale Literaturgesprch". Главным предметом обсуждения
стали вопросы: какая немецкая литература востребована за пределами Гер-
мании, какие книги немецких авторов активно переводятся на иные языки?
Один из ее участников, Марсель Байер, сформулировал проблему: отчего
сложилась такая ситуация, что даже из новейшей немецкоязычной лите-
ратуры за рубежом в первую очередь привычно воспринимаются те произ-
ведения, которые основываются на "трех китах" немецкой истории второй
половины XX в. — на событиях национал-социалистского прошлого, по-
слевоенной действительности и времени воссоединения Германии?
4

Еще в 1991 г. в свет вышла книга известного писателя-публи-
циста Рольфа Штольца "Немецкий комплекс" ("Der deutsche
Komplex"), в которой автор отметил постепенную трансформацию
старой темы "немецкая нация и фашизм" в другую — "немецкая
нация и человечество". О национальном начале и важности его со-
хранения в становящемся постнациональном европейском обще-
стве размышлял Гюнтер де Бройн в "Немецких обстоятельствах"
("Deutsche Zustande", 1992). Подобные тематические моменты от-
крываются во множестве других произведений, и, конечно же, при-
сутствие их следует констатировать в "нобелевской" книге Гюнтера
Грасса "Мое столетие".
Серьезнейшим фактором, во многом определившим общелите-
ратурный фон развития новой немецкой культуры, стали вспых-
нувшие в 1990-е гг. этические и эстетические дискуссии между пи-
сателями запада и востока объединенной Германии. Быстрое по-
литическое слияние двух немецких государств не привело к такому
же быстрому возникновению ментального единства, более того —
вызвало непрекращающиеся взаимно критические реплики в адрес
новых "соседей". Как заметила Р. Генераль в статье 2001 г., посвя-
щенной юбилею Германа Канта, это было следствием того, что "хо-
лодная война переехала литературу и поставила ее себе на службу.
Не факт, что каждое литературное произведение имело к этому от-
ношение. Просто литературу охотно использовали. В ГДР охотнее,
чем в Федеративной республике, потому что повествователь вос-
принимался здесь в роли воспитателя, потому что книга имела
другое значение, потому что она аргументировала такие вещи, о ко-
торых в других местах молчали"1.
Литературные споры и противоречия отражали, собственно,
тот факт, что послевоенная Германия очень долгое время играла
роль мячика в руках союзников по антигитлеровской коалиции.
При этом ученые с обеих сторон идеологизировали и вместе с тем
невольно фальсифицировали историю. Именно здесь следует ис-
кать корни часто наблюдаемого в 1990-е гг. взаимного недоверия
и непонимания между "осей" и "весси". Об этом с "западной" сто-
роны размышлял в эссе 1990 г. Патрик Зюскинд2 — над этим же
в 2001 г. смеялся "восточногерманский" писатель Гюнтер Хертль3.
1 General R. Steine, Brüche, Splitter / R. General // Der Freitag. — 2001. —
№ 25. - URL: http://www.freitag.de/2001/25/01251301.php.
2 Зюскинд П. Германия, климакс / П. Зюскинд // Иностранная литера-
тура. — 1999. — № 6. — URL: http://magazines.russ.rU/inostran/1999/6/
zuskind-pr.html.
3 Hertl G. ...so wunderschon wie heute! Eine satirische Wendechronik / G. Hertl. —
В.: Eulenspiegel Verlag, 2001. - 142 S.
5

Длительное сосуществование ГДР и ФРГ сформировало в немцах
устойчивое различие литературных и социально-политических вкусов.
Это выразилось в разноречивости мнений по поводу новых книг.
Вспомним произведения Кристы Вольф и Гюнтера Грасса. Размыш-
ления первой под названием "Что остается?" ("Was bleibt?", 1990)
подверглись критике (если не сказать сильнее — травле) на Западе
страны, в то время как на востоке они символизировали крушение
прежних идолов. А скандальная обложка "Шпигеля" с изображением
М. Райх-Раницки, в прямом смысле слова разрывающего монумен-
тальный труд Грасса, не вызвала подобного эмоционального эффекта
в бывшей ГДР, где книгу классика приняли с одобрением. Одна па-
рижская журналистка так писала о своей поездке 1998 г. в Берлин:
"Должна признать, ...что в одном и том же городе я натолкнулась
на существование двух различных миров. Один не знал другого. Темы
и интересы не имели отношения к другому. Одни чувствовали себя
"отделенными", "невостребованными" или же начинали упрямо
утверждать, что западные немцы испытывают опасения перед ними.
Другие полностью игнорировали восточное культурное пространство
или единственно признавали его молодых представителей"1.
Разумеется, существовали и более серьезные вопросы: например,
вопрос о художественном потенциале востока Германии, где дли-
тельное время литература находилась на службе у политики. Заметим,
что похожая проблема имелась ив отношении западногерманской
литературы, не случайно Гюнтер Грасс в "Моем столетии" вспомнил
о даительном противостоянии писателей "Группы 47" издательскому
концерну А. Шпрингера. Также требовалось обсудить проблемы само-
сознания послевоенных авторов, их уход в изображение внутренней
жизни (особенно на "западной" стороне после 1968 г.), т.е. именно
те факторы, что обусловили заметное отсоединение (Abkoppelung) не-
мецкой словесности от международного литературного процесса.
Вместе с тем следует констатировать и тот факт, что 1990-е гг. в зна-
чительной части прошли под знаком разоблачения бывшей политики
ГДР. Это не могло не отразиться и на литературной жизни, вызвав,
в частности, серьезнейший идейный, мировоззренческий кризис в со-
знании многих восточногерманских авторов, повлекший за собой годы
творческого молчания или эмиграцию из страны. Такие известные де-
ятели искусства и культуры ГДР, как Кристоф Хайн, Криста Вольф,
ушли в тень, а умерший в 1994 г. Хайнер Мюллер "вообще стал сим-
волом процесса распада культурной атмосферы бывшей ГДР"2.
1 См.: Patzold В. Entdeckung der zwei Welten / В. Patzold // Freitag. — 1999. —
№ 4. — http://www.freitag.de/1999/04/015.htm.
2 Петров И.А. Культура на переломе / И.А. Петров // Международный
исторический журнал. — 2000. — JSfe 9. — http:// history.machaon.ru/all/
number_09/analiti4/germany/part3/index.html.
6

Значимость названных изменений в общественно-полити-
ческой жизни Германии оказалась сопоставимой с серьезностью
собственно литературных перемен.
Другое обстоятельство, требующее учета, заключалось в сосу-
ществовании "разновозрастных" писательских групп. Продолжали
творить и выходить к читателю те, кто составил себе имя еще почти
полвека назад, — Г. Грасс, М. Вальзер, К. Вольф, а также Г. де
Бройн, К. Хайн, У. Пленцдорф и другие, чьи культурные предпо-
чтения сформировались достаточно давно1. Вместе с тем именно
в 1990-е гг. о себе заявила большая группа молодых авторов, при-
несших в литературу новые темы, заговоривших о проблемах новых
дней. Любопытный пример представляет в этом отношении хре-
стоматия по литературе для школ и вузов, впервые выпущенная
в 1994 г. под названием "От нулевой точки к повороту"2. В первом
издании еще представлялось возможным говорить о послевоенной
немецкой литературе как о неком относительно целостном яв-
лении, однако издание 1999 г. потребовало уже включения в книгу
дополнительной главы. И в этой заключительной главе состави-
телям пришлось искать новые принципы подбора и оценки худо-
жественного материала. Составители ощутили, что о 1990-х гг. тре-
буется говорить несколько иначе. При этом они обозначили свою
деятельность так: "Мы заботились о передаче самых разных граней
в образе современной литературы, что делает книгу пригодной для
решения разных задач. Критерии отбора и упорядочивания мате-
риала частично следовали непосредственно за социальной исто-
рией, частично были ориентированы на проблемные области, ко-
торые сущностно связывались с общественным развитием, как, на-
пример, дискуссии вокруг тендерных, национальных вопросов или
вокруг функций самой литературы"3.
Значение молодой литературы Германии трудно переоценить, за-
явил известный литературовед М. Баслер. На его взгляд, именно мо-
лодые авторы 1990-х вернули книгам массового читателя. Он писал,
1 В сознании читателей разделение на поколения уже давно произошло. На-
пример, вот что пишет по поводу Франкфуртской книжной ярмарки 2003 г.
М. Вульфф: "Высокая литература представлена группой сеньоров, состо-
ящей из Зигфрида Ленца, Гюнтера Грасса и Кристы Вольф, а молодое по-
коление — Беньямином Лебертом, Владимиром Каминером и Йонатаном
Франценом". См.: Wulff M. Naddel lügt nicht, Bohlen darf nicht und Grass
allein hilft nicht / M. Wulff// Welt am Sonntag. - 2003. - 05 Oktober, http://
www.wams.de/data/20O3/10/O5/178208.html.
2 Erb A. (Hrsg.) Vom Nullpunkt zur Wende: Kommentare zur deutschsprachige
Gegenwartsliteratur / A. Erb. — Essen: Klartext-Verlag, 1994. — 304 S.
3 Kommentar / A. Erb. — http://www.uni-essen.de/literaturwissenschaft-aktiv/
nullpunkt/neuauflage.htm.
7

что благодаря новым архивистам1, более известным как поп-литера-
торы, "немецкая литература с некоторых пор может по-настоящему
доставлять удовольствие!"2. С ним был согласен и М. Хильшер,
исследовавший функциональное воздействие тех или иных про-
изведений на читательскую аудиторию, взятое во временной про-
тяженности. Он также усматривал следующую особенность у всех
молодых авторов современной Германии: по сравнению с прошлым
они "нашли массового читателя, вернули читателя литературе". Это
значило, что "молодые читатели находят в этой литературе описание
тех ситуаций, с которыми сталкиваются они, и описание тех чувств,
которые испытывают они"3. Оценивая в первом приближении со-
держательную сторону молодой немецкой литературы, прежде всего
следует отметить, что именно 1990-е гг. дали немцам снова ав-
торов, "о которых обмениваются мнениями, которых рекомендует
не какая-нибудь культурная редакция, а люди твоего же круга,
и прежде всего: чью следующую книгу ты в любом случае будешь чи-
тать сразу же после ее выхода в свет"4. Так, например, Густав Зайбт
справедливо писал, что поп-культурный квинтет "Tristesse Royale"
("Королевская грусть") и "поколение Гольф"5 не более и не менее
как "систематизировали жизненные ощущения и установки, сло-
жившиеся в обществе" и отраженные в двух успешных романах —
"Фазерланде" ("Faserland", 1995) Кристиана Крахта и "Соло-аль-
боме" ("Soloalbum", 1998) Беньямина фон Штукрад-Барре. "Успех
этих книг показал, что они действительно затронули нерв времени"6.
1 Мысль литературоведа восходит к высказанному современным философом
и культурологом Б. Гройсом замечанию о рождении нового в литературе ис-
ключительно через тесную связь с изменениями в общей культурной среде,
через отражение в тексте книг нового культурного наполнения жизни:
"Новое только тогда является таковым, когда оно ново не просто для ка-
кого-нибудь определенного индивидуального сознания, но когда оно ново
относительно культурных архивов". Благодаря воссозданию этой совокуп-
ности изменений Баслер считает возможным ввести термин "авторы-архи-
висты". (См.: Groys В. Über das Neue. Versuch einer Kulturökonomie [1992] /
B. Groys. — Frankfurt a/M: Fischer, 1999. — S. 44).
2 Baßler M. Op. cit. - S. 184.
3 Интервью M. Хильшера с В. Кирхмайером // Deutsche Welle. Молодежный
журнал. — 13.08.2000. — URL: http://www.dwelie.de/russian/archiv 2/jm
130800.html.
4 Baßler M. Op. cit. - S. 10.
5 Название возникло по марке автомобиля — "Фольксваген Гольф" — и вы-
ражает преимущественно потребительскую общественную ориентацию
представителей еще 1980-х гг. Характерный духовный слепок "поколения
Гольф" сделан Флорианом Иллиесом в бестселлере 2000 г.
6 Seibt G. Aussortieren, was falsch ist / G. Seibt // Die Zeit. — 2000. — 02. März. —
URL:http://www.zeit.de/2000/10/200010_Jgenerationen.html.
8

В этой связи следует обратить внимание на наличие в литературе
1990-х гг. ряда культовых текстов, вышедших из-под пера молодых
авторов и в последующем определивших многие особенности ее
дальнейшего движения. Термин "культовый" здесь не случаен, ибо
эти тексты получили признание не только в элитной, интеллек-
туальной, но и в массовой культуре, они с наибольшей полнотой
выразили тенденции своего времени, отвечая запросам разных со-
циальных и культурных слоев. Они, таким образом, представляют
собой определенную точку отсчета1, важную для понимания осо-
бенностей новой литературы.
Сошлемся здесь на мысль Ю.Б. Виппера, заметившего, что "на-
ряду с плавной эволюцией в литературном развитии, несомненно,
играют существенную роль и качественные скачки, когда новая ли-
тературная система приобретает сложившийся вид, четко сформу-
лированную программу, резко, как правило, сознательно полеми-
чески заостренную, противопоставляя себя тенденциям, на смену
которым она идет. Очевидно, реальный и значительный истори-
ческий смысл имеют и отдельные даты, связанные с выходом в свет
выдающихся произведений, в которых новые, пробивающие себе
путь художественные устремления получают максимальное кон-
центрированное выражение и которые становятся тем самым яр-
кими, обретающими символическое содержание порубежными ве-
хами в ходе литературного развития"2. Именно такую роль можно
отвести романам Кристиана Крахта "Faserland" и Беньямина фон
Штукрад-Барре "Соло-альбом"3.
Такой авторитетный литературовед, как Инго Аренд, воспринял
названный роман Кристиана Крахта в качестве знакового события
1990-х гг. Он сравнил его появление со значимой паузой в середине
античного стиха: "Это была цезура, когда в 1995 г. появился роман
Кристиана Крахта "Faserland". Дебют рожденного в 1966 г. автора,
сына швейцарского промышленника, стоит считать началом новой
немецкой поп-литературы. Безымянный повествователь, расска-
зывающий историю от первого лица, разочарованно совершающий
поездку от Зильта до Боденского озера, был точно рассчитанной
провокацией. ...До того один Бото Штраус полемизировал против
усредненной эстетики ранних 1990-х со всем их инвентарем: пеше-
1 Неупокоева И.Г. История всемирной литературы. Проблемы системного
и сравнительного анализа/ И.Г. Неупокоева. — М.: Наука, 1976. — С. 341.
2 Виппер Ю.Б. Творческие судьбы и история (О западноевропейских лите-
ратурах XVI — первой половины XIX века) / Ю.Б. Виппер. — М.: Художе-
ственная литература, 1990. — С. 297.
3 Заметим, что в этом же году выходят в свет и романы Г. Грасса "Долгий
разговор" и М. Байера "Летучие собаки", не менее характерно представ-
ляющие новые тенденции в литературном развитии конца XX в.
9

ходными зонами, жирными от колбасы руками производственных
советов, тупыми хиппи. И ввел подростка в "барбуровской" • куртке
в литературу"2.
Известный литературовед М. Хильшер высказался не менее опре-
деленно: по его мнению, с середины 1990-х гг., с момента выхода ро-
мана Кристиана Крахта "Фазерланд", в Германии начало оформляться
новое поколение писателей. "Послевоенное поколение, копавшееся
в собственной душе, обанкротилось"; "факт, что можно говорить
о потенциале авторов, которым нет тридцати, а отчасти и двадцати
лет"3. Не случайно литературную ситуацию 1990-х гг. характеризует
активный поиск новых авторов, ведущийся крупнейшими издатель-
ствами. В качестве примера Хильшер называет "кузницу кадров" —
литературное приложение к "Зюдцойче Цайтунг" с характерным на-
званием "Сейчас" ("Jetzt"). Именно здесь открыли звезду Беньямина
Леберта. В последние годы многие молодые авторы именно отсюда
попадают в солидные издательства, это, например, Беньямин фон
Штукрад-Барре, Тобиас Хюлсвит, Михаэль Эбмайер и др.
После появления на книжных прилавках книг Кристиана Крахта
или Беньямина фон Штукрад-Барре уже действительно можно
было признать, что множество новинок 1990^х гг. являет собой
словно бы зримый художественный рубеж между литературой про-
шлого и настоящего4.
В целом же в 1990-е гг. в литературе появилась так называемая
волна "тридцатилетних" (Юдит Херманн, Юлия Франк, Инго
1 Куртка фирмы "Барбур" как характерный внешний признак современной
молодежи то и дело появляется в романе К Крахта "Faserland".
2 Arend I. Der Gesang des Pannälers /1. Arendt //Der Freitag. — 2001. —№ 50. —
URL: http://www.freitag.de/20Ol/50/015O2301.php
3 Цит. по: Farmbauer M. Junge Wortakrobaten mit viel Sportsgeist: In die
bürgerlich-konservative Münchner Literaturszene ist Bewegung gekommen —
Erfolgreiche Poetry Slams / M. Farmbauer // Die Welt. — 2001. — 11 Januar, -r
URL: http://www.welt.de/daten/2001/01/ll/01 llbx2147.44.htx.
4 Большинство из них созданы в рамках новой эстетики 1990-х гг., ориен-
тированы на нового (молодого) читателя, в них отражены духовные, ми-
ровоззренческие проблемы именно конца века и т.д. В этом вопросе среди
критиков и литературоведов наблюдается завидное единомыслие. "Дей-
ствительно, такие авторы, как Кумпфмюллер или Шульце, обозначают
смену поколений", — писал, например, И. Аренд. (См.: Arend I. Gesinnung:
Literatur nach der Wende / I. Arendt // Der Freitag. — 2000. — № 40. — URL:
http://www.freitag.de/2000/40/00401302.htm. Э. Крекелер считает, что '-Не-
мецкое единство" Иоахима Лоттманна, равно как и "Герои, как мы" Томаса
Бруссига, следует рассматривать как окончательный расчет с не желающей
кончаться "Nachkriegsliteratur". (См.: Krekeler E. Nichts ist gefährlicher als das
Leben/E. Krekeler// Die Welt. - 1998. - 13 März. - URL: http://www.welt.de/
data/1998/03/13/ 655153.html). Подобные реплики легко продолжить.
10

Шульце и др.), по-иному чувствующих и понимающих окру-
жающую действительность, нежели их старшие собратья. Обратим
внимание на справедливое замечание Р. Генераль, также уловившей
внутренний сдвиг в литературном процессе. Рассуждая о произ-
ведениях прошлого и о прошлом в сравнении с книгами настоя-
щего, она написала: "Принцип будущего — надежда. Принципом
прораставшей послевоенной литературы был катарсис"1. Интерес
литературной критики направлен не только к названным выше пи-
сателям. Такой известный публицист и литературовед, как Л. Хаг-
ештедт, выделил в мире новой немецкой литературы имена Клауса
Бельдля (1964), Марселя Байера (1965), Забины Кюхлер (1965),
Стефании Менцингер (1966), назвав их "в высшей степени одарен-
ными рассказчиками"2. Практически каждый год в конце столетия
зажигал на немецком литературном небосклоне новую звезду, о ко-
торой стоило бы вести разговор.
В отечественной филологической науке литературный про-
цесс в Германии 1990-х гг. еще не получил глубокого осмысления.
Можно указать на работы Т.Б. Абалонина о прозе Г. Грасса 1980-
1990-х гг., И.В. Гладкова — о поэтике последних произведений
К. Хайна, Т. Баскаковой — о поэтике и возможности экзистенциаль-
ного прочтения романов К. Крахта, упомянуть немногочисленные
журнальные рецензии на отдельные произведения Г. Освальда,
И. Шульце, В. Каминера и других молодых писателей. Появлялись
также обзорные статьи в журналах "Иностранная литература" (2003,
№ 9) и "Неприкосновенный запас" (2002, № 4), знакомившие рус-
ского читателя с многообразием немецкоязычных литературных но-
винок. Весьма интересна монография Г. В. Кучумовой "Немецкоя-
зычный роман 1980—2000 гг.: курс на демифологизацию" (Самара,
2009). Представление же облика новейшей немецкой прозы в целом
оставалось до настоящего времени открытой проблемой3.
1 General R. Op. cit.
2 Hagestedt L. Komik und Emotionalität / L. Hagestedt // Literaturkritik.de. —
1999. — N9 2. — http://www.literaturkritik.de/txt/ 1999-02/1999-02-001 l.html.
3 См., напр.: Абалонин Т.Б. Проза Гюнтера Грасса 1980—1990-х годов
(проблема субъекта): автореф. дис.... канд. филол. наук / Т.Б. Абалонин. —
Казань, 2003. — 19 с; Гладков И.В. Проблематика и поэтика творчества
Кристофа Хайна: дис. ... канд. филол. наук / И.В. Гладков. — М.: Моск.
гос. лингв, ун-т, 2002. — URL: http://orel.rsl.ru/dissert/gladkov_i_v/dis.pdf;
Гладков И.В. Проза Кристофа Хайна в контексте немецкой литературы
последней четверти XX в. / И.В. Гладков. — М.: Новополоцк, 2002. —
144 с; Баскакова Т. Апокалипсис в блекло-зеленых тонах / Т. Баскакова //
Крахт К. 1979 / К. Крахт. - М. : AdMarginem, 2002. - С. 259-286; Баска-
кова Т. Послесловие переводчика / Т. Баскакова // Крахт К. Faserland. —
M.: AdMarginem, 2001. - С. 233-238.
11

В зарубежном литературоведении делались более многочис-
ленные попытки описания и понимания литературы 1990-х как
сложившейся целостности. Однако и они носили обрывочный,
односторонний характер, как, например, классификация, предло-
женная Морицем Баслером. Он заявлял: "Грубо и предварительно
немецкую литературу современности можно было бы поделить
на две группы: с одной стороны, на тексты без упоминания тор-
говых марок, без поп-музыки, названий фильмов, с другой —
тексты со всем этим содержимым"1. Заметим, что сам Баслер пред-
почел исследовать вторую группу произведений, хотя оговаривал
при этом: его пристрастие не означает, что в первой группе ничего
достойного не возникло за последние десять лет (например, Дуре
Грюнбайн, Томас Хетгхе, Марсель Байер, Хельмут Крауссер, Херта
Мюллер, Кристоф Рансмайер).
По мнению Мартина Хилыпера, в современной немецкой прозе
можно выделить три основные группы молодых авторов.
Во-первых, это представители так называемой "поп-лите-
ратуры" — Б. фон Штукрад-Барре, К. Крахт, Э. Наттерс. Взгляд
Хильшера совпадает с уже приведенным суждением Баслера: "Всех
их очень интересует повседневность и поп-культура: современная
музыка, мода, телевидение, т.е. поверхность нашего бытия"1.
Во-вторых, это "новые рассказчики": Ю. Херманн, Ю. Франк,
М. Вецель, Г.-М. Освалвд, Ш. Бойзе. "Они пишут о любви и равно-
душии, о жизненных планах и мироощущении молодых. <...> речь
всегда идет о межчеловеческих отношениях. Действие происходит
в основном в больших городах"3.
В-третьих, это представители исторического направления:
Т. Бруссиг, И. Шульце, Й. Шпаршу, К. Шмидт, М. Кумпфмюллер.
Часто их произведения — "это попытка представить общую "не-
мецкую предысторию" после того, как противостоянию наступил
конец. Интерпретация истории молодыми авторами... — самое ин-
тересное в современной немецкой прозе"4.
Действительно, можно вести речь об обособлении самого этапа
1990-х гг., исходя из формальных критериев, т.е. из "совокупности
тех средств, которыми задается или определяется функциональный
модус значений "литературного" содержания (героя, авторской
точки зрения, детали, организации времени, причинности, моти-
вации действия и проч., и проч.)"5. Так, например, на прежнем
1 Baßler M. Op. cit. - S. 164.
2 Интервью M. Хильшера с В. Кирхмайером...
3 Там же.
4 Там же.
5 Гудков Л., Дубин Б. "Эпическое" литературоведение / Л. Гудков,
Б. Дубин // Новое литературное обозрение. — 2003. — JNfe 59. — С. 230.
12

фоне восточногерманской литературы, еще в 1960-е гг. перенявшей
пропагандистские функции у прессы, принципиальна новизна са-
тирических произведений восточногерманского автора Томаса
Бруссига, выступившего именно в 1990-е гг. Ее точно охаракте-
ризовала Б. Зихтерманн: "Литература ГДР была серьезной. Ведь
мало над чем можно было посмеяться"1. Однако подобная работа,
несомненно, может быть только собственно вспомогательной при
анализе этапов литературного процесса. М. Хилыиер справедливо
указал на сложность классификации современного литературного
процесса2: особенностью нового писательского поколения является
и то, что совершенно разные по стилю и по отношению к писатель-
скому ремеслу авторы "очень много общаются друг с другом, ценят
друг друга, и, может быть, поэтому их трудно классифицировать.
Их не разделяют столь глубокие рвы, как эта было у предыдущих
поколений авторов. Идеологические разногласия между молодыми
писателями охотно констатируются медиа, но на самом деле это
вымысел"3.
В целом же, помимо уже традиционных для послевоенного пе-
риода тем, в литературе конца века речь шла об объединении Гер-
мании и — на этом фоне — об историческом и культурном фено-
мене Восточной Германии, о его прошлом и настоящем; о стреми-
тельно менявшейся действительности 1990-х гг.; о мире молодых
и тех правилах, по которым он живет... Объектом изучения в произ-
ведениях всех авторов оказывается и собственно новый мир, выстро-
енный европейской цивилизацией в 1990-е гг., а также эффекты
этого мира: "мультикультурная" европейская действительность,
продолжающийся кризис христианских ментальных установок
и др. Несмотря на агрессивное воздействие канонов массовой куль-
1 Sichtennann В. Kekse am Körper / В. Sichtermann // Die Woche. — 1999. — 24
September.
2 Мы касаемся здесь лишь прозы, потому что практически невозможным ока-
зывается системный анализ немецкой послевоенной лирики. Не случайно,
например, Г. Корте, пытаясь "с какой-то степенью полноты обрисовать
сложную и разветвленную историю немецкой лирики с 1945 г. до наших
дней", натолкнулся именно на проблему периодизации. Он был вынужден
признать, что "за послевоенные годы у немецких лирических авторов
не сложилось никакого характерного для эпохи стиля и никакого поэтоло-
гического и общественного самоощущения. Последние полвека предстают
скорее неким полифоническим и притом дисгармоническим концертом"
(См.: Корте Г. Немецкая лирика с 1945 г. до наших дней //Арион. — 1997. —
№ 4. — URL.: http://magazines.russ.rU/arion/1997/4/ 99.html). При этом сле-
дует указать на вышедшую сравнительно недавно монографию: Кудрявцева
Т.В. Новейшая немецкая поэзия (1990-е — 2000-е гг.): основные тенденции
и художественные ориентиры (М., 2008).
Интервью М. Хильшера с В. Кирхмайером...
13

туры на принципы творчества, авторы настойчиво исследовали су-
ществование человеческой личности в современном обществе...
Заметим, что и в трактовку, и в освоение уже привычных тем
немецкой литературы после 1945 г. авторы последнего десятилетия
XX в. — и особенно молодые — внесли массу нового.
Так, в новейшей немецкой литературе естественным образом
умножилось число авторов, восприятие Второй мировой войны и ее
переживание которых все более отличалось от переживаний писа-
телей предыдущей эпохи. "Последние очевидцы войны умирают.
Это превращает 2000-й год в определенную кульминационную
точку" процесса, в ходе которого "литература борется с разрывом
между коллективным историческим опытом и коллективными
требованиями сегодняшнего существования", — писал Р. Бент1.
Но сложность рубежа веков открылась также и в осознании непре-
ложного факта, о котором все чаще заговаривают самые разные
авторы: на фиксации катастрофических моментов не оформишь
национальной идентичности.
Давний разговор о "поколениях", связанный с проблемой
"отцов" и "детей", сопрягался с попытками подобрать хотя бы при-
близительно верное определение для поколений настоящего. Как
иронично заметил Р. Ханзелле в своей статье о поп-культурном
квинтете "Tristesse Royale": "В последние годы много было напи-
сано не только о собравшихся здесь так называемых "чудо-парнях"
{Wonderboys) немецкой литературы, но и вообще об особенностях
их возрастной группы. Даже слишком много, если подумаешь,
как часто старались дать этому поколению имя. "Поколение X",
"поколение Гольф", "поколение 89-го года", "поколение наслед-
ников" — посредством этого набора терминов можно было бы охва-
тить всех ныне пишущих: от 15 до 35 лет. Особенно усердствовали
литературные критики, пытаясь обозначить нынешнее поколение
каким-нибудь термином или ярлыком"2. Вместе с тем практически
все литературоведы сходились во мнении, что в современной моло-
дежной жизни и ее отражении в литературе видится конец времени,
уставшего от политики3.
И закономерно, что в 1990-е гг. на свет появилась масса произ-
ведений, которые оказались полностью обязанными своим рожде-
1 Bönt R. Wir laufen hinterher / R. Bönt // Der Freitag. - 1999. - № 54. - http://
www.freitag.de/1999/52/9952l601.htm.
2 Hanselle R. Alles so schon bunt hier: Über Pop, Hotels und Zeichensysteme /
R. Hanselle // Kommune. — 2000. — № 5. — URL: http://www.oeko-net.de/
kommune/kommune5-00/khansell. htm.
3 Так, много любопытных наблюдений содержится в книге К. Леггеви "89-е.
Портрет одного поколения" (1995). (См.: Leggewie С. Die 89ег. Porträt einer
Generation / С. Leggewie. — Hmb.: Hoffmann und Campe, 1995).
14

нием современному обществу потребления. Г. Зайбт эмоционально
обозначает существование авторов "поколения Гольф " как "чудо-
вищный культурно-социологический особый случай", но вместе
с тем и признает его как "социологический и культурный факт"1.
Трансформации форм социального поведения и ментальных
структур все чаще входили в тематику произведений 1990-х гг.,
что делало возможным вести речь о системных переменах в лите-
ратурном процессе. Так, например, ироничная "молодая немецкая
литература а 1а Шульце или Кумпфмюллер, — считал И. Арендт, —
по сути, обозначает поворотный пункт в пошатнувшейся эстетике
мысли"2. В целом же успех поп-литературы легко объяснить. Она
замечательно вписывается в рамки модного неоконсерватизма
1990-х, писал М. Теркессидис3. По отмеченной причине произ-
ведения авторов "поколения Гольф" и поп-культурного квинтета
"Tristesse Royale", возникшего в 1999 г., являются, несомненно,
знаковыми в литературной мозаике конца XX в. и требуют вни-
мания исследователя. Именно авторы поп-литературы (К. Крахт,
Б. фон Штукрад-Барре, Г. М. Освальд, Э. Натерс и др.) лучше
других приспособились к рыночным условиям. Им принадлежит
оригинальная идея широкой и агрессивной самопрезентации, когда
молодые писатели рекламировали жизнь в стиле "cool" (и, соот-
ветственно, — свои книги как ее неотъемлемый признак). Будни
наполняются культовым содержанием, к которому может прикос-
нуться и публика, взирающая на писателей, как на "lifestyle''-де-
монстраторов. Сама же литература, как и весь мир конца XX в.,
рассматривается исключительно в категориях рекламы. "Это извра-
щение, что мы в конце концов обслуживаем именно ту публику,
которую презираем", — сказал в 1999 г. Й. Бессинг4.
Пошатнувшаяся эстетика европейской мысли конца XX в. вызы-
вает определенные сложности в оценке собственно художественных
особенностей литературного развития этого времени. В качестве
одной из причин этого Л. Хагештедт, например, называет феномен
распространившихся постмодернистских "игр", когда "аутентичное
подменяется разговором об аутентичном", а главное — происходит
отрыв от литературы важнейших концептов культуры5. При этом
1 См.: Seibt G. Op. cit.
2 Arend I. Gesinnung: Literatur nach der Wende / I. Arendt // Der Freitag. —
2000. - № 40. См. также: URL: http://www.freitag.de/2000/40/00401302.htm
3 Terkessidis M. Gezierte Kontaktaufnahme / M. Terkessidis // Der Freitag. —
2000. - http://www.freitag.de/2000/18/00181401.htm.
4 Bessing J. (Hrsg.) Tristesse Royale. Das popkulturelle Quintett / J. Bessing. —
URL: http://www.single-generation.de/debatte/einftiehrung.htm.
5 Hagestedt L. Komik und Emotionalitat / L. Hagestedt. — URL: http://www.
literaturkritik.de/txt/1999-02/1999-02-0011 .html.
15

разрекламированная литература авторов, рожденных около 1970 г.
или чуть позже, с конца 1990-х гг. то и дело встречает прохладный
прием.
Одной из особенностей нового бытия литературы стал ее частый
"выход" к публике, публичные чтения при этом теряли прежнюю
сухость, превращаясь в современное шоу1.
Итак, самые разнообразные свидетельства заставляют задумы-
ваться об изменившейся роли литературы в немецком обществе
конца XX в. (Этот факт естественно дополняет общую картину
изменений, происходящих в европейской жизни.) Демократи-
зация литературного процесса повлекла за собой неизбежное его
расщепление на множество взаимодействующих или непересекаю-
щихся направлений, обозначила подсознательное противопостав-
ление литературы "для избранных", "для понимающих" (так назы-
ваемой "Е-Literatur", в которой, как выразился герой Б. Шлинка,
"не нуждались ни Ханна, ни я"2) — литературе массовой и т.п.
Очень любопытно здесь решение одного из влиятельнейших ли^
тературных критиков Германии. М. Райх-Раницки не случайно
в 1990-е гг. осуществил грандиозный проект... ухода литературной
критики на телевидение, потому что журнальные и газетные обо-
1 Процитируем из эссе Тани Дюккерс, опубликованного осенью 1998 г.
в гамбургском журнале "Hundspost": "В 1960-е гг. американский куль-
туролог Лесли Фидлер требовал окончательной денонсации разделения
тривиального и "высокого" искусства и пропагандировал поп. Музейное
и обыденное должны были равноправно стоять рядом. В берлинском ли-
тературном ландшафте пробел между банальным и сакральным закрылся
гетерогенным соположением послеполуденных чтений в кафе, вечернего
салонного бормотания и ночных поэтических перформансов в восточной
и западной частях города... В целом в течение последних лет в Берлине раз-
вивалась процветающая литературная сцена, которая должна была пред-
ложить новый стиль. Slam и Open Mike-Events вновь привязаны к устной
литературной традиции, демонстрируют интерес к фонетическому качеству
текстов. Слова не нуждаются в обретении вечности на бумаге, они должны
выражать себя единственно в настоящем, на сцене перед публикой, в на-
строении, напряжении. При этом импровизированное и рассчитанное,
грубое и тонкое смешиваются, и течение вечера немало зависит от реакции
публики. Контакт между выступающим и слушателем является, таким
образом, совершенно другим, чем на классических чтениях, которые де-
лают текст пригодным к любому месту. В новой литературной сцене при-
мечательным является также использование иных средств в сочетании с ли-
тературой. Вроде как на литературных мероприятиях в Гамбурге текст лишь
более не докладывается, но инсценируется..." (См.: Dückers Т. Close that
gap! Berliner Literaturszene high and low / T. Dückers // Hundspost (Hamburger
Literaturzeitschrift). — Herbst 1998. — URL: http://www.tanjadiickers.de.
2 Schlink В. Der Vorleser [1995] / B. Schlink. — Zürich: Diogenes, 1997. - S. 175.
16

зрения уже не имели былого значения. Однако вряд ли стоит пу-
гаться сложностей, которые возникают при описании разнородного
качественно и количественно литературного материала последнего
десятилетия XX в. Само время, меняясь, постоянно приносит что-
то новое. В том числе -г и частую невозможность прежней, при-
вычной схематизации литературного процесса.
Таким образом, есть основания вести речь о литературе
1990-х гг. как о новом периоде послевоенной немецкой словес-
ности со своими особенностями и открывающимися закономерно-
стями развития.
Описывая развитие немецкой литературы после 1989 г., необхо-
димо оговорить принципы, на основании которых нами привлека-
лись к анализу те или иные произведения.
Во-первых, сознавая невозможность охватить мысленным
взором все многообразие фактов литературной жизни 1990-х гг.,
мы ограничили свою задачу исследованием наиболее ярких, "зна-
ковых" явлений. Под "знаковыми" мы понимали произведения,
при прочих художественных достоинствах вызывавшие широкий
читательский и критический резонанс, многократно переиздавав-
шиеся и переводимые на иностранные языки, обретавшие кино-
или телеверсии, •*- иными словами, становившиеся ярким отра-
жением актуальных эстетических и этических коллизий немецкой
действительности. При этом, как уже было отмечено, литературный
процесс 1990-х гг. складывался из соположения двух творческих по-
токов: писателей старшего поколения и авторов, в это десятилетие
только выходящих к публике, — однако в любом случае определя-
ющим становился момент новизны, заключенный в произведении.
Во-вторых, следовало учитывать часто равноценную "репре-
зентативность" отдельных произведений, отразивших черты из-
менившейся картины мира в современном немецком сознании.
Сама специфика "ситуации поворота" ("Wende") как переходного
периода — от старого к новому, от известного к неизвестному —
подразумевает заметную растянутость происходящих изменений
во времени, их принципиально не одномоментное и не целостное
проявление в текстах. В таких случаях фокус нашего внимания пе-
ремещался на характерную "мозаичность" новых художественных
тенденций, позднее складывавшихся в целое; не анализ одного
произведения мог дать здесь необходимые результаты, а только со-
поставительное осмысление разных произведений.
В-третьих, речь в настоящей монографии идет преимуще-
ственно о прозаических произведениях 1990-х гг. Подобная уста-
новка обусловлена тем соображением, что идейно-художест-
венные особенности "лосле-послевоенной литературы" ("Nach-
Nachkriegsliteratur") наиболее ярко проявили себя именно в прозе,
17

а не в лирике или драматургии. Вместе с тем при необходимости
осуществлялись выходы и за пределы прозаических жанров (как,
например, при оценке творчества Фолькера Брауна в описываемый
период).
При отборе произведений для анализа мы учитывали разные
уровни их оценки, проявляющие себя в литературной критике
настоящего: дейктический, т.е. констатирующий наличие опре-
деленного явления в современной культуре; ценностно-заверша-
ющий — предлагающий определенную интерпретацию художе-
ственного явления в современном культурном процессе; оценочно-
классификационный — определяющий профессиональность,
типичность, новаторство, актуальность явления; содержательно-
интерпретационный — различающий подходы к критическому
анализу на субъективно-импрессионистические и собственно на-
учные; и, наконец, уровень моделирования ценностной позиции,
т.е. декларативность в критических суждениях той идейно-эстети-
ческой позиции, в рамках которой следует прочитывать произве-
дение,
Осмысляя литературу 1990-х гг. как новый этап в литературной
истории Германии, мы предполагали решение следующих задач:
зафиксировать ситуации качественных изменений в литературном
процессе 1990-х гг.; представить последнее литературное десяти-
летие XX в. с его содержательной стороны; определить сущность
происходящих изменений в тематическом и проблемном полях
новейшей немецкой литературы; охарактеризовать изменившийся
образ мира в немецкой литературе 1990-х гг.; описать образ чело-
века, становящийся характерным для немецкой литературы конца
XX в.; выявить некоторые стилевые особенности, характерные для
литературы 1990-х гг.
Решение этих задач и составляет содержание монографии.

Глава I
ОСМЫСЛЕНИЕ ПРОШЛОГО НЕМЕЦКОЙ
ЛИТЕРАТУРОЙ 1990-Х ГОДОВ
Ф. Хаге, литературовед и редактор литературного отдела жур-
нала „Шпигель", в одной из статей указал на обстоятельство, ис-
ключительно важное для понимания тенденций современного ли-
тературного процесса: „В 1990-е годы — это было неоднократно
описано — в Германии разрушились многие политические и выте-
кающие из них культурные представления, за которые цеплялись,
в частности и в особенности, интеллектуалы и писатели"1.
Справедливость его суждения, касающегося в первую очередь
сложившихся традиций восприятия и осмысления истории Гер-
мании в XX в., подтверждается многими соображениями.
Изменение общественно-политической ситуации в Европе,
вызванное распадом СССР и Варшавского пакта, объединение
двух немецких государств и другие государственные трансфор-
мации (в Чехословакии, Югославии...) закономерно повлекли
за собою необходимость заново определить роль Германии в ми-
ровом политическом процессе. Обращение к национальному исто-
рическому опыту здесь не всегда оказывалось однозначным в своих
результатах, ибо в сфере общественного и, как следствие, художе-
ственного осмысления действительности именно в 1990-е п\ стало
происходить сближение двух „культур памяти" (X. Вельцер) —
„публичной", то есть „создаваемой школой, политикой и дидак-
тикой мемориальных комплексов", и „приватной", „сохраняемой...
в семьях"2. При этом довольно скоро и неожиданно выяснилось,
что „историческое сознание обнаруживает не только когнитивные,
но и эмоциональные измерения, которые могут находиться с ког-
нитивными в резком противоречии. Иными словами, знания
об истории и употребление этих знаний — не одно и то же"3. Ха-
J Хаге Ф. Чувства, погребенные под обломками. Как немецкие писатели
справлялись с темой бомбежек / Ф. Хаге // Неприкосновенный запас. —
2005. — № 2-3. — URL: http://magazines.niss.m/nz/2005/2/ha38.htitil.
2 „В то время как в Германии публичная культура коммеморации и па-
мяти сфокусирована на преступлениях нацизма и на Холокосте, в центре
семейных воспоминаний стоят страдания немцев, связанные с войной
и изгнанием, бомбежками и пленом**, — пишет исследователь. См.:
Вельцер X. История, память и современность прошлого: Память как арена
политической борьбы / X. Вельцер // Неприкосновенный запас. — 2005. —
№ 2-3. — URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ha38.html.
3 Вельцер X. Указ. соч.
19

рактеризуя в этом отношении 1990-е годы, германский политолог,
профессор Рейнско-вестфальского технического университета
в Аахене X. Кениг писал: „Происходит... изменение форм пред-
ставления и обращения с национал-социалистическим прошлым.
По сути, речь идет теперь только о символическом действии,
о нормах коммуникации и об эстетической репрезентации, в то
время как непосредственных политических выводов из национал-
социалистического прошлого делается все меньше"1.
Однако констатировавшееся „отдаление" прошлого привело
к возникновению важного литературного феномена: именно
в 1990-е гг. „потребность во взгляде назад стала актуальнее"2. Можно
объяснить это двумя причинами. Во-первых, на протяжении долгих
лет существовала скрытая психологическая взаимосвязь между
„душной теснотой и постоянным оглушением с 1940 по 1945 год"
(Р.Д. Бринкманн3) и последующим подсознательным стремлением
вытеснить травматический опыт прошлого из своего сознания.
На это указали еще Александр и Маргарет Мичерлих в книге 1967
года „Неспособность к скорби" („Die Unfähigkeit zu trauern")4,
об этом же свидетельствовали и другие авторы. И лишь рождение
новой Германии в конце 1980-х сделало возможным новое прибли-
жение к травматическому опыту прошлого, в особенности — для
писателей старшего поколения. Во-вторых, Германия как член
НАТО была прямо или косвенно задействована в событиях, сотря-
савших европейское сознание конца века: войне в Заливе (1991),
ликвидации последствий этнических чисток в распадавшейся
Югославии (середина 1990-х), натовских бомбардировках Косово
и последующей оккупации края (1999)... Осмысление прошлого
оказалось состоящим в теснейшей связи с проблемой осмысления
настоящего, невольные аллюзии на национальное прошлое в на-
стоящем провоцировали бурные дискуссии — о смысле истории,
о Холокосте5, о роли Германии в новом мире, об умении извле-
кать уроки из прошлого (бомбардировки Югославии вызывали
1 Кениг X. Память о национал-социализме, Холокосте и Второй мировой
войне в политическом сознании ФРГ / X. Кениг // Неприкосновенный
запас. — 2005. — № 2-3. — URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ha38.html
2 Хаге Ф. Указ. соч.
3 Brinkmann R.D. Erkundungen für die Präzisierung des Gefühls für einen
Aufstand / R.D. Brinkmann. — Reinbek, 1987. — S. 222.
4 См.: Mitscherlich A. u. M. Die Unfähigkeit zu Trauern: Grundlagen kollektiven
Verhaltens / A. u. M. Mitscherlich. — 22 Aufl. — München; Zürich: Piper,
1991.-381 S.
5 См., напр.: Kirsch J.-H. Nationaler Mythos oder historische Trauer?: der
Streit um ein zentrales „Holocaust-Mahnmal" für die Berliner Republik /
J.-H. Kirsch. - Köln; Weimar; Wien: Böhlau, 2003. - 400 S.
20

в памяти немцев образы бомбардировок самой Германии в конце
Второй мировой войны). „Слово взяло прежде всего поколение не-
мецких военных детей, — пишет Ф. Хаге, — и было ясно видно,
насколько сильно на аргументацию противников бомбовых ударов
влияли детские воспоминания и их позднейшая интерпретация"1.
Ему вторит другой современный исследователь: „Память вообще
связана не столько с прошлым, сколько с настоящим. Как и все
прочие системы памяти, автобиографическая память представляет
собой функциональную систему, задача которой — помогать чело-
веку справляться с жизнью в настоящем" (курсив наш. — Д.Ч.)2. От-
сюда — частое появление в текстах последнего десятилетия XX в.
особенного ощущения происходящего: прошлое, настоящее и бу-
дущее сливались в личной перспективе происходящего3.
То, что в 1990-е гг. в немецком общественном сознании нача-
лась новая фаза осмысления прошлого, показала и далеко не одно-
значная реакция на публикацию дневников В. Клемперера, на ис-
следование Д..Голдхэйгена „Добровольные подручные Гитлера",
на документальную экспозицию „Война на уничтожение. Пре-
ступления вермахта в 1941-1944 годах" (1995-1999, 2001-2004),
созданную Институтом социальных исследований (Гамбург)... Оте-
чественный исследователь А.И. Борозняк справедливо отмечает,
что дискуссия вокруг ответственности рядовых немцев за преступ-
ление нацизма выявила: Германия „вновь оказалась в пороговой
ситуации*4. Эта „пороговость" была обусловлена тем, что „с одной
стороны, в общественном мнении утвердился антинацистский
консенсус, но, с другой стороны, заметно выросло влияние те-
чений, которые можно объединить в рамках понятия «новый не-
мецкий национализм»"5. При этом было бы ошибочным считать,
что молодое поколение проигнорировало эти дискуссии. Авторы,
входящие в литературу в 1990-е гг., не копировали опыт старшего
поколения, в силу естественных причин „прошлое" являлось для
1 Хаге Ф. Указ. соч.
2 Вельцер X. Указ. соч.
3 У Грасса это вообще приводит к возникновению „четвертого времени" —
„Vergegenkunft". Т. Абалонин замечает: „Впервые авторская свобода ис-
пользовать „четвертое время" Vergegenkunft как художественное время
прокламируется в книге "Головорожденные, или Немцы вымирают".
См.: Абалонин Т.Б. Проза Понтера Грасса 1980 — 1990-х годов (проблема
субъекта): автореф. дис. ... канд. филол. наук / Т.Б. Абалонин. — Казань,
2003. - С. 7.
4 Борозняк А.И. ФРГ: Волны исторической памяти / А.И. Борозняк // Не-
прикосновенный запас. — 2005. — №2-3. — URL: http://magazines.russ.ru/
nz/2005/2/boro6.html.
5 Там же.
21

них не чем-то лично пережитым, а скорее системой заученных
знаков, однако временная дистанция, возникшая по отношению
к событиям нацистской эпохи, и завершение века, открывающее
его перспективу, позволили молодым немецким писателям ска-
зать свое слово в осмыслении трудных эпизодов национальной
истории1. (Однако и разграничивать литературу в этом отношении
на два „возрастных" потока было бы отчасти ошибочным: так, на-
пример, и Гюнтер Грасс в „Траектории краба" („Im Krebsgang",
2002), повествуя о прошлом, также переносит акцент на познание
настоящего.)
В 1990-е гг. своего осмысления потребовало и прошлое ГДР,
причем не только в вопросах судебного преследования сотрудников
„штази", но и в том, что затрагивало проблемы культурной памяти
и значения восточногерманского опыта для настоящего. Это обсто-
ятельство можно действительно назвать „новым этапом истории
памяти"?, нашедшим свое отражение в новейшей немецкой лите-
ратуре. В большей степени оно, конечно же, проявилось в литера-
туре востока Германии, однако и многие из рожденных в западных
землях также обратились к осмыслению исторического и культур-
ного феномена ГДР.
Процесс познания истории и общества в немецкой литературе
1990-х гг. характеризуется переменами не только содержательного,
но художественного плана. Конец XX в. принес ощущение уста-
лости от многократно конструировавшихся идеологических схем,
в которых место находилось лишь по существу обезличенным
персонажам. В этой ситуации усилился интерес к иным способам
освоения исторического материала.
Еще в 1970-е гг., стремясь отойти от распространенных в мар-
ксизме упрощенных схем мировидения, итальянские историки и со-
циологи (Карло Гинзбург, Джованни Леви, Эдоардо Гренди, Карло
Пони, Симона Черутти) перенесли свое внимание на изучение ин-
дивидуальных форм восприятия действительности — то есть от ма-
кроисторических исследований перешли к „микроистории" челове-
ческого социума. Подобный подход доказал свою продуктивность,
хотя довольно быстро выяснилось, что „микроистория" реализует
себя лишь в имплицитном соотнесении с проблематикой „макро-
истории". При этом важно отметить существенный временной
разрыв между новейшими историческими исследованиями, прово-
дившимися в европейской науке, и их восприятием и критической
оценкой в Германии. Пробуждение интереса к повседневности как
к отражению крупных социальных процессов происходило в ФРГ
См., напр.: Dückers Т. „Fehlt" die NS-Zeit in den Romanen der
„Enkelgeneration"? / T. Dückers. - URL: http://www.tanjadueckers.de.
Кениг X. Указ. соч.
22

несколько позже, нежели в Англии, Франции, Италии или США,
а „история повседневности" вошла в немецкую историографию
как одно из новых направлений десятилетие спустя, лишь в сере-
дине 1990-х став заметным и признаваемым научным явлением.
Укажем на „знаковую" в этом отношении монографию Б. Хау-
перта и Ф.И. Шефера „Молодежь между крестом и свастикой. Ре-
конструкция биографии как история повседневности фашизма"
(„Jugend zwischen Kreuz und Hakenkreuz: Biographische Rekonstruktion
als Alltagsgeschichte des Faschismus", 1991)1.
Подобный подход к историческому материалу проявил себя
и в литературе. Показывая, как в мелком и, на первый взгляд,
незначительном проявляется „главное", зафиксировавшее себя
в истории XX в., писатели 1990-х гг. обратились к изучению
„ментальное™"2 прошлого, к описанию человеческой жизни про-
шлого во всей ее полноте — с фактами повседневности, упомина-
нием привычек мыслить и чувствовать... Эта творческая установка
отчетливо проявила себя, например, в обретшем небывалую по-
пулярность жанре автобиографического повествования3, в „Моем
столетии" Г. Грасса...
1. И СНОВ А „НЕПРЕОДОЛЕННОЕ ПРОШЛОЕ"?
После 1945 г. пристальное внимание немецкого общества среди
прочего сосредоточилось на двух главных вопросах: „кто такие
' В книге реконструировалась биография Йозефа Шефера, рядового тан-
киста германского вермахта, погибшего двадцатилетним в Нормандии
в 1944 году. Ключевым моментом книги стало исследование процессов
приспособления личностного сознания к нормам, установившимся в об-
ществе. По замыслу авторов, единичная биография оказывалась верным
отражением эпохи, взгляд на „большую историю" через призму „микро-
истории" должен был помочь понять парадоксы общественного развития
Германии 1930-1940-х годов, понять, почему целое поколение с готов-
ностью или внутренней покорностью приняло идеалы нацизма. См.:
Haupert В., Schäfer F.J. Jugend zwischen Kreuz und Hakenkreuz: Biographische
Rekonstruktion als Alltagsgeschichte des Faschismus/ B. Haupert, F.J. Schäfer. —
Frankfurt a/M: Suhrkamp, 1991. - 352 S.
2 Термин, введенный в научное употребление французской школой „Ан-
налов".
3 Укажем, например, на следующие книги: „Промежуточный итог"
Г. де Бройна („Zwischenbilanz", 1992); „Горе тому, кто пойдет не в ногу"
Л. Харига („Weh dem, der aus der Reihe tanzt", 1993); „Я" В. Хильбига
(„Ich", 1993); „Европа в руинах" Х.-М. Энценсбергера („Europa in Ruinen:
Augenzeugenberichte aus den Jahren 1944-1948", 1995); „Взрослые игры"
Г. Кунерга („Erwachsenenspiele", 1997); „Письма Павла" M. Марон („Pawels
Briefe", 1999).
23

немцы?" и „что их сделало такими?". Осмысление недавнего про-
шлого не стало исключительно интеллектуальной деятельностью,
а превратилось в длительную, упорную работу {.^Aufarbeitung der
NS-Geschichte"), связанную с пониманием причин происшедшего,
стало „сложно организованным социальным действом"1, соеди-
ненным в определенной степени с элементами религиозного по-
каяния.
К концу XX в. фашизм как явление был исследован с разных
сторон: социально-исторической, нравственно-психологической,
абстрактно-символической. Начиная еще с первых послевоенных
лет, появлялись различные трактовки его и попытки объяснения
как феномена. „В творениях „магических реалистов" исторический
опыт страны нашел весьма своеобразное преломление. Господство
фашизма воспринималось ими как господство вселенского зла.
<...> Фашизм выступал проявлением несовершенства всей чело-
веческой истории, а порой и просто отождествлялся со смертью"2.
Другие писатели (Г. Манн, Б. Брехт, Л. Фейхтвангер, А. Зегерс,
В. Бредель и др.) стремились к рациональному истолкованию фа-
шизма. Третьи, как Т. Манн, усматривали скрытую связь между
трагической страницей недавней немецкой истории и немецкой на-
циональной ментальностью в целом (доклад „Германия и немцы",
1945).
Литература шла здесь рука об руку с исторической наукой,
сделав очень многое для „преодоления" прошлого. Интенсив-
ность этих штудий в те или иные годы была различной. Однако
в 1990-е гг. немецкая литература продемонстрировала несколько
новых, неожиданных подходов к известной и, казалось бы, доста-
точно изученной проблеме.
Первое, на что хотелось бы обратить внимание, — усложнение са-
мого процесса „осмысления" прошлого. На это были свои причины:
немецкая литература откликалась на бурный спор, разгоревшийся
в обществе непосредственно перед германским объединением.
В 1985 г. в журнале „Меркур" была напечатана статья Мартина
Брошата, которая называлась „В защиту историзации национал-со-
циализма" („Plädoyer für eine Historisierung des Nationalsozialismus").
Автор предложил подходить к событиям той поры с „обычными
Марголина С. Конец прекрасной эпохи. О немецком опыте осмысления
национал-социалистической истории и его пределах / С. Марголина // Не-
прикосновенный запас. — 2002. — № 22. — URL: http://magazines.russ.ru/
nz/2002/22/mar.html.
Ботникова А.Б. Феномен фашизма в зеркале немецкой литературы первых
послевоенных лет / А.Б. Ботникова // Литературоведение. Лингвистика.
Лингводидактика: сб. науч. трудов, посвященных 85-летию проф. Л.С. Ка-
уфман. — Тамбов, 2003. — С. 47-48.
24

историографическими мерками" и снять демонический ореол
с Гитлера. По его мысли, описание периода 1933—1945 гг. не тре-
бовало „особого" методического подхода. Статья Брошата вызвала
гневные упреки в попытках „релятивизировать" недавнее прошлое.
Еще более шумная дискуссия1 возникла после выхода в свет
статьи Эрнста Нольте "Прошлое, которое не хочет уходить", поя-
вившейся во "Франкфуртер Альгемайне Цайтунг" 6 июня 1986 г.2
Нольте описал национал-социалистское прошлое Германии
„как прошлое, утверждающее себя в качестве настоящего или на-
висшее над ним в качестве карающего меча". Из-за этой непри-
ятной, по его мысли, связи времен становится невозможным ес-
тественное историческое дистанцирование от минувшей эпохи,
уяснение ее нюансов и противоречий. Особенно резкой критике
автор подверг упорное нежелание исторической науки признать,
что все, творимое нацистами (за исключением газовых камер),
было известно в других странах уже в 1920-1930-е гг.: выселение
народов, концентрационные лагеря, пытки, ликвидации целых
„групп" людей в соответствии с объективными причинами, пу-
бличный расовый геноцид... Но тогда почему прошлое других стран
(наполеоновская эпоха, правление императора Августа), задавал
вопрос Нольте, так и остается прошлым, в то время как немецкое
прошлое постоянно втягивается в настоящее, хотя у сегодняшней
Германии нет ничего общего с гитлеровской? Почему бы не при-
знать, что аргументы сторонников „коллективной вины немцев"
очень напоминают заявления о „коллективной вине евреев", а вни-
мание к гитлеровскому „окончательному решению" часто призвано
отвлечь внимание от проблем современности: американского ге-
ноцида во Вьетнаме и т.п. „У историка неуходящее прошлое вы-
зывает естественное сожаление уже по той причине, что, работая
с ним, он вынужден отказываться от самых элементарных посылок,
справедливых в отношении любого прошлого: презумпции слож-
ности, обозначения всех составляющих его связей; от стремления
к полной палитре вместо черно-белой в изображении тогдашних
политиков, от пересмотра прежних концепций. В случае Третьего
Рейха эти профессиональные навыки выглядят для многих по-
дозрительными: не ведут ли они к оправданию Гитлера, снятию
с немцев вины за содеянное? <...> На что можно ответить кратко
и просто: ни один немец сегодня не испытывает желания обелить
Гитлера уже хотя бы потому, что в марте 1945 года фюрер издал
1 Обобщенные суждения об исходе „спора историков" собраны в книге
А.И. Борозняка. См.: БорознякА.И. Искупление: нужен ли России герман-
ский опыт преодоления тоталитарного прошлого? / А.И. Борозняк. — М:
Независимое издательство „Пик", 1999. — 285 с.
2 См. также: Historikerstreit. — URL: http://www.weblexikon.de/Historikerstreit.html.
25

приказ об уничтожении немецкого народа. Ни историкам, ни жур-
налистам нет смысла говорить о том, что немцы извлекут уроки
из истории — это уже свершившийся факт. Мы живем в мире,
где место и роль Германии невелики и следствия двух поражений
в двух мировых войнах более чем очевидны"1.
В конце века уже пришло время освободить обсуждаемый пе-
риод немецкой истории от оков коллективистского мышления,
полагает Нольте в заключении своей статьи. В действительно де-
мократическом государстве не может быть ¿запретных" для обсуж-
дения тем. По его мнению, лишь действительно открытый спор
позволит немцам войти во владение своим прошлым.
Феноменологический подход к изучению фашизма, пред-
ложенный Нольте (среди учителей которого во Фрайбурге был
и М. Хайдеггер), привел к обвинениям автора едва ли не в апологии
Гитлера (например, со стороны Ю. Хабермаса) или в праворадика-
лизме и антисемитизме. „Подобные упреки были типичной проек-
цией идеологии негативной идентичности, „негативного национа-
лизма", созданных левыми", — справедливо пишет С. Марголина2.
Но, как бы то ни было, после выхода в свет двух названных статей
в немецкой исторической науке развернулось очень плодотворное
и действительно необходимое обсуждение давно имевшихся мен-
тальных проблем.
Спор немецких историков 1986-1987 гг. вызвал широкий резо-
нанс (в том числе и международный). Это была откровенная ди-
скуссия об эволюции политических и социальных идей, о смысле
европейской и мировой истории, а главное — о том, способен
ли уже фундамент современного немецкого общества выдержать
страшный вес прошлого. „Консервативное крыло" историков
(Нольте, Фест, Хильгрубер, Штюрмер) склонялись к положитель-
ному ответу, „либеральные" сторонники Хабермаса — к отрица-
тельному. От социологов и историков дискуссия о прошлом и на-
стоящем Германии постепенно перешла и в область литературы.
Эйфория от объединения двух германских государств на время
увела внимание от обсуждавшихся проблем, однако уже в самом
начале 1990-х гг. немецкие писатели вернулись к исследованию
своей национальной идентичности в современном мире. Не в по-
следнюю очередь это было связано и с тем, что новое немецкое
общество столкнулось с проблемой преодоления сложившегося
восточногерманского отношения к прошлому. Как пишет М. Со-
колов, „существовавшее до 1990 года первое на немецкой земле го-
сударство рабочих и крестьян было озабочено не столько преодо-
1 Цит.по: Forever in the shadow of Hitler? Original documents of Historikerstreit. —
New Jersey: Humanities Press, 1993. — P. 20.
2 Марголина С. Указ. соч.
26

лением, сколько аннулированием нацистского прошлого, которого
как бы и не было"1.
Почти сразу же после объединения двух Германий на прилавки
легла книга Рольфа Штольца „Немецкий комплекс". Автор за-
фиксировал в ней две важные точки зрения на немецкое прошлое.
В первом случае можно считать, что немецкий народ и в будущем об-
речен постоянно вспоминать о преступлениях нацизма. Во втором
случае полагают, что немецкий народ имеет право рассматривать
преступления нацизма как деяния прошлого, тем самым получая
возможность исторического развития.
Штольц вслед за Э. Нольте осмелился указать на то, что ге-
ноцид не является единичным феноменом, но постоянно встреча-
ется в мировой истории. И выводить из случаев геноцида исклю-
чительную вину отдельного народа было бы ошибочным. В то же
время — военные преступления с одной стороны не могут оправды-
ваться совершением таковых с другой. Ключевым в этой ситуации
становится тщательный анализ источников, причин случившегося,
несмотря на то, что немецкая национальная история XX в. демон-
стрирует обилие мучительных и отталкивающих событий.
Сложность этого анализа состоит в том, что „темные времена"
затронули почти всех. Гюнтер Грасс, рассуждая в одном из ин-
тервью о нацистском прошлом страны и многих сограждан, за-
метил: „Я не хочу сравнивать теперь между собой все случаи,
но в этой связи не и хочу утаивать, что было множество национал-
социалистов, для которых 45-й год стал шоком, которые измени-
лись. Я причисляю к ним и себя. Я был в гитлерюгенде. Я был
доверчив, для меня лишь в 45-м наступило прозрение, да и то ча-
стичное и медленное. Я становился другим. И это право следует
признавать за каждым, без того, чтобы пуритански орать со сцены
„meaculpa"...2
Гюнтер де Бройн, один из наиболее вдумчивых писателей-хро-
нографов XX в., в 1999 г. опубликовал книгу размышлений с ха-
Соколов М. Гитлер вечно живой / M Соколов // Русский Телеграф. —
1998. - № 49. — URL: http://wwwxonservator.ru/lib/msokol/1998/021.shtml.
„Ich will jetzt die Fälle nicht alle miteinander vergleichen, und ich will in diesem
Zusammenhang nicht unterschlagen, dass es eine Vielzahl von Nationalsozialisten
gegeben hat, für die 45 ein Schock gewesen ist, die umgelernt haben. Ich zähle
mich dazu. Ich bin in der Hitlerjugend gewesen. Ich war gläubig, für mich ist erst
45 die Einsicht gekommen, und auch das nur stückchenweise und langsam. Ich
bin ein anderer geworden. Und dieses Recht muss man einander zugestehen, ohne
puritanisch gezwungen zu werden, auf offener Bühne "mea culpa" zu schreien.
Das ist ein Vorgang, der so peinlich und widerlich ist, dass es sich von selbst
verbieten sollte". См.: Im Gespräch: wer hat sich denn // Der Freitag. — 2001. —
№ 6. - URL: http://www.freitag.de/2001/06/01060301.htm.
27

рактерным названием: „Немецкие обстоятельства". Он признал,
что национальное настоящее Германии, безусловно, накрыто
тенью прошлого, в особенности это касается рожденных, как
автор, в 1920-е гг. или ранее. В детстве и юности они слышали
слово „Deutschland" слишком часто, до отвращения, а затем, после
войны, вынуждены были стыдиться его1.
Похожий момент находим и в книге немецкоязычной писатель-
ницы, турчанки по происхождению, Эмине Севги Эздамар „Мост
через бухту Золотой Рог" („Die Втиске vom Goldenen Horn", 1998).
Ее автобиографическая героиня вспоминает случайное знакомство
с молодым немцем в Париже 1960-х гг.. „Израсходовав... весь свой
запас английского, я спросила, с какой стати он, немец, говорит со
мной по-английски.
— Здесь, в Париже, я стыжусь немецкого языка, — ответил он
мне. - Это язык Геббельса и Гитлера.
— Лично я люблю Кафку, — возразила я"2.
И все же, даже в эпоху стирания национальных границ в Европе,
осознание его соотечественниками своей „немецкости" не лиши-
лось смысла3. Гюнтера де Бройна не устраивает в первую очередь
позиция сторонников „постнационального общества", предло-
живших лукавое, универсальное решение любой проблемы „нацио-
нальной вины". На их взгляд, отмирание понятия „нации" в объ-
единенной Европе стирает и сами воспоминания о темных стра-
ницах прошлого; европейцы получают возможность оптимистично
смотреть в будущее. Писатель заявляет: когда умрут последние
свидетели Освенцима, лишь причастность к национальной памяти
сообщит новым поколениям понимание уроков истории и таких
категорий, как „Холокост", „ответственность", „вина". А без этого
невозможно и собственно осознание в себе „человеческого"4.
Впечатляющий пример осмысления прошлого не в терминах
„больших структур" представляет „Мое столетие" Гюнтера Грасса.
Несомненно, что писателем были подхвачены идеи совре-
менных историков и культурологов, когда он совместил познание
магистральных линий эпохи с вниманием к частному, субъектив-
ному взгляду на события. Думается, Грасс воспользовался помимо
прочего и находкой Гадамера, который определил историю как
разговор прошлого с настоящим и будущим. Именно посредством
беседы, разговора действующих лиц он соединил исторические вре-
1 См. главу „Postnationales".
2 Эздамар Э.С. Мост через бухту Золотой Рог / Э.С. Эздамар. — СПб.: Ам-
фора, 2004. - С. 149.
3 Г. де Бройн вспоминает здесь „вековечный" вопрос Эрнста-Морица
Арндта: „Was ist des Deutschen Vaterland?".
4 См. главы „Geschichte als Lebensbedürfnis", „Last der Geschichte".
28

мена еще в предшествующем названной книге романе „Долгий
разговор", позволяя читателю взглянуть на прошлое глазами со-
временника, уловить даже смутные, неявные закономерности ис-
торического процесса — те, которые не входят в учебники. В своей
нобелевской книге Грасс продолжил опыт подобного познания
истории.
История представлена, по воле Грасса, рассказами-монологами
отдельных людей, в „отдельных лицах". Перед взором читателя
проходят молодой солдат из Нижней Баварии (1900), Рапопорт,
производитель грампластинок в Ганновере (1907), мальчик, сын
партийца-железнодорожника (1908), молодая швейцарская жур-
налистка и ее респонденты — знаменитые Ремарк и Юнгер (1914—
1918), девочка из Хемница (1923), женщина из Гамбурга и трое ее
сыновей: полицейский, коммунист и нацист (1928), сын безработ-
ного и Ремшайде (1932), художник-еврей Макс Либерман с женой
и владелец художественной галереи (1933), офицер в концлагере
Ораниенбург (1934), среднего ранга функционер компартии
в другом концлагере близ Берлина (1936), школьники гимназии
в пригороде Данцига и их игры в гражданскую войну в Испании
(1937), бывший фронтовик, репортером прошедший всю Вторую
мировую войну (1939), фашистский фотограф из пропагандист-
ской бригады, снимавший уничтожение Варшавского гетто (1943),
берлинские жительницы, разбирающие завалы (1946), гамбург-
ский сенатор, отвечающий за энергоснабжение города в ледяную
зиму (1947), женщина из-под Мариенборна в восточной зоне,
ранее жившая под Брауншвайгом (1951), воображаемая встреча
Готтфрида Бенна и Бертольда Брехта на могиле Генриха Клейста
(1956), владелец стекольной фирмы в Израиле, бежавший в 1938
году из Германии (1962), молодожены из Франкфурта (1964),
референт-шпион канцлера ФРГ, посаженный в тюрьму (1974),
почтенная семья, в которой дедушка-финансист сошел с ума
от выходок внуков-панков (1978), братание немецкого канцлера
и французского президента на полях Первой мировой (1984),
пожилой житель Верхнего Пфальца (1986), священнослужитель
(1992), полицейский из Ростока (1993), железная „фрау Трой-
ханд" Биргит Бройель, занимавшаяся реструктуризацией про-
мышленности ГДР (1994), умершая мать писателя (1999)... Высту-
пает на страницах книги и сам Понтер Грасс, приоткрывающий
тайны своей творческой лаборатории и личной жизни (1976, 1977
и другие годы).
Автор понимает, что «^-современнику, пожалуй, трудно объек-
тивно судить о прошедших временах. Не случайно в главе „1956"
звучат строчки из стихотворения Готтфрида Бенна „Рожденным
позже":
29

Вы, кто вынырнет вновь из потока,
В котором мы пошли ко дну.
Не забывайте,
О наших слабостях рассуждая,
Про темное время,
Которого вы избежали1.
В силу этого „Мое столетие" — произведение сложное по жанру
и композиции. Писатель подводит итоги целого века, адресуя
роль рассказчика все новым и новым представителям разных со*
циальных слоев и разных поколений/Автор предоставляет слово
всем — от кайзера Вильгельма до простой пенсионерки. Здесь
ценным представляется нам замечание И» Аренда: „Множество
различных голосов отказывают в существовании исторической
сверхъинстанции: женщины, разбирающие развалины, и безра-
ботные излагают историю „снизу" — в противовес господству-
ющему взгляду на историю „сверху". И так — целый свод сведений
о культуре, которыми пренебрегают в остальных случаях: от первой
немецкой подлодки до известий о прилунении, от первых граммо-
фонов до плееров..."2.
Каждый из голосов неповторим, поскольку каждый несет свою
правду, выражаемую своими словами. И то, о чем они повествуют,
отражает лишь их индивидуальный опыт. Соединенные вместе,
заключенные в одну „обложку", они создают многофигурную
картину века и разнообразия оценок для событий, его представ-
ляющих. Притяжательное местоимение „мое" в названии книги
призвано подчеркнуть здесь важность субъективно-авторского
взгляда. Факты большой политики (убийство Ратенау или покаяние
немецкого канцлера в момент государственного визита в Польшу)
сопрягаются с происшествиями сугубо частной жизни (беспокой-
ством по поводу не полученного от концерна „Фольксваген" авто-
мобиля и тому подобным).
Это неоднократное пересечение разных точек зрения не за-
тмевает, однако, главной смысловой доминанты. „Свое" столетие
Грасс видит исполненным катастроф, ярко демонстрирующим че-
ловеческую недальновидность, человеческую пошлость и закоре-
нелый эгоизм.
Нельзя сказать, чтобы оценка действительности в этой книге от-
личалась от выражения ее в других книгах писателя. Однако здесь
эта оценка приобретает характер окончательного и не подлежащего
1 Грасс Г. Мое столетие / Г. Грасс. — М.: ООО «Издательство ACT»; Харьков:
Фолио, 2001. - С. 164-165.
2 Arend I. Wer hat uns verraten? / I. Arend // Der Freitag. — 1999. — № 29. —
http://www.freitag.de/1999/29/08k.htm.
30

обжалованию приговора, в котором расчет писателя с прошлым со-
стоялся полностью1.
Создание „частной" истории столетия потребовало от писателя
обязательного познания тех духовных основ, на которых строила
свое существование нация. Любопытное наблюдение, касающееся
немецкого национального духа на рубеже XIX—XX вв., находит чита-
тель уже в первой главе („1900"): „Почти все мы добровольцы", —
замечает герой, окидывая взором экспедиционный корпус, от-
правляющийся в Китай2. В те времена бесцеремонное вторжение
в чужой мир именовалось в речи кайзера так: „Раз и навсегда от-
кройте дорогу культуре!"3.
И военный дух креп год от года. Фабрикант грампластинок
рассказывает о своей продукции: „Много военного шума и грома.
Мало такого, что соответствовало бы изысканным вкусам"4. Грасс
обращает внимание на много объясняющий потомкам факт пред-
военной жизни: одна из самых популярных песен (не что иное,
как выражение духовной жизни народа) называлась „Фландрская
пляска мертвых".
А следующие строки мгновенно напоминают нам написанное
Ремарком — все тот же ложно понятый патриотизм: „Не один гим-
назический класс вызвался в полном составе добровольно идти
на войну. ...Те же, кто выжил, ...и по сей день не пришли в себя"5.
Первая мировая война действительно стала выражением духа
немецкой нации. Один из собеседников молодой швейцарской
журналистки, Эрнст Юнгер вспоминает, что „им еще до начала
войны овладела жажда опасности, тяга к необычному, „пусть даже
и в рядах французского Иностранного легиона".
— И когда дошло до дела, мы почувствовали себя как единый
организм"6.
„Дело", „необычное" — во всех подобных словах еще не чувст-
вуется будущей трагедии. Перемены обозначились на следующий
год — 1915-й. Облик новобранцев был уже не столь бравым и во-
инственным: „Стальные шлемы... все время съезжали на нос.
1 Вероятно, именно по этой причине зазвучали критические суждения
в адрес автора. Так, по мнению Р. Кремера, Грасс слишком сильно вы-
двинул на первый план собственную персону. Но думается, что этот упрек
не справедлив. См.: Kroemer R. Platutüden und Abziehbilder / R. Кгоетег //
Literaturkritik.de. — 1999. — № 8. — URL: http://www.literaturkritik.de/
txt/1999-08/1999-08-0035.html.
2 Грасс Г. Мое столетие. — С. 3.
3 Там же. — С. 4.
4 Там же. -С. 21.
5 Там же. - С. 40.
6 Там же. -С. 40-41.
31

И из всего детского личика виден был только испуганный рот да
дрожащий подбородок. Смешно и в то же время трагично" (слова
Ремарка)1. А Юнгер вспоминает и о впечатлениях знаменитого
летчика, барона Рихтхофена по прозвищу „Красный пилот": барон
„ближе к концу своих весьма живо написанных воспоминаний
не мог не признать, что не позже чем с шестнадцатого года пред-
ставления о бодро-веселой войне иссякли"2.
Грасса интересуют эти факты не сами по себе, хотя они довольно
живописны. Его занимает мысль об исторических уроках, которые
стоило бы извлечь из случившегося. Его волнует моральный аспект
военного наследия. Не случайно в воображаемом эпизоде Э.М. Ре-
марк адресует Э. Юнгеру такой упрек: „Мы были побеждены, это
факт. В любом отношении. Просто у вас и вам подобных не хва-
тило духа признать поражение. Причем вам его не хватает и по сей
день"3. Многозначительная оговорка — „вам подобных". Из неу-
мения признать „урок" Первой мировой войны случилась Вторая
мировая — мысль прозрачная.
Фашизм как явление представлен Грассом не с его „парадной"
стороны. Писателя более интересует та самая „ментальная" сто-
рона явления, о важности исследования которой говорили теоре-
тики школы „Анналов", та „скромная" составляющая, незаметно
предопределившая развитие бесчеловечной идеологии. По этой
причине взгляд писателя останавливается на не ярких, но харак-
терных персонажах немецкой национальной истории XX в.: домо-
хозяйках, городских обывателях; невысоких чином полицейских,
солдатах, мелких журналистах — то есть рядовых исполнителях
приказов; политических заключенных 1936 года, отчаянно пере-
живающих победы и поражения немецкой национальной команды
на Олимпийских играх в Берлине; безработных, мечтающих о дос-
тойном существовании и лидере, который привел бы их к благопо-
лучной жизни...
Частный взгляд на происходящее способен открыть читателю
пронзительные нюансы, не замечаемые официальной наукой, спо-
собен помочь вжиться в описываемые события. Так, например,
ужас войны осознается не в показе боевых действий, а через су-
губо индивидуальный опыт, через его обыденность. В главе „1943"
фронтовой фотограф, забиравшийся в самые опасные места
на войне, вспоминает об уничтожении Варшавского гетто и о своей
работе при этом. Он сделал более 600 (!) снимков. Автор не пылает
видимым гневом, не „клеймит позором" черные страницы про-
шлого. Эта позиция была бы уместной для описаний настоящего.
1 Грасс Г. Мое столетие. — С. 44.
2 Там же. — С. 52.
3 Там же. — С. 53.
32

Читатель же смотрит на прошлое глазами его участника, ощущает
дух времени вместе с современниками событий, когда понимание
трагедии могло и проходить мимо сознания людей, когда у людей
были и другие заботы, помимо войны. Безымянный фотограф бес-
хитростно замечает об одной из своих фотосессий: „Я тогда впервые
услышал слово «Треблинка»"1. И все — более никакой видимой ре-
акции ни от персонажа, ни от автора! Позиция Грасса-гуманиста
проявит себя в другом. Мы воспринимаем трагедию войны так обо-
стренно в настоящем, потому что ее не всегда воспринимали как
трагедию в прошлом. Но еще большей трагедией становится не-
умение или нежелание извлекать уроки из истории. Упомянутый
фотограф чем-то подобен древнему Герострату (настоящего имени
которого мы так же не знаем): ведь он словно сжигает и расстрели-
вает заново погибших в Треблинке, печалясь... об ускользнувшей
от него личной славе: „Всего больше прославился после войны
снимок, на котором запечатлены женщины и дети с поднятыми
руками... Из него просто сделали культ и делают до сих пор. А вот
имя фотографа ни разу не упомянули... Я не получил за него ни
единого гроша... В смысле авторских прав... Никакого гонорара"2.
Эпизод не только касается ужасов нацизма или трагедии Холокоста,
но и вскрывает психологию рассказчика-обывателя. Его нарочито
спокойная повествовательная интонация подчеркивает горечь ав-
торского сарказма.
Как ни странно, но приходится констатировать, что тема Хо-
локоста в полную силу начала звучать лишь в самом конце века.
Нельзя сказать, что до того ее в литературе не было (вспомним
произведения Э. Вихерта, Ю. Беккера и других), но именно
в 1990-е гг. стали ощутимы последствия этого явления для личных
судеб. И тема обрела достаточно отчетливое звучание. Насколько
уникально это событие в мировой истории? Можно ли его ставить
в один ряд с чем-то еще? Имеет ли оно особенное значение для
европейского сознания?
На эти вопросы давались разные ответы. Эрнст Нольте, Анд-
реас Хильгрубер и Клаус Хильдебранд помещали Холокост в один
ряд с другими известными национальными катастрофами XX в.
(как, например, армянский геноцид 1915-1916 гг. и др.). „Лево-
либеральное направление" под идейным руководством Юргена
Хабермаса связывало специфику Холокоста с особым антисемит-
ским укладом германской истории. Идее Хабермаса следует и на-
шумевшая докторская диссертация гарвардского профессора Дэ-
вида Ионы Голдхэйгена („Добровольные исполнители Гитлера.
1 Грасс Г. Мое столетие. — С. 125.
2 Там же.
33

Совершенно обычные немцы и Холокост"1), в которой он пред-
ложил обратить внимание на рядовых исполнителей преступного
гитлеровского плана по уничтожению евреев, ведь их число до-
стигало 500 000 человек. По мнению Голдхэйгена, для объяснения
причин Холокоста следует ввести понятие „ликвидаторский анти-
семитизм" и рассматривать его как часть немецкой национальной
идеологии, как важнейший элемент самосознания исполнителей,
который возник еще в период борьбы за объединение Германии2.
Размышления, созвучные этому „спору историков"3, впослед-
ствии отразились и в художественной литературе.
В романе К.-Ф. Делиуса 1999 г. — „Невоздержанный на язык" („Die
Flatteizunge"), — где речь идет о жизни людей, которые рождены много
позже нацистских времен, в настоящем вновь слышатся отголоски про-
шлого. Автор обращает внимание на поразительную живучесть идей
нацизма, на их способность проявляться в самой неожиданной форме.
В 1997 г. Берлинская опера гастролирует в Тель-Авиве, и один из му-
зыкантов, контрабасист, подписывает счет за напитки в баре отеля как
„Адольф Гитлер". Музыканта возмутило непочтительное отношение
к себе со стороны местного служащего, и он таким неординарным спо-
собом решил отомстить за плохое обслуживание. Следует заметить, что
провинившийся музыкант вовсе не антисемит, скорее — просто неу-
дачник, мучимый различными комплексами, однако форма его про-
теста против жизни наводит на размышления о том, с какой легкостью
люди могут принимать на вооружение самые одиозные идеи XX в.
После грандиозного скандала отождествившего себя с фюрером музы-
канта изгоняют из оркестра. По замечанию Е. Ляйпправд, „написанный
от лица самого „преступника", новый роман Делиуса показывает, как
пресловутый У9Адальфи пережил самые неприятные, пятидесятилетние
хлопоты примирения и снова явился перед всеми"4. И действительно,
по меткому наблюдению самого автора, наследие „Адольфа" иногда
прорывается в современном немце, словно долго сдерживаемый кашель
во время исполнения прекрасной музыки.
1 Нем. перевод: Goldhagen DJ. Hitlers willige Vollstrecker. Ganz gewöhnliche
Deutsche und der Holocaust / DJ. Goldhagen. — Berlin: Siedler, 1996. — 728 S.
2 О причинах нацистского геноцида: версия профессора Голдхэйгена. —
URL: http://holocaust.ioso.ru/history/reasons.htm.
3 См.: Mañemann J. Weil es nicht nur Geschichte ist / J. Manemann. — Münster;
Hamburg: LÏT, 1995. - S. 66-114.
4 „Aus der Täter-Ich-Perspektive geschrieben, zeigt Delius' neues Buch, wie dieser
Adolf auch fünfzig Jahre peinlichster Versöhnungsbemühungen überdauert hat
und unversehens immer wieder auftaucht". См.: Leipprand E. Adolf in uns /
E. Leipprand // Literaturkritik.de. — 1999. — JSfe 5. — URL: http://www.
literaturkritik.de/txt/1999-05/1999-05-0035.html.
34

Автор пытается понять внутренние побуждения персонажа,
подтолкнувшие его к столь неудачной шутке. Ханнес слаб, апо-
литичен, исполнителен, не привык к самостоятельным размыш-
лениям. И подпись „Адольф Гитлер" он ставит на счете лишь для
того, чтобы заставить бармена уважать себя! И более того: чита-
тель невольно задумывается о том, что образ Ханнеса чрезвычайно
типичен, герой практически ничем существенным не отличается
от множества своих соотечественников. „Социотип оркестра прев-
ращен в ироническую параболу нашего общества"1.
С наблюдениями Ф.-К. Делиуса согласна и Таня Дюккерс, ко-
торая также считает, что очень легко в настоящем услышать отго-
лоски прошлой преступной психологии: „Меня интересует: каким
образом жители страны, считающей теперь, что взгляд в прошлое
более не важен, уже в 1990 г. снова допускали человеконенавист-
нические высказывания при виде автоколонн из Польши — и это
после того, что во Второй мировой войне от рук немцев погибло 6
миллионов поляков (каждый второй человек с высшим образова-
нием был убит), а их города превращены в пустыню?"2
О том же сказал Гюнтер Грасс в нобелевской речи: „Всякий
раз нас снова настигало прошлое"3. В размышлениях о нацио-
нальной истории он солидарен с теми, кто утверждает: немцам
еще долго и мучительно придется искать свой путь развития и пом-
нить о прошлом. Или вспомним другое его утверждение: „Мне по-
нятно желание немцев подвести черту под прошлым и жить как
все. Но не стоит обольщаться. До этой „нормальности" нам еще
далеко"4.
Временная дистанция, отделяющая настоящее от трагических
событий прошлого, дает о себе знать и здесь. Она хорошо чув-
ствуется на страницах романа Бернхарда Шлинка „Чтец" („Der
Vorleser", 1995). Прошлое всегда связано с настоящим. „Я до сих
1 Leipprand E. Op.cit.
2 „Mich interessiert auch: Wie können die Bewohner eines Landes, das nun meint,
den Blick in die Vergangenheit nicht mehr nötig zu haben, schon 1990 beim
Anblick von Autokolonnen aus Polen wieder menschenverachtende Äußerungen
tätigen, nachdem im Zweiten Weltkrieg 6 Millionen Polen (jeder zweite
Akademiker wurde ermordet) von den Deutschen umgebracht und ihre Städte
verwüstet wurden?" См.: Dückers T. Der Schrecken nimmt nicht ab, sondern
wächst: Warum die „Enkelgeneration" nach dem Zweiten Weltkrieg noch nicht
zum „entspannten Umgang" mit der Vergangenheit geneigt ist / T. Dückers. -
URL: http://www.tanjadueckers.de.
3 Грасс Г. Продолжение следует... / Г. Грасс // Мое столетие — М., 2001. —
С. 329.
4 Цит. по: Кирхмайер В. Культура сегодня / В. Кирхмайер // Deutsche
Welle. — 1999. — 5 Oktober. — URL: http://www.dwelle.de/russian/archiv_2/
km051099k.html.
35

пор задаю себе вопрос, который начал мучить меня еще тогда: что
делать нам, новому поколению, с ужасными фактами истребления
евреев? — растерянно спрашивает Михаель, став уже юристом. —
Нам нельзя претендовать на понимание того, чего нельзя понять,
нельзя пытаться с чем-то сравнивать то, что не поддается никаким
сравнениям, нельзя задавать лишних вопросов, потому что спраши-
вающий, даже если он не подвергает пережитые ужасы сомнению,
заставляет говорить о них вместо того, чтобы, содрогнувшись перед
ними, оцепенеть в стыде, сознании своей вины и в немоте. Стало
быть, мы должны цепенеть в стыде, сознании вины и немоте?
До каких пор?"1
Шлинк разделил ощущения прошлого и настоящего. В его про-
изведении отчетливо проявило себя новое понимание проблемы на-
ционал-социалистского периода истории Германии: современные
молодые люди его изучают, искренне пытаются разобраться в хи-
тросплетениях минувшего, извлечь необходимые уроки, но при
этом они безусловно отделяют свою жизнь от тех событий.
То же мы находим и у Грасса. В главе „1993" эпохальной книги
„Мое столетие" один из персонажей вдруг громко заявляет: „Мы,
немцы — а сейчас я говорю с вами от лица всей Германии — вполне
нормальный народ, как, скажем, французы, англичане да и янки
тоже"2. Можно спорить о том, насколько слова персонажа соответ-
ствуют авторской позиции, но тем не менее они не затушевывают
факт двух точек зрения на германское настоящее.
Здесь уместно остановиться на одном аспекте уже упоминав-
шейся нами монография Голдхэйгена, посвященной рядовым
исполнителям гитлеровских приказов. Автор обозначил расовую
нетерпимость во времена „Третьего рейха" как вневременную, не-
отъемлемую (integral) историческую составляющую немецкого об-
щества3;
Немецкий перевод книги был раскуплен в количестве 170 000 эк-
земпляров, однако подобное утверждение у многих вызвало резко не-
гативную реакцию. Указывалось, что она представляет „самый при-
митивный из всех стереотипов" (Э. Йеккель), „самое мрачное клише"
(Г.-У. Велер), что Голдхэйген „не приносит ничего нового с точки
зрения методов" исследования прошлого (Г. Моммзен) и т.п.4
1 Шлинк Б. Чтец / Б. Шлинк. — М: ООО „Издательство ACT", 2004. -
С. 112.
2 Грасс Г. Мое столетие. — С. 289.
3 Goldhagen D.J. Hitler's Willing Executionaries / D.J. Goldhagen. — N.-Y.,
1997. - P. 55.
4 См.: Hagestedt L. Der Streitverlauf in Stimmen und Zitaten / L. Hagestedt //
Literaturkritik.de. — 1999. — Nq 1. — URL: http://www.literaturkritik.de/public/
rezension.php?rez_id=20; Rez. zu: Walser M. Ein springender Brunnen / О
36

Возмущение объяснимо изменившимися в конце XX в. обще-
ственно-политическими ориентирами немецкого общества. Исто-
рики ФРГ увидели за рассуждениями заокеанского коллеги прово-
кационное возрождение известного тезиса о „коллективной вине"
немцев. На это указывало чрезвычайно частое использование Гол-
дхэйгеном таких понятий, как „весь народ", „все немцы", „эти
немцы"... По их единодушному мнению, „то, что убийцами были
обыкновенные немцы, не может означать, что (все) обыкновенные
немцы были убийцами или, поставленные в соответствующие
условия* стали бы убийцами"1. Как было заявлено, любая попытка
объяснения исторических злодеяний исключительно менталитетом
отдельных народов „равноценна объявлению себя интеллекту-
альным, методическим и политическим банкротом"2.
Нравственное осознание прошлого не должно иметь национальной
окраски, только тогда возможно его „преодоление". Сошлемся здесь
на ценное замечание Пинхаса Агмона:„Холокост не является ни спе-
цифически еврейской проблемой, ни событием только еврейской
истории"3. Марек Эдельман, один из руководителей восстания в Вар-
шавском гетто, сопоставил события 1944 года и гуманитарную ката-
строфу настоящего в Югославии: „Мы можем стыдиться... геноцида,
который имеет место сегодня в Югославии... Это - победа Гитлера, ко-
торую он одерживает с того света. Диктатура одна и та же, независимо
от того, одета ли она в коммунисгаческую или фашистскую одежду"4.
„Содержание исторического урока Холокоста давно уже вышло
за рамки факта геноцида евреев, и рассматривается как модель вся-
кого геноцида. Не случайно в ряде стран именно изучение Холо-
коста введено в школьную программу в качестве попытки на обра-
О М. Walser. - Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 1998. - 416 S.; Walser M.
Erfahrungen beim Erfassen einer Sonntagsrede. Friedenspreis des deutschen
Buchhandel / M. Walser. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 1998. — 52 S.
Кроме этого, см.: Schwarz R. Das Image der Deutschen in Großbritanien /
R. Schwarz. — URL: http;//www.rolfschwarz.com/Essays; Straub J. Erzählung,
Identität und historisches Bewußtsein: die psychologische Konstruktion von
Zeit und Geschichte. Erinnerung. Geschichte, Identität / J. Straub [Hrsg.]. —
Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 1998. - 380 S.
1 Joffe J. Hitlers willige Henker, oder: Die „gewohnliche Deutschen" und der
Holocaust / J. Joffe // Suddeutsche Zeitung. — 1996. — 13 April.
2 Wehler H.-U. Wie ein Stachel im Fleisch / H.-U. Wehler // Die Zeit. - 1996. -
6. Sept.
3 Агмон П. Холокост, его роль во Второй мировой войне и в русской
истории / П. Агмон // Материалы Седьмой Международной Междисци-
плинарной конференции по иудаике. — М.: Сэфер, 2000. — Ч. 1. — С. 236.
4 Эдельман М. Европейскую цивилизацию в XX в. разрушила привычка
к убийству людей / М. Эдельман // Уроки Холокоста и современная
Россия. - М., 1995. - С. 53.
37

зовательном уровне преодолеть расистские и шовинистические
предрассудки и воспитывать национальную и религиозную терпи-
мость", — справедливо пишет Ю. Табак1.
Актуальность темы Холокоста в литературе и искусстве конца
XX века объяснима наличием следующих задач, стоящих перед со-
временным европейским обществом:
- усвоение уроков Холокоста необходимо для воспитания то-
лерантного сознания в новом европейском мире;
- благодаря критическому отношению к прошлому возможно
формирование навыков независимого мышления и мировоз-
зренческих суждений, основанных на моральных ценностях
„гражданского общества";
- осмысление Холокоста есть один из элементов историче-
ского мышления, через это происходит понимание в целом
опасности ксенофобии, шовинизма, неонацизма.
Процитируем очень интересное наблюдение, касающееся уже
упоминавшегося „спора историков"2 1980-х гг., к которому, соб-
ственно, и восходят многие изменения в литературе современности:
„Никто из участников Спора не отрицал ни самой Катастрофы, ни
ужасов нацизма. „Нацистские преступления против евреев уни-
кальны в мировой истории, но это не означает, что их нельзя срав-
нивать с другими", — писал впоследствии Нольте в сборнике статей,
посвященных Спору. Примечательно, что, когда послышались воз-
ражения: мол, какие могут быть сравнения „культурной Германии"
с „отсталыми Камбоджей, Турцией, Россией", — и он, и Фест высту-
пили с протестом против очевидного расизма подобных замечаний.
...Этот мимолетный эпизод был ключевым в Споре. Он показал,
сколь крепко укоренилось нынешнее поколение немецких историков
в общеевропейскую интеллектуальную традицию. В отличие от отцов
и дедов, и даже public philosophers предшествующего десятилетия, все еще
бредивших особенной статью Германии, которая не Европа и не Азия,
но средостение, мост между ними, у сегодняшних ученых национальная
телеология, всемирность по заранее заданным схемам практически от-
сутствовали. Странно, никто не обратил внимания на то, что требование
исторического равенства, тех же критериев, оценок, которые применимы
к русскому, американскому, камбоджийскому прошлому, представляет
собою эпохальное событие в немецкой культуре"3.
Табак Ю. Еще раз к вопросу об уникальности Холокоста / Ю. Табак. —
URL: http://wwwjewniverse.m/modules.php.
См. также статью: Adam KL Glaubenskrieg der alten Republik / K. Adam // Die
Welt. - 2006. - 7. Juni. - URL: http://www.welt.de/data/2006/06/07/904559.html.
Печерский M. Спор немецких историков: между памятью, прошлым и исто-
рией / М. Печерский // Интеллектуальный форум. — 2000. — Вып. 3. —
URL: http://www.if.russ.rU/2000/3/20010528_pech.html
38

Историческая дистанция, разделяющая современность и со-
бытия нацистского прошлого, стала причиной того, что в середине
1990-х гг. многие из немецких писателей формулировали важный
для всего общества вопрос: почему немцам вот уже на протяжении
полувека отказывают, по сути, в праве называться людьми? „Тень
прошлого", накрывающая настоящее, была замечательно изобра-
жена, например, в произведениях таких не похожих друг на друга
писателей, как Дорис Дерри и Бернхард Шлинк.
Сюжет рассказа Дорис Дерри „Девушка-гойка" („Die Schickse",
1994) довольно прост: калифорнийские студенты Дэйв Голдманн
и Инна Кригер влюбились друг в друга. Однако совместное счастье
проблематично, так как в их жизнь вторгается прошлое: Дэйв —
еврей, его отец носит на руке лагерный номер, а Инна — немка.
И мать Дэйва без обиняков говорит ей при знакомстве: „Вы мо-
лоды, прошлое Вас никак не касается. И все же мы не рады тому,
что Вы и Дэйв... Но против Вас лично мы ничего не имеем. Вы
понимаете?"1 Дэйв бунтует против семьи и отца, пытаясь отстоять
свое чувство („Неужели я должен всю свою жизнь сидеть тише
травы ниже воды — только потому, что он был в концлагере?"2),
но так и не осмеливается жениться на немке.
Однажды Конрад Аденауэр сказал: „Я понимаю, как тяжело
еврейскому народу дистанцироваться от страшного прошлого.
Но если не признавать у другого народа доброй воли, то что хоро-
шего может произрасти?"3
Именно то, что немецкому народу часто по-прежнему отказы-
вают в доброй воле, и волнует писателей в конце XX в. В 2000 г.
Бернхард Шлинк опубликовал рассказ „Обрезание" („Die
Beschneidung") - словно бы зеркальное отражение истории, изло-
женной Дорис Дерри. Анди, немец, живущий в Нью-Йорке, любит
Сару, еврейку. Они с интересом познают культуры друг друга.
Он бывает в синагоге, находя ее „впечатляющей", слушает „ин-
тересный" доклад о хасидизме, ему запоминается „прекрасный
вечер" в доме родителей Сары. Она же восхищается немецкой ли-
тературой, посещает вместе с ним вечера в нью-йоркском Гете-ин-
ституте и службы в христианской церкви на Риверсайде... Читатель
видит естественное взаимопроникновение культур, характерное
для современного цивилизованного общества.
Dörri D. Bin ich schön? / D. Dome. — Zürich: Diogenes Taschenbuch, 2002. —
S. 105.
Ibid.-S. 110.
Цит. по: С открытым забралом: Сокр. изложение беседы председателя
Центрального Совета евреев Германии (ЦСЕГ) Пауля Шпигеля с корре-
спондентами газеты „Welt am Sonntag" Клаусом Беллингом и Петером Гау-
байлером. — URL: http://www.partner-infonn.de/partner/partner45/4534.html
39

Однако и здесь прошлое разрушительно вторгается в настоящее.
Анди до глубины души задевает постоянное напоминание со сто-
роны друзей, родных и знакомых Сары о том, что он — немец, в то
время как он желает быть просто человеком. Не выдержав однажды,
он вспылил: „Как бы ты чувствовала себя, скажи я, что люблю тебя,
несмотря на то, что ты еврейка? Что мои друзья постоянно ищут
в тебе еврейские черты? Что они, собственно, находят дурной мою
близость с еврейкой, тебя же, тем не менее, любят? Не посчитала
бы ты это антисемитским бредом? И почему так трудно понять, что
я также нахожу все антинемецкие предрассудки бредовыми, в осо-
бенности — если я их нахожу у женщины, которую люблю, и у ее
друзей..."1
Бернхард Шлинк не боится задавать читателю труднейшие во-
просы, на которые все равно придется отвечать. Один из них —
как раз о роли мрачного прошлого в настоящей жизни немцев.
(„История, выстраивая мосты между прошлым и будущим, видит,
что происходит на обоих берегах, а потому деятельно причастна
к происходящему и тут и там", — пришел к выводу еще герой ро-
мана „Чтец"2.) Дядя Анди отговаривает его и Сару от поездки в Ора-
ниенбург под Берлином, в бывший концлагерь. „Уже пятьдесят
лет минуло. Я не понимаю, отчего бы нам не оставить прошлое
в покое. Почему мы не можем это прошлое оставить в покое так
же, как многое другое"3.
А если это особое прошлое? — холодно спрашивает Сара, на что
он отвечает: „Конечно, все было ужасно. Но разве должны из-за
этого люди в Ораниенбурге, или в Дахау, или в Бухенвальде иметь
ужасное настоящее? Люди, которые родились после войны и ни-
кому ничего не сделали?"4 Анди придерживается похожей точки
зрения: поколение внуков не должно брать на себя вину дедов
и отцов5. Легко проследить в этом развитие позиции, заявленной
еще в романе „Чтец".
Имеющийся художественный материал позволяет говорить
об интересной трансформации в общих рассуждениях о нацистском
прошлом. В середине 1990-х гг. обозначил себя — сразу у самых
разных авторов! — новый поворот в осмыслении старой проблемы.
Несомненно, определяющими в его возникновении оказались про-
цессы европейского объединения. Дискуссионная тема „немецкая
нация и фашизм" (наполненная скрытым, внутренним призна-
1 Schlink В. Die Beschneidung / В. Schlink // Liebesfluchten. — Zürich, 2001. —
S. 240.
2 Шлинк Б. Чтец / Б. Шлинк. - М.: ACT, 2004. - С. 194.
3 Schlink В. Die Beschneidung. — S. 225.
4 Ibid. - S. 226.
5 Ibid. - S. 227.
40

нием ущербности немецкой нации, ее „отверженности", выведен-
ное™ за пределы семьи европейских народов) трансформировалась
в другую — в которой это скрытое содержание стало основным.
Теперь уже писателей волновали акценты в отношениях „немецкая
нация и человечество".
Не случайно о живучести тоталитарных идей даже в сравни-
тельно благополучном современном немецком мире замечательно
написали и Гюнтер Грасс, и Кристоф Хайн.
„Вполне определенно можно сказать, что мать по сей день оста-
лась сталинисткой, хотя в ответ на мои попытки в наших спорах
развенчать ее героя теперь она уже только отмахивалась: „Ну
и что, он тоже был всего лишь человеком..." — заметил рассказчик
в „Траектории краба"1.
В романе Хайна „Вилленброк" („Willenbrock", 2000) читаем:
„С самого утра Вилленброк продолжил устанавливать охранную
аппаратуру. Потом пришел столяр, и Вилленброк показал ему
двери, которые хотел заменить. Тот, конечно, уже был наслышан
об ограблении и с порога предложил свое решение проблемы:
— Лагеря нужны, как при Адольфе, вы меня поняли? При нем,
между прочим, не так уж плохо все было.
— Я знаю, — иронически поддакнул Вилленброк, — он авто-
страды построил.
— Конечно, — охотно подхватил столяр, — и еще кое-какие
у него были хорошие идеи. Я вам скажу, то, что он за двенадцать
лет успел, нынешним политикам и не снилось. Эти только двенад-
цать лет болтать будут, а сделать ничего не сделают. Что там про
него ни говорят, а с бандитами он быстро управился.
— Ну да, с бандитами, а заодно и еще много с кем.
— А все равно, господин Вилленброк, при нем совсем не плохо
было"2.
Насколько актуальной является тема нацистского прошлого
в теперь уже единой немецкой литературе конца XX в.? Пример
многих литературных произведений показал, что катастрофические
события подобного масштаба хранятся в коллективной памяти
нации много дольше, нежели на протяжении жизни только одного
поколения3.
1 Грасс Г. Траектория краба / Г. Грасс. — М.: ООО „Издательство ACT";
Харьков: Фолио, 2004. — С. 194-195.
2 Хайн К. Вилленброк / К. Хайн // Иностранная лит. — 2001. ~№8.-
С. 129.
3 См., напр.: „Die Aufarbeitung einer Katastrophe, die 55 Millionen Menschen
das Leben und weiteren 50 Millionen Menschen die Heimat gekostet hat,
dauert vielleicht länger als ein halbes Jahrhundert. Der Ansprach, jetzt von
der Vergangenheit Abschied nehmen zu können, „einen anderen Umgang" О
41

Тема нацистского прошлого не теряет своего значения для пи-
сателей, только входящих в литературу в 1990-е гг. В то же время
в немецком обществе еще не вполне сформировалась атмосфера
доверия к творчеству молодых. Таня Дюккерс с некоторой горечью
говорит в этой ситуации о настоящей „авторской монополии
70-летних писателей", которые узурпировали право писать о войне
и которые сами определяют, на какие вопросы им отвечать. По-
жалуй, только Бернхарду Шлинку удалось пробить эту стену, но его
тоже нельзя причислить к очень молодым писателям1.
Поэтому второй момент изменений в немецкой литературе конца
века связан с появлением целого ряда произведений молодых авторов,
также затрагивающих тему фашизма. Обратим внимание на про-
изведения двух писателей, являющихся яркими представителями
„новой волны". Один из них — Марсель Байер (род. в 1965 г.).
По замечанию К. Кислинга, „Третий Рейх постоянно присут-
ствует у Байера, все действия современности он воспринимает, имея
его на заднем плане"2. „Человеческое мясо" („Menschenfleisch",
1991), „Летучие собаки" (1995), „Шпионы" („Spione", 2000) - вот
те произведения, в которых память о зловещем периоде 1933—
1945 гг. проступает в настоящем,_Это происходит по-разному:
в „Шпионах", например, в мир детей вторгается неожиданная
метафора Освенцима — ощущение сладковатого грибного запаха,
в „Летучих собаках" — в подвальном помещении детского дома
в Дрездене в 1992 г. обнаруживают уникальный архив звукозаписей
времен Третьего Рейха..>
В романе 1995 г. Байер реконструирует историю прошлого, по-
давая ее именно от лица „рядового участника" эпохальных событий.
О publik einläuten zu können, kann noch nicht eingelöst werden. Wer sich darüber
beschwert („die Ausschwitzkeule") versteht nichts von Psychologie: Traumata
währen lang — ein kollektives Trauma dieser Größenordnung ist nicht in einer
oder zwei Generationen „weggeredet" und mit Gedenktafeln und musealen KZs
abgegolten". См.: Dückers T. Op. cit.
1 „Die Generation der um die 70-jährigen Autoren beherrscht im Feuilleton und
zwischen den Buchdeckel die Debatten zur NS-Zeit und ihren Folgen, wirft
Fragen auf, um sie gleich selbst zu beantworten. Hier haben wir es mit einem
bedenklichen Fall von Trust-Bildung zu tun. In der letzten Dekade gelang es
dem Juristen und Schriftsteller Bernhard Schlink (Jahrgang 1944) mit seinem
"Vorleser" in den Olymp aufzurücken. Sein Werk fand auch in den USA große
Anerkennung. Doch danach tut sich eine gähnende Leere auf*. См.: Dückers T.
„Fehlt" die NS-Zeit in den Romanen der „Enkelgeneration"? — URL: http://
www.tanjadueckers.de
2 „Das „Dritte Reich" ist bei Beyer ständig präsent, vor seinem Hintergrund
reflektiert er die Manipulationen an der Wirklichkeit". См.: Kißling K. Dieser
Roman zerstört sich selbst / K. Kißling. — URL: http://www.u-lit.de/rezension/
marcel-beyer-spione.html
42

Рассказчик - талантливый акустик Герман Карнау, работавший
на выступлениях нацистских вождей, записывавший для истории
голоса самого Геббельса и гибнувших на Восточном фронте не-
мецких солдат. „Ничем не примечательное прошлое, — говорит
он, — со мной никогда ничего не случалось, в моей памяти нет
ничего такого, о чем можно было бы рассказать. Все исчерпыва-
ется скупыми эпизодами, более напоминающими цветовые пятна,
Нет, и того меньше: черно-серое мерцание в полумраке, несколько
мгновений на границе дня и ночи"1. Однако со временем читатель
понимает, в чем заключается ужас подобной „рядовой" истории.
Байер рисует образ „живого мертвеца", человека, в котором фа-
шизм атрофировал любые чувства, для которого другие люди —
не более чем элементы бессмысленной акустической карты, над
которой так увлеченно работает г-н Карнау.
Автор обращает внимание не только на кризис морали,
но и на разрушение самой человеческой личности при нацизме.
„Дай-ка послушаем сейчас эту пленку. Невообразимый визг,
с человеческих уст еще не слетало ничего подобного; да и при чем
тут уста, это уже не их работа — задействовано все горло, не только
внутри, где трахея и гортань, но и снаружи, где резонирует даже
кожа и, можно подумать, да так оно и есть, вопит каждая щетинка
на небритом лице"2. Так удовлетворенно акустик описывает „пред-
смертный вопль молодого солдата". Для него, специалиста, это
всего лишь удачный опыт „новых комбинаций звука: открытый
гласный сталкивается с гортанными звуками..."3
Другая „невинная" акустическая идея Карнау послужила при-
чиной жутких, бесчеловечных опытов по хирургическому изме-
нению гортани и голосового аппарата у военнопленных и узников
концлагерей с целью скорейшего исправления их ^неарийскости".
Даже его сочувствие детям Геббельса, умерщвленным родителями
в последние дни войны, отступает перед сожалением о некачест-
венности аудиозаписи этих мгновений смерти4.
В завершающих моментах повествования автор делает страшный
намек: рецидивы того прошлого вполне возможны и в настоящем
(в 1992 г.!). Ведь рядом с помещением, где был найден архив, на-
ходилось и другое, совмещавшее в себе хирургическую и студию
звукозаписи.
„Комната выложена кафелем и освещена неоновыми трубками,
обстановка напоминает операционную; под микрофонной сис-
1 Байер М. Летучие собаки / М. Байер. — СПб.: Амфора, 2004. — С. 17.
2 Там же.-С. 125-126.
3 Там же. -С. 125.
4 Там же. - С. 303.
43

темой — стол со свисающими по сторонам склеившимися ремнями
красно-бурого цвета.
Тут же рядом, на хромированной тележке, лежат всевозможные
инструменты, необходимые для хирургического вмешательства.
Судебно-медицинская экспертиза следов крови показала, что по-
следняя операция, по всей вероятности, проводилась здесь всего
несколько недель назад. Очевидно, утверждение Карнау, согласно
которому работа в архиве была прекращена якобы еще до окон-
чания войны, не соответствует истине. Напротив, многое говорит
о том, что упомянутые медицинские эксперименты планировалось
проводить и в будущем. По неизвестным каналам информация
0 предстоящей инспекции дома престарелых, судя по всему, просо-
чилась дальше, и в спешном порядке было решено сняться с места,
чтобы на другой территории продолжить опыты, о которых в на-
стоящий момент нельзя сказать ничего определенного. Не добиться
показаний и от Карнау — на следующее утро он покинул город
в неизвестном направлении"1.
Как можно заметить, национал-социализм и его кровавая
практика не дают забыть о себе, возникают вновь и вновь в, каза-
лось бы, самых неожиданных ситуациях. И вместе с тем в совре-
менном немецком обществе явственно звучит отраженный литера-
турой мотив усталости, нежелания возвращаться в прошлое по мере
того, как оно все дальше отодвигается от настоящего, по мере на-
копления нового опыта жизни.
Сложность обсуждаемой проблемы (вторжение прошлого в на-
стоящее) отразилась в спорах, которые ведут между собою персо-
нажи романа „Духов день" („Wäldchestag", 2000), принадлежащего
Андреасу Майеру (род. в 1967 г.).
Произведение отличается подчеркнутой диалогичностью во всех
отношениях. Это заметно на уровне восприятия текста: невозможно
мгновенно составить суждение на тот или иной счет, так как прихо-
дится соотносить друг с другом все новые и новые обстоятельства
событий, открывающиеся по ходу действия. Кроме того, в произ-
ведении содержится множество непосредственных диалогов между
персонажами, выясняющими истину в том или ином вопросе.
Темы бесед и споров не отличаются новизной, но представляют
несомненный интерес в качестве отражения „знаковых" моментов,
типичных для немецкого национального сознания конца XX в.
Здесь мы вновь видим столкновение двух точек зрения
на прошлое. Один из персонажей — тетя Ленхен — на второй день
Второй мировой войны потеряла в Польше своего мужа. Поэтому
„стоит только увидеть тетю Ленхен, как тут же услышишь и про
Любице", — говорит возмущенно г-жа Мор. Ее нежелание об-
1 Байер М. Указ. соч. — С. 229.
44

суждать те трагические события выражено довольно откровенно:
„Конечно, это ясно, я сочувствую ей, сочувствие вещь абсолютно
нормальная, но постоянно выслушивать одно и то же — это выше
моих сил! И про „Трудовой фронт"... и эшелоны с беженцами..."
За „ужасную" родственницу вступается Катя Мор: „И вовсе она
не говорит одно и то же. Она каждый раз рассказывает немножко
по-другому. Это же непрерывный процесс воспоминаний. Мать:
да, Боже праведный, но нельзя же вспоминать постоянно"1.
Для Эрики Мор и ее мужа фашизм — вещь из учебника, и в учеб-
нике по истории уже давным-давно было сформулировано мнение
о нем, которого и стоит придерживаться. „Но мы же постоянно
должны помнить о том, сказал Харальд Мор, какое великое зло
причинили мы людям, наша историческая ответственность в том
и заключается, чтобы всегда помнить об этом и никогда не забы-
вать о своей вине. Тетя Ленхен: но как она может о чем-то пом-
нить, чего не испытала вообще? Она постоянно почему-то должна
помнить о том, чего в ее жизни не было, а о том, что она пережила,
ей помнить нельзя и даже запрещается говорить об этом, например
о трудовом фронте в период рейха"2. Для тети Ленхен нацистское
прошлое — по-прежнему живая история, пережитая ею лично. По-
этому в ее прошлом находится место и светломунсаким парадок-
сальным это ни казалось: тетя Ленхен называет „самым чудесным"
временем в своей жизни именно работу на трудовом фронте в годы
Второй мировой войны3.
Действительно, молодые авторы пишут уже по-другому, нежели
признанные, авторитетные. Как заметила Т. Бенедиктова в своих
размышлениях о литературном процессе, существует определенная
закономерность, свойственная концу XX в. „Перенос фокуса вни-
мания с историчности происхождения текста на историчность его
восприятия и понимания поможет, безусловно, развеществлению
литературной истории и более живому переживанию ее как твор-
ческого процесса" (курсив наш. — Д.Ч.)4.
Что привнесли молодые авторы в трактовку немецкого на-
цизма? Благодаря тому, что их поколение не соприкасалось непо-
средственным образом с нацистской идеологией, не знало суще-
ствования в гитлеровском государстве, они могут сделать важный
вклад в ведущиеся дебаты об исторической памяти. Владея пер-
спективой, именно они могут связать прошлое с настоящим
1 Майер А. Духов день / А. Майер. - М.: ACT-ПРЕСС КНИГА, 2003. -
С. 78.
2 Там же. — С. 114.
3 Там же. — С. 127.
4 Бенедиктова Т. О пользе литературной истории для жизни / Т. Бенедик-
това // Новое литературное обозрение. — 2003. — № 59. — С. 12.
45

с позиции настоящего, ибо „больше нельзя писать о настоящем,
только — об отсутствующем"1. И когда речь заходит о серьезных
вещах, они не боятся признать наличие многих проблем. Таня
Дюккерс в романе „Игровая зона" честно написала о том, что
Вторая мировая война уже далека от молодого поколения, от тех,
кто родился, например, в 1979 г. (как герой главы „Эрни, и Лео,
и Бенни, и Берт"). Отсюда — реакция. Рассказы деда, пережив-
шего в 1945 г. штурм Берлина, уже порядочно надоели одному
из персонажей. Еще во времена ГДР „он был сыт по горло бесе-
дами с дедом на единственную тему — о войне"2. Или: „Бенно уже
и не знал, действительно ли дед пережил все те вещи, о которых
рассказывал"; а „рассказывал он об артиллерийском огне русских
и уличных боях, о повсеместных казнях дезертиров, о трупах в раз-
бомбленных домах по Фридрихштрассе и бесчисленных мертвых
в залитой водою станции метро „Ораниенбургер Тор", о людях,
прыгавших из горящих домов, и о мучительно страдавших в свои
последние минуты жизни солдатах..."3. Подобные ужасы, конечно
же, трудно представить себе в девяностые годы. Проблема истори-
ческой памяти превращается из этической уже в собственно пси-
хологическую.
Третьим моментом, характеризующим новизну немецкой лите-
ратуры 1990-х гг. в ее осмыслении прошлого, является стремление
писателей отойти от уже привычных, давно разработанных схем в из-
учении нацистского прошлого. Возникшая временная дистанция
и желание исследовать историю в ее „повседневности" позволили
осмыслять фашизм не только в политическом или философско-со-
циологическом планах, но и открывать его на первый взгляд не-
притязательную, бытовую составляющую.
„Все прошло, все миновало! Разве кто-нибудь теперь вспомнит,
как звали руководителя Германского трудового фронта? Сегодня
рядом с Гитлером в качестве вождей называют разве что Геббельса,
Геринга и Гесса. Если в какой-нибудь телевизионной викторине
1 „Man kann nicht mehr über das „Dagewesene", sondern nur noch über das
„Abwesende". См.: Dückers T. Op. cit.
2 „Mit Großvaters einzigem Gesprächsthema, Kriegsgeschichten, übersättigt war".
См.: Eadem. Ernie und Leo und Benno und Bert / T. Dückers. - Spielzone. — 3.
Auflage. - Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 2002. - S. 168.
3 „Benno wußte bald nicht mehr, ob Großvater diese Dinge wirklich erlebt hatte
oder nicht"; „erzählte er vom Artilleriefeuer der Russen und von Straßenkämpfen,
über Hinrichtungen von Fahnenflüchtigen überall in der Stadt, von Leichen in
zerbombten Häusern in der Fridrichstraße und unzähligen Toten im unter Wasser
gesetzten U-Bahnhof Oraninienburger Tor, von Menschen, die aus brennenden
Häusern sprangen, und von sich in ihren letzten Lebensminuten quälenden,
verstümmelten Soldaten..." См.: Ibid. — S. 168.
46

ведущий спросит, кто такой Гиммлер или Эйхман, то можно ожи-
дать как правильного ответа, так и полной неосведомленности от-
носительно этих персонажей исторического прошлого; впрочем,
иной телеведущий сопровождает потерю нескольких тысяч марок
лишь легкой улыбкой.
Так кто же, кроме редактора найденного мной сайта, сумеет
нынче вспомнить Роберта Лея? А ведь именно он после прихода
к власти национал-социалистов распустил все профсоюзы, опу-
стошил профсоюзные кассы, занял своими спецкомандами при-
надлежащие профсоюзам здания, а самих профсоюзников, которых
насчитывалось много миллионов, в принудительном порядке за-
числил в Германский трудовой фронт", — восклицает рассказчик
в „Траектории краба"1 Гюнтера Грасса.
Вопрос героя можно трактовать и иначе: насколько верным яв-
ляется наше представление о проблемных ситуациях прошлого?
Какую роль играет здесь знание нюансов истории?
О таком повседневном нацизме писал в публицистической книге
„Промежуточный итог" („Zwischenbilanz", 1992) Гюнтер де Бройн,
вспоминая собственное ощущение растерянности при виде того,
с какой легкостью национал-социализм вторгался в умы его со-
граждан. О впечатляющей будничности перемен в жизни, которые
позднее громко обозначат как расползание фашиетской чумы, сви-
детельствовали и многие страницы2 книги известного немецко-лу-
жицкого писателя Юрия Брезана „Мой отрезок времени" („Mein
Stück Zeit", 1998). Однако наибольший резонанс получила другая
книга 1990-х гг., в которой „обыкновенный" фашизм встретился
герою на его жизненном пути, — роман-бестселлер Бернхарда
Шлинка „Чтец". Любопытно, что автор, опасаясь непонимания
у себя на родине, первоначально собирался опубликовать книгу
за границей и даже предпринял за свой счет ее перевод на анг-
лийский. Чего опасался писатель?
Рассказывая историю странной и долгой любви пятнадцати-
летнего школьника Михаеля Берга и тридцатишестилетней Ханны
1 Грасс Г. Указ. соч. - С. 41-42.
2 Вот лишь одно из характерных мест: „Und meine Klassenkameraden fuhren
in die Ferien, an die See, in die Alpen — nichts wollte ich damals so sehr, wie die
verdammte Guntack-Grenze überspringen. Dafür hatte ich ein Äußeres vor Augen,
eine Art Statussymbol: eine Lederhose und genagelte Bundschuhe. Als sie dazu die
braunen Hemden der Hitlerjugend anzogen, legte ich meine Gymnasiastenmütze
in den Schrank, um sie nie wieder aufzusetzen, und trug in jenem Winter meines
Vaters alten Soldatenmantel. In der Schule nannten sie mich „Soldatenrat" — sie
meinten es spöttisch, und ich empfand es als eine Bestätigung meiner Umkehr".
См.: Brezan J. Mein Stück Zeit / J. Brezan. — Köln: Kiepenheuer und Witsch,
1998. - S. 25.
47

Шмитц, бывшей надзирательницы в концлагере, автор обратился
к читателю с теми вопросами, которые не могут оставить равнодуш-
ными. Тема „непреодоленного прошлого" возникает здесь в нео-
жиданной интерпретации. „Осмысление! Осмысление прошлого! —
восклицает герой книги. - Мы, студенты, участники семинара,
считали себя авангардом тех, кто взялся за осмысление прошлого.
Мы настежь распахивали окна навстречу свежему ветру, чтобы он
наконец смел пыль с истории, со всех ужасов прошлого, преданных
забвению нашим обществом, вычеркнутых им из памяти. Мы хо-
тели ясности. Мы тоже не слишком полагались на правоведческие
премудрости. Осуждение необходимо, это не подлежало для нас со-
мнению. Также не подлежало сомнению, что речь идет не просто
об осуждении того или иного охранника концлагеря, конкретного
исполнителя. Суд шел над целым поколением, которое востребо-
вало этих охранников и палачей или, по крайней мере, не предо-
твратило их преступлений и уж во всяком случае не отвергло их
хотя бы после 1945 года; мы судили это поколение и приговаривали
его к тому, чтобы оно хотя бы устыдилось своего прошлого"1.
Михаель, от чьего лица строится повествование, по необходи-
мости воспринимает это „прошлое^-не как что-то абстрактное, да-
леко историческое, а как то, что приходится пропустить через себя.
И при этом сразу же открывается множество парадоксов: можно,
например, ненавидеть нацизм как историческое явление, но при
этом испытывать любовь к человеку, участвовавшему в нацист-
ских злодеяниях. Можно ненавидеть свое прошлое, но при этом
открывать в нем наличие счастливых страниц... „Почему самые
прекрасные события теряют задним числом свою прелесть, когда
обнаруживается их подноготная? Почему воспоминания о счаст-
ливых годах супружества оказываются отравленными, когда выяс-
няется, что у супруга на протяжении всех тех лет имелась любов-
ница? Потому что якобы подлинное счастье при таком раскладе
невозможно? Но ведь оно же было!"2
В своем романе Бернхард Шлинк сделал попытку взглянуть
на проблему не в ее содержательном аспекте, а с точки зрения ин-
дивидуального сознания. Сложность такой постановки вопроса
обнаружилась уже на фабульном уровне. Взаимная привязанность
двух разных и абсолютно не похожих друг на друга людей словно
бы зачеркивала ужас нацистского прошлого, делала его не только
бесконечно отдаленным, но и как бы не существующим.
В этом романе „прошлое" тоже выступает непреодоленным,
но вместе с тем доминирующей оказывается мысль о неоднознач-
ности человеческой жизни.
1 Шлинк Б. Указ. соч. - С. 97.
2 Там же. — С. 41.
48

О „бытовой" стороне фашизма написал и Михаэль Кумпф-
мюллер в романе „Бегство Хампеля".
Его персонаж — Хайнрих Хампель — родился 25 августа 1931 г.,
умер 25 сентября 1988 г., за свою жизнь побывал в пространствах
Третьего Рейха, советской оккупационной зоны, Советского
Союза, Южной Африки, ФРГ, окончательно осев в 1962 г. в ГДР.
„Hampel, что за смешная фамилия"; впрочем, персонаж совсем
не смешной, скорее печальный, достойный жалости пикаро", —
все это и рассказывает автор1. „Hampels Fluchten — это роман
из другого, почти забытого, но не преходящего мира, из мира
эпического", — писал Э. Шютц2. Объективную историю страны
Кумпфмюллер излагает из субъективной перспективы маленького
человека. Своеобразие этого произведения в том, что оно пове-
ствует о действительно ключевых моментах в немецкой истории,
которые уже ушли в прошлое, но тем не менее легко обозримы
и вряд ли когда забудутся. Автор сознательно прибегает к форме
плутовского романа, рисуя образ главного действующего лица.
В его невероятной, авантюрной биографии отражены самые
разные аспекты немецкой истории XX в. Автор не драматизирует
его существование, заменяя драму — иронией: так, например, его
бегство в ГДР — это бегство от долгов, а не политическая акция
(именно в иронии и открывается процесс действительного преодо-
ления прошлого). \
Тем не менее „опознавательные знаки" описываемых времен
всегда возникают по ходу развития сюжета. По замечанию автора,
Гитлер оказался тем человеком, который вселил в немцев надежду
на лучшую жизнь. В упоминавшейся нами книге „Молодежь между
крестом и свастикой. Реконструкция биографии как история повсе-
дневности фашизма" было хорошо показано, как умело идеология
нацизма вводилась в сознание масс, в миропонимание обычных
людей. (Одним из таких примеров стало совмещение в один день
триумфальных фашистских шествий с празднованием рабочей со-
лидарности — 1 мая 1933 г.) Михаэль Кумпфмюллер солидарен
с „историками повседневности", когда пишет о том, как легко
осуществлялась идеологическая подмена и нацизм объявлялся на-
следником рабочего антикапиталистического движения. Маттиас
"Hampel, was für ein lustiger Name", doch keine lustige Person, sondern
ein bedauernswerter, trauriger Pikaro. Warum und wie er so wurde, was er
durchmachte durch all die deutsche Geschichte hindurch und wegen ihr, die
sein Leben bestimmte". См.: Schütz E. Hampels Parabel oder Die wahrhafte
Wiederkehr des Erzählers / E. Schütz // Der Freitag. — № 34. — URL: http://
www.freitag.de/2000/34/00341601.htm
„Hampels Fluchten ist ein Roman aus einer anderen, fast vergessenen, aber nie
vergehenden Welt, aus der des Epischen". См.: Ibid.
49

Хампель, глава семейства, поверил Гитлеру, не умея различить
внешнюю и внутреннюю стороны фашизма. Свою симпатию к на-
цистам он объясняет так: в стране после Первой мировой войны
разруха, шесть миллионов безработных, а Гинденбург и нацисты
ценят работяг типа Хампеля — „они были бравыми молодцами,
к тому же Гитлер был вовсе не злым по отношению к бравым
людям, разве что жиды и коммунисты должны были его немного
остерегаться"1.
Автор искусно совмещает в последних главах романа, рису-
ющих историю семьи Хампелей, две перспективы повествования.
События семейной жизни, рождение новых детей соотносятся
с событиями в обществе, с рождением новых идей и веяний в умах
сограждан. В 1930-е гг. мать „собирала силы для рождения до-
чери, которую она страстно желала, и новый рейх собирал силы
на будущее", или: „Где-то в марте я жду ее, сказала мать, и в ту же
весну немецкие солдаты прошествовали на запад и взяли навсегда
ее любимый Аахен и всю левобережную Рейнскую область, как
прекрасно"2. Замечательно это последнее „как прекрасно!"; автор
(не разграничивая источники речи) дает возможность нам ощутить
дух3 того времени, ибо слова принадлежат непосредственно Эли-
забет Хампель.
„Война" воспринималась большинством немцев (до прихода
ее на родную землю) исключительно с парадной стороны. Мат-
тиас Хампель записывается в силы ПВО, ему предлагают вступить
в НСДАП. „Даже оба его старших сына признали, что отец в но-
венькой униформе выглядит замечательно"4. Войну в Польше еще
до ее начала он, обработанный пропагандой Геббельса, восприни-
мает исключительно как легкую прогулку, „ведь по радио ее всегда
называли прогулкой"5. Его любимым занятием становится отныне
вечером сидеть в кресле и слушать радиорепортажи о победах, ки-
вать и радоваться: „Вся Европа пала перед нами на колени, сказал
1 Kumpfmüller M. Hampels Fluchten / M. Kumpfmüller. — Frankfurt a/M.:
Fischer Taschenbuch Verlag, 2002. - S. 372.
2 Ibid. - S. 374.
3 Эпизод прошлого, получивший отражение в романе Кумпфмюллера, —
присоединение левого берега Рейна и Саарской области к Рейху, также
был исследован Б. Хаупертом и Ф.Й. Шефером. В реконструированной
биографии рядового немецкого солдата они высветили осуществлявшуюся
в начале 1930-х годов подмену национальной идеологии единства немецких
земель нацистской идеологией, умелое использование народной эйфории
для достижения своих политических целей. См.: Haupert В., Schäfer F.J.
Op. cit.
4 Ibid. - S. 378.
5 Ibid.
50

он, и мать, видя его радость, стряпала для каждой победы очередное
праздничное блюдо"1. В сознании Элизабет Хампель солдатская
кровь отходит в сторону, в то время как главным становится симво-
лическое приготовление пищи по польским, датским, голландским
рецептам... „Мы ведь не варвары, в конце концов, сказала мать", —
с убийственной иронией замечает автор2.
Прозрение стало наступать в тот момент, когда на родную
землю Хампелей пришли первые жертвы. Хайнрих в десятилетнем
возрасте в школьном хоре воспевал победы немецкого оружия
1939—1941 гг. Но он не забудет потрясения, испытанного при виде
плачущего отца, который услышал плохие вести о Сталинграде.
А мнение матери о войне изменилось, когда бомбежкам подвергся
ее родной Аахен. Она даже что-то такое сказала о войне, что едва
не привело ее в застенки гестапо; Элизабет Хампель спас лишь „зо-
лотой материнский крест", но человек из тайной полиции посове-
товал ей впредь все же не давать воли языку3. XX век видится здесь
автору временем очень сложным, не укладывающимся в простые
определения. Не случайно и в конце повествования главный пер-
сонаж так и не знает, что же за жизнь выпала на его долю — „вся
эта проклятая жизнь, жалкая, изысканная, великолепная жизнь,
которой он жил и которую все еще тянул"4. И очень любопытные
слова содержатся в его грустном письме к сестре, где он благодарит
ее за присланную в ГДР материальную 1помощь: „Вот только бо-
тинки, к сожалению, на размер меньше, чрм надо. Жизнь — тоже"5.
Четвертым характерным моментом многих размышлений о на-
циональном прошлом в 1990-е гг. стало частое выражение усталости
от дискуссий о немецкой коллективной вине. Любопытно привести
фразу, оброненную безымянным писателем из „Траектории краба"
Грасса, в облике которого отчасти угадывается сам автор: уже
„к середине шестидесятых прошлое набило ему оскомину"6. Ре-
зультатом длительных обсуждений прошлого стало то, что в конце
XX в. (по данным М. Штюрмера, профессора Эрлангенского уни-
верситета) всего лишь 20% населения Германии гордились принад-
лежностью к немецкой нации, в то время как в США положительно
на этот вопрос ответили 80% американцев, а в Великобритании —
50% англичан.
О характерных психологических реакциях на страшные свиде-
тельства прошлого писали еще супруги Александр и Маргарет Ми-
1 Haupert В., Schäfer F.J. Op. cit. - S. 379.
2 Ibid.
3 Ibid. - S. 389.
4 Ibid. - S. 404-405.
5 Ibid.-S. 401.
6 Грасс Г. Траектория краба. — С. 89.
51

черлих в книге „Неспособность к скорби" (1967)1. По их мнению,
фюрер всего лишь осуществил великий идеал подданных, дли-
тельное время воспитывавшихся в абсолютизме. И поэтому крах
фашизма означал для немецкой нации внезапный крах ее основ,
смысла ее существования в мире. Отсюда — три характерные, по-
следовательные реакции на случившееся. Первая ■— внезапное оне-
мение чувств при узнавании правды о концлагерях, уничтожении
мирного населения и гибели целых армий; спонтанно запускаю-
щийся механизм дереализации произошедшего. Вторая — иденти-
фикация себя с победителями фашизма, происходящая с подозри-
тельной легкостью. Третья — маниакальный коллективный порыв
к преодолению прошлого и построению нового (индустриального)
общества.
Описанные психологические реакции часто находили отра-
жение в художественной литературе. При оценке той реакции
на проблему „прошлого в настоящем", которую мы видим в лите-
ратуре 1990-х гг., невозможно оставить без внимания и одно пу-
бличное выступления Мартина Вальзера (1998)2. Вальзер, по сути,
повторил доводы Э. Нольте (см. выше), отчетливо выразив несо-
гласие с тем, что современные немцы-по-прежнему вменяют себе
в вину преступления предыдущих поколений.
„Ни один нормальный человек не отрицает Освенцим... Но когда
каждый божий день средства массовой информации преподносят
мне ужасы прошлого, я замечаю, что во мне что-то восстает против
этой нескончаемой „презентации" нашего позора... И начинаю от-
ворачивать голову... И анализирую... И вижу, что очень часто вовсе
не память о жертвах и не ответственность перед историей являются
подлинными мотивами. Наш позор превращают в разменную мо-
нету, вспомогательный инструмент, служащий достижению те-
кущих целей. Пусть и самых благих... "3.
1 Любопытно, что в 1998 году книга выдержала уже пятнадцатое издание!
2 По случаю вручения ему премии Немецкого союза книготорговли 11 ок-
тября 1998 года.
3 „Jeder kennt unsere geschichtliche Last, die unvergängliche Schande, kein Tag, an
dem sie uns nicht vorgehalten wird. Könnte es sein, daß die Intellektuellen, die sie
uns vorhalten, dadurch, daß sie uns die Schande vorhalten, eine Sekunde lang der
Illusion verfallen, sie hätten sich, weil sie wieder im grausamen Erinnerungsdienst
gearbeitet haben, ein wenig entschuldigt, seien für einen Augenblick sogar
näher bei den Opfern als bei den Tätern? Eine momentane Milderung der
unerbittlichen Entgegengesetztheit von Tätern und Opfern. Ich habe es nie für
möglich gehalten, die Seite der Beschuldigten zu verlassen. Manchmal, wenn
ich nirgends mehr hinschauen kann, ohne von einer Beschuldigung attackiert zu
werden, muß ich mir zu meiner Entlastung einreden, in den Medien sei auch
eine Routine des Beschuldigens entstanden. Von den schlimmsten Filmsequenzen
aus Konzentrationslagern habe ich bestimmt schon zwanzigmal weggeschaut. О
52

Франкфуртская речь Мартина Вальзера, как известно, вызвала
долго не затихавший скандал в немецком обществе, настолько его
слова отличались шокирующей резкостью и прямотою суждений.
В связи с этим случаем соображение о дебатах вокруг исторической
О Kein ernstzunehmender Mensch leugnet Auschwitz; kein noch
zurechnungsfähiger Mensch deutelt an der Grauenhaftigkeit von Auschwitz
herum; wenn mir aber jeden Tag in den Medien diese Vergangenheit vorgehalten
wird, merke ich, daß sich in mir etwas gegen diese Dauerpräsentation unserer
Schande wehrt. Anstatt dankbar zu sein für die unaufhörliche Präsentation unserer
Schande, fange ich an wegzuschauen. Wenn ich merke, daß sich in mir etwas
dagegen wehrt, versuche ich, die Vorhaltung unserer Schande auf Motive hin
abzuhören und bin fast froh, wenn ich glaube, entdecken zu können, daß öfter
nicht mehr das Gedenken, das Nichtvergessendürfen das Motiv ist, sondern die
Instrumentalisierung unserer Schande zu gegenwärtigen Zwecken. Immer guten
Zwecken, ehrenwerten. Aber doch Instrumentalisierung. Jemand findet die Art,
wie wir die Folgen der deutschen Teilung überwinden wollen, nicht gut und sagt,
so ermöglichten wir ein neues Auschwitz. Schon die Teilung selbst, solange sie
dauerte, wurde von maßgeblichen Intellektuellen gerechtfertigt mit dem Hinweis
auf Auschwitz. Oder: Ich stellte das Schicksal einer jüdischen Familie von
Landsberg an der Warme bis Berlin nach genauester Quellenkenntnis dar als einen
fünfzig Jahre lang durchgehaltenen Versuch, durch Taufe, Heirat und Leistung
dem ostjüdischen Schicksal zu entkommen und Deutsche zu werden, sich ganz
und gar zu assimilieren. Ich habe gesagt, wer alles \ls einen Weg sieht, der nur in
Auschwitz enden konnte, der macht aus dem deutsch-jüdischen Verhältnis eine
Schicksalskatastrophe unter gar allen Umständen. Der Intellektuelle, der dafür
zuständig war, nannte das eine Verharmlosung von Auschwitz. Ich nehme zu
meinen Gunsten an, daß er nicht alle Entwicklungen dieser Familie so studiert
haben kann wie ich. Auch haben heute lebende Familienmitglieder meine
Darstellung bestätigt. Aber Verharmlosung von Auschwitz. Da ist nur noch ein
kleiner Schritt zur sogenannten Auschwitzlüge. Ein smarter Intellektueller hißt
im Fernsehen in seinem Gesicht einen Ernst, der in diesem Gesicht wirkt wie
eine Fremdsprache, wenn er der Welt als schweres Versagen des Autors mitteilt,
daß in des Autors Buch Auschwitz nicht vorkomme. Nie etwas gehört vom
Urgesetz des Erzählens: der Perspektivität. Aber selbst wenn, Zeitgeist geht vor
Ästhetik. ■<...> In der Diskussion um das Holocaustdenkmal in Berlin kann die
Nachwelt einmal nachlesen, was Leute anrichteten, die sich Шг das Gewissen von
anderen verantwortlich fühlten. Die Betonierung des Zentrums der Hauptstadt
mit einem rußballfeldgroßen Alptraum. Die Monumentalisierung der Schande.
Der Historiker Heinrich August Winkler nennt das „negativen Nationalismus".
Daß der, auch wenn er sich tausendmal besser vorkommt, kein bißchen besser
ist als sein Gegenteil, wage ich zu vermuten. Wahrscheinlich gibt es auch eine
Banalität des Guten". Русский перевод цитируется по источнику: Ми-
римое А. А был ли спор? / А. Миримов. — URL: http://telegraf.citycat.ru/
Politic/91859622379060.html. Текст оригинала: Börsenverein des Deutschen
Buchhandels [Hrsg.]: Friedenspreis des Deutschen Buchhandels, 1998. Martin
Walser. Ansprachen aus Anlaß der Verleihung. — Frankfurt a/M., 1998.
53

ответственности немцев высказал Гюнтер Гауе. Он сравнил обще-
ственное мнение с маятником, который от самоуничижения кач-
нулся (совершенно естественно) в сторону поисков национальной
самоценности1.
Оценивая споры осени 1998 г., связанные с выступлением Валь-
зера, Д. Клауссен писал: „Новая Германия, которая хочет быть
не новой, а вновь воссоединенной, более чем когда-либо нуждается
в прошлом. Мартин Вальзер выступил лишь как протагонист новой
политики по отношению к прошлому, когда немцы желают быть
хозяевами в собственном доме. Мартин Вальзер отнюдь не отри-
цает историю — только это должна быть его история"2.
Говоря о нацизме, об уничтожении евреев в Освенциме в 1943 г.,
один из персонажей книги Грасса „Мое столетие" раздраженно вос-
клицает, обращаясь к своей подруге: „Хватит об этом рассказывать,
когда все это происходило, мне было четыре, от силы пять лет. А ты
вообще только-только родилась"3. Девушка-невеста в положении,
впечатленная увиденным на судебном процессе над виновными,
куда она случайно забрела по ошибке, никак не может выкинуть
из головы „все эти ужасы, и еще цифры, которые уже составляли
миллионы... Иногда их было три, иногда всего два миллиона отрав-
ленных газом или погибших на какой-нибудь другой лад"4. Но ее
жених Хайнер лишь отмахивается от ее рассказов. А дядя жениха
1 „Nach einiger Zeit schlägt dann das Pendel zurück. Nach dem unablässigen
Einfordern eines öffentlichen Gefühlseinklangs der Deutschen unter dem
Nationalsozialismus waren die Scheu vor historischem Pathos und das Bedürfnis
nach nüchterner Kommunikation die Kennzeichen einer zurückgewonnenen
Individualität. Den Westdeutschen war diese geistige Freiheit stärker vergönnt als
den Ostdeutschen. Nun ist an Martin Walser, und beileibe nicht nur an ihm, ein
neuerlicher Rückschlag des Pendels zu erkennen. Gegen sein Geschichtsgefuhl,
das als solches nicht zuletzt den Intellekt diffamieren soll, ist kein Kraut
gewachsen. Aber hätten die Deutschen nach so manchem Unglück jetzt nicht
das Glück haben können, einen Geschichtsgefuhl-Entblößer in ihrer Mitte
zu haben, in dessen Ergriffensein von der Historie sich mehr niedergeschlagen
hätte als das Schulpensum der mittleren Reife?" См.: Gaus G. Martin Walsers
Gefühle / G. Gaus // Der Freitag. - 2002. — № 21. — URL: http://www.freitag.
de/2002/21/02210101.php.
2 „Das neue Deutschland, das nicht neu, sondern wiedervereinigt sein will, braucht
die Vergangenheit mehr denn je. Martin Walser ist nur als Protagonist einer neuen
Vergangenheitspolitik aufgetreten, in der die Deutschen wieder Herr im Hause
ihrer eigenen Geschichte sein wollen. Martin Walser kommt ohne Geschichte
gar nicht aus — nur seine Geschichte soll es eben sein". См.: Claussen D. Neue
deutsche Versöhnung / D. Claussen // Der Freitag. — 1999. — № 2. — URL:
http://www.freitag.de/l999/02/016.htm.
3 Грасс Г. Мое столетие. — С. 187-188.
4 Там же. - С. 187.
54

Курт, воевавший в России, тоже говорит о собственном незнании.
Да и победители, на его взгляд, ничем не отличались от побе-
жденных: „Про террор, который развязали против нас англичане
и американцы, почему-то никто не вспоминает. Ну, ясное дело,
победили они, а в таких случаях всегда бывают виноваты другие.
И довольно об этом, слышишь, Хайди!"1.
Тему подобного „перерасчета прошлого" Грасс любопытным
образом продолжает в главе „1970". Немецкий канцлер преклоняет
в Польше колена перед памятником мертвым евреям. И рядовой
немецкий обыватель приходит в возмущение оттого, что именно
немцев сделали козлами отпущения. „Надо слегка поспрашивать,
надо порыться, и тогда всякий настоящий поляк непременно про-
явит себя антисемитом. ...А вот валить всю вину на нас — это у них
считается хорошим тоном"2.
Заметно, что подобную ^усталость" от разговоров о прошлом
Грасс склонен толковать как признак современной обывательской
психологии, для него это — не положительное явление в современ-
ности. Для него ясно, что именно обывательское мировоззрение
дало благодатную почву фашистской идеологии. Грасс не одинок
в своих наблюдениях. В уже упомянутой книге Э.С. Эздамар есть
сцена антивоенной студенческой демонстрации в Западном Бер-
лине конца 1960-х гг. Рассказчица вспоминает: „Когда студенты
выходили на демонстрацию, с ними иной раз вступали в дискуссию
пожилые прохожие. Хорошо помню, как какой-то старичок внушал
молоденькой девушке: «Гитлер, по крайней мере, построил хо-
рошие дороги!»"3. Подобные примеры только подтверждали пра-
воту наблюдений А. и М. Мичерлих. И главное, все они относились
к поколениям, непосредственно затронутым войной и фашизмом.
Однако 1990-е годы стали, скорее всего — закономерно, го-
дами водораздела между старым и новым отношением к прош-
лому. По справедливому замечанию М. Печерского, в Германии
„уже выросло новое поколение, которому при всем желании не-
возможно вменить ответственность за деяния дедов и прадедов.
Уходят свидетели и участники событий, иссякает несколько деся-
тилетий нещадно эксплуатировавшийся эмоциональный заряд ка-
ющейся нации. К самому демоническому, чудовищному, ни с чем
не сравнимому событию мировой истории подбирается ее самый
коварный враг, Хронос, пожирающий своих детей"4.
При рассмотрении этой темы невозможно пройти мимо книги
Флориана Иллиеса „Руководство по невиновности" („Anleitung zum
1 Грасс Г. Мое столетие. — С. 188.
2 Там же. -С. 211.
3 Эздамар Э.С. Мост через бухту Золотой Рог. — С. 194.
4 Печерский М. Указ. соч.
55

Unschuldigsein", 2001). Иллиес является одним из знаковых авторов
молодой немецкой литературы. Его публицистическая книга „По-
коление Гольф"1 („Generation Golf", 2000) сразу же превратилась
в дневник новой общности людей, родившейся после падения Бер-
линской стены. „Руководство по невиновности" открыло читателю
дорогу во внутренний „абсурдистан"2 всего немецкого общества,
вынесло на поверхность массу типичных для него предрассудков
и комплексов. Принадлежность к немецкой нации в конце XX в.
являлась, по меньшей мере, подозрительной, с горечью конста-
тирует автор. „Тот, кто рожден немцем, рано узнаёт, что это — само
по себе проблема"3. Современного немца подстерегает масса неожи-
данных сложностей, например: „Наше чувство вины так велико,
наша страсть постоянно посыпать голову пеплом так мазохистична,
что мы постоянно виним себя, если произошло нечто, противное
иностранцу, впредь никто не должен вновь обвинять нас в том, что
мы отвлеклись, что не выучили своего урока. Поэтому мы всегда
бдительны. Эта бдительность простирается до таких пределов,
что наше общество пронизывают столь странные флюиды, что их
уместно было бы отнести ко временам нацизма. Долгое время наи-
большей проблемой была живопись Каспара Давида Фридриха,
потому что известно, как высоко ценил ее Гитлер. А уж о Вагнере
и говорить не стоит. И тот, кто признавал свою ответственность
за любовь к Вагнеру, должен был непременно тут же добавлять, что
ему известно, как преклонялись перед Вагнером в Третьем Рейхе.
А если бы он этого не говорил, то ему не удавалось дальше слушать
музыку без нравственных терзаний"4.
Неопределенность в ключевых ментальных понятиях, на взгляд
Иллиеса, есть следствие невольно привитой немцам трусливости
1 По марке популярного автомобиля.
2 lilies F. Anleitung zum Unschuldigsein / F. lilies. - Frankfurt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 2002. — S. 2.
3 „Wer als Deutscher geboren wird, erfährt früh, dass das ein Problem ist". См.:
Ibid.-S. 105.
4 „Unser Schuldbewusstsein ist so groß, unsere Sehnsucht, uns ständig Asche aufs
Haupt zu streuen, so masochistisch riesig, dass wir uns immer sofort für schuldig
erklären, wenn etwas Fremdenfeindliches geschehen ist, niemals wieder soll uns
vorgeworfen werden, wir schauten weg und hätten unsere Lektion nicht gelernt.
Deshalb nun schauen wir immer hin. Diese Wachsamkeit geht so weit, dass unsere
Gesellschaft auch all jene Dinge mit einem merkwürdigen Fluidum umgeben hat,
die von den Nazis einmal gemocht wurden. Caspar David Friedrich etwa hatte
lange Zeit allergrößte Probleme, weil bekannt war, wie sehr Hitler ihn geschätzt
hat, von Richard Wagner ganz zu schweigen. Wer sich dazu bekannte, Wagner
zu mögen, musste gleich im nächsten Satz mit sagen, dass er wisse, dass Wagners
Werk im Dritten Reich missbraucht wurde. Sagte er dies nicht, durfte er nicht
ohne Gewissensqualen weiter der Musik zuhören". См.: Ibid. — S. 107.
56

в области самостоятельного мышления. „Из-за этого террора до-
брой совести появился даже странный культурный канон, в ко-
торый автоматически были зачислены — как эстетически ценные —
произведения тех художников, которые преследовались или запре-
щались нацистами, — пишет Иллиес"1.
Писатель даже усиливает парадоксальность переживания нем-
цами своей исторической вины, замечая, что, находясь за гра-
ницей, немецкий турист не может радоваться, например, успехам
немецкого спорта, ибо в подсознание ему с детства вбита вина за...
Холокост и Вторую мировую войну...2
Вероятно, по этой причине Флориан Иллиес предлагает своему
читателю психологическое упражнение, которое должно помочь
ему в развитии собственной национальной гордости, самоцен-
ности.
„УПРАЖНЕНИЕ: Сегодня мы идем в самый симпатичный ита-
льянский ресторан нашего города, одевшись в униформу бундес-
вера, выстраиваемся всем семейством перед витриной со смешан-
ными закусками и поем все три строфы «Немецкой песни»"3.
Подобная рекомендация (как и все остальные) автора носит от-
кровенно издевательский характер, но ясно, что Иллиес и не тре-
бует от читателя буквального следования своим советам. Таким
образом он лишь пытается привлечь внимание к проблемным мо-
ментам немецкой современности, которые требуют своего разре-
шения. V
„Aus diesem Terror des guten Gewissens entstand ein verquerer Kulturkanon,
in dem Werke von Künstlern, die von Nazis verfolgt oder geächtet wurden,
automatisch als künstlerisch wertvoll galten. Und als hätte man noch immer nichts
gelernt, aus diesen Verrenkungen des deutschen Bewusstseins, handelte man,
als die DDR unterging, ähnlich: Die Dissidenten galten fortan nicht nur als die
besseren Menschen (was sie wahrscheinlich waren), sondern auch als die besseren
Künstler (was sie wahrscheinlich nur manchmal waren). Aus diesem deutschen
Gedankenwahnsinn gab es schon früh nur eine Fluchtrnöglichkeit — und das war
das Ausland. Hätten auch die Westdeutschen, wie die Ostdeutschen, nicht die
Möglichkeit gehabt, ins Ausland zu reisen, wäre wohl zumindest das halbe Land
an akuter Autoaggression zugrunde gegangen". См.: lilies F. Op. cit. — S. 108.
„Es gelang mir nicht, ihm klarzumachen, dass das bei uns Deutschen nicht so
einfach sei — auch weil ich, während ich nach den passenden englischen Worten
suchte, selbst die Verbindung zwischen Holocaust und Zweitem Weltkrieg und
der daraus resultierenden Scham über die Herrschaft Bayern Münchens über den
Fußball Europas nicht mehr logisch einwandfrei herstellen konnte..." См.: Ibid. —
S. 117.
„Übung: Heute gehen wir in das feinste italienische Restaurant unserer Stadt,
ziehen uns Bundeswehrkleidung an, stellen uns mit unserer Familie vor
das Büffet mit den gemischten Vorspeisen und singen die drei Strophen des
Deutschlandliedes". См.: Ibid.
57

Сложности в нюансах отношения к прошлому, возникающие
при неизбежной смене поколений, вызвали к жизни и очень
сложную тему, звучание которой в полной мере проявилось именно
в 1990-е гг., — тему страданий собственно немецкого народа в годы
нацизма. Это следует обозначить как пятую характерную черту в но-
вейших духовных исканиях немецкой литературы.
Предыстория этого явления была такова. В 1978-1979 гг. по за-
падногерманскому телевидению был показан рядовой американ-
ский телесериал со зловещим названием „Холокост"1. Фильм, ко-
торый посмотрело более половины взрослого населения страны,
произвел неожиданный эффект. По оценке журнала „Дер Шпи-
гель", „американская soap opera, не преследовавшая никаких целей,
кроме коммерческих... сумела добиться того, чего не смогли сотни
книг, пьес, фильмов, телепрограмм, тысячи документов... за три де-
сятилетия со времени окончания войны: рассказать немцам о со-
вершенных от их имени преступлениях против евреев. Люди были
потрясены"2.
При обсуждении увиденного культурная элита ФРГ испытала
шоковое состояние: „Для одних успех фильма подтвердил факт
превращения страны Гете и Рильке в цивилизацию лавочников;
другие жаловались, что подобные фильмы крадут у немцев историю;
третьи видели в нем еврейскую пропаганду; четвертым фильм еще
раз доказал, что в истоке Освенцима — триумфа механизирован-
ного убийства — лежат чуждые немецкому духу ratio европейского
Просвещения и аморального по своей природе капитализма; и т.д.,
и т.д."3.
Через несколько лет, в 1983 г., американский президент приехал
по приглашению и настоянию Г. Коля на старое военное кладбище
в Битбурге, где были похоронены не только солдаты вермахта,
но эсэсовцы, и возложил венок на их могилу. Скандальный оттенок
визиту добавило то, что в своей речи на кладбище Р. Рейган назвал
Зе&совцев жертвами войны — наравне с узниками лагерей.
В 1984 г. на кино- и телеэкраны Западной Германии вышел на-
циональный „ответ" американскому сериалу — „Родина" Эдгара
Рейтца. Это была одиннадцатисерийная семейная сага о жизни
в одной рейнской деревушке с 1919 по 1982 г. Толчком к созданию
фильма, автобиографического по своей сути, стало недоумение
1 Schätzlein F. Mehr Phantasie für Filme aller Art : Die filmästhetische Gestaltung
der amerikanischen Fernsehserie „Holocaust" und der Wandel der deutschen
Fernsehspieldramaturgie zu „mehr Phantasie" / F. Schätzlein. — URL: http://
www.akustische-medien.de/texte/holoc.htm.
2 Anonym. Fernsehen: Gaskammern à la Hollywood? // Der Spiegel. — 1978. —
№. 20. - S. 230. См. также: Der Spiegel. - 1979. - 29 Januar.
3 Печерский M. Указ. соч.
58

немецкого режиссера по поводу серьезности реакции публики
на американскую дешевку. Основной идеей, которую он заложил
в фильм, было „впечатляющее" соображение о том, что правители
приходят и уходят, а народ остается, и в гуще народа течет насто-
ящая жизнь, лишь изредка замутняемая наносными социальными
идеями, вроде капитализма, коммунизма или нацизма. „Творение"
Рейтца пользовалось не менее впечатляющим успехом, нежели за-
океанский сериал.
Сравнение двух полярных фильмов, привлекших к себе одина-
ковое внимание, заставило задуматься о серьезной проблеме: ка-
ково же действительное отношение немцев к истории прошлого?
Можно ли иметь сразу две истории?
Объяснение сочетаемости несочетаемого, наблюдаемой в этих
событиях, довольно просто. Все действующие лица упомянутых
событий пытались подменить историю мифологией, и потому за-
кономерным оказалось желание многих наконец-то от мифов пе-
рейти к действительно объективному, непредвзятому познанию
прошлого.
Из дискуссии по поводу сравниваемых друг с другом телесери-
алов (и не только) непроизвольно (и закономерно) на свет роди-
лось новое соображение, которого ранее стыдились и не желали
допускать: внимания заслуживают и страдания самих немцев, пе-
режитые ими в годы Второй мировой войны. Размышления о соб-
ственно немецких бедах, несомненно, шли против сложившихся
мифов, грозили опасностью идеологической дисквалификации
или „облыжным причислением .\ к криптонацистам при ин-
стинктивной боязни сорвать аплодисменты «не с той стороны»"1.
К тому же следовало учитывать, что, по справедливому наблю-
дению С. Марголиной, „в настоящее время темы Холокоста и кол-
лективной вины, помимо ритуального удержания слабеющей
"негативной" немецкой идентичности, полностью включены
в механизмы рыночной индустрии. Артефакты Холокоста имеют
рыночную стоимость, как и всякие другие. Книга одного амери-
канского автора2 так и называется "Индустрия Холокоста"3.
Однако Гюнтер Грасс в книге „Траектория краба" убедительно
показал, к чему может привести продолжающееся замалчивание
этой страницы немецкой национальной истории.
„Старика4 гложет что-то. Собственно, говорит он, именно его
поколение должно было поведать о страданиях беженцев из Во-
1 Марголина С. Указ. соч.
2 Finkelstein N.G. Die Holocaust-Industrie / N. G. Finkelstein. — München:
Piper, 2001.-233 S.
3 Марголина С. Указ. соч.
4 В фигуре которого угадывается сам Грасс.
59

сточной Пруссии: о потоках людей, движущихся по зимним до-
рогам на Запад, о закоченевших трупах в сугробах, о людях, поги-
бавших в придорожных кюветах или в проломленном льду, когда
замерзший залив Фришес-Хафф начинал крошиться под бомбами
или трескаться под тяжестью перегруженных конных повозок, но,
несмотря на это, все больше людей, начиная от Хайлигенбайля,
срывались с места, гонимые ужасом мести, который несли рус-
ские, и шли по бесконечным снежным полям... Беженцы... Белая
смерть... О таких страданиях, говорит он, нельзя было молчать
все эти годы только потому, что важнее казалось признание соб-
ственной огромной вины и горячее покаяние, нельзя было отдавать
то, что замалчивалось, на откуп правым и реваншистам. Это упу-
щение безмерно..."1.
Опасения Грасса закономерны, идея, развернутая им в „Траек-
тории краба", отнюдь не нова. Она — продолжение бурных споров
еще 1950-х гг.! Ведь именно тогда бурно обсуждали изгнание с вос-
точных территорий около 14 миллионов немцев, и все десятилетие
прошло в ФРГ под знаком реваншистских заявлений. А в изменив-
шейся Германии многие немцы, уже не имеющие личных пережи-
ваний прошлого, воспринимают недавнюю историю своей страны
как неоправданно взваленный на них груз2. Они испытывают пси-
хологическое давление со стороны остального мира, ибо слишком
часто им напоминают о пресловутом „чувстве вины" и необходи-
мости „преодоления прошлого" („Vergangenheitsbewältigung"). Еще
в 1986 г. историк Андреас Хильгрубер опубликовал сборник иссле-
дований, посвященных концу Второй мировой войны — „Двойной
обвал"3, Помимо прочего, он назвал цифры жертв среди немецких
беженцев с Востока: в результате наступления Советской Армии
погибла четверть уходившего на запад гражданского населения,
или около двух миллионов человек. Имеют ли право эти погибшие
войти в немецкую историю?
Само появление „Траектории краба" Грасса на этом фоне чрез-
вычайно симптоматично. Было бы нелепым отрицать, что еще
в пятидесятые и шестидесятые годы в ФРГ, как, например, сви-
детельствует Таня Дюккерс, „общая терминология нацизма еще
витала в воздухе. И лишь в последние десятилетия сформировался
цельный общественный климат, в котором понятия типа „чистоты
1 Грасс Г. Траектория краба. — С. 113.
2 См.: Dieckmann Chr. Zum 9. November / Chr. Dieckmann // Die Zeit. —
2001. - № 46. - URL: http://www.zeit.de/archiv/2001/46/200146_volk.
xml
3 „Zweierlei Untergang: Die Zerschlagung des Deutschen Reiches und das Ende
des europäischen Judentums".

крови" потеряли смысл"1, Критики не случайно посчитали, что
новелла Грасса символизирует известное преодоление немецкой
литературой комплекса вины, а также синдрома самобичевания.
А. Б. Бохникова в статье „Сегодня о той войне" справедливо пишет,
что произведение Грасса выглядит по-особому на фоне остальной
немецкой литературы о войне, ибо не замыкается „на военных
эпизодах, какими бы трагичными они ни были"2, что „для ав-
тора главным отнюдь не была гибель „Вильгельма Густлова", а то,
чем она аукнулась в настоящем, в последние годы двадцатого
столетия"3.
В 1990-е гг. перестает быть актуальным сам нелепый вопрос —
„чья вина больше"? Настоящее, укорененное в прошлом, не пе-
рестает проецировать себя и в будущее, и здесь, на перекрестке
времен, возникают размышления уже не о единичных (пусть даже
и самых страшных) катастрофах человеческой истории, но о маги-
стральных принципах и вневременных уроках человеческого пове-
дения.
Таким образом, немецкая литература 1990-х гг., не порывая со
сложившейся традицией осмысления прошлого, демонстрирует
целый ряд новых, зачастую неожиданных подходов к событиям
национальной истории. Анализ их ценностного наполнения, об-
щественной актуальности, перспективности и распространенности
показывает, что последнее десятилетие XX в. по праву может рас-
сматриваться в качестве особого этапа в общегерманском литера-
турном развитии.
2. ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ НЕДАВНЕГО ОПЫТА
(ФЕНОМЕН ВОСТОЧНОЙ ГЕРМАНИИ)
Ментальные особенности жителей восточных земель, культурное
наследие ГДР, постоянно напоминающее о себе в повседневности
1 „Auf deutschen Schulhöfen wurden diejenigen verspottet, deren Vater
Deserteur war oder wegen „Feigheit vorm Feind" vors Kriegsgericht kam —
heutzutage schwer vorstellbar. Die gesamte Nazi-Teiminologie „lag noch in der
Luft", wurde „verstanden". Erst in den letzten Dekaden entwickelte sich ein
gesamtgesellschaftliches Klima, in dem Begriffe wie „Blutsreinheit" vollkommen
deplaziert wirkten. Vielleicht wird — man sollte die Macht der Sprache nicht
unterschätzen ■■— Solch ein Begriff in 20 Jahren schlicht nicht mehr verstanden
werden". См.: Dückers T. Der Schrecken nimmt nicht ab, sondern wächst :
Warum die „Enkelgeneration" nach dem Zweiten Weltkrieg noch nicht zum
„entspannten Umgang" mit der Vergangenheit geneigt ist / T. Dückers. - URL:
http://www.tanjadueckers.de.
2 Ботникова А.Б. Сегодня о той войне: „Траектория краба" Гюнтера Грасса /
А.Б. Ботникова // Филологические записки. — 2005. — Вып. 23. — С. 146.
3 Там же. -С. 148.
61

настоящего, открытие прежде недоступных архивов — все это
сформировало в 1990-е гг. устойчивый интерес к истории Вос-
точной Германии. О ГДР пишут молодые и родившиеся на востоке
Германии около 1970 г. Андре Кубичек, Яна Хензель, Юлия Шох,
Якоб-Хайн, Томас Бруссиг и другие. (Объясняя всплеск интереса
к истории ГДР среди своих коллег, Яна Хензель обратила внимание
на то, что ей как представителю молодого поколения требовалось
достичь определенного возраста, чтобы объективно оценивать
прошлое в его связи с настоящим1.) Несомненна личная затрону-
тость темой и писателей старших поколений: Кристы Вольф, Йенса
Шпаршу, Кристофа Хайна, Фолькера Брауна и других... В любом
из конкретных случаев это личное прошлое проецируется на на-
стоящее, рождая размышления о причинах и следствиях тех или
иных событий, о возможности системного постижения происходя-
щего в современной Германии.
Давая в 1999 г. интервью корреспонденту журнала „Шпигель",
Томас Бруссиг удивленно воскликнул: „Существуют Интернет,
цифровая революция, мелкие спекулянты на бирже, рейтинги,
немецкие солдаты, вновь участвующие_в войне, „новый средний
класс". Однако на Востоке продолжают говорить только о Востоке,
как будто время здесь остановилось"2.
Приведенное высказывание одного из самых оригинальных не-
мецких писателей современности (к тому же уроженца Восточной
Германии) заставляет задуматься: благодаря чему в обществе — как
на востоке, так и на западе Германии — распространяется интерес
к прошлому ГДР? Действительно ли этому есть серьезное объяс-
нение, не сводимое лишь к рядовым воспоминаниям о минувшем?
Наконец, по каким причинам восточногерманское прошлое притя-
гивает к себе взгляды, превращаясь в одну из наиболее популярных
и востребованных проблем современной немецкой литературы
(не только 1990-х гг., но и начала XXI в.)?
На общем фоне эйфории германского единения эта тема
была до некоторых пор не вполне востребована. Еще до событий
1 „ DIE WELT: Wir haben uns gefragt, warum es zehn Jahre lang nur wenige Bücher
aus der Generation der um 1970 Geborenen über DDR und Wiedervereinigung
gab? Und nun häufen sich die Neuerscheinungen. André Kubiczek: Mein
Buch „Junge Talente" war 1997 schon fertig, aber damals hat das Thema die
Verlage noch nicht interessiert. DIE WELT: Haben die Verlage geschlafen?
Jana Hensel: Ich glaube, dass das Ganze einen biografischen Hintergrund hat.
Man muss eben ein gewisses Alter erreichen, um Schreiben zu können". См.:
Generation Trabant. Angekommen im neuen Deutschland? „Zonenkinder" im
Gespräch // Die Welt. — 2002. — 09 November. — URL: http://www.welt.de/
daten/2002/11/09/11091w367197. htx
2 Der Spiegel. - 1999. - №45 (8 November).- S. 54.
62

1989 года в общественном сознании сформировались два устой-
чивых образа ГДР. Первый из них был официальным образом
процветающего „государства рабочих и крестьян". Второй, суще-
ствующий на Западе, состоял из устойчивых деталей-символов,
показывающих убогое несовершенство жизни восточных немцев;
при этом чаще всего вспоминались товарный дефицит социалисти-
ческого общества, заорганизованность официальной жизни, нерав-
номерность распределения жизненных благ, диктат органов госбез-
опасности и, наконец, как символ всего сразу, — Берлинская стена,
отделяющая ГДР от „свободного" мира. Она выступает то как де-
таль городского пейзажа, то как мрачный знак тоталитаризма, то
как непреодолимое препятствие человеческим желаниям... По-
добные детали-символы с легкостью проникали в художественные
произведения.
Рассказчице из ,»Animal triste" (1996) Моники Марон, например,
на ум приходит знаменитый роман Дж. Оруалла „1984", который она
читала в юности: „Обстоятельства, в которых мы жили, были опи-
саны довольно верно"1. Благодаря Стене героиня романа не имела
возможности выезжать на научные конгрессы, не могла свободно
общаться с зарубежными коллегами, потому что „всего лишь в трех-
стах метрах от нашего музея протянулась Стена"2. Чрезвычайно
болезненно и трагично мироощущение героини — из-за „непости-
жимой мысли, что эта жуткая бетонная стена высотой в три метра
отделяет меня не только от остальной части Земли, но и от всей
древней истории. Она лишала меня палеозоя, мезозоя, мела и юры,
она лишала меня всего, чему я хотела отдать свою жизнь"3.
Рассказчик из „Скачка в сторону" Бернхарда Шлинка вспо-
минает „пустоши"4 Восточного Берлина образца 1986 г., „его
безобразие"5, его „широкие улицы с немногочисленными маши-
нами, редкие гостиницы"...6 Во время дождя Восточный Берлин
кажется ему „еще более серым и пустым, чем обычно"7. Поэтому,
„когда Стена рухнула", „восточногерманские" персонажи Шлинка,
„как безумные, промчались через Мюнхен, Кельн, Рим, Париж,
Брюссель, Лондон..."8.
1 Maron M. Animal triste / M. Marón. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch
Verlag, 2001.-S. 31.
2 Ibid.-S. 33.
3 Ibid. - S. 34.
4 Schlink В. Der Seitensprung / В. Schlink // Liebesfluchten. — Zürich: Diogenes,
2001. - S. 55.
5 Ibid. - S. 55-56.
6 ibid. - S. 56.
7 Ibid. - S. 57.
8 Ibid. - S. 56.
63

Совокупность таких деталей и обусловила существование в за-
падном сознании в целом негативного образа ГДР. Однако стре-
мительное вхождение Восточной Германии в состав ФРГ оказалось
причиной сложного психологического комплекса в отношениях
жителей „старых" и „новых федеральных земель". Неудивительно,
что поменялись некоторые акценты в звучании темы ГДР, иссле-
дование восточногерманского прошлого стало неизменно увязы-
ваться с исследованием западно-восточного немецкого противо-
стояния и последующего объединения. Образ жизни в „государстве
рабочих и крестьян" стал терять свою шаблонную предопределен-
ность и наполняться более глубоким, подчас философским содер-
жанием. Так, характерный образ разности культурных пространств
видим мы у Кристы Вольф, когда ее героиня вспоминает о своем
визите в Западный Берлин через пограничный пункт „Вокзал
Фридрихштрассе". Она оказалась „у выхода из этой единственной
в своем роде постройки, воздвигнутой над вратами в антимир
и из антимира..."1.
Длительное противостояние немецких государств в ходе „хо-
лодной войны" породило в настоящем иллюзии победы с одной
стороны и чувство поражения — с другой, а скорость объединения
только способствовала сохранению взаимной недоверчивости.
Литература быстро уловила эти настроения. Сошлемся здесь в ка-
честве примера на ситуацию из рассказа Дорис Дерри „Хорошая
карма из Цшопау" („Gutes Кагта aus Zschopau")2. Ее героиня Шар-
лотта, жительница баварской столицы, хочет снова выйти на ра-
боту и выбирает для своей двухлетней дочки няню. Она колеб-
лется между Эугенией из Турина, Доротой из Варшавы и Анитой
из Цшопау с востока страны. Сам по себе ряд гувернанток очень
показателен: Восточная Германия для героини — такая же terra
incognita, такая же чужая страна, как и Польша с Италией. Вот
характерный образец размышлений Шарлотты о своей наемной
работнице: „Анита из Зоны. Из бывшей ГДР. Из Восточной Гер-
мании... У нее нет ничего. Она отправилась из серого, тусклого
Цшопау (разве не все города на востоке выглядят так?) в блестящий
Мюнхен..."3 В основе повествования — столкновение миров: Шар-
лотта хочет помочь Аните, в том числе и материально, но ее неосоз-
нанно пугает все, что связано с бывшим социалистическим блоком.
„Любая страна в Южной Америке, любой штат в США внушает мне
1 Вольф К. На собственной шкуре / К. Вольф // Иностранная лит. — 2003. —
№ 9. - С. 14.
2 Из сборника 1994 года „Я красива?".
3 Dörrie D. Gutes Каппа aus Zschopau / D. Dorne // Bin ich schön? — Zürich,
2002.-S. 11.
64

больше доверия, чем Восточная Германия... Шарлотта хихикнула"1.
Героиня и географию-то бывшего соседа представляет себе чрезвы-
чайно слабо. Причина такого страха понятна: для ГДР у людей ее
круга всегда имелось другое обозначение — Зона („Zone").
Различия между мирами проявляют себя даже в мелочах:
„В первый же день Анита опоздала на полчаса. Шарлотта была
вне себя... Социалистическое разгильдяйство!"2 Шарлотта и Анита
говорят на одном языке, но мрачное прошлое холодной войны оста-
вило настолько заметные следы в сознании людей, что Шарлотту
терзают совершенно дикие и необъяснимые с точки зрения здра-
вого смысла страхи. Даже выходцы из Азии, которых она обучает
на языковых курсах в Гете-институте, не кажутся ей столь чужими:
„Откуда она могла знать, не разыгрывает ли Анита вместе с Леной
сцены сталинского террора, не играет ли в молодежные или во-
енные парады (Лена вообще раз заявила, что Бога нет) и не дает ли
она ей сахар?"3.
Небольшой пример:
„- Тебе нравится у нас? — спросила она Аниту.
— Да, — сказала Лена. Она прыгала на коленках у Аниты.
— Небо имеет другой цвет, — сказала Анита.
— Это баварское небо, — сказала Шарлотта..."4
Казалось бы, как давно написала Криста Вольф свое известное
произведение, насколько переменились времена, однако и в ли-
тературе настоящего речь по-прежнему идет о „расколотом небе"
единой страны.
Размышляя о жителях ФРГ и ГДР, современный историк писал:
„Результаты социо-психологических исследований четко показы-
вают, что 45 лет экономического и культурно-политического разде-
ления превратили их в чуждых друг другу людей. Это отчуждение,
суть которого метко схвачена в понятии „ментального барьера",
обосновано прежде всего преобладанием различных доминант
в структуре западного или, соответственно, восточного социального
характера. На западе, таким образом, преобладал маркетингово-
ориентированный, а на востоке — авторитарно-патерналистский
социальный характер.
Различие этих характеров выражается как в семейной и со-
циальной жизни, так и в уровне и содержании самооценки, в цен-
ностных предпочтениях, в отношении к работе, досугу, деньгам
и т.д. Все это и определяло ситуацию, в результате которой вос-
точный или, соответственно, западный немец воспринимал своего
Dome D. Op. cit. - S. 9.
Ibid.-S. 11-12.
Ibid. - S. 12.
Ibid. - S. 14.
65

соотечественника по ту сторону германо-германской границы в ка-
честве этнически чуждого, несмотря на общий язык и общую в ос-
нове своей культуру. Такое положение сохраняется и сейчас, хотя
немцы в новых и старых федеральных землях живут теперь в одной
стране, смотрят одну и ту же телерекламу и имеют зачастую одного
и того же работодателя"1.
О психологических нюансах объединения ФРГ и ГДР размыш-
ляет и известная журналистка и писательница Сюзанна Ляйнеманн
в своей книге „Пробудились. Стена исчезла" („Aufgewacht. Mauer
weg", 2002). По ее свидетельству, для западных немцев ГДР была
чем-то не похожим на иные европейские государства. Например,
на восток нельзя было поехать так же просто, как в Мадрид или
Лион. Была и еще масса мелочей, игравших значимую разъединя-
ющую роль еще до объединения.
Во многом именно эти мелочи сыграли в последующем негативную
роль. Сошлюсь здесь на наблюдения западногерманского публициста
Т. Коха, сформулировавшего три группы причин, затрудняющих
вхождение восточных немцев в общегерманский мир. Прежде всего,
это влияние прежних устойчивых ментальных символов (берлинская
стена, существование государства-„опекуна" и общества уравнитель-
ного дефицита, явление „внутренней эмиграции"). Также можно гово-
рить об особых социокультурных скрепах в обществе ГДР, избравшей
для себя роль „пролетарского государства" и внушавшей своим граж-
данам ценностные понятия мира „маленьких людей". Третья группа
причин, по Коху, касается пережитого восточными немцами одновре-
менного краха как государства, так и общественной системы. В силу
этого существенно затрудняется определение их индивидуальной
и коллективной идентичности в новом мире. Свою сложность пред-
ставляет и глубинное убеждение западных немцев в том, что только
их система взглядов на мир является единственно правильной2. Это,
заметим, порождает определенные сложности в истолковании исто-
рических процессов недавнего прошлого.
Особая ментальность жителей Восточной Германии стала
предметом пристального внимания литературы с самого начала
1990-х гг. Назовем здесь книгу Кристофа Дикмана „My Generation",
увидевшую свет в 1991 г. На суперобложке ее автор поместил текст,
чрезвычайно важный для понимания темы. Приведем его часть:
„Мы существуем в двух временах. В настоящем мы всего лишь
в гостях. Некая часть нашего естества обитает за временным рвом,
Петров И.А. Культура на переломе / И.А. Петров // Международный ис-
торический журнал. — 2002. — № 20. — URL: http://history.machaon.ru/all/
number_09/analiti4/germany/part4/index.html.
Кох Т. Объединение двух германских государств как культурная проблема /
Т. Кох // МЭМО. - 1992. - № 4. - С. 73-82.
66

не знакомым Западу: в мире до 1989 г. Это удваивает нам Вчерашнее
и Сегодняшнее. Подобное широкое понимание современного мо-
мента обеспечивает Востоку преимущество, в то время как Запад
думает, что Восток все десятилетие хромал позади него"1.
Своеобразно высказался о поисках собственной идентичности
в новом западно-восточном немецком мире и популярный автор
Марсель Байер: „Со мною обстояло дело так: в 1996 г. я переехал
на восток, в Дрезден. И с тех пор замечаю, что мои тексты стали
меняться, хотя я и не могу описать, как они меняются, что в них
другого по сравнению с текстами, возникшими ранее..."2.
Ключевые вопросы, волновавшие писателей и публицистов
1990-х гг., прояснились сразу же. „Что есть Запад, что есть Восток?
Мы определяем эти понятия географически, исторически или через
злобу дня? Или по настроению?" — резюмировала общественные
искания К. Шмидт в статье „В мелководном море утопии"3. При этом
1 „Ich suche keinen Zeitgeist in der Musik, sondern timestop: nicht Tempo, aber
die Entschleunigung der Welt, Zeitgeist heißt: Aktualität. Zeitgeist ist Westen. Im
Osten ist Zeit auch der Geist der Geschichte, weil, was wir Gegenwart nennen, so
viel Voriges mit sich schleppt. Statt Westen ist nun Gestern unsere Gegenwelt. Wir
existieren in zwei Zeiten. Im bloßen Heute sind wir nur zu Besuch. Ein Teil von uns
lebt hinter einem Zeitengraben, den der Westen nicht kennt: 1989. Das doppelt uns
Gestern und Heute. Diesen breiten Begriff von Gegenwart hat der Osten dem Westen
voraus, derweil der Westen denkt, der Osten hinke ihm Jahrzehnte hinterher (курсив
наш. — Д.Ч.)". Цит. по: Рецензия на книгу: Dieckmann Chr. My Generation
[1991] / Chr. Dieckmann. — URL: http://www.amazon.de/exec/obidos/tg/
stores/detaü/-/books/386153195X/reviews/ref=cm_rev_more/028-6583645-
3339718#4
2 „Es ist halt für mich so: ich bin 1996 in den Osten gezogen, also nach Dresden.
Und ich merke seitdem, dass sich meine Texte verändern, aber ich kann gar nicht
beschreiben, wie sie sich verändern, was an ihnen anders ist, als an den Texten, die
vorher entstanden sind. Das bezieht sich gerade auf Gedichte. Ich merke natürlich,
dass Ortsnamen und bestimmte historische Beziige und so etwas sich einfach
verlagern, dass da einfach — ich denke, seit so Anfang der neunziger Jahre —, wo
der Ort und auch Kulturraum Wien und Österreich für mich so wichtig waren, dass
es dann eine Wanderbewegung gemacht hat nach Nordwesten hin, da wo ich her
komme, und dann weiter in einem Dreh Richtung Osten. Aber dass jetzt die Gedichte
in ihrer Grundkonstellation oder in etwas Grundsätzlichem, was darin steckt, sich
verändert haben, seitdem ich in den Osten gezogen bin: da gehe ich von aus und
würde ich auch immer behaupten, ohne aber erklären zu können, warum ". Цит. по:
Graf G. Erdkunde / G. Graf. - URL: http://www.dradio.de/dlf/sendungen/
buechermarkt/165477.
3 „Was ist Westen, was ist Osten? Bestimmen wir diese Begriffe geographisch,
historisch oder tagesaktuell? Oder nach Stimmungslage? Eine Frage, die
auch Schriftsteller umtreibt". См.: Schmidt K. Im Wattenmeer der Utopie /
' K. Schmidt // Der Freitag. — 2000. — № 28. — URL: http://www.freitag.
de/2000/28/00281601 .htm.
67

очень симптоматично, что немецкие интеллектуалы с обеих сторон (!)
в большинстве своем не приветствовали идею объединения. Литерату-
ровед и переводчик Ю. Архипов приводит интересный факт: „В фев-
рале 1989 года, когда я впервые попал в ФРГ, по тамошнему телеви-
дению передавали встречу-дискуссию восьмерки ведущих писателей
двух половинок Германии — Западной и Восточной. Походило это
на какое-то античное действо: прямо-таки „Семеро против Фив"! Се-
меро против Мартина Вальзера, который один находил расколотость
Германии абсурдной. Все прочие желали быть «реалистами»"1. Однако
и после падения Стены мало что изменилось.
На востоке Германии это показали уже выступления 4 ноября
1989 г. на Александерплац. Чуть позже Фолькер Браун, Криста Вольф,
Стефан Гейм и другие подписали призыв „За нашу страну" („Für unser
Land"2,28 ноября), в котором содержались требования реформ внутри
самой ГДР вместо ее ожидаемого присоединения к ФРГ. Насколько
сильной была вера в социализм и его возможности, мы хорошо пони-
маем, когда открываем эпизод романа Томаса Бруссига „Герои, как
мы", где красочно описывается выступление Кристы Вольф револю-
ционной осенью 1989 г. на берлинской Александерплац3. „Представь
себе: социализм — и никто не бежит прочь!", — сказала она о своей
мечте4. В ее выступлении нет ни единого намека на политическую или
духовную капитуляцию перед лицом обстоятельств, напротив — чув-
ствуется надежда на радостное обновление республики через предсто-
ящую долгую работу. Солидарность с ней неоднократно высказывал
Кристоф Хайн: на берлинском митинге 4 ноября 1989 г.5, в интервью
газете „Нойес Дойчланд" (2—3 декабря 1989 г.)6. Надежду на обнов-
ление и сохранение ГДР высказьгеал и Фолькер Браун в коротком эссе
„Наступит время — советники найдутся" („Kommt Zeit — kommen
Räte"), которое вошло в коллективный сборник „ГДР в 1990 году: над-
ежда на новую республику" (1990)7.
1 Архипов Ю. Поэзия и правда Мартина Вальзера / Ю. Архипов // Литера-
турная газета. — 2006. — 1-7 февраля. — С. 8.
2 См.: Wolf Chr. Im Dialog. Aktuelle Texte / Chr. Wolf. - München: DTV,
1994.-170 S.
3 Brussig T. Helden wie wir / Th. Brussig. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch
Verlag, 2002. - S. 285.
4 „Stell dir vor, es ist Sozialismus, und keiner geht weg!" См.: Wolf Chr. Sprache
der Wende: Rede auf dem Alexanderplatz / Chr. Wolf // Auf dem Weg nach
Tabou: Texte 1990-1994. - München: DTV, 1999. - S. 13.
5 См.: Hein Chr. Chronist ohne Botschaft / Chr. Hein. — Berlin; Weimar: Aufbau,
1992. - S. 162-163.
6 Ibid. - S. 38.
7 См.: Braun V. Kommt Zeit, kommen Räte / V. Braun // Die Geschichte ist offen.
DDR 1990: Hoffnung auf eine neue Republik. — Reinbek b. Hamburg, 1990. —
S. 16-20.
68

С западной стороны очень хорошо о „неподготовленности" не-
мецкого сознания к восприятию новой Германии написал в ярком
эссе „Германия, климакс" („Deutschland, eine Midlife-crisis", 1990)
Патрик Зюскинд1. До открытия 9 ноября 1989 г. немецко-немецкой
границы он „еще понимал, что происходит в политике" и „мог
выдержать быстрый, но вполне разумный и, казалось, предсказу-
емый темп европейских изменений"2. Падение Берлинской стены
означало для него, в первую очередь, не торжество, а „вакханалию"3
на улицах и площадях на востоке...
До этой даты для него не существовало самого понятия —
единый „немецкий народ". „Ничего более несовместимого, чем
ГДР и ФРГ, нельзя и вообразить! — восклицает Зюскинд. — Разные
общества, разные правительства, разные экономические системы,
разные системы воспитания, разный уровень жизни, принадлеж-
ность к разным блокам, разная история, разный уровень алкоголя
в крови — ровным счетом ничего общего, и нечему тут срастаться,
и нет никакого единого целого"4. Для рядового немецкого обыва-
теля объединение означало то, что „сорок лет крепко сколоченного,
прочно пригнанного, вроде бы необратимо надежного, солидного
послевоенного порядка вдруг ушли ... из-под ног"5.
Да и сама Восточная Германия не особенно интересовала за-
падных немцев, за сорок послевоенных лет успевших проникнуться
симпатией к своему государству.,Л вообще-то мы смотрели на Запад
и на Юг. Австрия, Швейцария, Венеция, Тоскана, Эльзас, Прованс,
даже Крит, Андалусия, Гебридские острова — если говорить только
о Европе - были нам бесконечно ближе, чем такие захолустья, как
Саксония, Тюрингия, Анхальт, Меклен или Бранденбург, которые
мы в силу необходимости иногда пересекали, чтобы поскорей
по транзитной полосе попасть в Западный Берлин. Что значили для
нас Лейпциг, Дрезден или Халле? Ничего. Нас интересовали Фло-
ренция, Париж или Лондон. Мы едва помнили названия городов
1 Очень любопытно это проявляется к самом подходе к вопросу, что за-
метно и в литературной критике, например, в одной статье А Крэттли.
Процитируем самое ее начало: „Der eigenartige Wunsch, die Wende und
die Wiedervereinigung der getrennten deutschen Staaten so bald als möglich
in aktueller Belletristik dargestellt zu sehen, ist schwer zu verstehen. Weder die
Vergangenheit noch die Gegenwart wurden durch den geforderten „Wenderoman"
verändert" и так далее. См.: Krättli A. Eine hönische, tieftraurige Satire auf die
DDR / A. Krättli // Badener Tagblatt. - 1996. - 25 Mai.
2 Зюскинд П. Германия, климакс / П. Зюскинд // Иностранная литера-
тура. - 1999. -№ 6. - С. 258.
3 Там же.
4 Там же.
5 Там же.
69

вроде Котбуса, Штральзунда или Цвиккау. В сознании тех из нас,
кто родился южнее Главной линии, они разделяли судьбу таких эк-
зотических городов Федеративной Германии, как Гютерсло, Виль-
гельмсхафен или Фленсбург", — пишет Зюскинд1.
В этом же эссе он коснулся и разницы в возрастном восприятии
происходящих перемен в общественной жизни. Не стоило ожидать
заметного восторга по поводу перемен от представителей старшего
поколения немцев. „Там, где прежде стояла угрюмая стена, к которой
мы норовили повернуться спиной, теперь разверзлась туманная, от-
крытая всем ветрам перспектива, и ошалев, как коровы, перед кото-
рыми открылись давно запертые ворота, мы остановились и стоим,
пялясь в новом направлении и не решаясь сдвинуться с места.
Другое дело молодые — двадцати- и двадцатипятилетние, чья
историко-политическая система координат только начинает скла-
дываться. Для них конец "холодной войны", изменения в Вос-
точной Европе и немецкое объединение — первые важные поли-
тические события их сознательной жизни, за которыми они следят
если не с восторгом, то все же с живым интересом"2.
Точность, непредвзятость наблюдений Зюскинда легко подтвер-
дить ссылкой на Кристу Вольф, которая в том же 1990 г., в бла-
годарственной речи по случаю присуждения ей степени почетного
доктора университета Хильдесхайма, сказала о разности воспри-
ятии происходящих перемен разными поколениями3.
Похожую реакцию восточных немцев на известие о начале единой
германской истории зафиксировал в „Моем столетии" и Понтер
Грасс, осенью 1990 г. гостивший у своего знакомого на территории
Восточного Берлина4. Это было нераздельное сочетание „радости
и испуга" (курсив наш. — Д.Ч.)5. А самыми частыми словами были:
„С ума сойти!"6.
В 1992 г. увидел свет сборник эссе и речей Кристофа Хайна
„Стены Иерихова" („Die Mauern von Jerichow") (небольшого вос-
точногерманского городка). Он еще ранее Сюзанны Ляйнеманн
1 Зюскинд IL Германия, климакс / П. Зюскинд // Иностранная литера-
тура. - 1999. - № 6. - С. 260.
2 Там же. — С. 260-261.
3 „...Das Lebensgefìihl besonders der jüngeren Menschen gründlich verändert hat".
См.: Wolf Chr. Zwischenrede / Chr. Wolf// Auf dem Weg nach Tabou: Texte
1990 - 1994. - S. 20.
4 Помимо размышлений Г. Грасса, предостерегавшего против увлечения
мечтой об объединении, можно вспомнить и выступления Вальтера Йенса.
См., напр.: Jens W. Plädoyer gegen die Preisgabe der DDR-Kultur / W. Jens //
Süddeutsche Zeitung. — 1990. — № 136. — S. 14.
5 Грасс Г. Мое столетие. — С. 273.
6 Там же. - С. 275.
70

обратил внимание читательской аудитории на странно ограни-
ченную способность сторон к взаимопониманию1, на их взаимное
предубеждение друг против друга, которое грозило проблемами
самоопределения нации в будущем2, на то, что поспешно прове-
денное разоблачение службы „штази" дало больше вопросов, чем
ответов3...
Не пройти здесь и мимо ассоциаций „стен" в названии книги со
стенами библейского города Иерихон, разрушенных в одночасье.
Что есть, собственно, эти „стены"? На взгляд Хайна, это преграды
внутри человека, скорее в его сознании, нежели в виде чего-то ве-
щественного, материального. Материальные стены — такие, как
иерихонские, как Берлинская, — рушатся, но есть и иные, те, что
прочнее во много раз, что разделяют людей с лучшим результатом4.
Заметим, что о таких же духовных стенах говорит и рассказчик
в „Моем столетии" Грасса (глава „1961"): „...Эти швабы, они
и в шестьдесят первом почти ничего не поняли, когда ни с того ни
с сего, поперек Берлина... А когда стены — и тоже ни с того ни
с сего — не стало, они поняли и того меньше... Они даже, пожалуй,
предпочли бы, чтоб она все еще стояла, потому как с них не брали
бы тогда деньги на солидарность, которые им приходится выклады-
вать с тех пор, как стены не стало"5.
„Эти типы на Западе"6, „типичные западные штучки"7, „ти-
пичный Восток"8, „ваш Федеральный суд в Карлсруэ..."9 — по-
добные реплики персонажей „Моего столетия" Грасса играют
не последнюю роль в понимании глав, посвященных 1990-м гг.
Упомянутые выше соображения в целом показывают, насколько
разным оказалось отношение к объединению, определившему
судьбу ГДР.
1 „Um einen Satz von Mark Twain zu paraphrasieren: Westdeutschland und
Ostdeutschland sind durch eine gemeinsame Sprache getrennt [...]". См.:
Hein Chr. Die Mauern von Jerichow / Chr. Hein. — Berlin: Aufbau TB, 1996. —
S.82.
2 "Die heute klagend vorgetragenen Vorurteile beider Seiten [...] werden es dem
Individuum erschweren, mit der eigenen Geschichte zu leben, mit sich selbst".
См.: Ibid. - S. 83.
3 Ibid.-S. 84.
4 См.: Günter Grass und Christoph Hein im Gespräch mit Ulrich Greiner und
Volker Hage: es gibt sie längst, die neue Mauer // Grass G. Der Schriftsteller als
Zeitgenosse. — München, 1996. — S. 250-262. Erstveröffentlichung in: Die Zeit,
Hamburg. — 1992. — 7 Februar.
5 Грасс Г. Мое столетие. — С. 168.
6 Там же.-С. 288.
7 Там же. - С. 274.
8 Там же. - С. 287.
9 Там же. -С. 150.
71

Интеллектуалы востока поддержали массовые демонстрации
протеста против режима СЕПГ, но они не помышляли об изме-
нении самого строя, речь шла лишь о больших гражданских сво-
бодах. На западе же вообще мало кто из поддерживающих процесс
перемен представлял себе проблемы, уготованные новой Германии.
Не в последнюю очередь именно неудовлетворенность германским
настоящим обратила взоры социологов, историков, публицистов
в сторону прошлого, обусловила попытки понять сам феномен
Германской Демократической Республики, продолжающий жить
в общественном сознании нынешних граждан ФРГ.
Так, во второй половине 1990-х гг. массовыми тиражами стали
выходить справочники, посвященные истории и культуре ГДР.
„Бывший восток превратился в настоящее Эльдорадо для рассказ-
чиков, — пишет в статье „Правда прачек" Ш. Волле. — По ту сто-
рону официальной истории обозначилась живая поэзия воспоми-
наний, которая часто неправильно воспринималась как ностальгия.
Она стремилась зафиксировать то, что наличествовало здесь: образы,
запахи, жесты, чувства, слова. Абстрактным категориям, наподобие
неправового государства или тоталитарной диктатуры, она пред-
почла что-то конкретное. Спросом пользуются книги или выставки
предметов быта, интерьеров или комиксов. Посредственный „Лек-
сикон будней ГДР" Штефана Зоммера нарасхват. Фильмы студии
„Дефа" уже давно превратились в культовые, а в Интернете суще-
ствует биржа коллекционеров меню или проездных билетов ГДР"1.
Наконец, обратим внимание на сборник 2002 г., выпущенный в свет
Роландом Кохом. „Дикий Восток" („Der wilde Osten") — так называ-
ется своеобразный ответ „западному" исследованию Флориана Ил-
лиеса („Поколение Гольф'6). Исследование быта, форм социального
поведения, ментальных структур „поколения Трабант" легли
в основу его концепции. Под одной обложкой оказались 26 молодых
авторов с их автобиографическими рассказами о детстве и юности
в ГДР. Внимание к первоисточнику, опора на личные свидетельства
„Der alte Osten ist zum Eldorado der Geschichtenerzähler geworden. Jenseits der
Geschichtswissenschaft hat sich eine lebendige Poesie der Erinnerung entwickelt,
die oft als Nostalgie missverstanden wird. Sie will festhalten, was da gewesen ist,
die Bilder, Gerüche, Gesten, Gefühle, Worte. Sie macht sich am Konkreten fest,
nicht an abstrakten Kategorien wie Unrechtsstaat oder totalitäre Diktatur. Bücher
und Ausstellungen über Alltagsgegenstände, Wohnraumgestaltung oder Comics
haben Konjunktur. Das leider nur mittelmäßige Lexikon des DDR-Alltags von
Stefan Sommer ist ein Renner. De fa-Filme sind lange schon „Kult", und im
Internet gibt es Sammlerbörsen Шг Speisekarten oder Fahrkarten aus der DDR.
Dahinter steht die Sehnsucht nach dem Anderssein in einer nivellierten Welt der
Objekte". См.: Wolle S. Waschputzis Wahrheit / S. Wolle // Die Zeit. - 2000. -
№46.
72

стали тем, что способствует лучшему пониманию уникальных фено-
менов восточногерманской жизни: бытовых ■— яслей, организации
FDJ, отпуска в Венгрии, ментальных — поиска на черном рынке на-
стоящих джинсов и пластинок с западной музыкой, общественных —
развития и существования каменноугольной и автомобильной про-
мышленности, политических — деятельности Хонеккера и Кренца...
Внимание к быту ГДР, „когда даже банты в волосах повязыва-
лись иначе" (Я. Хензель) — естественная часть нового подхода к изу-
чению прошлому, принципы которого складывались в трудах школы
„Анналов". По этой причине на рубеже XX—XXI вв. все чаще появ-
ляются книги, ориентированные на фактографическое воспроизве-
дение истории ГДР, — вместо продиктованных политическими соо-
бражениями домыслов и вольных реконструкций. Укажем, например,
на книгу X. Барманна и К. Линкс „Хроника поворота" („Chronik der
Wende", 1999), в которой с максимальной документальной точностью1
воспроизведены драматические события с октября 1989 г. по 18 марта
1990 г. (до первых свободных выборов в Народную Палату ГДР).
В новом столетии продолжают выходить и пользоваться успехом
книги, посвященные особому наполнению восточногерманской жизни,
такие, например, как „Толстая книга о ГДР" („Das dicke DDR-Buch",
2002). Под их обложкой скрываются типично восточногерманские
анекдоты, биографические справки о знаковых персонах прошлого —
от Й. Бехера до М. Вольфа, статьи о лексиконе того общества... В по-
добных изданиях заметны как ирония в адрес прошлого, его переосмы-
сление в шутливом духе2, так все же и „осталъгия" по ГДР.
Назовем здесь хотя бы книгу В. Энглера „Восточные немцы"
(„Die Ostdeutschen", 2000), которая ориентирована на то, чтобы по-
казать и доказать „западным" немцам: в ГДР тоже было много дос-
тойного внимания! Автор повествует не о „преступниках" и „жер-
твах" прошлого, а о поэзии движения к социалистическим идеалам,
о культуре общества, которое развивалось... „Читатель испытывает
такое чувство, словно бы он бросает взглйд на далекую, угасшую
планету, чтобы воскликнуть: да, здесь была жизнь!"3. Не меньший
1 Например, „поворот" (Wende) — термин не кого-либо, а Эгона Кренца,
18 октября 1989 года сказавшего об изменении партийной политики СЕПГ
во время выборов его секретарем ЦК.
2 Резюме на книгу: Das dicke DDR-Buch. — Berlin: Eulenspiegel, 2002. —
223 S. — URL: http://www.amazon.de/exec/obidos/tg/stores/detail/-/
books/3359014456/reviews/ref=cm_rev_more_2/028-6583645-3339718.
3 „Der Leser fühlt sich bei der Lektüre als blicke er auf einen fernen, erloschenen
Planeten, um erstaunt festzustellen: Ja, er war bewohnt!" Цит. по: Рецензия
на книгу: Engler W. Die Ostdeutschen / W. Engler. — 2000. — URL: http://
www.amazon.de/exec/obidos/tg/stores/detail/-/books/3746680530/reviews/
ref=cm_rev_more_2/028-6583645-3339718.
73

интерес представляет специальная энциклопедия в сети Интернет
URL: http://www.ddr-wissen.de/wiki/ddr.pl), в которой можно оты-
скать ответы на всевозможные вопросы о ГДР. При этом следует
выделить особый аспект темы, затрагивающий исследование то-
талитарной модели государственного устройства, реализованной
в 1949—1989 гг. на востоке Германии. Понимание и оценка его тре-
буют, однако, знания некоторых фактов новейшей истории.
Публичное требование „трибунала" применительно к истории
ГДР было впервые высказано рядом восточногерманских право-
защитников (В. Ульманн, Ф. Шорлеммер, В. Тирзе, В. Темплин,
Г. и У. Поппе и другие) в 1992 г.1 Последовавшая за этим кампания
обсуждения прошлого показала, как деликатна данная тема и как
часто возникают спекуляции вокруг нее. Так, например, внимание
к тоталитарному характеру восточногерманского государства нео-
жиданно открыло проблему его мнимой / действительной антифа-
шистской сущности, привело к рождению термина „вторая дикта-
тура"... И если для левых мыслителей (Ю. Хабермас, В. Йеккель)
сравнение ГДР с нацистским государством представляло явную
историческую нелепость, то интерес других к исследованию фено-
мена тоталитаризма2 в мировой истории невольно приводил к кон-
струируемому тождеству — „режим ГДР = сталинизм = нацизм".
Существенно, что в глазах многих разговоры о тоталитаризме
превращались в некую „охоту на ведьм" и даже в интеллекту-
альную травлю деятелей культуры. В 1991 г. Криста Вольф в письме
к Вольфгангу Тирзе высказала скорбное предчувствие, что вместо
критического анализа и самоанализа, вместо поисков справедли-
вости исследование восточногерманского прошлого грозит обер-
нуться лицемерным фарсом3. Правота ее опасений окончательно
1 Tribunal zur DDR-Veigangenheit // Frankfurter Rundschau. — 1992. — JSfe 19, —
S. 11.
2 „Die politischen Verbrechen der DDR... stehen im doppelten Fluchtpunkt der
totalitären Staatskriminalität nationalsozialistischer und stalinistischer Art, ohne
dabei je ihre Qualität und Intensität zu erreichen". См.: Leggewie C, Meier H.
Zum Auftakt ein Schlußstrich? / C. Leggewie, H. Meier // Wir Kollaborateure:
der Westen und die deutschen Vergangenheiten. — Reinbek bei Hamburg,
1992. - S. 55.
3 К. Вольф писала: „21.09.91 Lieber Wolfgang Thierse, Ihr Vorschlag eines
„Tribunals" geistert ja durch die Gemüter und wirbelt Staub auf. Ich stehe
ihm eher skeptisch gegenüber: Wo Unrecht geschehen ist — nach humanem
Rechtsverständnis, auf das viele sich wohl einigen könnten -, sollten die
Gerichte tätig werden (was ja allerdings in einer Reihe von Fällen auch nicht zu
„Gerechtigkeit" fuhren wird, weil die Rechtsmaßstäbe der Sieger noch andere
Interessen verfolgen, als die Humanität wiederherzustellen: Zu groß ist das
Bedürfnis nach Rache und nach Selbstbeweihräucherung, zu gering der Wille zu
differenzieren, historische Entwicklungen zu berücksichtigen und die eigene Rolle О
74

О in der Zeit, da die Welt in zwei Lager geteilt war, überhaupt in Betracht zu
ziehen). Das „Tribunal" wäre dann also für alle übrigen, als moralische Instanz in
einer durch und durch amoralischen, häufig unmoralischen Welt. Die Maßstäbe,
die wir uns da bilden könnten, müßten wir ja schon am nächsten Tag oder in der
nächsten Woche schnell wieder vergessen, wollten wir uns an das politische Handeln
der neuen Weltherren anpassen. Und was um Himmels willen soll denn die Masse
der „kleinen Leute" sonst tun! — Anders steht es mit uns, den Intellektuellen.
Ein Tribunal. Nun gut. Da tauchen unvermeidlich historische Assoziationen auf:
Nürnberger Tribunal, Russell-Tribunal... Wer aber sollen in unserem Fall die
Richter sein? Wer sind die „Gerechten"? Und wer hilft den Angeklagten, uns, die
psychologische Barriere zu überwinden, die das Won „Tribunal" in ihnen aulbaut?
Ich finde — und erlebe es nun zum zweiten Mal -, daß die wirklich Schuldigen,
die Ehrgeizlinge, Feiglinge und Arschkriecher, die, die sich zielbewußt von Stufe
zu Stufe hochgedient haben, auf den Schultern ihrer Kollegen, ohne Scheu, sie
auch zu verraten, wenn es nötig wurde: daß diese Leute kein Schuldbewußtsein
entwickeln. Daß kein moralischer oder juristischer Schuldspruch sie erreicht: Sie
sind gut gewappnet. Die anderen hingegen, die wußten, daß sie nicht „gerecht",
nicht „schuldlos" hier leben konnten, trotzdem nicht weggingen, weil sie den
Widerspruch aufrechterhalten und Leuten helfen wollten und sich an unlösbaren
Widersprüchen in einem Dauerkonflikt aufgerieben haben — die zerfleischen sich
jetzt wieder, die sind natürlich Zielscheibe der westlichen Medien und sehen sich
(wieder) ausgegrenzt und lahmgelegt. Mag sein, daß ein solches Tribunal deren
Schuldgefühle noch verstärken und ihre Lähmung endgültig machen würde: Das
wäre immerhin ein Ergebnis. Oder aber: Es sollten auch dort nur Westdeutsche,
die von Herkunft her Gerechten, Richter sein; das wäre überlegenswert und würde
vielleicht wenigstens die Verhältnisse ganz klarstellen. Ich gehöre zu denen, die
lange vor dem 3. Oktober ,90 davor gewarnt haben, daß die Wiedervereinigung
als Anschluß des kleinen, ärmeren, an den größeren, reichen Teil Deutschlands
den selbstkritischen Umgang mit unserer Vergangenheit enorm erschweren würde.
Da habe ich die westliche Abwehrhaltung bis hin zum Ekel vor uns noch nicht
in ihrem ganzen Umfang sehen können, es zeigten sich erst die Tendenzen, die
DDR so unhistorisch wie möglich zum Phantom, ihre Bewohner zu Monstern zu
dämonisieren. Sie können mir inzwischen ein Dutzend Artikel in intellektuellen
Zeitschriften zeigen, in denen das nicht (mehr) geschieht. Aber der Erfolg bei
den »normalen« Westdeutschen ist erreicht: Aus Angst haben sie sich ein DDR-
Bild einimpfen lassen, das an Realitätsferne nichts zu wünschen übrigläßt und
in den ehemaligen DDR-Bürgern nun wieder eine Abwehrhaltung bis hin zu
Bockigkeit und Selbstgerechtigkeit hervorruft oder wenigstens begünstigt, auf
deren Boden Selbstkritik nicht gerade wächst, blüht und gedeiht. Ich furchte,
diese Haltung würde geradezu explodieren, wenn über sie nun auch noch ein
Tribunal eingesetzt würde... Sie hätten es schwer, ihnen zu erklären, was Sie
»eigentlich« damit meinen. Was also tun? Auch ich halte kaum etwas für wichtiger
als diese „selbstkritische Analyse", von der Sie schreiben. Unter dem Feuer
der unwissenden oder übelwollenden Sieger ist sie unsäglich erschwert. Unsere
Verzweiflung wird, wenn wir sie zu formulieren wagen, uns als „Nostalgie" in
den Hals zurückgestopft. Man müßte vielleicht versuchen, mehr Gelegenheiten О
75

подтвердилась спустя три года, когда даже федеральный президент
был вынужден призывать к тому, чтобы не ставить огульно клеймо
пособников диктатуры на всех жителей ГДР1 и не купаться на их
фоне в собственном превосходстве. Ведь нельзя не признавать,
что ГДР была такой же альтернативой нацистскому государству,
как и ФРГ. В Восточной Германии процесс денацификации про-
водился несравнимо более целеустремленно, чем в ФРГ, где мно-
жество бывших нацистов вновь оказалось в аппарате управления.
Это обстоятельство нашло, например, косвенное отражение в ро-
мане Юлии Франк „На реках вавилонских" („Lagerfeuer", 2003):
бабушка одной из героинь (Нелли Зенф) вернулась из эмиграции
на постоянное место жительства именно в Восточную Германию,
хотя была рождена в Баварии. О том же свидетельствовала и Криста
Вольф2. Однако в то же время демократические свободы первых
послевоенных лет неуклонно сокращались в атмосфере „холодной
войны", что дало основание Томасу Манну заметить: „У комму-
низма с фашизмом — такова действительность — общая тотали-
тарная идея государства"3.
Сложность дискуссий по подобным вопросам несомненна. Фе-
номен тоталитаризма в мировой истории XX в. еще, по сути, мало
изучен. Это происходит во многом и из-за того, что в среде „левых"
политиков и философов подобные попытки вызывают резкое от-
вращение, упреки в подлом использовании заблуждений прошлого
О zu schaffen, bei denen Gleichgestellte miteinander reden können — ... wie ich
es seit zwei Jahren in dem Gesprächskreis in der Akademie der Künste erlebe,
wo Intellektuelle aus Ost und West sich artikulieren können. Ich weiß in diesem
historischen Augenblick kaum eine andere Methode für einen nennenswerte Zahl
von Menschen <...> ". См.: Wolf Chr. Zwei Briefe / Chr. Wolf// Auf dem Weg
nach Tabou: Texte 1990-1994. - S. 80-82.
1 В официальной версии специальной комиссии бундестага ФРГ вся история
Восточной Германии превратилась в историю „тоталитарной диктатуры"
и „тоталитарного режима", а Райнер Аппельман, председатель комиссии,
сотворил новый 60-летний конструкт, соединив историю ГДР с исто-
рией гитлеровской Германии (1933-1993). См.: Deutscher Bundestag: 12.
Wahlperiode. - Drucksache 12/7820. - 1994. - 31. Mai. - S. 5 f., 18 ff., 281 ff.
2 „Meine Generation identifizierte sich schon früh mit der entstehenden
Gesellschaft, weil wir hier in den vierziger Jahren gezwungen waren, uns intensiv
und radikal mit der faschistischen Vergangenheit auseinanderzusetzen, schärfer
als das in der Bundesrepublik der Fall war. Das hat eine starke Bindung an diese
Gesellschaft geschaffen, die ja durch Antifaschisten aufgebaut wurde. Diese
Bindung blieb so dauerhaft, weil wir keine Alternative sahen". См.: Wolf Chr. Im
Dialog: Aktuelle Texte. — S. 134 f.
3 „Der Kommunismus hat — das ist die Wahrheit — mit dem Faschismus die
totalitäre Staatsidee gemeinsam". Цит. по: Otto W. Neues Unrecht begangen,
um altes zu sühnen / W. Otto // Neues Deutschland. — 1991. — 4—5 Mai.
76

и тому подобном, эмоции мешают здесь научному анализу. От-
сюда — масса противоречивых статей и докладов, касающихся не-
посредственно истории ГДР1.
В этой связи представляется важным оценить то, как отреагиро-
вала на исчезновение Восточной Германии с политической карты
мира художественная литература. Тема восточногерманского про-
шлого, укрепившаяся в 1990-е гг. в немецкой литературе, откры-
вает многоаспектное изучение феномена ГДР, предпринимаемое
современными писателями. Не вдаваясь в социологические и по-
литологические тонкости проблемы, они воссоздали в первую оче-
редь духовную атмосферу минувшего времени, открыли читателю
нюансы малых, личных историй граждан ГДР, без чего никакие
официальные исторические конструкты не смогут обрести необхо-
димой полноты и убедительности. Следует констатировать, что ху-
дожественное изучение прошлого Восточной Германии опиралось
на те же принципы, что и изучение всей германской истории XX в.
(см. выше). Например, литературный обозреватель газеты „Цайт"
Ш. Волле заметил о романе Инго Шульце „Simple storys" (1996), что
молодой писатель оправданно уклонился от официальной истории
страны в пользу изображения того, чем жили рядовые ее граждане:
„Наши истории рассказывают о разрушенных надеждах, о великих
и малых мечтах, о страхе и наглости, печали и радости — обо всем
том, чего не проходят в официальной исторической науке"2.
1 См. здесь: Wurl E. Die „SED-Diktatur". Überlegungen im Kontext einer
Kritik des Begriffs aus dem Bericht der Enquete-Kommission des Deutschen
Bundestages / E. Wurl // Ansichten zur Geschichte der DDR. — Bonn;
Berlin, 1994. - Bd. V. - S. 99 ff.; Wurl E. Die Geschichte der DDR - die
Crux von Erleben. Politik und Wissenschaft / E. Wurl // Utopie kreativ. —
Berlin, 1995. - H. 53. - S. 27 ff.; Mocek R. Was war die DDR-Philosophie?
Was bleibt von ihr? / R. Mocek // Neues Deutschland. - 1995. - 4—5
Februar; Huar U. Der Totalitarismus-Begriff bei Hannah Arendt / U. Huar //
Marxistische Blätter. - Essen, 1995. - H. 1. - S. 71 ff.; Borggräfe A.,
Schmidt-Soltau K. Über die Schlechtigkeit des Totalitarismus und das
Märchen von der demokratischen Alternative / A. Borggräfe, K. Schmidt-
Soltau // Hintergrund. Marxistische Zeitschrift für Gesellschaftstheorie und
Politik. — Osnabrück, 1995. — Bd. I. — S. 36 ff.; категорическое непри-
ятие сравнения социализма в ГДР и тоталитаризма содержится в ра-
боте: Heuer U.-J. Totalitarismus — Karriere eines Begriffs / U.-J. Heuer //
Marxistische Blätter. - 1995. - H. 3. - S. 62 ff.
2 „Unsere Geschichten erzählen von enttäuschten Hoffnungen, von kleinen und
großen Träumen, von Angst und Feigheit, Trauer und Freude — von alldem,
was in der Geschichtswissenschaft nicht vorkommt. Sie waren eingelagert wie der
Waschbär im Panzerschrank. Und genau wie Waschputzi sind sie vollkommen
überflüssig — und gleichzeitig das einzig Wichtige". См.: Wolle S. Waschputzis
Wahrheit. - URL: http://www.zeit.de/2000/46/Kultur/200046_dt._einheit.html
77

Разница отношения к восточногерманской истории, ощущаемая
в оценках писателей разных поколений, сама по себе является по-
казательной для понимания сложности, возникающей при художе-
ственном освоении темы исчезнувшего государства.
Прежде всего хотелось бы обратить внимание на духовную рас-
терянность, свойственную по вполне понятным причинам писа-
телям старшего поколения, своими руками строившим социали-
стическое государство или же родившимся в ГДР на самой заре ее
истории.
Так, стихотворение Фолькера Брауна „Собственность" („Das
Eigentum"), впервые опубликованное в августе 1990 г. в газете
„Нойес Дойчланд", есть не что иное, как жалоба по поводу вне-
запно исчезнувшей родины, впрочем, многими воспринятая как
оскорбительная в атмосфере эйфории единства.
Da bin ich noch: mein Land geht in den Westen.
KRIEG DEN HÜTTEN FRIEDE DEN PALÄSTEN.
Ich selber habe ihm den Tritt versetzt.
Es wirft sich weg und seine magre Zierde.
Dem Winter folgt der Sommer der Begierde.
Und ich kann bleiben, wo der Pfeffer wachst.
Und unverständlich wird mein ganzer Text
Was ich niemals besaß, wird mir entrissen.
Was ich nicht lebte, werd ich ewig missen.
Die Hoffnung lag im Weg wie eine Falle.
Mein Eigentum, jetzt habt ihrs auf der Kralle.
Wann sag ich wieder mein und meine alle1.
Трагический смысл текста подтверждается тем обстоятельством,
что название отсылает читателя, несомненно, к известному стихот-
ворению Фридриха Гельдерлина „Mein Eigentum" (1799). В нем
Гельдерлин выразил мысль о поэзии как о единственном убежище,
оплоте творческой личности, лишенной родины2. Для Брауна куль-
тура также остается единственным убежищем после краха его го-
сударства.
Фолькер Браун был представителем тех художников слова, ко-
торые весьма критично относились к недостаткам в общественной
Braun V. Das Eigentum / V. Braun. — URL: http://www.lyrikline.de. Или см.:
URL: http://www.bsz-bw.de/eu/lyriktage/vier-braun.html
Любопытно, что к Гельдерлину Браун обращался и ранее, например, в сбор-
нике 1976 года — в стихотворении "An Friedrich Hölderlin": "Dein Eigentum
auch, Bodenloser / Dein Asyl, das du bebautest / Mit schattenden Bäumen und
Wein / Ist volkseigen; [...J". Тогда он подверг критике пассивное поведение
поэта, не пожелавшего бороться и избравшего уход в свой герметичный
мир. См.: Braun V. Eine große Zeit für die Kunst? / V. Braun // Es genügt nicht
die einfache Wahrheit. Notate - Frankfurt a/M., 1976. — S. 23.
78

жизни своей страны и не боялись вслух говорить об этом. Однако
они никогда не допускали и мысли, что ГДР может исчезнуть,
и связывали веру в социальный прогресс с идеей социалистиче-
ского государства, постоянно развивающегося и совершенствую-
щегося. Тексты Брауна показывают: критика восточногерманского
общества у него никогда не превращалась в отрицание социализма.
И, несмотря на все препоны, чинимые авторам-диссидентам, поэт
не считал возможным добровольно покинуть свою страну. В его
стихотворении 1987 г. „Лен" („Das Lehen") года мы читаем: „Ich
bleibe im Lande und nähre mich im Osten [...] noch bin ich auf dem
Posten"1.
Для Фолькера Брауна трагичным стало то обстоятельство,
что по сравнению с 1976 г., когда лишь отдельные люди уезжали
из ГДР, в 1990 г. вся страна „идет на запад", „выбрасывает себя"
(„geht in den Westen", „wirft sich weg"). Все построенное за сорок
лет потеряло смысл. А если задуматься о причине внезапного и го-
рячего братания, то вдруг выяснится, что обусловлено оно не са-
мыми „высокими" доводами: на востоке — желанием приобщиться
к благам общества потребления, на западе — традиционными экс-
пансионистскими устремлениями.
Для поэта объединение — грустное событие, не случайно в сти-
хотворении возникают трагические ассоциации. ГДР принесена
в жертву ^когтям" западногерманского орла, хищной птицы, за-
глатывающей все на пути. Браун вспоминает здесь и лозунг-эпи-
граф Георга Бюхнера из „Гессенского сельского вестника", пе-
реиначивая его на современный лад: „Война — хижинам, мир —
дворцам" („Krieg den Hütten, Friede den Palästen").
Бруссиг в романе „Герои, как мы" следующим образом харак-
теризует психологию старшего поколения: „Они выползли из раз-
валин тысячелетий. Страх перед воздушными налетами засел у них
так глубоко в костях, что они и сегодня во время любого фейер-
верка думают о зенитках. Они голодали. Наиболее совестливые
из них страдали от ощущения собственной немецкости. Им ведь
предъявляли Бог знает какое прошлое, да еще перед глазами было
безрадостное настоящее. Но зато будущее! Оно было реальным!"2
И постройка плотины „Зоза" или осушение Фридлендеровских
лугов впервые вселили в то поколение чувство гордости за себя.
И они, зная тепло лагерных костров и сладость мечтаний о бу-
дущем, спутали свои мечты с социализмом1.
1 Braun V. Das Lehen / V. Braun. — URL: http://www.netschool.de/akt/
archive/a_000064.htm
2 Brussig T. Helden wie wir. — S. 287.
3 „...Социализм — это абстрактное понятие", — замечает Клаус.
79

Грустные размышления Фолькера Брауна (и его единомыш-
ленников), вероятно, можно объяснить в первую очередь тем, что
поэт стал свидетелем крушения не только и не столько государства,
сколько утопической мечты, веры в осуществление утопических
идеалов. „Was ich niemals besaß wird mir entrissen. / Was ich nicht
lebte, werd ich ewig missen". По верному замечанию Р. Зоммер, по-
добные Брауну люди „пытались усидеть в шпагате между реальным
социализмом, который они подвергали критике, и идеальным, тео-
ретическим социализмом, которому они были верны"1.
В. Эммерих обозначил состояние многих авторов бывшей ГДР
в объединенной Германии „статусом меланхолика"2. И дал опреде-
ление этой меланхолии: „Это душевное состояние лишенных дома,
разочарованных, больных людей-неудачников [...]"3.
Следует учитывать, что сложность процесса приспособления
писателей ГДР к новым общественным и политическим условиям
была предопределена и утерей привилегированного статуса, ко-
торый имела интеллигенция в Восточной Германии, утерей при-
вычной, центральной роли „воспитателя общества". Как заметил
В. Эммерих, здесь следует говорить о смен^ состояния гипертрофи-
рованной ответственности за свою страну состоянием личной ме-
ланхолии4. Впрочем, на этом фоне, по мнению критика, „Фолькер
Браун относится к числу упрямых, не плаксивых меланхоликов"5.
Позиция Ф. Брауна привлекла внимание критики. Слишком не-
ожиданной была реакция на новую действительность бывшего нон-
конформиста. По мнению Ф. Майер-Гозау, Фолькер Браун не смог
1 „Sie versuchten den Spagat zwischen einem realen Sozialismus, den sie kritisierten,
und einem idealen, theoretischen Sozialismus, dem sie die Treue hielten4*. См.:
Sommer R. Volker Braun: das Eigentum / R. Sommer. — URL: http://www.uni-
essen.de/liteiaturwissenschaft-aktiv/nullpunkt/rtf/braun_eigentum.rtf
2 Emmerich W. Status Melancholicus. Zur Transformation der Utopie in der DDR-
Literatur / W. Emmerich // Literatur in der DDR. Rückblicke. — München,
1991. - S. 232-245.
3 „Das ist die seelische Verfassung des unbehausten, enttäuschten, heillosen, vom
Scheitern gezeichneten Menschen". См.: Emmerich W. Status Melancholicus. Zur
Transformation der Utopie in der DDR-Literatur. — S. 232.
4 См.: Emmerich W. Zwischen Hypertrophie und Melancholie: Die literarische
Intelligenz der DDR im historischen Kontext / W. Emmerich // Intellektuellen-
Status und intellektuelle Kontroversen im Kontext der Wiedervereinigung:
Materialien und Ergebnisse aus Forschungsprojekten des Institutes für
kulturwissenschaftliche Deutschlandstudien an der Universität Bremen. —
1993. — H. 4. — S. 5-22. - URL: http://www.deutschlandstudien.uni-bremen.
de/hefte/heft4.htm.
5 „Volker Braun gehört zum Schlag der trotzigen, nicht der weinerlichen
Melancholiker". См.: Emmerich W. Status Melancholicus: zur Transformation
der Utopie in der DDR-Literatur. — S. 234.
80

избавиться от старых идеологических схем. В его стихотворном „я"
так и чувствуется прежнее „мы", в слове „моя" —„наша", а ФРГ для
него — по-прежнему разбойничье государство1. На вопрос „Сердит ли
Вас то, как в старой ФРГ обходятся с восточногерманским прошлым?"
писатель бросил реплику: „Чудовищный и огорчительный процесс"...2
Случай Фолькера Брауна в этом отношении типичен для
1990-х гг. Литературные „споры" между писателями с запада
и с востока показали, каких размеров достигло их взаимное непо-
нимание3. Западногерманский литературный критик У. Грайнер
в одной из статей даже констатировал с некоторой горечью, что
„есть еще разве что немецкая грамматика, которая связывает из-
вестных интеллектуалов ГДР с культурой ФРГ". И что тем гэдэ-
эровским авторам, которые не найдут в себе сил отделить себя от их
прежней истории, идеалов и надежд, придется уйти в забвение4.
Главной проблемой, над которой приходилось задумываться
восточногерманским писателям старшего поколения в 1990-е гг.,
1 Meyer-Gosau F. "Linksherum, nach Indien!" Zu einigen Hinterlassenschaften der
DDR-Literatur und den jüngsten Verteilungskämpfen der Intelligenz / F. Meyer-
Gosau // Literatur in der DDR Rückblicke. — München, 1991. — S. 272.
2 „Volker Braun ist kein Wendehals. Die kleine Prosastudie „Die vier
Werkzeugmacher" zeigt vielmehr, mit welcher Verve und geradezu
pamphletistischer Schärfe er uns unsere Gewissenlosigkeit ins Gewissen ruft:
„Wie der Mensch, seiner Gewißheiten verlustig, in der Kälte steht, so die
Menschheit, wenn sie der Überlegenheit ledig ist, des Wissens von ihrer besseren
Welt; sie verliert ihren Gleichsinn und ist am Rande der Tollheit, sie schafft und
vernichtet, erfindet und vergißt und erkennt sich nicht wieder in der Landschaft,
gefangen entmachtet verwandelt von der Natur, die sie ist und nicht ist in ihrem
fantastischen Zwiespalt, Wahnsinn Vernunft." Das ist die Prosaversion seiner
Antwort „Ein monströser und unglücklicher Vorgang" auf die Frage seines
Interviewers in der Frankfurter Rundschau: „Ärgert es Sie, wie in der alten
Bundesrepublik mit der DDR-Vergangenheit umgegangen wird?" Jedoch: Auch
dies wäre noch immer, wenngleich achtbar, lediglich ein Antifeuilleton". См.:
Raddatz F.J. Entzweites Leben: ein Portrait des Dichters Volker Braun, der in
diesen Tagen den Büchner-Preis erhält / F.J. Raddatz. — URL: http://www.zeit.
de/2000/44/Kultur/200044_l-braun-portraet.html
3 Cm., например, следующие издания по теме: Deiritz К., Krauss H. Der deutsch-
deutsche Literaturstreit oder "Freunde, es spricht sich schlecht mit gebundener
Zunge": Analysen und Materialien / K. Deiritz, H. Krauss. — Hamburg, Zürich,
1991 ; Anz Th. „Es geht nicht um Christa Wolf4: Der Literaturstreit im vereinigten
Deutschland / Th. Anz [Hrsg.] — Frankfurt a/M.: Fischer-Taschenbuch-Verlag,
1995. - 288 S.
4 „Daß es gerade noch die deutsche Grammatik ist, die prominente Intellektuelle der
DDR mit der Kultur der Bundesrepublik verbindet." Greiner U. Der Potsdamer
Abgrund. Anmerkungen zu einem öffentlichen Streit über die "Kulturnation
Deutschland" / U. Greiner// Die Zeit. - 1990. — № 26. — 22 Juni.
81

стала мучительная невозможность ответить на вопрос: что же было
упущено в социалистическом прошлом*! Их объединяло сознание
личной ответственности за нереализованные возможности. Ге-
роиня Моники Марон в „Письмах Павла" („Pawels Briefe", 1999)
лишь при крахе ГДР задумалась, за то ли государство она боролась.
Могут ли теперь он и его поколение рассуждать о прошлом, задавал
вопрос Фолькер Браун в речи по поводу вручения ему Бюхнеров-
ской премии1. Кристоф Хайн уже в 1990 г. с горечью признал: „Так
называемый реально существовавший социализм, в сопостав-
лении с представлениями, с масштабами мифа о социализме, был
лишь карикатурой, преступлением и обманом"2. Здесь же следует
обратить внимание на вынужденное признание Кристы Вольф,
сделанное в том же 1990 г.: длительная работа интеллектуальной
элиты, к которой принадлежала и она сама, увы, не смогла придать
жителям Восточной Германии необходимой внутренней, духовной
независимости. Именно по этой причине на глазах исчезают шансы
„на новое начало", и все чаще писательнице приходят на ум ассо-
циации из текстов Гельдерлина, Бюхнера, Тухольского...3 В то же
время Криста Вольф не слагает с себя ответственности за происхо-
дящее: „Жалобы и самосожаление я принимаю за ошибку, уместнее
вопрос: сложим ли мы с себя ответственность или станем работать
на будущее...
И я спрашиваю себя: чем окажется история этих сорока лет,
которые не были фантомом, но оставили после себя фантомную
боль? Кто еще захочет представить публично скорбь, стыд, раска-
яние многих людей, о которых я узнаю из их писем, из взгляда их
глаз, которые нахожу в себе самой, если все озабочены улучшением
материальных условий?.."4
1 „Mit meinen Gegnern teile ich nicht die Sorge, daß uns das Thema
abhanden gekommen ist (потеряна для нас) — nein, es könnte sein, daß
wir dem Thema abhanden kommen". Цит. по: Preiß S. Die Nachfolger sind
die Unvollender / S. Preiß. — URL: http://www.u-lit.de/rezension/vbraun.
html.
2 Christoph Hein: Texte, Daten, Bilder / Chr. Hein, L. Baier [Hrsg.]. — München:
Luchterhand, 1990. — S. 27.
3 „Mit sehr nüchternen Augen lese ich in diesen Wochen Hölderlin, Büchner,
Tucholsky". См.: Wolf Chr. Zwischenrede. — S. 19.
4 „Klage und Selbstmitleid halte ich für verfehlt, angebracht finde ich die Frage,
ob wir nun etwa aus der Verantwortung entlassen sind oder wofür wir in Zukunft
gebraucht werden — wenn auch sicherlich stärker marginalisiert als bisher. Da
frage ich mich: Wohin wird die Geschichte dieser vierzig Jahre geraten, die ja
kein Phantom ist, aber bei ihrem Verschwinden Phantomschmerz hinterlassen
wird. Wer wird die Trauer, die Scham, die Reue vieler Menschen, die ich aus
ihren Briefen herauslese, in ihren Augen sehe und auch in mir selbst finde, noch
öffentlich ausdrücken wollen, wenn alle mit der Verbesserung der materiellen О
82

Духовное смятение многих жителей бывшей ГДР хорошо запе-
чатлелось и в трагичной повести Кристы Вольф „На собственной
шкуре" („Leibhaftig", 2002), действие которой происходит, по всей
видимости, уже на излете правления Хонеккера. Героиня попадает
в больницу, где в тяжелом состоянии ожидает лекарства, которое
должно спасти ее, но которое срочно требуется привезти из-за гра-
ницы. В повести нет динамично развивающегося сюжета — вни-
мание сосредоточено на внутреннем мире безымянной героини.
Балансируя между жизнью и смертью, она размышляет не только
о личном, но и о непростых взаимоотношениях между ФРГ и ГДР,
заложницей которых она может оказаться. Борьба за собственную
жизнь, нежелание поддаваться смертельной болезни проециру-
ются в ее сознании на упорную борьбу за построение общества
социальной справедливости в ГДР. Однако почему именно в ее об-
ществе нет нужного лекарства?.. Почему в ее обществе нет многих
важных для личности вещей?..
Трагизм ее размышлений о „республике рабочих и крестьян"
с необыкновенной силой прорывается в беседе, состоявшейся
между безымянной героиней и ее знакомым, навестившим ее
в клинике.
„Помолчав, она сказала: Ты ведь понимаешь, что это значит,
когда можно выбирать только между ложными альтернативами.
Он понимал. И посоветовал ей наконец оставить надежду на не-
выполнимое, а тем самым и бесплодное сопротивление, которое,
по всей видимости, основывалось на иллюзии, что она еще спо-
собна что-то изменить. Это ребячество.
Новый Мефистофель, сказала она. Искушение не бессмертием,
а бездействием. По-твоему, стало быть, все пропало.
Да, по крайней мере, в эту эпоху. Она не годилась для нашего
эксперимента. И мы тоже не годились, особенно мы"1.
Последняя фраза приведенной цитаты особенно характерна, так
как демонстрирует личный трагизм отношения к недавнему прош-
лому.
„Чтобы найти свою родину и слиться с нею чувством, и волею,
и жизнью, — необходимо... установить между собою и своим на-
родом подобие, взаимодействие и общность в духе; признать, что
О Lebensbedingungen beschäftigt sein werden? Wer wird es auf sich nehmen,
Widerspruch anzumelden gegen bestimmte menschliche Konsequenzen eines
Wirtschaftssystems, dessen Segnungen verständlicherweise jetzt von den meisten
herbeigesehnt werden. Auch mag — kaum wage ich es jetzt schon auszusprechen —
ganz allmählich ein Bedürfnis nach einem utopischen Denken wieder wachsen,
das sich aus dem Alltagsleben heraus entwickeln müßte, nicht aus der Theorie".
См.: Ibid. - S. 21.
Вольф К. На собственной шкуре. — С. 70.
83

творцы и создания его духовной культуры — суть мои вожди и мои
достижения", — писал когда-то философ И.А. Ильин1. (Похожая
мысль звучит и в одном из выступлений Кристы Вольф в 1990-е гг.2)
Думается, не будет ошибки в утверждении, что установление этой
общности как раз и оказалось самым проблематичным для жителей
объединившейся Германии. Очень хорошо это прослеживается, на-
пример, в исканиях персонажей Моники Марон, которую справед-
ливо назвали однажды „церемониймейстером в исследовании по-
вседневных противоречий ГДР"3.
Героиня-рассказчица ее романа „Animal triste" размышляет: да,
действительно, Курт Мазур, Ульрих Мюэ, Нина Хаген, Леандер
Хаусманн или Вольфганг Энгель4, родившиеся на востоке, стали
культовыми фигурами нового немецкого искусства. Да, восточные
немцы с увлечением окунулись в море культурных возможностей
Запада. Но идеологическое наследие прошлого настолько велико,
что она довольно скептически наблюдает перемены „года сво-
боды" — 1989 года: „Всего этого мне было недостаточно. Мне хо-
телось чего-то главного, что и включило бы в себя почтовые марки,
переименования улиц, новую униформу^"5 Ведь при всех видимых
изменениях психология ее сограждан оставалась прежней. Телеканал
MDR имеет огромную аудиторию, газеты „Neues Leben" и „Junge
Welt" по-прежнему пользуются популярностью.
Так Моника Марон ответила, по сути, на важнейший вопрос —
о том, что же было определяющим в восточногерманском прошлом,
что предопределило сложность процесса объединения. К ней, как
и к Кристе Вольф, и к Гюнтеру де Бройну, в 1990-е гг. пришло
осознание действительной сущности ГДР, зависевшей от ее ис-
торической „экспериментальности". Ради этого эксперимента
в прежние годы с успехом осуществлялась колоссальная „промывка
мозгов" восточных немцев. В романе „Animal triste" показано, что
1 Ильин И.А. Путь духовного обновления / И.А. Ильин. — М.: ACT, 2003. —
С. 234-235.
2 К. Вольф цитирует Ханса Майера: „Identität ist nur durch Bindung möglich".
См.: Wolf Chr. Ein Deutscher auf Widerspruch / Chr. Wolf// Auf dem Weg nach
Tabou: Texte 1990-1994. - S. 29.
3 Кристиан Шталь в рецензии на книгу „Endmoränen" для редакции
Amazon.de.
4 Курт Мазур — патриарх немецкой дирижерской школы, около 26 лет воз-
главлял лейпцигский „Гевандхауз-оркестр"; Ульрих Мюэ — киноактер,
сыгравший в фильмах „Забавные игры" (1997) и „Меткий стрелок" (1999);
Нина Хаген — легендарная панк-дива; Леандер Хаусманн — кинорежиссер,
снявший „Солнечную аллею"; Вольфганг Энгель — театральный режиссер-
новатор, поставивший обе части гетевского „Фауста".
5 Maron M. Animal triste. — S. 89.
84

в юности у рассказчицы и у Франца — ее возлюбленного, родивше-
гося в ФРГ, были одинаковые походные костры в летних лагерях,
но они пели разные песни. В ГДР разучивали чужую „Катюшу" или
песни об испанской войне... А Франц пел вместе со своим альпен-
ферайном1 национальные песни об эдельвейсах в горах... Были, ко-
нечно, и немногочисленные песни, публично исполняемые по обе
стороны границы: „Laurentia, liebe Laurentia mein" или „Ännchen
von Tharau". Но лишь житель Восточной Германии мог на русском
языке исполнить гимн Сталину:
...О Сталине мудром,
родном и любимом,
прекрасную песню
поет весь народ...2
Сложный комплекс устойчивых личных переживаний, свят
занных с исчезнувшим прошлым, с привязанностью к той жизни,
зачастую приводил к возникновению в бывших гражданах (и писа-
телях) ГДР ощущения собственной ненужности в настоящем3. Это
стало в определенном смысле настоящей проблемой, как замеча-
тельно показывает Йене Шпаршу в романе „Комнатный фонтан"
(„Der Zimmerspringbrunnen", 1995).
Стремительное объединение двух немецких государств, действи-
тельно, для многих было сравнимо с исторической катастрофой,
означая бессмысленность всей их предшествующей жизни на фоне
прихода новых ценностей.
„...С новинками я сталкивался чуть ли не каждый день, — заме-
чает рассказчик, человек средних лет, в романе Йенса Шпаршу. —
За последние три года вокруг меня все постоянно менялось и об-
новлялось. Не выходя из квартиры, я покинул родину (точнее,
она меня покинула)"4. В этом случае легко предугадать то, что
овладевало человеком: рассказчик „чувствовал себя последним
могиканином и, выходя ... на прогулку, упорно насвистывал лю-
бимую песню пионерских времен: «Вставай, проклятьем заклей-
менный...»"5. Прежде работник коммунального хозяйства, после
объединения он стал влачить неприглядное существование безра-
ботного. Ощущение собственной социальной невостребованности
„Alpenverein" — нем. сродни нашему клубу туристов.
2 Maron M. Op. cit. - S. 104-105.
И.В. Гладков приводит в пример характерные слова К. Хайна о том, что
в новой Германии он чувствует себя не востребованным, а скорее „ис-
пользованным". См.: Гладков И.В. Проза Кристофа Хайна в контексте не-
мецкой литературы последней четверти XX века. — С. 44.
4 Шпаршу Й. Комнатный фонтан / Й. Шпаршу. — СПБ.: Амфора, 2004. —
С. 49.
5 Там же. — С. 50.
85

приводило его ко все усиливающейся замкнутости, самоизоляции
от меняющегося общества.
Йене Шпаршу замечательно описал внезапный духовный
раскол, после объединения то и дело дающий о себе знать даже
между самыми близкими прежде людьми, между членами одной
семьи. Как продолжает вспоминать герой его повествования, „(...
На строчке «Мы наш, мы новый мир построим...» я всегда хму-
рился, думая о нынешних строителях). Последний могиканин, неу-
страшимый краснокожий, единственный на всю округу, потому что
даже Юлия1 уже была не та. Она значительно помолодела, во всяком
случае, внешне (я рядом с ней смотрелся просто сморчком!), хотя
внутренне она, наоборот, стала серьезнее, причем эта ее серьез-
ность почему-то выглядела не настоящей, а искусственной, чужой.
Она держала себя так, словно вся ее прежняя жизнь — наша общая
прежняя жизнь! — была какой-то репетицией, неудачной пробой пера
(курсив наш. — Д.Ч.).
Однажды, когда я за завтраком, по своему обыкновению, про-
шелся по поводу западных булочек, назвав их всего-навсего «им-
портной ватой», рассчитывая, что Юлия меня поддержит по крайней
мере молчаливым кивком, она сказала мне с совершенно серьезной
миной, ни с того ни с сего взяла и заявила буквально следующее
(что было мною потом запротоколировано в Книге учета): «Очень
удобно быть на стороне проигравших, моральная победа всегда обес-
печена}.» (курсив наш. — Д.Ч.) .
В 1990-е гг. проблемой становилось и само существование ли-
тературы ГДР как феномена литературной истории. Не случайно
Р. Генераль задумчиво размышляла: „Об уровне литературы судит
история. Являются ли 11 лет, минувших с конца ГДР, достаточным
для суждений расстоянием? Что есть литература, что она оставляет
после себя, если больше нет общества, в котором она возникла?
Имеются ли вообще критерии, по которым судят? Что это, если
на литературных дебатах этой весны спросили: „Есть ли у литера-
туры ГДР продолжение?" Была ли литература ГДР? Кто принад-
лежал к ней, какие авторы, какие книги? Не лучше ли говорить
просто о немецкоязычной литературе, к которой принадлежат про-
изведения тех авторов, что творили в ГДР?"3.
1 Юлия — жена рассказчика.
2 Шпаршу И. Указ. соч. — С. 50.
3 „Die Geschichte urteilt über den Rang einer Literatur. Sind elf Jahre Distanz zur
Literatur in der DDR ein Abstand, aus dem sich urteilen lässt? Was ist Literatur, was
hinterlässt sie, wenn es die Gesellschaft, in der sie entstand, nicht mehr gibt? Gibt
es überhaupt Kriterien, nach denen geurteilt wird? Was heißt es, wenn auf einer
Literaturdebatte in diesem Frühjahr gefragt wird: «Gibt es eine DDR-Literatur
danach?» Hat es die DDR-Literatur gegeben? Wer gehörte dazu, welche О
86

Подобное сомнение в исторической ценности и заметности ли-
тературы ГДР, проявляющее себя (по разным поводам) в 1990-е гг.,
не поддается однозначному истолкованию.
Прежде всего следует обратить внимание на то, что после объ-
единения Германии появилась свобода слова, но прекратилась госу-
дарственная поддержка восточногерманских литераторов. Отныне
„правильная общественная позиция" не являлась гарантией автор-
ского благополучия, подобное положение дел воспринималось уже
как нечто немыслимое. Гюнтер де Бройн в книге „Немецкие обсто-
ятельства" — о положении дел в современной Германии, о связи
национальной немецкой истории с настоящим, о комплексах
и перспективах страны —. посвятил исследованию той ситуации,
в которой очутились многие писатели ГДР после воссоединения
Германии, отдельную главу. Определяя „цену свободы", автор про-
ницательно заметил: „Сейчас рынок то, чем раньше была цензура"1.
Похожие наблюдения, но только на материале драматургии, делает
уже в конце десятилетия автор рецензии на книгу „Современные
немецкие пьесы": „Новое время принесло безраздельную свободу
и, безраздельное же, господство финансового фактора"2. Г. Корте,
размышляя о судьбе авторов, входивших в так называемую берлин-
скую „Пренцлауэрбергскую группу", заметил, что после падения
Берлинской стены „группа разделилась вполне по законам рынка:
одни стали признанными авторами (Дуре Грюнбайн получил в 1996
году главную литературную премию Германии — премию Георга
Бюхнера), а о других теперь уже почти совершенно забыли"3.
Таким образом, в изменившейся общественно-политической
ситуации могли пробиться к читателю лишь действительно талан-
тливые авторы бывшей ГДР, чей успех в прошлом не имел идео-
логической подоплеки. На этом фоне показательно признание
таланта Фолькера Брауна, получившего Бюхнеровскую премию
(в 2000 г.).
Второе обстоятельство, объясняющее в настоящем многие пе-
рекосы при оценке литературы ГДР, — это влияние политических
О Autoren, welche Bücher? Gibt es nicht eher eine deutschsprachige Literatur, zu
der die Werke jener Autoren gehören, die in der DDR schrieben?" См.: General R.
Steine, Brüche, Splitter / R. General // Der Freitag. — 200L — JNfe 25. — URL:
http://www.freitag.de/2001/25/01251301.php.
1 „Was früher die Zensur war, ist jetzt der Markt". См.: De Bruyn G. Deutsche
Zustande / G. de Bruyn. - Frankfurt a/M.: S. Fischer, 1992. — S. 22.
2 Пасуев А. Обыденность происходящего / А. Пасуев. — U RL: http://piterbook.
spb.ru/2001/05/recenzii/book8.shtml. — Рец. на кн.: Современные немецкие
пьесы. - СПб.: Стройиздат СПб., 2000. - 316 с.
3 Корте Г. Немецкая лирика с 1945 года до наших дней / Г. Корте // Арион. —
1997. — № 4. — URL: http://rnagazines.russ.rU/arion/1997/4/99.html
87

факторов на объективность эстетических суждений. Не случайно
Г. Обенаус, профессор из Ганновера, предостерегает от возникно-
вения ситуации, когда обсуждение общегерманского нацистского
прошлого будет подменяться смакованием „злополучной истории"
ГДР и „жители Восточной Германии будут тащить на себе двойной
груз исторической вины"1. Личная причастность (вольная или не-
вольная) к мрачным событиям прошлого, несомненно, негативно
сказалась на настоящем многих писателей бывшей ГДР. Самый
яркий пример в этом отношении представляет творческая судьба
Кристы Вольф, вынужденной в 1990-е гг. на некоторое время даже
покинуть Германию. Невозможно не обратить внимания на одно
из ее последних интервью, состоявшееся в 2005 г.:
„В 1990 году вы говорили, что боитесь тотального разрушения ГДР
и литературы ГДР. Сейчас все изменилось. Можно ли сказать, что вы
счастливы?Или боитесь, что все опять может измениться?
— По-разному. Посмотрим, что будет дальше. Такие авторы
из ГДР, как Кристоф Хайн, Фолькер Браун, Гюнтер де Бройн,
имеют успех. Но при этом практически неизвестен Инге Мюллер,
в наше время очень мало читают Макси Вандер. Одна из самых зна-
чимых писательниц — Ирмтрауд Моргнер — практически забыта.
Их книги, которые очень важны для духовного развития нашего
времени, нельзя откладывать.
— Но такое случается и с хорошими писателями из Западной Гер-
мании. И это никак не указывает на распад ГДР.
— Но это его дополняет"2.
Опыт ГДР писателями старшего поколения, естественно, пере-
живался трудно и оценивался неоднозначно. По-иному осмысляли
его те авторы, которые пришли в литературу позже. Их суждения
острее, и интонации в изложении многих фактов и событий у них
совершенно другие, особенно заметно это „у молодых, чьи мем-
браны еще полностью открыты" (Ю. Хабермас)3. На минувшее они
взирают „со стороны", зачастую — подчеркнуто иронично. Прин-
ципиальной иной оказывается эмоциональная составляющая по-
вествования, многие сюжетные ситуации намеренно заостряются,
тяготея порой к гротеску и клише.
Цит. по: Борозняк А.И. Искупление: Нужен ли России германский опыт
преодоления тоталитарного прошлого? — С. 168.
Романцова О. Криста Вольф: „Каждый день — это отдельная история" /
О. Романцова. — URL: http://antiqua.kultura-portaLm/tree/cultpaper/article.
jsp?number=469&crubric_id== 100423&rubric_id=209&pub_id=448983.
„...Vor allem bei den Jüngeren, deren Membrane noch ganz geöffnet sind". Ци-
тата из письма к Кристе Вольф от 26.11.91. Цит. по: Wolf Chr. Vom Gepäck
deutscher Geschichte: Jürgen Habermas an Christa Wolf/ Chr. Wolf// Auf dem
Weg nach Tabou: Texte 1990-1994. - S. 140.
88

Наиболее показательны в этом отношении такие романы, как
„Бегство Хампеля" Михаэля Кумпфмюллера и „Герои, как мы"
Томаса Бруссига. Представительность названных авторов в совре-
менной немецкой литературе несомненна. Именно на Кумпфмюл-
лера указал известный критик И. Аренд, когда размышлял о писа-
телях, чьи книги являются водоразделом между историческими вре-
менами1, не меньший успех получил в знаковом 1995 г. и Бруссиг,
роман которого мгновенно перевели на несколько других языков
и к тому же создали его театральную версию.
Для понимания того, чем стал роман Бруссига в новейшей не-
мецкой литературе, почему к нему возник такой впечатляющий ин-
терес, следует для начала остановиться на одном месте из публич-
ного выступления Кристы Вольф в Дрезденской государственной
опере 27 февраля 1994 г. Выступление проходило в рамках целой
череды подобных мероприятий и носило характерное название —
„Прощание с фантомами. К проблеме «Германия»" („Abschied von
Phantomen. Zur Sache: Deutschland").
Криста Вольф, представитель старшего поколения писателей,
вдумчиво рассуждала о сложностях становления единой Германии,
о разных формах отношения к тому прошлому, которое повисло
вопросительным знаком над восточными немцами, о возможных
трактовках истории ГДР и, наконец, сказала, что она по-прежнему
надеется на честную по отношению к самим себе, глубокую внут-
реннюю работу ее рядовых сограждан. Внимание общества теперь
должно быть устремлено не к тем колоритным „злодеям" из про-
шлого, о ком очень удобно и выгодно вести речь и в то же время
обсуждение деяний которых ничего не прибавляет к пониманию
сущности зла, а к „не так уж обремененным чем-то, не отличаю-
щимся особенным героизмом2 «нормальным» людям, которые через
трезвое исследование собственной биографии могли бы обрести
свою свободу" (курсив наш. — Д.Ч.)3.
Двумя годами ранее, в письме к Е. Эткинду (от 23.05.1992),
Криста Вольф поведала о своих визитах в архив госбезопасности
и тех эмоциях, что возникали у нее при чтении свидетельств из про-
шлого. „Меня оскорбляет упрощение и опошление нашей жизни
в этих несказанно глупых агентурных донесениях — ну не повод
1 Arend I. Gesinnung: Literatur nach der Wende / I. Arend // Der Freitag. —
2000. - N9 40. - URL: http://www.freitag.de/2000/40/00401302.htm.
2 Интересный вопрос: каково внутреннее родство этой реплики и названия
романа Т. Бруссига?
3 „...Nicht besonders belasteten, nicht besonders heldenhaften „normalen" Leuten,
die, denke ich, durch eine nüchterne Durchmusterung der eigenen Biographie
mehr Freiheit gewinnen könnten". См.: Wolf Chr. Abschied von Phantomen. Zur
Sache: Deutschland / Chr. Wolf// Auf dem Weg nach Tabou. - S. 336.
89

ли это для осмеяния?"1. Спустя еще год она (в письме к Гюнтеру
Грассу от 21.03.1993) очень резко (и самокритично!) оценила язык
этих документов, воспринимая его, тем не менее, как язык целой
эпохи: „Когда я читаю написанное этим языком, меня бросает
в пот, но я ведь знаю, что так мы и говорили"2.
И, наконец, очень показательна реплика супружеской четы
Браунов, чье письмо (от 25.02.1993) Криста Вольф цитирует в эссе
„Собственная противоречивая жизнь" („Das eigenwiderspr chuche
Leben", 1993). Фолькер Браун и его жена с горечью заметили, что
документы „штази" оказались органичной частью их общей восточ-
ногерманской жизни: „Мы из того же материала, что и эти акты"3.
Из подобных свидетельств постепенно проясняется состояние,
во власти которого в первой половине 1990-х гг. находились писа-
тели старшего поколения, чья сознательная жизнь проходила в ГДР.
Оно получило замечательное метафорическое выражение в эссе
Кристы Вольф „Данные осмотра" („Befund", 1992). На первый
взгляд, речь в нем идет о заболевании горла, которое начинает
доставлять массу неудобств повествующему. Это и кашель, и хри-
пота, и сложность артикуляции некоторых звуков... Однако автор
говорит не о физической болезни, а о чем-то неизмеримо более
важном — о внезапной потери способности к свободной речи. Ду-
шевное потрясение, переживаемое ею, таково, что единственным
легко произносимым словом оказывается слово „ложь"4.
1 „Mich kränkt die Banalisierung und Trivialisierung unseres Lebens in diesen
unsäglich albernen IM-Berichten — ist das nicht schon wieder zum Lachen?"
См.: Wolf Chr. Christa Wolf an Efim Etkind / Chr. Wolf// Op. cit. - S. 200.
2 „Wenn ich diese Sprache lese, bricht mir der Schweiß aus, aber ich weiß ja, so
haben wir damals gesprochen.;." См.: Wolf Chr. Christa Wolf an Günter Grass /
Chr. Wolf//Op. cit. -S. 259.
3 „Wir sind aus solchem Stoff, wie Akten sind". См.: Wolf Chr. Das
eigenwidersprüchliche Leben / Chr. Wolf// Op. cit. — S. 264.
4 „ ich bin auch nicht mehr so vermessen, in dem über mich verhängten Worteverlust
einen Sinn zu suchen, Lohn oder Strafe, was naheläge, sage ich mir, ich kann
jetzt dasitzen und auf das knisternde Wachstum des Gesträuchs in meiner Kehle
lauschen, dessen Geäst sich anscheinend immer weiter verdichtet. Jeder wird
verstehen, denke ich, daß ich nur noch wenig und zögernd und leise spreche, es
ist ja selbstverständlich, daß ich mit den mir verbliebenen Wörtern behutsam, fast
liebevoll umgehe und daß ich ein jedes von ihnen zu schätzen weiß. Übrigens ist
mir aufgefallen, daß, anders als früher, da mir alle Wörter zur Verfügung standen
und bedenkenlos von mir benutzt wurden, aber hinter jedem von ihnen, kaum
hatte ich es ausgesprochen, wie ein Schatten das Wort „Lüge" sich erhob, nun ein
jedes Wort, das ich noch sagen kann, auch das einfachste, gerade das einfachste,
von einer Aura von Stille umgeben ist, die mir wohltut". См.: Wolf Chr. Befund /
Chr. Wolf// Op. cit. - S. 192.
90

Возвращаясь здесь к роману Томаса Бруссига, констатируем, что
знаковость его — результат способности автора уловить запросы
дня. И документальные свидетельства, приводимые выше, и ра-
бота над романом укладываются в узкие рамки 1992-1995 гг.! Но,
принадлежа к писателям другой возрастной и идейной формации,
Бруссиг не испытывал „болезни горла" и с большей легкостью смог
выразить в художественной форме то, волновало его и его старших
коллег.
Писатель создал одного из интереснейших героев литературы
последних лет, своеобразного собрата знаменитому грассовскому
персонажу из „Жестяного барабана". Томас Бруссиг осветил по-
вседневное существование ГДР с едчайшей иронией и непревзой-
денной насмешкой, описывая детство и взросление юноши с труд-
нопроизносимой фамилией — Клауса Ульцшта, неряхи и растяпы,
извращенца, который, впрочем, принадлежал к сливкам социа-
листического общества» По замечанию Р. Симановски, „не печаль
по прошлому и не его обвинение является авторской задачей. Здесь
он ... набросал портрет человека эпохи тоталитаризма с „Песней
маленького барабанщика" на устах, который в социальном отно-
шении подходил ко всем, выросшим в ГДР"1.
Сюжетную основу произведения составляет судьба одного
из маленьких „винтиков" социалистической системы — юноши,
выросшего в семье достаточно высокопоставленных родителей
(сотрудника госбезопасности и инспектора по гигиене), с детства
мечтавшего о великих свершениях в науке и личной славе, но после
школы поступившего в учебное заведение, где готовили кадры для
„штази", и оказавшегося растерянным свидетелем бурных событий
„бархатной революции" 1989—1990 гг. Повествование ведется
от лица самого Клауса Ульцшта, который надиктовывает воспоми-
нания на магнитофонную ленту (его обращения к некоему мистеру
Китцельштайну позволяют предположить, что происходит это
в ходе расследований деятельности МГБ в бывшей ГДР). Рассказчик
не просто исповедуется, он желает написать автобиографию „à la
европеец — свидетель своего времени"2. Здесь же прослеживаются
и те установки, о которых исподволь размышляли и Криста Вольф,
и Фолькер Браун. Клаус Ульцшт — не обремененный серьезными
грехами в прошлом, не могущий быть названным, несмотря на все
свои попытки, „героической" личностью — мучительно и откро-
„Aber Jammern ist nicht seine Sache; nicht einmal Anklage. Da hat er soeben
das „Menschenbild des Totalitarismus" mit dem „Lied vom kleinen Trompeter"
skizziert, das zur Sozialisation aller in der DDR Herangewachsenen gehörte". См.:
Simanowski R. Die DDR als Dauerwitz / R. Simanowski // NDL. Zeitschrift für
deutschsprachige Literatur und Kritik. — 1996. - № 2. - S. 157.
Brussig T. Helden wie wir. — S. 5.
91

венно исследует свою жизненную историю. И только через внут-
реннее покаяние он движется в сторону познания действительного
личностного величия и личностной свободы. Заметим, что Томас
Бруссиг избежал соблазна показать мгновенное и оттого фаль-
шивое „прозрение" своего соотечественника в 1989 г. Еще в ав-
густе, когда общественно-политическая ситуация в стране „стала
серьезной, очень серьезной, когда волна беженцев через венгеро-
австрийскую границу нарастала с каждым днем"1, Клаус верил
в прежние идеалы. Но излагая ход роковых для него событий 7 ок-
тября, рассказчик уже многозначительно „оговаривается", когда
вспоминает аресты демонстрантов на вокзалах: да, это было начало
гражданской войны, войны государства против своих граждан2.
Мужественный поступок машиниста берлинского метро, преду-
предившего пассажиров об облаве на следующей станции и про-
мчавшегося мимо нее, вызывает мучительные угрызения совести
у Клауса и его коллег. Они даже... предлагают бежать арестованному
машинисту. И здесь „великолепный Клаус" („Klaus das Titelbild")
впервые называет себя истинным именем — „крысой штази" („eine
Stasi-Ratte"3). Однако далеко не все ясно его герою, ему так мучи-
тельно отказываться от прежних убеждений даже спустя годы после
краха ГДР. „О Господи, для меня все это так живо! М-р Китцель-
штайн, я говорю об образе человека в тоталитарном мире", — вос-
клицает рассказчик, адресуя свои слова безликому слушателю его
исповеди4.
Образ Германской Демократической Республики выдержан
в романе в ироничном стиле. Уместно сказать, что в произведении
Бруссига присутствует определенный психологический допуск,
благодаря которому он гиперболизирует неприглядные ситуации
прошлого, доводит их изображение до гротеска.
Так, повествуя о детских и юношеских мечтаниях, Клауса
Ульцшта, Томас Бруссиг намекает на то, как мало возможностей
для самореализации незаурядной личности предоставляла упоря-
доченная социалистическая действительность. Врастание героя
в систему госбезопасности происходит именно на почве этой лич-
ностной неудовлетворенности. В деятельности „штази" можно
было усмотреть некоторую романтику, которой не хватало в ре-
альности, была в мире „овеянная легендами штази" и „насто-
ящая штази"... В тайной оперативной деятельности можно было
проявить свои незаурядные таланты, тем более что они служили
борьбе с врагами родного государства. Для Клауса начальный этап
1 Brussig T. Op. cit. — S. 276.
2 Ibid. - S. 278.
3 Ibid. - S. 280.
4 Ibid. - S. 98.
92

его обучения на офицера службы госбезопасности вообще оказался
похожим на участие в кинофильме, он и мыслил при этом театраль-
ными категориями1.
Рассказчик совсем не пытается скрыть свою иронию по поводу
идеологизированной жизни прошлого. В цитировавшемся выше
письме Кристы Вольф к Е. Эткинду присутствовало трагическое
размышление о том, что в понимании госбезопасности личность
могла существовать только в упрощенном, черно-белом варианте.
О такой же упрощенной модели человека пишет и Бруссиг. Он
безжалостно и точно изображает чувства и переживания типич-
ного жителя социалистического лагеря — привыкшего жить по за-
данным правилам, испытывающего благоговейный трепет перед
властью и т.п.2 Не случайно в конце третьей книги романа заходит
речь о „правах человека" в ГДР. У .жителя ГДР нельзя было отнять
свободу, потому что он не имел о ней никакого понятия.
Глядя на сограждан, познающих в новой Германии разоча-
рование от знакомства с жесткостью и прагматичностью запад-
ного мира, Клаус смеется: „Все то же самое, что и раньше! — во-
пили они. — Даже хуже!". Нет, это они были теми, что и раньше,
и никак не могли уяснить это себе. Они думали, что они мгно-
венно и на веки вечные выздоровеют, разрушив однажды Стену.
И потому-то я кладу конец этому гнилому наваждению..."3. Или
в другом месте: „Взгляните на восточных немцев до и после па-
дения Стены. До того пассивные, после того пассивные — да как
они вообще могли снести Стену?"4,
Семья Клауса Ульцшта, в изображении автора, — зеркало, в ко-
тором отразились все характерные особенности повседневного су-
ществования жителей ГДР.
Его мать, инспектор по гигиене, — „образец разумности"5 — по-
мешана на санитарных правилах, для нее практически табу явля-
ется слово „секс" (позднее становится ясно, что это слово выражает
спонтанность человеческих действий, нерегламентированность,
а потому представляет опасность для здравомыслящего человека
и отвергается напрочь). По ее настоянию Клаус никогда не реша-
ется в детстве принять в угощение плитку шоколада у своих друзей,
1 Он отсылает собеседника для лучшего понимания прямо к кинофильму
„Невидимый визит".
2 Так, „штази" воспринимается Клаусом не как зловещая организация,
но едва ли не как хранительница жизни всех немцев: „Прошли годы, пока
я не стал думать иначе, но поначалу я действительно обожествлял „штази"
как некоего анонимного покровителя". См.: Brussig T. Op. cit. — S. 35, 36.
3 Ibid. - S. 313.
4 Ibid. -S. 319-320.
5 Ibid. - S. 53.
93

потому что это не гигиенично и едва ли не смертельно1. В целом
перед нами идеальный образ матери семейства, гиперболизиро-
ванный до неправдоподобия.
При взгляде на отца у Клауса сразу же возникает в сознании
образ сотрудника „штази", причем образ такой, каким его видят
в самых мрачных мифах XX в.: „Он тот человек, который включает
лампу и направляет ее тебе в лицо, который как на ходулях пере-
двигается по комнате с высоко засученными рукавами и у которого,
чтобы получить стакан воды, надо сперва заслужить его. Он и дома
ставит свои вопросы"2. Эберхард Ульцшт убежден: гражданин
ГДР никогда не должен забывать о том, что республика граничит
на западе с естественный врагом и враг этот никогда не дремлет,
не уставая строить свои козни. И каждый гражданин ГДР должен
быть бдительным, просчитывая самые далекие последствия своих
поступков, иначе враг сможет повернуть их в свою пользу.
Автор свидетельствует о том, что тоталитарная действительность
приводила к самым невероятным искажениям личности человека.
Клаус Ульцшт демонстрирует читателю, как сопрягаются в его со-
знании, казалось бы, несопрягаемые вещи. В социалистическом
лагере широкое распространение получил лозунг, призывавший
человека к общественно значимым и масштабным свершениям.
Жизнь, ограниченная частным кругом, воспринималась как ме-
щанская, неполноценная. И Клаус Ульцшт, как можно заметить,
с раннего детства был одержим идеей обратить на себя внимание
всего человечества. Он намеревался совершить что-нибудь по-
лезное для всех (и, разумеется, получить за это соответствующую
награду). Сейчас мы отлично понимаем, что забвение человека
единичного, частного, игнорирование его индивидуальных запросов
и мнения приводили к незаметному отрицанию вообще человече-
ского в истории, к превращению человека в винтик общественной
системы. „Система не была бесчеловечной, — признает герой. —
Но она была враждебной человеку. Все заканчивалось не по-чело-
вечески, а противно человеческому"3.
Автор доводит в повествовании эту жажду и привычку обще-
ственного одобрения до немыслимого абсурда, смехом развенчивая
самое идею. Понимая, что на Нобелевскую премию его общест-
венные деяния не тянут, Клаус решает войти в историю как... ве-
личайший извращенец, чтобы занять в сознании современников
место рядом с самой Катариной Витт!4 Читатель видит, как бьется
в муках зомбированное сознание героя, пытаясь приспособить су-
1 Brussig T. Op. cit. - S. 47.
2 Ibid. - S. 88.
3 Ibid. - S. 105.
4 Ibid. - S. 246.
94

шествующие идеологические штампы к новому, непривычному
плану действий. Как всегда, позиция автора отличается убий-
ственным сарказмом. Клаус Ульцшт разрабатывает целую прог-
рамму: „...Я придаю большое значение мысли о том, что мои из-
вращения послужат победе социализма. Моя область исследований
была довольно деликатной: нигде не декларировалась связь между
социализмом и извращениями. Как вам понравится диалектиче-
ское единство „социализм нуждается в извращениях, извращения
нуждаются в социализме"?! Тут уж возвеселишься от всего сердца,
не правда ли? Я уже слышу бряцанье оружием перед кампанией!
Раздумываешь над подходящим лозунгом и спустя мгновение нахо-
дишь не что иное, как: „моерабочее место — место борьбы за мир",
или „достигутое — это еще не досягаемое", или „социализм только
тогда хорош, когда мы творим его каждый день". Я никогда не пред-
полагал покидать социалистической почвы и обращался исключи-
тельно к тем извращениям, которые могли не стыдиться своего
социалистического происхождения"1. А на 2005 г. герой намечает
выход в свет своей книги — научного опыта об извращениях. По-
чему на этот год? Автор смеется над страстью к отмечанию офици-
альных дат: в 2005 г. исполнится 100 лет с момента первой публи-
кации известнейших книг 3. Фрейда, А. Эйнштейна и В. Ленина.
В романе упомянуто много примет времени, помогающих по-
нять дух той жизни. По советскому образцу в Германской Демо-
кратической Республике существовала массовая организация пи-
онеров-тельмановцев. Клаус свидетельствует: „В моем классе все
вступили в пионеры"2. Идейно-патриотическое воспитание было
поставлено соответствующим образом: рассказчик просто называет
здесь понятное всем восточным немцам приветствие „Рот фронт,
товарищ!"3, вспоминает разговоры об исторической миссии рабо-
чего класса4 и то, как все поголовно учили в школах песнь о юном
барабанщике...5 Разглядывая географические карты в школьном ат-
ласе, на которых изображено развитие социалистической системы
в мировой истории, Клаус испытывает видимую гордость: „Я при-
надлежу к прогрессивному человечеству, к миру, изображаемому
красным цветом"6. Раздел „1922 год" вызывает у него специфи-
ческие размышления о том, как жили тогда, например, европейские
народы. „Они ведь уже точно слышали о миролюбивом народе Совет-
1 Brussig T. Op. cit. — S. 247.
2 Ibid. - S. 96.
3 Ibid. - S. 97.
4 Ibid. - S. 103.
5 Ibid. - S. 97.
6 Ibid. - S. 95.
95

ского Союза!" — спрашивает он себя1. Капиталистическая система
оценивается им тоже весьма характерно: „Пару лет спустя меня за-
хватили теории, что мир оттого находится под угрозой, что капита-
лизм в последнее время представляет собою опасное и агрессивное
хищное животное, загнанное в угол"2.
Как в любом тоталитарном государстве, врагов в ГДР искали
и среди своих сограждан. В их число попал, например, школьный
учитель физики Кюфер, исчезнувший из школы после одного ро-
дительского собрания. Клаусу в тот момент исполнилось 13 лет,
и он понимал уже, что произошло нечто нехорошее: „Но никто
ничего не сказал вслух!"3. То, что жизнь — борьба, и что любая
борьба требует жертв, внушали жителям ГДР на протяжении
многих лет. Поэтому весьма характерно их суждение об истории,
о построении социалистического государства на Востоке Гер-
мании: „Многие были застрелены, но они умерли за великое
дело"4.
Писатель все время заостряет факты, доводя их до полного
и временами кошмарного абсурда. Например: у Клауса берут кровь
для переливания ее Эриху Хонеккеру! Процедура чрезвычайно
болезненная и непредсказуемая до такой степени, что, вернув-
шись в сознание, на столе в комнате герой находит свидетельство
о своей смерти! На память рассказчику приходит безумный абсурд
книг Франца Кафки. Доктор Рихфингер осматривает очнувшегося
героя, изрекает: „Великолепно, теперь нам это не нужно", - рвет
свидетельство о смерти и уходит. Более того — впоследствии от-
крывается странная мистическая связь между необъяснимыми
поступками Хонеккера в 1989 г. и „извращенной" кровью Клауса
Ульцшта... Как видим, художественный прием обнажен автором
до предела5, но в то же время заметим, что такую же характери-
стику — „kafkaesk" — происходящему в мире госбезопасности дала
и Криста Вольф, повествуя о своих визитах в архив „штази"6, что
только доказывает легитимность художественных допусков Томаса
Бруссига.
Автор настойчиво наводит своего читателя на мысль о тес-
нейшей связи между идеологической уродливостью самой системы
и теми неестественными, уродливыми формами поведения и мыш-
1 Brussig T. Op. cit. - S. 94.
2 Ibid.-S. 101.
3 Ibid. - S. 79.
4 Ibid. - S. 99.
5 „Если это не по Кафке, то что же вообще?" См.: Ibid. — S. 269.
6 „Man fährt raus nach Lichtenberg, begibt sich in den ehemaligen Stasi-Komplex —
monströse kafkaeske Gebäude-Areale...". См.: Wolf Chr. Christa Wolf an Efim
Etkind / Chr. Wolf// Auf dem Weg nach Tabou. - S. 197.
96

ления, которые возникали вследствие этого в обществе. Именно
поэтому отрицательная составляющая образа Клауса Ульцшта,
по сути, вызывает не отвращение, а своеобразное сочувствие. Этот
персонаж не сам по себе такой ужасный, он — продукт действи-
тельности ГДР!1 Отчаяния преисполнен крик рассказчика: „Я
не делал ничего такого, от чего меня бы предостерегали мои учи-
теля и ведущие телепрограмм! Я всегда делал то, что хотели другие!
Я никогда не делал того, что я хотел, иначе я был бы счастлив!"2.
По этой же причине, повзрослев, Клаус понимает отца, понимает
мотивы некоторых его поступков и решений: „В глубине своей он
не был плохим человеком. Просто некий подавленный конфликт.
Я любил его, хотя терпеть не мог"3.
Удивительно, но в этих эпизодах просматривается то же раз-
мышление о нереализованных возможностях прошлого, что свой-
ственно и писателям старшего поколения. Разница заключается
лишь в одном. В отличие от своих предшественников Бруссиг
не с грустью, а со смехом прощается с прошлым. Юмор рассказчика
часто превращается в сатиру, иной раз — убийственную по своей
силе. Уж слишком зашоренным выглядит временами сознание
героя, слишком нелепыми — его выводы. И автор смеется, преуве-
личивает и преуменьшает, нанизывает нелепости одну на другую,
выставляет в дурацком свете „святое" и ставит под сомнение не-
зыблемые вещи...4 Так, на читателя обрушивается целый поток
специфической или ненормативной лексики: „Puller"5, „kontern"6,
„Mösen"7, „bumsen"8, „der Pisser"?, „die Muschi"10, „Pimmel"11,
„vögeln"12, „ficken"13 и т.п. Смысл этого становится ясен после од-
ного восклицания Клауса: „Как по-монашески шла наша жизнь!
1 Как не вспомнить здесь реплику Ф. Брауна и его жены из письма к К. Вольф!
2 Brussig T. Op. cit. - S. 282.
3 Ibid.-S. 37.
4 Невозможно обойти вниманием грандиозную — на трех страницах! — сцену
мастурбации главного героя, при которой у него с уст не сходит слово „со-
циализм"! Заканчивается же она совершенно трагикомически: выстав-
ленный случайной знакомой за дверь, вынужденный заниматься самоудов-
летворением в неосвещенном подъезде, Клаус в завершение всего падает
с лестницы и ломает обе руки.
5 Brussig T. Op. cit. - S. 58.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
Ibid.
- S. 60.
- S. 62.
- S. 63.
- S. 64.
- S. 65.
- S. 64.
97

(Wie mönchisch es bei uns ging)". Свобода же плоти, свобода опи-
саний и обозначений телесного низа в книге Бруссига имеет под
собою ярко выраженную протестную основу1.
Любопытно название этого романа, заключающее в себе слово
„герои". На протяжении всего произведения сочетание „герои, как
мы" остается загадкой для читателя и проясняется лишь в самом
конце повествования. Люси Ульцшт неожиданно навещает сына
в больнице (куда он попал в силу трагикомических обстоятельств),
и там между ними завязывается откровенный разговор. Долгое
время до того мать и повзрослевший сын не поддерживали отно-
шений друг с другом, однако теперь Люси приезжает к нему, чтобы
морально поддержать Клауса в трудную минуту. Она приводит ему
в пример непростую жизнь людей своего поколения, свою жизнь:
„— Мы жертвовали собою ради людей. Совсем обычных людей.
Поэтому мы герои.
— Герои, — повторил я оглушенно.
— Естественно, — сказала она. — Такие герои, как мы,
не должны ни о чем сожалеть"2.
Так рассказчику вдруг открывается^ смысл неброской, воз-
можно, даже монотонной службы Люси Ульцшт, ее действий изо
дня в день. Она искренне верила, что служит своим согражданам.
Но в подобной конформистской вере тоже содержалась трагедия
целого поколения.
Таким образом, далеко не „лирическое" прощание с прошлым от-
крывается в романе Томаса Бруссига „Герои, как мы". Автор привле-
кает уже известный материал. Воссоздаваемые Бруссигом тенденции
жизни восточногерманского прошлого — единомыслие, боязнь идеоло-
гических ошибок, особая роль в обществе госбезопасности и другое —
выступают как черты времени, не открывающие в прошлом ничего
нового, но безоговорочно перечеркивающие его. Смех Бруссига горек,
но направлен он против системы, а не против человека. Особенную го-
речь доставляет ему смутно осознаваемое идейное банкротство целого
поколения. Следует обратить внимание и на известную интертекстуаль-
ность его письма. Работа с магнитофонной лентой отсылает нас к про-
изведению У. Пленццорфа; размышления героя напоминают ситуацию,
описанную в знаменитом „Уроке немецкого" 3. Ленца... Как и в тех
книгах, здесь читателю преподносится жизненный урок.
В иной манере автор решает „проблему ГДР" в маленькой из-
ящной повести 1999 года „Солнечная аллея" („Am kürzeren Ende
1 Приведу параллель к размышлениям Кристы Вольф, которая свое истори-
ческое выступление 4 ноября 1989 года на Александр-плац начала со слов:
„Jede revolutionäre Bewegung befreit auch die Sprache". См.: Wolf Chr. Sprache
der Wende / Chr. Wolf // Auf dem Weg nach Tabou. -S.U.
2 Brussig T. Helden wie wir. — S. 299.
98

der Sonnenallee"), созданной на основе киносценария. Тональность
повествования здесь более серьезная, порою — лирическая, позво-
ляющая предположить испытываемую легкую ностальгию по утра-
ченному, а также указывающая на многоаспектность проблемы.
Уместно предположить здесь значимость временной дистанции,
все дальше уводящей нас от событий прошлого. На примере жизни
одной восточноберлинской школы Томас Бруссиг попытался про-
следить, как в условиях ГДР находилось место маленьким подвигам1
во имя свободы личности. Миша Куппиш, главное действующее
лицо, решительно противится попыткам матери направить его
судьбу по перспективному пути: элитная школа, обучение в дру-
жеском Советском Союзе и т.д.2 Обусловленное государственной
системой стандартное социалистическое счастье не может удовле-
творить его смутным исканиям. Девушка Мириам, в которую влю-
блены все юноши школы, осмеливается обратить свои сердечные
устремления в сторону Западного Берлина, что вызывает страшный
гнев школьной администрации3. Друзья Миши увлекаются запре-
щенной западной музыкой и „невинно" выставляют социалистиче-
Здесь вновь открывается параллель к размышлениям Кристы Вольф на-
чала 1990-х годов. Знакомясь с архивами „штази", она с удовлетворением
констатировала: „Dieser Staat hatte mich jedenfalls nicht als „seine Dichterin"
gesehen"! См.: Wolf Chr. Christa Wolf an Efim Etkind / Chr. Wolf// Auf dem
Weg nach Tabou. - S. 199.
„Mischa ist ein Held wider alle Umstände", — пишет критик. В другом
месте читаем: „Brussig ist unversöhnt mit dem untergegangenen Land, dessen
verlorener Zeit er nachspürt. Sein Buch ist dort besonders eindringlich, wo die
Figuren dem Regime in seiner verästelten, ausgreifenden Herrschaft begegnen.
Mitten im Leben sind sie von der Staatsmacht umgeben, auch wenn Micha
und sein Potential diese Macht veralbern, unterlaufen und zurückdrängen, ihre
Schwächen und Absurditäten freilegen. Eine kommode Diktatur ist ihre DDR
keineswegs. Wer wirklich bewahren wolle, was geschehen sei, heißt es zuletzt, der
dürfe sich nicht der verklärenden Kraft von Erinnerungen hingeben. Die traurige
Moral des kleinen, feinen Romans lautet demnach: „Glückliche Menschen haben
ein schlechtes Gedächtnis und reiche Erinnerungen". См.: Rüther T. Mitten im
Leben von Staatsmacht umgeben / T. Rüther //Literaturkritik.de. — 1999. —
№ 12. - URL: http://www.literaturkritik.de/txt/1999-12/1999- 12-0056.html
„Она пыталась объяснить Михе, что «эти» всем, всегда и все норовят пред-
писывать, что «эти» все норовят запретить. Под «этими» она, разумеется,
имела в виду не западных парней, а родное начальство, начиная от Эрдмуте
Леффелинг и выше. <...> Ну, вот у нее, из протеста, и возникло желание
«этим» не подчиняться, как-то ведь надо ей почувствовать, что не могут ей
все в жизни запретить. И когда она с западными ребятами гуляет, у нее что-
то вроде гордости появляется, потому что не все в их власти, потому что..."
См.: Бруссиг Т. Солнечная аллея / Т. Бруссиг. — M.: CJÏOBO/SLOVO,
2004.-С. 172-173.
99

ское существование в дурацком свете перед западными туристами.
Даже томик Сартра под мышкой может становиться знаком проти-
востояния официальной идеологии.
„Парадокс, — справедливо замечает в своей статье К.-У. Биле-
фельд, — но чем более серой становилась обыденность, тем более
бросались в глаза маленькие регулярные нарушения общеприня-
того. Бруссиг с любовью рассказал об этом жизненном чувстве ма-
леньких бунтов. То было время прекрасной наивности, в которой
были ясны роли..."1
И действительно, Миша однажды напишет в дневнике: „Бог
ты мой, сколько же мы сотрясали воздух! Оно бы еще вечность
продолжалось. Тошно было по самое некуда, но мы оттягивались
на полную катушку. Мы все были такие умные, такие начитанные,
такие интересные, только в конечном счете почему-то торжест-
вовал полный маразм. По-хозяйски заглядывали в будущее, а сами
были насквозь такие вчерашние! Господи, какие же мы были чу-
даки, и даже сами этого не замечали"2.
По этой причине в размышлениях Бруссига о том, чем же
была на самом деле Германская Демократическая Республика,
неразрывно переплетаются самые разные, подчас противопо-
ложные ощущения3. Все вместе они образуют странно неизбывный
1 „Ein Paradox: Je grauer der Alltag, desto auffallender die kleinen Regelverstöße.
Brussig erzählt von diesem Lebensgefuhl der kleinen Rebellion. Es war die Zeit
einer schönen Naivität, in der die Rollen klar besetzt waren. Dort die Bösen, hie die
Guten: Die jugendliche Malerin zum Beispiel, die sich als Existenzialistin gestylt
hat und mit einem Sartre-Buch durch die Gegend läuft". Критик адресует за-
мечание событиям седмой главы повести. См.: Bielefeld C.-U. Die Mauer —
eine Sittengeschichte / C.-U. Bielefeld // Süddeutsche Zeitung. — 1999. —
4—5. September. — URL: http://www.thomasbrussig.de/sonnenallee/sz.htm.
2 См.: Бруссиг Т. Солнечная аллея. — С. 182.
3 Характерный момент открывается в финале „Солнечной аллеи": „А когда
они вышли из кино, по аллее Карла Маркса ползли танки. Это была всего
лишь репетиция военного парада ко Дню Республики, 7 октября, но оба
тотчас вспомнили, на каком они свете. Танки нещадно гремели и воняли,
более страшного контраста к легкому, пестрому, беззаботному фильму
невозможно было придумать. Мирьям в слезах уткнулась Михе в грудь,
а Миха обнял ее, и так держал, и силился утешить. Но утешить ее было
невозможно: фильм Мирьям так разнежил, а тут вдруг среди ночи танки —
к столь суровому переходу она оказалась просто не готова. На обратном пути
Мирьям всю дорогу упорно молчала, в лучшем случае сокрушенно трясла
головой. Дома она легла, тоже ни с кем слова не сказав. На следующее утро
не встала с постели, только лежала и смотрела в потолок. Ни на кого и ни
на что не реагировала. И на следующий день, и день спустя ничего не из-
менилось. Она лежала пластом, изредка соглашаясь выпить немного чая
и проглотить пару ложек супа. Домочадцы, ясное дело, переполошились. О
100

и в чем-то парадоксальный интерес к прошлому, суть которого сам
автор объяснил с подкупающей искренностью и прямотой: „Кто
и вправду хочет сохранить в себе былое, тот не должен предаваться
воспоминаниям. Людские воспоминания слишком приятственное
занятие, чтобы и вправду удерживать в нашей памяти прошлое:
на самом деле цель у них обратная. Ибо память человеческая спо-
собна творить чудеса и примирять человека с прошлым, изгоняя
из его души весь былой ужас и укрывая мягкой пеленой ностальгии
все, что прежде нестерпимо резало ухо и глаз, ум и душу. Так что
у счастливых людей плохая память и хорошие воспоминания"1.
Произведения Бруссига являют собою лишь один из вариантов
„прощания с прошлым". С другим мы сталкиваемся в романе Ми-
хаэля Кумпфмюллера „Бегство Хампеля". Эта книга, несомненно,
примыкает к давней пикарескной традиции, восходя отчасти
к „Признаниям авантюриста Феликса Крулля" Томаса Манна, от-
части к „Симплициссимусу" Гриммельсгаузена. Герой Кумпфмюл-
лера проходит через все мыслимые жизненные ситуации, попадая
из одной части света в другую, из одного общества в другое... Об-
щение со множеством встреченных людей и множество испытаний
помогают автору прояснить образ героя. Как и его литературные
предшественники, главный персонаж обладает способностью нра-
виться женщинам, в случае необходимости он с легкостью об-
манывает других, его жизнь временами превращается в погоню
за наслаждениями. Многие ситуации в романе подаются автором
в „заостренном" виде, а многие реплики персонажей сознательно
„оглупляются". Роман отличается заметной сатирической, соци-
ально-критической тенденцией, которая затрагивает не только
самое немецкую историю XX в., но и конкретные проблемы суще-
ствования ГДР.
Михаэль Кумпфмюллер — западногерманский писатель, ви-
девший ГДР только в туристических поездках. Тем интереснее
те факты и понятия прошлого, которые он подметил, те „имена"
страны, которые сохранили для потомков обозначение ушедшей
в историю сущности (среди них не только достаточно офици-
альное „государство рабочих и крестьян", но еще и „страна нового
О Они ведь не знали, в чем дело и что с ней. Они и Михе не решились
ничего сказать, знали, какой он впечатлительный и как сразу во всем себя
винить начинает. И только участковый, повстречав Миху, посоветовал тому
навестить Мирьям: — Зазноба твоя что-то захандрила. Оказавшись возле
постели Мирьям, Миха сразу все понял. Он-то многих людей знал, которых
жизнь в этой стране доканывала, а иных уже и доконала". См.: Бруссиг Т.
Солнечная аллея. — С. 274-275.
Цит. по: Там же. - С. 186-187.
101

начала"1, „страна надежды"2). Проводя героя через житейские ис-
пытания, автор несколько раз останавливается на уже знакомых
моментах жизни ГДР: „зашоренности" общественного сознания,
излишней идеологизированное™ жизни, товарном дефиците, не-
развитости сферы обслуживания, культе Сталина и многих других.
Повествование начинается с парадоксальной ситуации; трид-
цатилетний Хайнрих Хампель, торговец кроватями из Висбадена,
переходит в мартовский вторник 1962 г. через границу между двумя
немецкими государствами. Гонит его из Западной Германии в ГДР
страх перед кредиторами. В жизни героя это — не единственная пе-
ремена мест. До этого были вынужденный переезд семьи Хампелей
в СССР и возвращение в государство Ульбрихта, бегство в ФРГ...
А еще — пребывание в Южной Африке с 1953 до 1954 г.3 Несколько
„невероятная" биография героя призвана, конечно, показать его
своеобразным „заложником" исторических катаклизмов середины
и второй половины XX в.
Кумпфмюллер отразил в произведении многочисленные
штампы, сложившиеся в „западном" сознании в отношении ГДР.
Многое в романе поэтому подается в сознательно комическом виде.
Так, жизнь Хампеля на востоке началась восприятием темных ба-
раков в лагере для перемещенных лиц в Айзенахе и знакомством
с новыми, незнакомыми типажами людей. Одним из первых ему
встречается „дружелюбный (freundliche) офицер госбезопасности"
Хармс4. Дружелюбие спецслужб его изумляет, поскольку в ФРГ все
были убеждены в обратном (заметна скрытая ирония автора!)5.
Герой узнаёт, что и обычные немецкие слова могут иметь
на Востоке другой смысл. В этом его убеждает политлекция
на общем вечернем собрании. „Обер-лейтнант Народной полиции
говорил о шпионаже, саботаже, милитаристах и капиталистах,
но Хайнрих не вполне понимал его; и то, что он слышал, звучало
для него переводом с какого-то чужого языка („боннский империа-
лизм"), на котором лишь немногие слова имели то же значение, что
и на Западе"6. Автор сразу указывает на непрерывное оглупление
1 Kumpfmüller M. Hampels Fluchten. — S. 12.
2 Ibid. - S. 27.
3 Ibid. - S. 129.
4 Ibid. — S. 26. Впрочем, офицер „штази" Хармс превратится в настоящего
Мефистофеля для Хампеля.
5 Всего несколько лет назад сам же благоденствующий тогда Хампель до-
вольно презрительно отзывался о случайном знакомом Фридрихе, ко-
торый приехал на Запад, помыкался там в поисках счастья и — вернулся
в ГДР: „Нужно быть полным идиотом, чтобы добровольно отправиться
на Восток". См.: Kumpfmüller M. Op. cit. — S. 60.
6 Ibid. - S. 23.
102

масс: „В конце первой недели все стало повторяться: разглагольст-
вования об империалистическом Западе и миролюбивой ГДР..."1.
Хампель лишь в первое время удивляется невероятным пере-
косам сознания, тому, что люди в ГДР могут жить всецело пар-
тийными интересами. Например, одну из его возлюбленных звали
Дорой, и она была дочерью второго секретаря крайкома СЕПГ.
У Доры „в голове была одна FDJ", и она не хотела спать с ним,
пока Хампель не докажет „свою правильную позицию в классовой
борьбе"!2 Диктат обстоятельств заставляют героя забыть о прежних
убеждениях и начать приспосабливаться к чуждому себе!
Здесь уместно вновь вспомнить дрезденскую речь Кристы
Вольф („Прощание с фантомами"). В ней находится интересный
комментарий к трактовке истории ГДР западными немцами. Будь
они поставлены в такие же условия, не стали бы и они такими же,
риторически спрашивает писательница3.
Михаэль Кумпфмюллер принимает ее точку зрения. Не в по-
следнюю очередь именно из-за этого Хайнрих Хампель нарочито
представлен своеобразным „простаком", наивно удивляющимся
открывающимся ему явлениям.
Как объяснить, например, нехватку сливочного масла в рес-
публике? Оказывается, его отсутствие на полках магазинов вызвано
заботою о здоровье нации. Меньше масла — меньше атеросклероза.
Сам Ульбрихт, выступая на VI Съезде СЕПГ, лицемерно заявил:
„Даже хорошо, что я не ем столько масла, потому что я хотел бы пе-
режить не только правительство Аденауэра, но и другие в Западной
Германии"4. В то же время Хампель испытывает шок от изобилия
товаров, попав в магазин для советских офицеров (и для избранных
немцев).
„Восточногерманский" мир очень необычен для аполитичного
в сущности персонажа и наполнен множеством характерных знаков
эпохи для современного читателя. Идеология борьбы за светлое
будущее не предусматривала массового комфорта в настоящем.
В Айзенахе нет кафе, где можно было бы укрыться от дождя, расте-
1 Kumpfmüller M. Op. cit. - S. 37.
2 Ibid. - S. 32.
3 „Ich versuche, mich in einen Westdeutschen hineinzudenken, der nie in der DDR
war und niemals in die neuen Bundesländer kommen will und der aufgefordert
ist, fur diese zweifelhaften Leute eine Solidarsteuer zu zahlen: Da kriegt
Realitätsschwund unerwünschte praktische Folgen. Und nur sehr großzügige, sehr
aufgeklärte Geister im Westen rangen sich zu dem Bekenntnis durch, sie könnten
nicht dafür garantieren, ob sie nicht unter den gleichen Verhältnissen auch so
geworden wären wie diese". См.: Wolf Chr. Abschied von Phantomen. Zur Sache:
Deutschland / Chr. Wolf// Auf dem Weg nach Tabou. - S. 332.
4 Kumpfmüller M. Op. cit. — S. 143.
103

рянно замечает герой. Хампель замечает и травлю Вольфа Бирмана
в официальной газете „Нойес Дойчланд", и отставку министра
культуры, вызванную этим скандалом, и то, что Рита Ф. поет песни
барда-диссидента, и то, что Рита не может во всем городе найти для
себя приличных черных чулок 34-го размера (хоть в Италию или
Францию поезжай). Зловещим признаком того времени становятся
для читателя сцены многочасовых допросов, которым подвергают
Хампеля в гэдээровской тюрьме, выколачивая имена знакомых ему
людей-партийцев, „речь шла всего лишь о паре имен"1.
„Наивность" героя подводит его и по возвращении всей семьи
из Советского Союза в ГДР. Многое оказалось для Хампелей совер-
шенно незнакомым, хотя они не питали иллюзий относительно тех
принципов, на которых строилась жизнь в Восточной Германии.
„Мы попали из огня да в полымя, сказала мать, и отец сказал:
Давай сначала поработаем и тогда посмотрим..."2 Уже спустя месяц
(в феврале 1951 г.) Хайнрих Хампель был вызван к партсекретарю
народного предприятия „Schott und Gen." и обвинен в ведении под-
рывных разговоров во время обеденных перерывов. По мнению ру-
ководства, Хампель рассказывал о Советском Союзе такое, что мог
придумать только классовый враг. Возражения героя подчеркнуто
наивны: „Лишь когда меня спрашивали, я рассказывал, ничего
не прибавляя и не убавляя: я называю это правдой"3. Однако дело
состояло в том, что эта правда о Советском Союзе была очень неу-
добной. „Хорошенькая правда, которая восстанавливает мне людей
против Советского Союза, сказал партийный секретарь"4. Правда
заключалась в том, что люди в стране Сталина голодают, живут
в мире фальшивой идеологии, и вообще: „что это за коммунизм,
когда одни катаются как сыр в масле, а другие тридцать лет не могут
насытиться и проживают свою жизнь как рабы"5. Не страной Со-
ветов называет герой Советский Союз, но „страной Сталина", и это
весьма характерно воспроизводит особую духовную атмосферу того
времени. Так, любовница Хампеля Дора „в целом мире никого
не любила так сильно, как мудрого вождя и спасителя советского
народа, Иосифа Виссарионовича Сталина. Даже дневник свой она
посвятила Сталину"6. Она живо интересовалась первомайскими
праздниками в СССР и военными парадами на Красной площади
в дни Октябрьской революции, она маршировала вместе с това-
1 Kumpfmüller M. Op. cit. - S. 229.
2 Ibid. - S. 235.
3 Ibid. - S. 236.
4 Ibid.
5 Ibid.
6 Ibid. - S. 239.
104

рищами из Союза немецкой молодежи, и скандировала речевки,
и пела революционные песни...
Замечательную характеристику уже позднему социалистиче-
скому обществу ГДР дает в этой связи шеф Хампеля по имени
Прим: „Здесь... все живут почти на положении детей, и очень
строги и очень усталы партия и ее органы, которые обо всем за-
ботятся и приглядывают за нами, чтобы мы по неосторожности
не подожгли комнату... "1.
Особенности западного восприятия ГДР переданы и в споре
двух братьев Хампелей — Теодора и Хайнриха, случившегося
осенью 1973 г. во время похорон их матери.
Старший брат, не обращая внимания на чувства Хайнриха, от-
крыто смеется над ГДР, „этим дерьмовым государством".
„Наше государство, — сказал Хайнрих.
— Государство дилетантов есть ваше государство, — сказал Те-
одор, — повсюду одна посредственность, а верхушка — пара убе-
жденных преступников, которые заботятся о том, чтобы все так
и оставалось"2.
Теодору жаль брата, превратившегося незаметно в винтик
системы: „Именно это самое плохое в вас — людях с Востока: вы
сами строите себе ваш ГУЛАГ и ваш Баутцен, ваши мысли — одни
штампы и фразы. Извини"3. И это действительно так, потому что
все возражения, которые находятся у Хайнриха, есть не что иное,
как идеологические штампы4.
Критическое отношение к действительности ГДР не поражает
новизною ни в постановке проблемы, ни в ее решении. Пока-
зывая разногласия, которые возникли в разговоре между братьями,
Михаэль Кумпфмюллер реализует более масштабный замысел.
Идеологические разногласия эпохи трагически отражались на че-
ловеческих судьбах. История Хайнриха Хампеля — это история
человека, оказавшегося заложником системного противостояния
капитализма и социализма в XX в. Противостояние систем „пе-
ремалывало" возможность личного счастья многих. Так, един-
ственная любовь Хампеля к русской девушке Люсе и единственно
счастливые годы его жизни с нею в СССР были оборваны именно
по политическим соображениям.
1 Kumpfmtiller M. Op. cit. - S. 356.
2 Ibid.-S. 279.
3 Ibid.
4 „...Хорошенький капитализм у них тут на Западе, когда рабочий не может
стать никем иным", — озлобясь, говорит Хайнрих, намекая на то, что вот
в ГДР его „перевоспитали" и дали ему возможность получить высшее об-
разование и строительную профессию... См.: Ibid. — S. 278.
105

Роман Кумпфмюллера органично встраивается в немецкую ли-
тературную традицию, оказываясь близким своей философской
стороной не только, например, „Симплициссимусу", но и „Моему
столетию" Грасса, где в главе „1956" очень рельефно нарисована
трагедия великих Брехта и Бенна, вынужденных олицетворять
собой определенную идеологию. Думается, что определение „че-
ловек эпохи тоталитаризма", использованное в критике примени-
тельно к образу Клауса Ульцшта1, подходит и к образу Хайнриха
Хампеля, давая, таким образом, все основания для восприятия
истории ГДР в качестве естественного порождения тоталитарного
XX в.
Новейшая немецкая литература все чаще показывает, что то-
талитарные черты общественного уклада не были исключением
и для Западной Германии. В автобиографическом романе Эмине
Севги Эздамар „Мост через бухту Золотой Рог" есть любопытное
сравнение-описание жителей Восточного и Западного Берлина,
сделанное рассказчицей еще во время бурных событий конца
1960-х гг. Процитируем.
О событиях в западной части города: „Изо дня в день студенты
выходили на демонстрации, а вечерами по радио и телевидению
выступали пресс-секретари сената и, комментируя происходящее,
говорили что-нибудь вроде: „Чем теснее в курятнике, тем громче
кудахчут куры". Иными словами, для берлинского сената студенты
были все равно что куры. А Берлин — курятник, получалось, что по-
литики — вроде как владельцы этого курятника, а полиция только
для того и существует, чтобы ощипывать курам перья. Что ж, коли
так, значит, это куры каждый день выходили на улицы, а под вечер,
изрядно потрепанные и пощипанные полицией, сбегались в кафе
„Штайнплац" пить кофе, легкое пиво и колу. Куры дымили сига^
ретами, ходили в кино, а потом часами спорили о фильмах Годара,
Эйзенштейна и Клюге. Иной раз в толпе самых заурядных кур
на берлинских улицах вдруг объявлялась какая-нибудь знаменитая
кура, например Гюнтер Грасс, и шла вместе с другими курами, неся
на груди плакат „Меняю конституцию на Библию". Когда кто-ни-
будь из профессоров выступал на стороне кур, сенат, представлявший
интересы владельцев курятника, смещал этих профессоров с долж-
ности и лишал работы..." (курсив наш. — Д.Ч.)2.
О событиях в восточной части города: „Нередко в курино-сту-
денческих аудиториях из уст куриных противников приходилось
слышать такие слова: „Здесь черт знает что творится". По пред-
положениям этих противников, все взбунтовавшиеся куры были
не иначе как тайными куриными наймитами восточноберлинского
1 Simanowski R. Op. cit. — S. 157.
2 Эздамар Э.С. Мост через бухту Золотой Рог. — С. 191.
106

президента Ульбрихта. Дескать, поскольку там он себе никаких бес-
хозно разгуливающих кур позволить не мог, он развел их у себя под
боком, в Западном Берлине" (курсив наш. — Д.Ч.)1.
Как видим, ни в одном из государств не могли позволить себе
неконтролируемого свободомыслия, потому что все упиралось
в уже известную проблему „тотального врага" по другую сторону
границы.
Еще более резко о схожести систем в части подавления лич-
ности написала Юлия Франк. Ее роман „На реках вавилонских"
(2003) формально не принадлежит к литературе 1990-х гг., однако
ссылка на него вполне уместна, так как это произведение имеет не-
сомненную автобиографическую основу и словно бы подытоживает
все размышления о тоталитарном прошлом ГДР.
Не вдаваясь в обстоятельный анализ всего романа, сосредоточим
внимание на одной из сюжетных линий, которая связана с эмигра-
цией молодой женщины (Нелли Зенф) с двумя детьми из ГДР в ФРГ.
Ее переход через пограничный контроль сопряжен с неверо-
ятным личным унижением во время досмотра, которому она под-
вергается со стороны сотрудников госбезопасности. „Мысли мои
не желали останавливаться, — свидетельствует Нелли. — Ну, ду-
мала я, есть женщины, пережившие и не такое. Во время войны...
Да, только вот теперь нет войны. Я, во всяком случае, до сих опре-
делению «война» не вполне верила, даже с эпитетом «холодная».
Что это, собственно, означало — «холодная война»?"2
На фоне происшедшего западноберлинский пограничник ка-
жется ей невероятно добродушным, а сам западный мир — на-
стоящим „антимиром" (метафора К. Вольф из повести „На соб-
ственной шкуре". — Д.Ч.) к действительности ГДР. Однако вскоре
она попадает под пресс уже западной контрразведки: с такими же
многочасовыми допросами и таким же отрицанием ценности чело-
веческой личности, как на Востоке. „Ваш коллега вчера потратил
много времени, расспрашивая об именах, — безразлично говорит
Нелли агенту на допросе-собеседовании. — Я не хотела бы назы-
вать имена. Вы обращаетесь со мной, как люди из госбезопасности.
Имена, имена, имена. В ваших глазах человек не что иное, как но-
ситель информации. Госбезопасности я никаких имен не назвала
и вам не назову тоже.
Флейшман посмотрел на нее, как бы забавляясь и в то же время
с интересом, потом он кивнул, будто бы она была совершенно
права" (курсив наш. — Д.Ч.)3.
1 Эздамар Э.С. Указ. соч. — С. 192.
2 Франк Ю. На реках вавилонских / Ю. Франк. - М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2004. -
С. 41-42.
3 Там же. -С. 131.
107

Это сравнение очень многое объясняет. Да, в ГДР было плохо,
признает Нелли Зенф. В какой-то момент она не выдержала
страшного давления на личность со стороны государства и уехала
из страны. Но ее попытки логично объяснить происходящее в ГДР
не имеют успеха. „Виновато неопределимое нечто, даже если оно
никакой ответственности не несет", — немного туманно говорит
Нелли1. В ответ она слышит очень странные слова.
„- Вы полагаете, что здесь так просто сумеете избавиться от по-
добного прошлого? — Флейшман улыбался деланной заученной
улыбкой, режуще острой улыбкой, и Нелли эту улыбку выдержала,
словно ей не было больно; она покачала головой. Ее взгляд ис-
крился презрением"2.
Не „штази", и не ЦРУ повинны в ее бедах, понимает Нелли
Зенф. „Неопределимое нечто" — это тоталитарный дух эпохи иде-
ологий, следы которого можно заметить в любом обществе второй
половины XX в. И история ГДР — всего лишь единичный, отнюдь
не уникальный пример того, как этот дух сказывался на существо-
вании обычного человека. (Не стоит здесь забывать, что термин
„тоталитаризм" укрепился в социальных:науках еще в 20-е годы
XX столетия.)
Насколько актуален и перспективен отмеченный аспект темы
ГДР в немецкой литературе? Можно констатировать, что иссле-
дование проблемы тоталитаризма на примере общественного
устройства ГДР расширяет и углубляет нашу способность дис-
куссии не только вокруг прошлого, но и вообще относительно тех
тоталитарных (ультраправых и расистских) опасностей, что под-
стерегают современное индустриальное общество и современную
демократию.
Как заметил Якоб Хайн, познание истории ГДР чрезвычайно по-
учительно для настоящего, и особенно — для жителей т.н. „старых
федеральных земель". Через познание истории ГДР легче пони-
мать, что такое извращения в сфере „идеологии". „В этом состоит
недостаток многих с запада: они думают, что идеология их не затра-
гивает, что на западе все супер. И потом показываешь им страничку
старой речи Аденауэра, а они думают, что это сказал Ульбрихт"3.
1 Франк Ю. Указ. соч. — С. 144.
2 Там же.
3 „Hein: Mir fällt es durch die DDR-Erfahrung leichter, Ideologie zu erkennen.
Das ist der Nachteil, den viele aus dem Westen haben: Dass sie Ideologie gar
nicht erkennen. Dass sie denken, dass im Westen alles super war. Und dann
muss man ihnen nur eine Textseite von einer alten Adenauer-Rede zeigen, dann
glauben sie, das hat Ulbricht gesagt". См.: Generation Trabant. Angekommen
im neuen Deutschland? „Zonenkinder" im Gespräch // Die Welt. — 2002. —
9 November. - URL: http://www.welt.de/daten/2002/ll/09/11091w367197.htx
108

При обсуждении темы ГДР в современной немецкой литера-
туре невозможно обойти вниманием роман Инго Шульце „Simple
Storys", посвященный будням небольшого тюрингского городка
после объединения.
В Германии Шульце является лауреатом множества премий. Вы-
соко оценил его опыты Зигфрид Ленц...1
Инго Шульце родился в 1962 г. в^Дрездене и с 1983 по 1988 г.
изучал классическую филологию в Йенском университете. Сразу
по окончанию учебы стал заведовать литературной частью театра
в Альтенбурге, в 1990 г. ушел в журналистику. Получив за книгу
о русской действительности („33 мгновения счастья") несколько
наград: премию им. Э. Вильнера, поощрительную премию им.
А. Деблина и др. - Инго Шульце стал профессиональным писа-
телем, осев в Берлине.
Рожденный в ГДР, он не мог остаться в стороне от обсуждения
новой немецкой идентичности. В книге поражает мастерство, с ко-
торым автор, скрывшийся за непритязательностью почти дневни-
кового повествования, изображает растерянность и отчаяние ма-
леньких людей с их скромными помыслами. Не часто в подобных
случаях за суховатым, почти лишенным внешних эффектов стилем
чувствуется авторское сопереживание их страху перед новой, не-
знакомой жизнью, перед новой действительностью, тотально рав-
нодушной к человеку.
Можно предположить, что Шульце ориентировался на образцы
американского жанра „short story", создавая неприкрашенную
панораму поворотного времени в истории страны. Главной цен-
ностью книги стали запечатленные ощущения „простых немцев",
участников перемен. Однако в незатейливых повествованиях —
двое собираются и обсуждают третьего, или некто-то рассказывает
эпизод из своей жизни — открывается картина общего, они — как
элементы мозаики. (В последующем этот опыт повторит Гюнтер
Грасс в книге „Мое столетие".) В целом сущность книги составили,
по замечанию Л. Хагештедта, „простые наблюдения над повседнев-
ностью, описания труда или мечтаний, которые воспроизводят
историю непростой жизни в бывшей ГДР"2.
Персонажи Шульце играют то главную, то эпизодическую роль,
их характеристика постепенно дополняется все новыми подроб-
ностями, мы узнаем детали их семейной жизни, работы, отдыха.
Из главных действующих лиц они превращаются во второсте-
„Mein unerträglich schlichtes Prinzip: Weitermachen": Siegfried Lenz im
Gespräch mit Hanjo Resting (2001). — URL: http://www.dtv.de/_autorenseiten/
lenz/index.htm.
Hagestedt L. Von neuen Jobs und alten Seilschaften / L. Hagestedt. —- URL:
http://www.literaturkritik.de/txt/1999-01/1999-01-0026.html.
109

пенных или вообще сходят со сцены... Оттого „Simple Storys" вы-
глядят и как собрание отдельных историй-эпизодов, и как книга,
претендующая на панорамное освещение переходного момента
в жизни восточногерманской провинции.
Распадение единого действия на отдельные главы-истории —
не что иное, как символ. Перед читателем — распад общей истории,
общего взгляда на мир, общей идеологии.
Когда-то Бальзака упрекали в излишней насыщенности его
„Отца Горио" описаниями парижских улиц, пансионов, квартир.
В последующем оказалось, что критики были не вполне правы, что
по романам великого реалиста можно изучать историю быта и ар-
хитектуры Франции. Подобным же образом поступает и Шульце.
Он фиксирует для нас то, чему мы сейчас не удивляемся, но что
прежде всего бросалось в глаза в начале 1990-х гг. В 1991 г. тут и там
в Восточной Германии появляются новые заправки, супермаркеты
на западный лад. Происходят уличные бои между наци и пан-
ками...1 Все это — символы определенного времени, как и пособие
по безработице (вещь неслыханная прежде), получаемое одним
из героев. Его персонажи (Патрик и Лидия) мечтают о том, что
бы они сделали с наследством („примерно в миллион"2), если бы
оно свалилось им на голову. „Кроме мирового турне, нам ничего
не приходит в голову", — растерянно признают они3. У восточных
немцев заметно меняется психология. Они теперь вообще больше
думают о деньгах. „Мы оба не понимаем, как это „Лotto"-миллио-
неры могут быть несчастливы", — замечает Патрик4. А в 7-й главе
читатель „вспоминает", что немцы (пусть и восточные) живут все
равно лучше многих. И здесь чувство растерянности и зависти как-
то неожиданно сменяется чувством собственного превосходства,
едва ли не снобизма, когда герои книги (Эрнст и Рената Мойрер)
в свою очередь с презрением рассуждают о массах, переселяющихся
в Германию из Восточной Европы.
Автор с некоторой иронией воспроизводит психологию чело-
века из соцлагеря, открывающего для себя новый мир. „Ты словно
на другой стороне земного шара!", — восклицает Рената Мойрер5.
А ведь до этого персонажи Шульце тоже бывали за границей — на-
пример, Эрнст Мойрер — в советской Бухаре в 1986 г. Он вспоминает
о той поездке с любовной ностальгией, однако отныне его взгляд на-
правлен в другую сторону: в Венецию, в австрийский Бургенланд...
В 8-й главе в Испанию собираются Барбара Холичек с мужем и ма-
1 Schulze I. Simple Storys / I. Schulze. — München: DTV, 2001. — S. 31.
2 Ibid. - S. 63.
3 Ibid.
4 Ibid.
5 Ibid. - S. 17.
110

терью: „Мы хотим на Тенерифе, до второй недели января"1. А в 17-й
главе автор рассказывает о том, как Кристиан Байер проводит свой
отпуск в Нью-Йорке вместе с новой подругой. Она мучится от летней
жары в гостиничном номере, но тем не менее оба довольны: да, ко-
нечно, никогда не бывав до сего момента в Америке, они не знали,
что на лето лучше уезжать из душного мегаполиса, но все же — они
в Нью-Йорке! Девушка лежит на кровати и мечтательно перебирает
в голове символы блистательного мира: лимузины, рестораны, по-
леты на геликоптере, Манхэттен...2
Автор, который по прошествии лет может объективно взгля-
нуть на события прошлого, понимает, насколько важным является
фиксация того человеческого состояния. „Почему я об этом расска-
зываю? Потому что так быстро все забываешь"3. А ведь 1990 г. стал,
в сущности, первым годом восточногерманских перемен к новой
жизни.
Еще недавно гражданин мог не задумываться о проблемах бу-
дущего, ибо будущее его было уже предначертано. Однако в новом
мире человеку приходится учиться самостоятельности, учиться
умению обходить проблемы или решать их самостоятельно. Тот,
кто не умеет быстро приспосабливаться к меняющимся условиям,
вызывает в новом мире лишь презрение.
Инго Шульце далек от прямых авторских оценок, но все же за-
метно, с каким сочувствием он описывает судьбы многих, честных
и талантливых людей, вынужденных ломать себя. Вот Мартин
Мойрер, как и другие, ищет себя в новом мире. Ему приходится
многим доказывать, что он чего-то стоит. Его потенциальным ра-
ботодателям для реставрационных работ нужен -химик,-физик* ге-
олог или кто-то подобной технической профессии, но уж никак
не историк искусства... Новое, капиталистическое устройство
жизни непривычно гражданам ГДР, оно изматывает их силы. Чем-
то похожая на описанную ситуация возникает и в жизни Орландо,
кубинца по происхождению. Он приходит в контору Рафаэля, за-
нимающуюся частной перевозкой людей, и просит работу води-
теля. Он согласен работать на любых условиях, даже 7 дней в не-
делю по 12—13 часов! Но как справедливо и холодно замечает ему
работодатель (сам переживающий не лучшие времена): „Все хотят
помощи. У всех неприятности, у всех!.. А я не могу спасти весь мир.
То, что я могу спасти, это четыре с половиной рабочих места..."4
Впрочем, автор обращает внимание не только на мрачные сто-
роны гэдээровской эпохи. Есть и на Востоке нечто, что способно
1 Schulze I. Op. cit. - S. 92.
2 Ibid. - S. 178.
3 Ibid. - S. 23.
4 Ibid. - S. 97.
111

вызвать восхищение. Мать Мартина в прошлом была „красной"
и не захотела бежать вслед за своим мужем в ФРГ из идейных со-
ображений! Настоящий отец Мартина, д-р Райнхард, живет в За-
падной Германии, куда он тайно уехал в 1969 г., когда Мартину
было всего семь лет, а его брату Питу — пять. Он рассказывает при
свидании сыну: „Я внушал вашей матери, чтобы мы уходили все
вместе. Но она была упрямой, просто упрямой, насквозь упрямой"1.
И мать Мартина так и осталась в ГДР. Через год она вышла замуж
за человека по имени Мойрер. Ей было в тот момент 27 лет. Объ-
ясняя свое решение, Рената с подкупающей простотой (и как про-
ницательно!) замечает: „Деньги иногда худшая вещь по сравнению
с партией"2. Да и западная „духовность" ее не впечатляет. В книге
Инго Шульце легко найти явные переклички с произведениями
Кристиана Крахта и других молодых авторов. Новый культурный
досуг нового времени заключается в походах по увеселительным ме-
стам: „Я была в ярости, все время — рестораны и бары..." — раз-
мышляет другая героиня книги о том, как проводят свое время ее
дочь с другом, то есть те, кто получил паспорт в 1989 г.!3
Людей новой, капиталистической формации замечательно пред-
ставляет в романе шеф газеты Кристиан Байер. Несмотря на свою
юность, Байер — это человек, умеющий быть по-рыночному
жестким: он невозмутимо увольняет одну журналистку после того,
как их точки зрения на мир перестали совпадать4.
Но даже и он как-то сравнил себя с мухой, и в этом сравнении
замечательно выразилось самоощущение человека, живущего в пе-
реходную эпоху: „Ты говоришь, муха спасается только случаем,
чем-то идущим против ее логики, потому что ее логика утверждает,
что она пролетит сквозь стекло. И она не перестает биться об него,
пока не умрет"5.
Думается, многие восточные немцы в 1990-х гг. могли бы срав-
нить себя с такой растерянной мухой. Однако автор задает и такой
вопрос: хотели бы восточные немцы вернуться в прошлые времена?
Показательна в этом отношении 21-ая глава книги, Мартин
Мойрер рассказывает историю своего знакомства с незаурядным
греком Димитриосом, революционером-бомбистом. Димитриос
всегда мечтал экспортировать революции по всему миру: „По-
тому что он хотел пострадать, за коммунизм, за науку, за..."6.
Но, на взгляд рядового жителя Тюрингии, время подобных ре-
1 Schulze I. Op. cit. - S. 110.
2 Ibid. - S. 230.
3 Ibid. - S. 277.
4 Ibid.-S. 121.
5 Ibid. - S. 250.
6 Ibid. - S. 223.
112

волюционных потрясений давно прошло! Немцы не хотят более
потрясений, оци хотят просто спокойно жить: „Я ему сказал,
что революции в Германии не воспринимаю ни как вероятную,
ни как желательную**1. Лучше заняться санацией домов в Бер-
лине...
Ценность книги Инго Шульце в том, что она запечатлела
не только материальные, но и духовные признаки перемен. Как
выразился литературный обозреватель еженедельника „Цайт"
Ш. Волле: „Наши истории повествуют об утраченных надеждах,
о великих и малых мечтах, о страхе и малодушии, печали и ра-
дости — обо всем том, что обычно не упоминается в официальной
истории"2.
Подводя итог рассуждениям о теме прошлого в современной
немецкой литературе, о ее значимости для культуры наших
дней, уместно было бы привести слова публициста С. Вол-
кова: „За неделю пребывания в Берлине мне показалось, что
немцы во многом очень Похожи на нас. Точно так же, как мы
ходим на привязи вокруг „развала Союза", никак не можем
забыть нашей общности с бывшими республиками, немцы по-
стоянно возвращакУгся к моменту падения Берлинской стены
и воссоединения Германии. Различия между западными и вос-
точными землями весьма существенны, гэдээровское и фээр-
гэшное прошлое сидит во многих людях очень глубоко — и они
постоянно обо всем этом говорят и спорят. Как и о временах
нацизма и войне"3.
„Новое" понимание прошлого, проявляющее себя в лите-
ратуре 1990-х гг. и отражающее существенные перемены в не-
мецком общественном сознании конца XX в., генетически
связано с давней философской традицией, восходящей еще
к И. Канту. В „Критике чистого разума" он писал о том, что
понимание исторического времени в принципе невозможно без
отсылки к сознанию, осуществляющему это понимание: „Оно
(то есть „время". — Д.Ч.) есть не что иное, как форма нашего
внутреннего созерцания. Если устранить частное условие нашей
чувственности, то исчезнет также понятие времени; оно присуще
не самим предметам; а только субъекту, который их созерцает"4.
Выводя на первый план субъекта, осознающего, переживающего
события прошлого, новейшая литература возвращается к этой
кантовской мысли.
1 Schulze I. Op. cit. — S. 223.
2 Wolle S. Op. cit.
3 Волков С. Берлинский педсовет / С. Волков // Русский журнал. — 2003. —
2 декабря. — URL: http://press.alledu.ru/pubiication_print/432/202
4 Кант И. Критика чистого разума / И. Кант. — М.: Мысль, 1994. — С. 59.

Глава II
ОСМЫСЛЕНИЕ НАСТОЯЩЕГО НЕМЕЦКОЙ
ЛИТЕРАТУРОЙ 1990-Х ГОДОВ
На закате ГДР Криста Вольф спрашивала в книге „Что,оста-
ется?": как сохранить человеческое „я" в условиях диктатуры? ка-
кова ответственность интеллигенции за происходящее в стране?
как оценивать прошлое Германии? какова идентичность худож-
ника? Ее размышления не потеряли своей значимости, но время
ставило перед человеком все новые проблемы. Девяностые годы
выдвинули целый ряд вопросов, касающихся восприятия, по-
нимания, описания германской действительности после объеди-
нения.
Так, вполне ожидаемыми оказались размышления писателей
1990-х гг. о сущности мира, рождающегося на их глазах. Ка-
кова культура „новой" Германии? Тяготеет ли она в большей
степени к „восточной" или к „западной"? Как развиваются от-
нюдь не простые взаимоотношения между жителями „старых"
и „новых" федеральных земель ФРГ? Чем живет страна после
1989 г.? Формирующаяся действительность многих поставила
в тупик. Очень характерное восклицание мы находим, например,
в эссе Патрика Зюскинда „Германия, климакс": „Меня под-
ташнивает, как пассажира, который сидит в мчащемся поезде,
не знает маршрута, не знает места назначения и не уверен, что
выдержат рельсы"1. „Я перестал понимать окружающий мир", —
прямо признает автор2.
Если обратиться к произведениям писателей, получивших изве-
стность задолго до 1989 г., то часто ощущается грустное, элегиче-
ское настроение их возрастных персонажей, размышляющих о на-
стоящем; порою оно граничит с пессимизмом. Это проявляется
по-разному. Оно может промелькнуть в отстраненном и грустном
взгляде, которым смотрит немолодой ведущий берлинского радио
на отплясывающее в экстазе „целое поколение, которому уже
сейчас принадлежит будущее", — так Гюнтер Грасс пишет в своей
нобелевской книге о „Параде любви" в Берлине 1995 г.3 Светлой
меланхолией могут проникнуться душевные переживания пожи-
лого дегустатора чая в романе Зигфрида Ленца „Сопротивление"
(„Die Auflehnung", 1994)...
1 Зюскинд П. Германия, климакс. — С. 262.
2 Там же. - С. 259.
3 Грасс Г. Мое столетие. — С. 297.
114

Или же это настроение может прозвучать в общей автор-
ской установке. Так, например, представители старшего поко-
ления в книге Фолькера Брауна „Действительно желаемое" („Das
WirklichgewoUte", 2000) почти в буквальном смысле выброшены
на обочину жизни, их мечты и надежды цинично растоптаны
представителями нового, молодого мира, их вопросы о смысле про-
житой жизни остаются без ответа. Действие в этих историях раз-
ворачивается в дальних краях, но все они проецируются на поло-
жение дел в самой Германии после объединения. Как пишет в ре-
цензии на книгу Р. Нидермайер, „возраст стоит за опыт прошлого,
юность -г- за новое, приходящее. Старое — целая эпоха с ее до сих
пор действительными ценностями, нормами, завершенностями —
отступает, будущее <...> еще не определено никаким образом
и необъяснимо"1. Похожее авторское мироощущение заметно
ив романе Йенса Шпаршу „Комнатный фонтан", герой которого,
человек средних лет, с переменным успехом учится жить и думать
по-новому, i ■:■■■=. .-
К тому же, как заметил Гюнтер Грасс в Нобелевской речи,
„писатель... — это человек, пишущий против уходящего
времени"2. Особая обращенность в прошлое становится едва
ли не ключевым моментом в творчестве Ф. Брауна, Г. Грасса
и многих других. Может ли тот, кто пережил самое страшное
в XX в., с оптимизмом и надеждою смотреть в будущее? Веро-
ятно, по этой причине очень нерадостно завершается „Мое сто-
летие": „Посмотрим, посмотрим, что будет... Если только опять
не начнется война"3. На трагической ноте обрывается повест-
вование о прошлом и в „Траектории краба": „Никогда этому
не будет конца. Никогда"4.
Вместе с тем невозможно не заметить, что в 1990-е гг. на лите-
ратурную сцену выступило новое поколение немецких писателей:
Клаус Бельдль, Максим Бйллер, Томас Бруссиг, Таня Дюккерс,
Флориан Иллиес, Владимир Каминер, Кристиан Крахт и авторы
„поп-культурного квинтета" „Королебская грусть" („Tristesse
1 „Immer spielt der Gegensatz von alt und jung eine Rolle; aber nur vordergründig
geht es um Generationenkonflikte. Das Alter steht für das Überlieferte, das Junge
fur das Neue, Kommende. Das Alte — eine ganze Epoche mit ihren bisher
gültigen Werten, Normen, Finalitäten — tritt ab; die Zukunft, verkörpert in den
blutjungen Flüchtlingen, im Neffen und im Straßenjungen, ist noch in keiner
Weise festgelegt und damit auch unergründbar; Darum bleibt auch der Ausgang
dieser drei Geschichten völlig in der Schwebe". См.: Niedermeier R. Nach dem
Ende der Ideale / R. Niedermeier. — URL: http://www.buchkritik.at/kritik.asp.
2 Грасс Г. Мое столетие. — С. 329.
3 Там же. — С. 313.
4 Грасс Г. Траектория краба. — С. 250.
115

Royale"), Беньямин Леберт, Андреас Майер, Георг Освальд, Юлия
Франк, Юдит Херманн, Инго Шульце и другие. Продолжали тво-
рить близкие к названным (по духу, по взгляду на мир) Дорис Дерри,
Хельмут Крауссер... Современный немецкий критик М. Хилыпер
заявил в 2000 г.: „В новых произведениях на первый план выдвину-
лась именно тема поколения 1990-х годов. Хотя, в отличие от своих
предшественников, новые авторы почти не пишут о конфликте по-
колений, а интересуются в основном своими сверстниками"1.
Литература 1990-х гг. точно отражает то обстоятельство, что
молодое поколение немцев более или менее успешно строит свой
мир, отказываясь при этом от исключительной фиксации сознания
на тех вопросах, которые в обществе привычно считались важ-
ными. Сошлюсь на реплику Тани Дюккерс, которая, не обращая
внимания на некоторые отрицательные стороны современной не-
мецкой действительности (случаи ксенофобии и т.п.), публично
заявила о праве молодых на новые интересы: „Третье поколение
после войны выросло во времени, обусловленном плюрализмом
мнений и множественностью культур. Сегодня годичный студен-
ческий обмен, пребывание Au Pair, поездки в дальние страны,
а также изучение иностранных языков и, конечно, наслаждение
экзотическими блюдами больше не являются принадлежностью
„обеспеченных" семей и определенного образа жизни. Частная
подвижность и глобальность экономики вызвали к жизни новое
культурное смешение — даже „правые", как само собой разумею-
щееся, перекусывают у азиатов, у итальянцев, изучают английский
язык, занимаются серфингом в Анталье и так далее <...> Вести
войну на уничтожение ради жизненного пространства или желать
истребления чужого народа — никогда еще эти понятия не были
так далеки от моего поколения"2.
1 Интервью с В. Кирхмайером // Deutsche Welle. Молодежный журнал. —
13.08.2000. - URL: http://www.dwelle.de/russian/archiv_2/jml30800.html
2 „Die dritte Generation nach dem Krieg ist in einer von Pluralität und
Multikulturalismus geprägten Zeit aufgewachsen — ein Austauschjahr, ein Au-
Pair-Aufenthalt, Reisen in ferne Länder sowie das Erlernen von Fremdsprachen
und natürlich der Genuß exotischer Speisen gehören heutzutage nicht mehr nur in
„begüterten Familien" fast selbstverständlich zum Lebenshabitus. Private Mobilität
und ökonomische Globalität haben eine neue kulturelle Vermischung — auch der
„rechte Jugendliche" ißt selbstverständlich beim Asiaten, beim Italiener, lernt
Englisch, surft in Antalya etc. — hervorgebracht mit der Folge, daß Begriffe, die in
den Dreißiger Jahren zum Alltag gehörendes Bürokratenvokabular darstellten wie
„Blutsreinheit", „Deutsches Blutschutzgesetz", „Rassereinheit" etc. heutzutage
wesentlich mehr irritieren als in den frühen und mittleren Dreißiger Jahren. Sie
wirken grotesk, zwangsneurotisch, pathologisch. Einen Vernichtungskrieg um
„Lebensraum" zu führen oder gar ein anderes Volk ausrotten zu wollen, ist wohl
noch nie einer Generation gedanklich so fern gewesen wie der «meinen»". О
116

Не стоит утверждать, что произведения молодых авторов
1990-х гг. подчеркнуто аполитичны. Дело в другом: подавляющее
большинство представителей молодой немецкой литературы вы-
бором сюжетов, образов, стиля повествования заявляет о том, что
и их мир — новый мир — имеет право на достойное представление
в создаваемых в 1990-е гг. произведениях. Тем более» что обще-
ственные и идейные конфликты последнего десятилетия XX в.
не стали слабее по сравнению с прошлыми временами.
Новый мир в понимании молодых авторов — это чаще всего
пространства больших европейских городов. Проблемы новой
жизни — это почти всегда кризисные моменты существования в ур-
банистической среде. Молодые авторы девяностых годов настой-
чиво ищут определение новым формам сознания, рождающимся,
складывающимся в постмодернистской атмосфере европейской
жизни конца XX в. Типичным становится изображение человека
одинокого духовно, затерянного в стандартизированном мире су-
пермаркетов, вокзалов и случайных знакомств, мучительно выра-
батывающего стратегию своего существования и, возможно, „вы-
живания", что заметно, например, в рассказах Юдит Херманн. „Эта
писательница, — замечает X. Беттигер, — несомненно, нащупала
тон (повествования), которого не знали раньше и который вели-
колепнейшим образом характеризует ее поколение. Это поколение
возраста от 25 до 35, и они идентифицируют себя невольно с этим
звуком, с этим „саундом": здесь, вероятно, это слово уместнее.
Речь идет об определенном ощущении жизни, о богеме большого
города, которая ищет что-то, чего она сама точно не может опре-
делить; о театре или, по меньшей мере, о мини-искусстве, о бес-
предметной тоске. Там постепенно взрослеют, но не знают, ради
чего. Там заранее осведомлены обо всем, не зная самостоятельного
обретения этого знания"1.
О См.: Dückers Т. Der Schrecken nimmt nicht ab, sondern wächst: warum die
„Enkelgeneration" nach dem Zweiten Weltkrieg noch nicht zum „entspannten
Umgang" mit der Vergangenheit geneigt ist / T. Dückers. — URL: http://www.
tanjadueckers.de
1 „Diese Autorin hat offenkundig einen Ton gefunden, den es vorher nicht gab
und der ihre Generation auf eine traumhafte Weise charakterisiert. Es ist die
Generation derer zwischen Mitte Zwanzig und Mitte Dreißig, und sie identifizieren
sich unwillkürlich mit diesem Ton, mit diesem „Sound": vielleicht ist dieses Wort
hier tatsächlich einmal zutreffend. Es geht um ein bestimmtes Lebensgefimly um
eine GroßstadtbohMme, die nach etwas sucht, was sie selbst nicht genau definieren
kann; es hat viel mit Theater oder zumindest mit Kleinkunst zu tun und mit einer
richtungslosen Sehnsucht. Unmerklich ist man erwachsen geworden, aber weiß
nicht so recht, wofür. Man kennt schon alle Erfahrungen, ohne sie eigentlich
gemacht zu haben". См.: Böttiger H. Nichts als Gespenster / H. Böttiger. —
U RL: http://www.dradio.de/dlf/sendungen/buechermarkt/165700
117

Другой пример: если обратиться к читательским откликам
на книгу Эльке Натгерс „Вранье" („Lügen", 1999), то выяснится,
что многие их них почти идентифицировали себя с героями романа!
Это лишний раз доказывает, что целый пласт современной литера-
туры пишется молодыми о молодых и для молодых1.
„Я думаю, что это очень важно, когда автор реагирует на со-
временность, трансформирует ее в искусстве и тем самым дает
ей оценку. Это нельзя отдавать на откуп только историкам или
прессе, — считает Таня Дюккерс"2.
Итак, какие же новые темы вошли в немецкую литературу в по-
следнее десятилетие XX в.?
Несомненной заслугой именно новой литературы нового вре-
мени стал тот факт, что все большее количество молодых немцев
задумывается над проблемой формирования после объединения
новой общенемецкой ментальное™.
Символом рождающейся Германии в глазах молодых писателей
стал прежде всего Берлин 1990-х гг. На формирование нового Бер-
лина как особого культурного пространства обращается особенное
внимание. Так, например, Таня Дюккерс в романе „Игровая зона"
сделала этот процесс едва ли не главной темой повествования.
„Такие понятия, как „восток" и „запад" более не принимаются
в расчет, — размышляет героиня ее книги. — Тут возникло кое-что
другое"3.
Оценивая авторскую манеру Тани Дюккерс, стоит указать на не-
сомненное знакомство писательницы с давней традицией изобра-
жения большого города, существующей в мировой литературе.
Смешение и переплетение временных пластов; множество раз-
нохарактерных персонажей, переходы от реалистической манеры
письма к прерывистому „потоку сознания" и обратно, чередо-
вание сухого текста и поэтически возвышенных мест, необычность
композиции — все это уже встречалось, например, в знаменитом
„Манхэтгене" (1925) Джона Дос Пассоса.
1 См., напр., отклики на сайте: URL: http://www.amazon.de/exec/obidos/
ASIN/3548602436/ref=ase_br43-76-21/302-8631713-5248823
2 „Ich glaube, dass es wichtig ist, dass man als Autor auf seine Gegenwart reagiert,
sie in Kunst transformiert und sie damit kommentiert. Das sollte man nicht nur
Historikern und Medienleuten überlassen. Schreiben ist für mich eine Form von in
der Welt sein, eben die Umgebung beobachten und dann im Schreiben einfangen".
См.: „In Berlin gibt es ein sehr lesungsbegeistertes Publikum": das Berliner
Zimmer im Gespräch mit der Berliner Autorin Tanja Dückers / S. Ortmann —
2002. — URL: http://www.beriinerzimmer.de/eliteratur/dueckers_interview.htm
3 „Begriffe wie „Ost" und „West" greifen doch längst nicht mehr. Da ist etwas
anderes entstanden". См.: Dückers T. Spielzone / T. Dückers. — 3. Auflage. —
Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 2002. — S. 156.
118

„Patchwork-Roman" Тани Дюккерс так же „калейдоскопичен",
„фрагментарен", „архитектурен", „экспрессионистичен", как
произведение американского писателя, „Игровая зона" также
стремится запечатлеть отдельные судьбы на фоне общего сумбура
бытия. В Берлине писательница видит настоящую новую действи-
тельность, в которой, по замечанию современного критика, живет
новое „молодое поколение, едва ли осознанно воспринявшее па-
дение Стены и потому просто игнорующее различия между Вос-
током и Западом"1.
В интервью „Радио «Свобода»" Таня Дюккерс очень метко вы-
сказалась даже о неузнаваемости этого нового города — обуслов-
ленной стремительностью перемен. Хорошо или плохо это, на ее
взгляд? „Объединение Германии проходит в целом как сложный
процесс. Но ни в западной, ни в восточной части „весси" и „осей"
не сталкиваются так часто друг с другом, как в Берлине. А здесь
они работают вместе, живут в одних домах. И если объединение
в принципе где-то удалось, то именно в Берлине. И мы очень мно-
гому друг от друга научились..." — такова позиция писательницы2.
Характерным признаком новой немецкой действительности ста-
новится ее мультикультурность. Именно мультикультурное обще-
ство все чаще понимается и описывается как будущее Германии. Вот
любопытное свидетельство очевидца германских перемен (Марио
Варгас Льоса): „В жилых блоках неподалеку от Александерплатц
и Бранденбургских ворот возникли экспериментальные театры,
мастерские, джазовые клубы, кино, кафе, литературные объеди-
нения, центры политических дискуссий и выставочные залы. Тут
слышны разные языки, тут присутствуют представители всех рас.
Тут ведутся разговоры на всевозможные темы и у постороннего
наблюдателя складывается впечатление, что он находится в центре
мира. Со времен моего первого парижского периода — а это было
в конце пятидесятых годов — я не переживал ничего подобного ни
в одном другом городе мира"3.
Смешение и взаимодействие культур отражает не только публи-
цистика, но и художественная литература, хотя о некоторых ню-
ансах межнациональных взаимоотношений, о том, в мире какой
национальной идентичности предстоит жить нынешнему и после-
дующему поколению немцев, в Германии по-прежнему идут споры.
1 „ Die junge Generation, die den Fall der Mauer kaum bewußt wahrgenommen hat
und die die Differenzen zwischen Ost und West einfach ignoriert". См.: Schock A.
Spielzone / A. Schock. — URL: http://www.leonce.de/lifestyle/spielplatz.html
2 Берлин — Москва, Москва — Берлин // Радио Свобода. — 2004. —
9 марта. — URL: http://www.svoboda.org/programs/OTB/2000/OBI.04.asp
3 Там же.
119

Так, например, эффект „мультикультурализации" немецкой
жизни часто превращается в проблему. Мультинациональность
будущей единой Европы не подвергается сомнению, однако мно-
жество вопросов таит в себе приход в Европу вместе с потоками
иммигрантов из Азии и Африки новых культурных предпочтений
и норм существования. Известный публицист Рольф Штольц
в книге „Приходит ислам?" („Kommt der Islam?", 1997) иллюстри-
рует это на примере Германии указанием и на возникновение те-
невой „исламской" экономики, и на фундаменталистские учебные
заведения, и на использование демократических свобод для наса-
ждения в исламской среде интолерантности по отношению к ко-
ренной нации, и на попытки изменить образ современной не-
мецкой женщины на восточно-патриархальный лад.
Стремительное старение титульной нации вызвало потребность
в привлечении рабочих рук „со стороны". Однако, как считает
Р. Штольц, квотированный в настоящем времени наплыв „чу-
жаков" чреват внутренними национальными конфликтами в бу-
дущем. Проблема инонациональных вторжений в немецкую дей-
ствительность все чаще привлекает к себе внимание современных
писателей и публицистов (Ф. Иллиес, А. Майер, Т. Дюккерс, Г. Ос-
вальд и др.).
В связи с изменившимися обстоятельствами молодая литера-
тура отражает поиск собственной идентичности поколением(-ями),
пришедшим в активную жизнь после 1989 г.
Мы уже писали о частой грусти представителей старших поко-
лений, однако и в молодежной среде ее проявления не менее часты.
Смутное ощущение неудовлетворенности настоящим отражено
практически во всех книгах о молодых. Оно основывается на иных
причинах, нежели чувства „дедов" и „отцов". Одна из возможных
причин — субъективное понимание молодыми собственной исклю-
ченное™ из политических процессов настоящего, что предопреде-
лило быстрое забвение ими даже настроений 1989 г. Характеризуя
политическую жизнь эпохи объединения, С. Ляйнеманн писала
от лица „внуков": „Там мы не играли никакой роли, а вскоре и вос-
соединение для нас не играло больше никакой роли. <...> И таким
образом мы стали не поколением поворота, поколением 1989 года,
преодолевшим Стену, а поколением Гольф. <...> Что значит па-
дение Стены уже в сравнении с любимым в настоящее время пуло-
вером Benetton? Абсурд..."1. У многих авторов сложилось убеждение,
„Es kam die Stunde der Etablierten: politische Parteien, Stiftungen,
Immobilienberater, Banken, Versicherungen, Treuhand, Beamte und andere. Und
es kam die Stunde der Enkel: Männer und Frauen um die 40 und 50, die im Namen
Konrad Adenauers, Willy Brandts und Kurt Schumachers ihre Visionen eines
vereinten Deutschlands umsetzten. Die Vision, weniger kühn als stabil, hieß: О
120

что молодое поколение ожидает знака, какого-то значительного со-
бытия. В этом отношении оно напоминает „skeptische Generation"
(X. Шельски) послевоенных лет. „Мы, молодые, сможем подо-
ждать, сможем успешно преодолеть навязанный нам кризис первой
четверти жизни и подготовиться к спокойному ниспровержению
существующего", — писал Р. Якоби1.
Отражение самоидентификации нового поколения в литературе —
чрезвычайно примечательный факт. Это заметно и в появлении куль-
товых книг („Faserland" Кристиана Крахта, „Соло-альбоме" Бенджамина
фон Штукрад-Барре и др.), и в возникновении поп-культурного квинтета
„Королевская грусть"... Тема „молодого поколения 1990-х годов" — это,
конечно же, весьма условное обозначение. Она распадается, в свою оче-
редь, на множество частных тем, перекликается с темами, волновавшими
авторов старшего поколения, продолжая их в чем-то...
Отражение новой, измененной действительности в литературе
конца XX в. затрагивает и другие, более частные проблемы, с ко-
торыми пришлось столкнуться немецкому обществу. Действитель-
ность 1990-х гг. сформировала новое, обширное тематическое поле
в немецкой литературе, разговор о котором необходим и актуален.
1. УРБАНИСТИЧЕСКАЯ СРЕДА ОБИТАНИЯ
Во многих чертах современного образа мира, проявляющегося
на страницах новейшей немецкой литературы, слышится давняя
О Alles soll so werden wie im Westen. Und genau das forderten auch die
Mehrheiten auf den Straßen Leipzigs, Rostocks und Plauens. <...> Wir dagegen —
damals mit Anfang 20 wirklich im Enkelalter — blieben stumm. <...> Aber
was sollte man auch sagen? <...> Da wir keine Rolle spielten, spielte auch die
Wiedervereinigung bald für uns keine Rolle mehr. <...> Und so wurden wir
nicht zur Generation Wende, zu den 89ern, den Mauerspringern, sondern zur
Generation Golf. <...> Heimat — das ist ein Zustand aus Zeit gemacht. Was
ist schon der Mauerfall gegenüber einem zeitgleich geliebten Benetton-Pullover?
Absurd. Da weht der Mantel der Geschichte, und wir überlegen, ob es sich um
einen Boss oder Armani handelt". См.: Leinemann S. Generation Wende: die
Generation Golf könnte langsam damit anfangen die Erinnerung an die Wende
zu bergen — Portrait / S. Leinemann // Die Welt. - 2000. — 2 Oktober. — URL:
http://www.welt.de/daten/2000/10/02/1002fol93987.htx
„Wenn etwas später auch die Alten das Feld räumen, dann bekommt keinesfalls die
diskreditierte Generation Zwei ihre zweite Chance. <...> Abgeschreckt vom lautstarken
Scheitern der Spaßgeneration und einem Kanzler der leeren Worte wissen die Jungen,
was Werte sind. <...> Wir Jungen können warten, die aufgezwungene quarteriife crisis
mit Gewinn durchleben und uns in aller Ruhe auf den leisen Umsturz vorbereiten".
См.: Jacobi R. Die Rentner sind sicher. Aber die Rückkehr der Alten macht die Jugend
nur noch stärker / R. Jacobi // Süddeutsche Zeitung. — 2002. — 7 August. — URL:
http://www.single-generation.de/news/single_news_laugust2002.htm
121

европейская традиция изображения действительности. Восприятие
современного мира как среды разобщенного существования чело-
веческих индивидуумов, свойственное многим молодым авторам
(Б. фон Штукрад-Барре, Ю. Херманн и др.), прямо перекликается
с размышлениями всего XX века об экзистенциальном челове-
ческом одиночестве. Выделение и соположение миров „бедных"
и „богатых", „патрициев" и „плебеев", которое мы наблюдаем
у Мартина Вальзера, Кристиана Крахта, Андреаса Майера и других,
знакомо европейскому читателю еще с XIX столетия, со времен
Бальзака. Анализ „нравственных" и „безнравственных" черт мира
у Гюнтера Грасса, по его собственным свидетельствам, есть следо-
вание просветительским тенденциям XVIII в.!
Вместе с тем образ мира 1990-х гг., бесспорно, обладает
временной спецификой и временной типичностью2.
Прежде всего следует сказать о топологии произведений но-
вейшей немецкой литературы. Характерным моментом здесь,
общим для самых разных авторов, стало воспроизведение урба-
нистической среды обитания современного человека. Персонажи
1990-х гг. — это, как правило, жители больших городов. При этом
„город", возникающий на страницах современной немецкой
прозы, мало похож на те „города", образы которых рождались в ро-
манах Г. Манна, А. Деблина, Э. М. Ремарка и других писателей
прошлого. „Города можно узнавать по походке, как людей", — за-
метил в начале своего великого романа Роберт Музиль3 — конец
XX в. поставил под сомнение верность его удивительной фразы.
Нынешние города „гомогенизируются", как написал Б. Гройс
в статье „Город в эпоху его туристической воспроизводимости"4.
Благодаря авторам старшего поколения еще что-то узнается: Гам-
бург, многажды воспетый Зигфридом Ленцем, не спутаешь с Бер-
лином, запечатленным в „Долгом разговоре" Гюнтера Грасса;
1 Грасс Г. Продолжение следует... / Г. Грасс // Мое столетие. — С. 331.
2 Общеевропейская „культура потребления" настолько повлияла на фор-
мирование современного образа жизни, что приходится констатировать:
почти нет принципиально разных, национальных его черт в произведениях
собственно немецких, а также австрийских, швейцарских писателей конца
XX века. Для этого достаточно сравнить между собой, например, его осо-
бенности в таких книгах, как „Комната из цветочной пыльцы" Зоэ Дженни
(Швейцария) и „Время Малера" Даниэля Кельмана (Австрия), с рассма-
триваемыми нами произведениями писателей ФРГ.
3 Музиль Р. Человек без свойств / Р. Музиль. — М.: Художественная лит.,
1984.-С 7.
4 Гройс Б. Город в эпоху его туристической воспроизводимости / Б. Гройс //
Неприкосновенный запас. — 2003. — JSfe 4. — URL: http://magazines.russ.ru/
nz/2003/4/grois.html
122

в подчеркнуто „классическом", ориентированном на „традицию"
романе Михаэля Кумпфмюллера „Бегство Хампеля" действительно
узнается Йена — но это лишь исключения из правила.
Мобильность социума, увеличившаяся динамика общественной
жизни привели к тому, что современный город не является уже
неким центральным, корневым местом в существовании человека.
Чаще всего он — временное пристанище индивидуума, постоянно
перемещающегося из одного географического топоса в другой
по причине поиска работы, развлечений и т.п. Герой одного романа
Вольфганга Хильбига, писатель Ц., оглядывая свою нюрнберг-
скую квартирку, беспорядочно и небрежно разбросанные по ней
вещи, характерно думает о себе: „Он как будто без устали метил
пространство знаками временности своего пребывания" (курсив
наш. — Д.Ч.)1. Совершенно нормальной является ситуация, когда
близкие друг другу люди живут в разных городах. Так, берлинская
переводчица Эльке терпеливо ждет возвращения своего друга Джея
из Лондона („Игровая зона" Тани Дюккерс). В рассказе Юдит
Херманн „Соня" („Sonja", 1998) герой также обитает в Берлине,
а его возлюбленная — в Гамбурге. Героиня „Animal triste" Моники
Марон остается в немецкой столице, пока ее возлюбленный Франц
пребывает с семьей в Шотландии. Внутреннее безразличие к месту
своей жизни хорошо чувствуется в общей безликости названных
топосов. Северный город в восприятии героя-рассказчика „Сони"
ничем не отличен от германской столицы: ателье, улицы, вокзалы,
вольные пляжи — все здесь является лишь случайными назывными
констатациями, не несущими в себе той или иной культурной спе-
цифики. Случайным набором географических обозначений улиц,
домов, районов остается Берлин и для рассказчицы из „Animal
triste"...2
Показывая на примере Берлина нынешнюю разделенность города
и человека, Эльке Хайденрайх в „Маленьком путешествии" написала:
„Серые лица, все спешат... каждый чувствует себя выдернутым с кор-
нями, хочет домой и не знает, где этот дом"3. По этой причине образ
„города" в современных произведениях либо вообще лишен запомина-
ющихся исторических, архитектурных черт, либо складывается из упо-
минаний и описаний немногих отдельных мест, не образующих в своей
совокупности ансамбля. (Несомненная исключительность „Долгого
разговора" Грасса базируется в этом отношении на особом построении
1 Хильбиг В. Временное пристанище / В. Хильбиг. — СПб.: Азбука-классика,
2004. - С. 18.
2 Marón M. Animal triste / M. Marón. — Frankfurt a/M: Fischer Taschenbuch
Verlag, 2001.-S. 208.
3 Хайденрайх Э. Маленькое путешествие / Э. Хайденрайх // Колонии
любви. - М., 2002. - С. 83.
123

текста, реализующего „авторский сюжет" (Н.Т. Рымарь)1, то есть на ав-
торском понимании Берлина как „концепции жизненного мира", как
»City in History" (Б. Вальденфельс)2, в силу чего в симультанном единстве
„города" открывается долгая история германского объединения.)
В целом же образ города в литературе 1990-х гг. представляет
некую ускользающую реальность. Вот как, например, восприни-
мает нюрнбергскую действительность герой романа Вольфганга
Хильбига („Временное пристанище" / „Das Provisorium", 2000):
улицы „затоплял инфляционный поток письменных знаков, эмблем,
пиктограмм и прочей символики" (курсив наш. — Д.Ч.). Ключевым
моментом этого восприятия становилось то обстоятельство, что
„опорных точек из этого изобилия не позаимствуешь и в памяти
не удержишь. На рынке опорных точек царила инфляция, любая
опора была верна и в то же время фальшива; письменность, повер-
нувши свое развитие вспять, вновь становилась безалфавитной"3.
Урбанистическая действительность открывает множество контекстов
своего восприятия. Персонажи, постоянно движущиеся в пространстве
и времени, попадают в студщюмульмиконтекстуалыюсти переживаний
и ощущений. Фрагментарность их опыта познания приводит к тому, что
образ города часто сжимается в рад упрощенных схем (подземка, вокзал
и тд.), оставляющих за своими границами массу неизвестного.
Одна из таких характерных схем иллюстрирует особый взгляд
на мир, свойственный „поколению pop". Главными в образе мира
(и той урбанистической действительности, где пребывают персонажи)
оказываются топосы удовольствия4, обеспечивающие определенный
комфорт существования. Блистательную формулировку эта схема полу-
чила в высказывании Александра фон Шенбурга, участника „поп-куль-
1 Рымарь Н.Т. Роман XX века / Н.Т. Рымарь // Литературоведческие тер-
мины : материалы к словарю. — Коломна, 1999. — С. 63-67. — URL: http://
www.ssu.samara.ni/~scriptum/roman.rtf
2 Вальденфельс Б. Одновременность неоднородного: Современный порядок
в зеркале большого города / Б. Вальденфельс. — URL: http://www.ruthenia.
ru/logos/number/2002_03_4/03.htm
3 Хильбиг В. Указ. соч. — С. 15.
4 Мы намеренно используем здесь обозначение „топос". Как известно,
в своем значении „общего места" этот термин восходит еще к античной ри-
торической традиции, представленной, например, Протагором, Аристотелем
и Цицероном. „Неориторическая школа" Э.Р. Курциуса (см.: Curtius E.R.
Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter / E.R. Curtius. — Tübingen;
Basel: Francke, 1993. — 11 Aufl. — 608 S.) позднее подчеркнула содержавшееся
в термине обращение к устойчивым элементам содержательного и тематиче-
ского характера. Таким образом, „топосы удовольствия" понимаются нами
как прочные мыслительные схемы, эмоциональные клише, воплощенные
в стереотипных картинах, фразах, речевых формулах и связанные с обозна-
чением определенных пространств человеческого существования.
124

турного квинтета" „Tristesse Royale". Пять молодых писателей-денди,
Экхарт Никель, Кристиан Крахг, Иоахим Бессинг, Бенджамин фон
Штукрад-Барре и Александр фон Шенбург, собравшись в апреле 1999 г.
в элитном берлинском отеле „Адлон", посвятили несколько дней об-
суждению проблем современности. В ходе беседы А. фон Шенбург про-
изнес: „Каков «Адлон», в точности таков и весь мир. Снаружи отлично
вычищен, с золотой каймой... а за этим фасадом - пустотелый"1.
Современное „поколение pop"1 в первую очередь действительно
фиксирует внешние, фасадные характеристики окружающего. Хо-
рошо заметно это в „Faserland'e" Кристиана Крахта. В сознании
безымянного рассказчика, движущегося без видимой цели с севера
Германии на юг, избирательно остаются:
• от северогерманского курортного Кампена — „многочисленные
кабаки"3 на Виски-штрассе;
• от вольного ганзейского Гамбурга, в принципе „просторного
и очень зеленого", — „пара хороших ресторанов, еще больше
хороших баров"4, в которых удобно напиваться до скотского со-
стояния;
• от финансового Франкфурта — небоскребы и „Ярмарочная
башня", дорогой отель „Франкфуртер Хоф" и воспоминания
о барах и вернисажах5, где легко подцепить местных девочек-
куколок, обладающих „неподражаемой естественностью"6;
•■■ от старого Гейдельберга, не разрушенного войной, — „лажовая
Pizza Hut, какие-то магазинчики спорттоваров"7 и вновь —
отели, бары;
• от южного Мюнхена — рэйверская вечеринка в окрестностях го-
рода, бары „Шуман", „Ксар" и дискотека „Р-1".
Такое потребительское восприятие городов, стирающее истори-
ческие и культурные различия между ними, типично8. Случайные
1,1 ■ ' - " А—~—?—;
1 „Genau wie das Adlon ist die Welt. Außen fein herausgeputzt, mit Goldrand,
aufgehyped — dahinter hohl". Цит. по: Hanselle R. Alles so schön bunt hier:
über Pop, Hotels und Zeichensysteme / R. Hanselle // Kommune. — 2000. —
№ 5. — URL: http://www.oeko-net.de/kommuneAommune5-00/khansell.htm
2 Другие термины, близкие по смыслу этому, — „Generation X", „Generation
Golf, „Generation der 89er", „Generation der Erben", „Generation @" и т.п.
3 Крахг К. Faserland / К. Крахт. - M.: AdMarginem, 2001. - С. 23.
4 Там же. - С. 38.
5 Там же. - С. 100-102.
6 Там же. -С. 112.
7 Там же. - С. 124.
8 Для сравнения: В романе В. Хильбига „Временное пристанище" писатель
Ц. отправляется на поиске грампластинок в Нюрнберге, но видит не ис-
торический город, а преимущественно его „трактиры" и „рестораны".
„Нюрнберг... опутан поистине устрашающей инфраструктурой спиртоза-
правок..." — признает он. См.: Хильбиг В. Указ. соч. — С. 61-62.
125

знакомые рассказчика, которые перед вечеринкой на Боденском
озере совершили короткую вылазку в Лондон, так же, как о самом
важном, рассказывают о своих последовательных визитах в бары
„Квальино", „Аннабель" и „Трэмпс", где они „оттянулись просто
потрясно" \:
Другая упрощенная образ-схема, вызванная к жизни мобильно-
стью человеческого существования, превращает наше восприятие
города в фиксацию определенных пунктов движения индиви-
дуума — на работу, с работы, в другой город...
Образ города в „Духовом дне" Андреаса Майера формируется
из „эскалаторов"2, „автобусных вокзалов"3, уличных забегаловок
с музыкальными автоматами внутри4; в „Игровой зоне" Тани Дюк-
керс постоянно мелькают станции метро, площади, на которых
лежат „бомжи со стеклянными глазами", „толкутся торговцы би-
жутерией", „ребенок с картонкой на шее просит милостыню"5;
в других текстах 1990-х гг. появляются непременные здания аэро-
портов, железнодорожных вокзалов, автомобильных заправок...
Современное восприятие города, открывающееся в новейшей
литературе, несомненно, несет в себе черты постмодернистского
освоения действительности. Рядом с действительной реальностью
то и дело возникает реальность, состоящая из постоянно меняю-
щегося сочетания протеистических компонентов, из последова-
тельности семантически насыщенных отдельных кадров, клиповых
мизансцен. Условный наблюдатель, передвигающийся по городу,
по-своему структурирует открывающиеся перед ним пространства,
и он же испытывает „ощущения, сходные с тем, что происходят
при встрече с виртуальной реальностью", которая „содержит двой-
ственный смысл, кажется одновременно истинной бытийностыо
и мнимостью; объекты то представляются объемными, доступными
телесному контакту, то теряют границы, расплываются в зри-
тельной иллюзии" (Л.Е. Трушина)6.
1 Крахт К. Faseriand. — С. 206.
2 Освальд Г. Все, что считается / Г. Освальд. — СПб.: Амфора, 2002. — С. 15-
16.
3 Там же. -С. 106.
4 Там же. - С. 94.
5 „Vor dem U-Bahnhof Hermannplatz liegen Penner mit glasigen Augen,
einer verschüttet Bier auf ihre Schuhe. Am Hermannplatz drängen sich
Schmuckverkäufer. Zigarettenhändler, ein Kind mit einem Pappschild um den
Hals bettelt sie ana. См.: Dückers T. Spielzone. — S. 39.
6 Трушина Л.Е. Образ города и городской среды / Л.Е. Трушина // Вир-
туальное пространство культуры: материалы научной конференции
11-13 апреля 2000 г. — СПб.: Санкт-Петербургское философское обще-
ство, 2000. — С. 98.
126

„Клиповое" представление города мы находим, например, в ро-
мане Хельмута Крауссера „Сытый мир" („Fette Welt", 1990). Пе-
реплетаясь в сознании рассказчика, сменяют друг друга реальные
и виртуальные образы. Вид „коричневых восьмиэтажных домов"
на одной из улиц Мюнхена вызывает образ его „сгнившего до ко-
стей" детства. Посещение заброшенного пустыря в городском
парке рождает воспоминания о „горящих автомобильных шинах"
и „оплавленных в огне игрушечных солдатиках"1. В движении
школьников, выбегающих из „мрачного центрального портала"
гимназии Оскара фон Миллера, сознание рассказчика ассоциа-
тивно фиксирует некий негритянский припляс (рассказчику еще
в детстве довелось побывать в Африке)...2
Смешиваются реальная и виртуальная действительность города
в романе Моники Марон „Animai triste"3. Галлюцинирующая ат-
мосфера большого города, в котором мечется потерявший нрав-
ственные и жизненные ориентиры человек, возникает и на „мюн-
хенских" страницах романа Максима Биллера „Дочь" („Die
Tochter", 2000). Здесь мы также находим мозаичное сплетение яви
и воображаемой реальности происходящего.
Дробное, „клиповое" воспроизведение образа современного
города есть и прямое следствие усталости человеческого сознания
перед бесконечным потоком внешних раздражителей, который об-
рушивается на индивида в урбанистической среде, в котором с лег-
костью нивелируется ценность разнородных вещей и событий.
Задумываясь об эстетической оценке современной город-
ской действительности, можно констатировать, что в литературе
1990-х гг. городской пейзаж подается, как правило, в негативном
освещении. Это хорошо заметно в романе Кристиана Крахта
„Faserland". Безымянный герой-рассказчик едет через всю Германию
с севера на юг, но нигде не встречает он более или менее красивого
1 Крауссер X. Сытый мир / X. Крауссер. — СПб.: РедФиш. ТИД „Амфора",
2004. - С. 37.
2 Там же. - С. 39.
3 Повествуя из далекого будущего о Берлине конца 1980-х — начала 1990-х
годов, рассказчица наряду с образом „уродливой бетонной конструкции
трехметровой высоты" (Марон М. Animal triste. — С. 23) воскрешает в па-
мяти детали берлинской жизни 1945 года, например „разнесенную бом-
бами церковь" с замурованными окнами и дверями (Там же. — С. 42).
На ее детские впечатления конца войны в свою очередь наслаиваются впе-
чатления о таком же пыльном, раскаленном лете в Нью-Йорке 1990-х гг.,
о знакомой до боли атмосфере: „Запах пыли, разлетающиеся обрывки бу-
маги, нарушенное соотношение между людьми и предметами, мельтешение
и вялость одновременно, и раскаленная пыль, и это суетливое успокоение
после. <...> Точно как из бомбоубежища, вышла я... из сабвея в душный
хаос города, пытавшегося выжить..." (Там же. — С. 42).
127

города, взгляд персонажа постоянно выхватывает противное чело-
веку. Это может быть, например, „очень тяжелое, давящее" здание
франкфуртского аэропорта1, или ¡уродливые новостройки"2 (курсив
наш. — Д.Ч.) на окраине города, или засохшая блевотина в низко-
пробных барах Франкфурта3. В Гамбурге рассказчик замечает „об-
рывки туалетной бумаги", „смятую пачку „Мальборо" на утренних
улицах"...4 На улицах Цюрихе он видит не просто старинный дом
постройки 1561 года, но вполне благопристойный (!) порнокино-
театр в этом здании5. (Для сравнения: в рассказе „Зимний путь"
Эльке Хайденрайх мемориальная квартира Шуберта в Вене сосед-
ствует во впечатлениях героини с „Первым венским домом гомо-
сексуалистов и лесбиянок"6.)
Безобразно и небольшое берлинское кафе в том же рассказе: „со
слепыми зеркалами, грязным бильярдным столом и зевающей жел-
товолосой кельнершей с испорченными зубами"7.
Такая же безвкусная цветовая гамма большого города (Мюнхена)
открывается в романе Беньямина Леберта „Crazy" (1999)8. Писа-
телю Ц. из романа Вольфганга Хильбига „Временное пристанище"
Лейпциг „казался безжизненным, закоснелым, подавленным"9;
Вена — „показалась ему столь же странно пустынной"10, „город
словно подернут нерастворимой слизью пепла, дождя и копоти"11.
1 Крахт К. Faserland. - С. 93.
2 Там же. — С. 78.
3 Там же. - С. 102.
4 Там же. — С. 63.
5 Там же. — С. 222.
6 Хайденрайх Э. Зимний путь / Э. Хайденрайх // Указ. соч. — М., 2002. —
С. 189.
7 Там же. - С. 169.
8 По сюжету юные воспитанники интерната с благозвучным названием
„Новые души" („Neuseelen**) совершают побег в манящий город, но все
их впечатления сводятся лишь к одному — знакомству со стриптиз-баром
„Железо Леберта". Здесь и „серые, обшарпанные стены" старого трехэтаж-
ного здания, и „розовые буквы", наползающие друг на друга на „неоновой
вывеске" с извивающейся фигурой обнаженной женщины (Lebert В. Crazy /
В. Lebert. — Köln : Kiepenheuer und Witsch, 1999. — S. 157), и сама атмосфера
внутри: „плохой воздух", „белый туман над полом", „розовые стены", „зе-
леные изображения голых женщин" в „неоновых рамах" через каждые
пятьдесят сантиметров, „черная сцена" высотою в два метра и „красный
задник" на ней, мужчина с окладистой коричневой бородой за барной
стойкой... (Ibid. — S. 158). В конце концов все впечатления, цвета, звуки
смешиваются и гаснут в нетрезвой усталости героя.
9 Хильбиг В. Временное пристанище. — С. 53.
10 Там же.
11 Там же. — С. 54.
128

Отвратителен город в романе Георга Освальда „Все, что счи-
тается" („Alles was zählt", 2000). Томас Шварц, служащий банка,
каждое утро видит „помойку соседнего дома"1, а далее, направ-
ляясь на работу, спускается „по загаженному эскалатору в толпе
всякого сброда", где его „мутит от зловонного дыхания, немытых
волос и дебильных харь"2. Кроме того, ему приходится терпеть „вид
окровавленных шприцев в сточных канавах перед самым началом
рабочего дня", потому что в каждом из больших городов „бан-
ковский квартал является также и районом наркотиков"3. Удиви-
тельным открытием для героя становится площадь вокруг автобус-
ного вокзала, одна из тех, „количество которых в любом большом
городе исчисляется десятками"4. По ней постоянно передвигается
множество людей с физическими недостатками, часто — с „удиви-
тельными деформациями", вызывающими тайный интерес5.
В этой связи одною из важнейших становится проблема реакций
индивида на современную городскую реальность. Они могут прояв-
ляться в прямых оценочных суждениях (так, реплики рассказчика
из „FaserlancTa" отличаются характерной нигилистичностыо или же
усталой агрессивностью) или же выражаться в особом комплексе
чувств и ощущений персонажа. Густая плотность городской жизни,
интенсивность деловых контактов, событий, впечатлений вызывает
эффект некоторой аморфности переживания, когда единичные
признаки происходящего стираются. Город превращается в некое
каменное вместилище анонимного и незнакомого индивиду,
в место постоянных и болезненных контактов с „чужим" началом.
Отчаяние человека, затерянного в городской реальности, заме-
чательно изображено Эльке Хайденрайх на страницах сборника
рассказов „Колонии любви" („Kolonien der Liebe", 1992).
„Город высасывает... последние капли жизни, крепко держит
и не дает ни дышать, ни двигаться... На каждом углу Берлин манит...
напиться, убить или покончить с собой", — думает ее героиня, оди-
ноко живущая в столице6.
„Рядом со мною злой, старый, печальный город, и я тоже злая,
старая, печальная женщина", — признается другая7.
В рассказе „Твой Макс" мы видим, как девушка Рита, спасаясь
от скандалов, от явных, ничем не прикрытых проявлений агрес-
сивности, насилия, выбегает однажды прочь из „убогой пивной
1 Освальд Г. Все, что считается. — С. 13.
2 Там же. -С. 15-16.
3 Там же. - С. 19.
4 Там же. - С. 106.
5 Там же.-С. 106-107.
6 Хайденрайх Э. Эрика / Э. Хайденрайх // Указ. соч. — С. 118.
7 Хайденрайх Э. Зимний путь. — С. 165.
129

с неоновым освещением, плохо вымытыми бокалами, с ма-
леньким поэтом, поставившим пепельницу на голову эксцентрич-
ному музыканту"1 и ищет спасения в маленькой церкви напротив.
„Было уже больше часа ночи, но церковь была открыта — хо-
лодная, тихая и полная циничного отсутствия Бога", —. иронично
замечает автор2.
Урбанистическая действительность безжалостно коверкает ин-
дивида, превращая человека в нервное, озлобленное существо или
в независимого индивидуалиста, не находящего контакта с окружа-
ющими. Берлин в рассказе „Маленькое путешествие" — это место,
где „пенсионеры дерутся на улицах палками и зонтами", а нарко-
маны грозят заразить прохожих СПИДом3, где изменились даже
проститутки. Здесь уже нет „тех милых, кротких шлюх, которых
так любил мой отец, — думает героиня рассказа. — Теперь они пу-
скаются в дискуссии и маршируют в первых рядах борцов за права
человека и дорогое белье, а потом сочиняют книжонки о своей
бурной жизни"4.
Совершенно не удивительно, что рассказ начинается с вопля
отчаяния: „Я ненавижу Берлин и всегда его ненавидела"5. И затем:
„Я бы все отдала, чтобы сейчас, немедленно, оказаться на необита-
емом острове..."6.
Современный город как среда обитания человека часто ви-
дится авторам 1990-х гг. местом контрастов, местом расщеплен-
ного, кризисного существования. Единственно понятной реаль-
ностью в ситуации большого города героям представляется только
их собственная реальность — „этот космос для себя; случаются ли
войны или летают ли люди на Луну — дважды два всегда четыре"7.
В „Игровой зоне" Тани Дюккерс встречается интересная деталь;
в комнату одного из персонажей не проникают звуки извне, она
характерна и привлекательна именно своей тишиной — „стрессы
большого города сведены к нулю"8.
Еще Патрик Зюскинд в повести „Голубка" („Die Taube", 1987)
вывел человека, искавшего добровольного затворничества — „не
комфорта, а надежного пристанища, которое принадлежало бы
ему, и только ему", и обретшего это пристанище в виде комнаты
1 Хайденрайх Э. Твой Макс / Э. Хайденрайх. — С. 158.
2 Там же. -С. 159.
3 Хайденрайх Э. Маленькое путешествие / Э. Хайденрайх. — С. 70.
4 Там же. - С. 72.
5 Там же. - С. 67.
6 Там же. — С. 78.
7 „Dieser Kosmos für sich, ob Kriege stattfinden oder die Menschen zum Mond
fliegen, 2 mal 2 bleibt 4". См.: Dückers T. Spielzone. — S. 12.
8 „Null Hauptstadtstreß". См.: Ibid. — S. 73.
130

размерами „три сорок в длину, два двадцать в ширину и два метра
пятьдесят в высоту"1.
В 90-е гг. XX в. это малое пространство личной реальности,
противопоставляемой чуждым человеку пространствам огромного
города, очень часто возникает в произведениях. Человек, чей кру-
гозор зачастую ограничен профессиональной деятельностью, с лег-
костью уходит в мир собственных фантазий, превращает свое жи-
лище в своеобразную крепость или келью отшельника, совершая
попытки хотя бы на время убежать от городской действительности.
В романе „Сопротивление" Зигфрида Ленца мы находим са-
пожника Тони, влюбленного в свое непритязательное ремесло
и променявшего широкие пространства улиц и площадей Гамбурга
на тесную рабочую каморку. Главный герой книги, всемирно из-
вестный дегустатор чая, спускаясь в подвал к своему родственнику,
внезапно понимает: именно „здесь внизу, среди всей этой поно-
шенной обуви, обретаешь настоящее чувство жизни"2.
„Совершенно замкнутый образ жизни" ведет герой романа
Йенса Шпаршу, три года после увольнения пролежавший на ди-
ване в собственной квартире („Комнатный фонтан")3.
Вера, героиня романа Моники Марон „Animal triste", после тра-
гического расставания со своим возлюбленным решает провести
остаток жизни в пределах собственной квартиры, отказываясь
от городской реальности в пользу виртуального мира бесконечных
воспоминаний4.
Героиня-рассказчица из „Красных кораллов" („Rote Korallen")
Юдит Херманн вместе со своим безликим возлюбленным молча
проводит время в неприбранном жилище: „Я сидела, подтянув
колени к груди, склонив на них голову, пальцем я чертила знаки
на сером полу, без мыслей, ничего не зная... так проходили годы..."5.
Никого из друзей и знакомых не пускает в свою квартиру ге-
роиня рассказа „Пляж" („Strandbad") Юлии Франк, вошедшего
в сборник „Приземление на живот" („Bauchlandung", 2000). Ее
квартира — это ее исключительно личное, индивидуальное жиз-
ненное пространство6, виртуальный „якорь" или „спасательный
1 Зюскинд П. Голубка / П. Зюскинд // Три истории и одно наблюдение. —
СПб., 2000. - С. 12.
2 Lenz S. Die Auflehnung / S. Lenz. — München: DTV, 2001. — S. 43.
3 Шпаршу Й. Комнатный фонтан / Й. Шпаршу. — СПБ.: Амфора, ТИД Ам-
фора, 2004. - С. 11-12.
4 Марон M. Animal triste. — С. 42.
5 Hermann J. Rote Korallen / J. Hermann // Sommerhaus, später. —
Frankfurt a/M., 2000. - S. 22.
6 Franck J. Strandbad / J. Franck // Bauchlandung. Geschichten zum Anfassen. —
München, 2002. - S. 40 ff.
131

плот", обеспечивающий героине устойчивость существования
в чуждой ей городской реальности.
Во всех упомянутых ситуациях человеческой жизни просле-
живается скрытая, но устойчивая характеристика: урбанистиче-
ская реальность представляется писателям отчасти устрашающей
и почти всегда — безыдеальной, чуждой человеку1. Это наблюдение
переносится и в тот образ широкого мира, который складывается
на страницах литературы 1990-х гг.
2. ВНЕЗАПНАЯ ОТКРЫТОСТЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ
Такая известная писательница, как Эльке Хайденрайх, еще
в 1988 г. заметила, что каждый уважающий себя немец пользуется
услугами какого-нибудь иностранца, что сам немецкий быт стано-
вится все более мультикультурным.
Процитирую текст из ее авторской колонки в „Бригщте":
„Итак... знаешь ли ты Луиджи? Ты не знаешь Луиджи? Так это
мой итальянец с угла Зюдаллее и Гнейзенауштрассе, который го-
товит лучшие Gnocchi, которые ты себе только можешь предста-
вить, да еще и сервирует классно: постмодерн^ все из стекла, белое
такое, ну и прочее...
Да, туда хотела пойти Хильда. У него имеется приличное вино?
Охлажденное в чане? Хильда без ума от него, а в немецких трак-
тирах ловить нечего. У нее длительное время был один югослав,
правда, порядочный, не такой, как там всякие с Cevapciöi и пе-
стрыми коврами наискось по стенам, Иован был рафинированным
специалистом по мясу из ягненка; к сожалению, снова уехал в Ду^
бровник. У Аниты есть сиамец, который варит потрясающие вещи,
а Карола ходит только к своему японцу, где перед едой дают, осве-
жающие полотенца для лица. У Лотара есть маленький грек, у того,
правда, только закусочная, но зато хрустящего Gyros'a, который
отрезают там, ты не найдешь больше нигде в мире. „Сержио, — го-
ворит он, — приготовь-ка мне Gyros, с листьями салата". И потом
Так, герой повести Клауса Бельдля („К югу от Абиско", 2000) обитает на за-
падной окраине шведской столицы. В его доме всегда очень тихо, в этом
районе не услышишь даже детского шума. В подобном камерном безлюдье
Харальд Берингер находит необходимый себе уют. Текст повести откры-
вает множество любовных, интимных описаний Стокгольма, его зелёных
уголков, улиц и островов, шхер, заливов, однако Берингера откровенно
раздражают следы человеческой деятельности, изменяющей природу, —
поля для мини-гольфа и т.п. Он предпочитает сидеть на уединенной пар-
ковой скамейке, безмолвно впитывая настроения дня, или же работать
в тихих залах Королевской библиотеки... См.: Böldl К. Südlich von Abisko. —
Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag GmbH, 2000. — S. 25 и далее.
132

делает это, и это ве-ли-ко-леп-но. Доктор Прагель преимуще-
ственно заходит к своему испанцу, он знаком с ним, он хлопает его
по плечу и говорит: „Ну, Хуан, что хорошенького сегодня на твоей
кухне?" — и Хуан говорит: „Пойдемте-ка, господин доктор, и я по-
кажу Вам", — и тогда доктор Прагель идет вместе со своим Хуаном
на кухню и может самостоятельно дегустировать и выбирать, ну
не замечательно ли это?
У Росвиты есть турчанка, уборщица по дому, ее Аиша, которая
все делает отлично, и Росвита говорит: „Аиша, все чудесно, тебя
прямо не слышно и не видно".
Не замечательно ли это? Все мы обладаем своим маленьким
иностранцем, с которым мы на „ты" и который все за нас испол-
няет и безумно радуется, когда лишь видит нас"1.
Ситуация, приведенная Эльке Хайденрайх, типична. Как
пишет Ю. Дементьева, „самая модная специальность в Европе —
этнолог, человек занимающийся изучением других народов, их
обычаев и культуры. Самые модные вечеринки — этнические,
самая модная прическа — расты <...> от растаманов Ямайки,
самая модная философия - тай-цзи и так далее"2. Появилось
1 „Also... kennst du Luigi? Nein? Du kennst Luigi nicht? Das ist doch mein Italiener
an der Ecke Südallee/Gneisenaüstraße, der macht die besten Gnocchi, die du dir
vorstellen kannst, und auch toll eingerichtet, postmodem, alles Glas und weiß
und so. Ja, da will Hilde mal hingehen. Hat der auch einen anständigen Wein? Im
Kübel gekühlt? Hilde hat es gern gepflegt, und in deutsche Kneipen kann man ja
nicht mehr gehen. Sie hatte lange Zeit einen Jugoslawen, aber einen guten, nicht so
einen mit Cevapôiéi und schrägen bunten Teppichen an der Wand, Jovan war so ein
ganz raffinierter mit Lammspezialitáten, aber leider ist er wieder nach Dubrovnik
zurückgekehrt. Anita hat einen Siamesen, der wundervolle Dinge kocht, und
Carola geht ja nur noch zu ihrem Japaner, wo man vorher die Erfrischungstücher
fürs Gesicht kriegt. Lothar hat einen kleinen Griechen, der hat zwar nur eine
Imbißstube, aber so ein knuspriges Gyros, wie der es da absäbelt, das kriegst du auf
der ganzen Welt nicht mehr. «Sergios», sagt er, «mach mir mal so ,n Gyros, mit
Krautsalat», und dann macht der das, und es ist wun-der-bar. Doktor Pragel geht zu
seinem Spanier am liebsten, den kennt er, dem klopft er auf die Schultern und sagt,
«Na, Juan, was hast du denn heute wieder Gutes in deiner Küche?», und Juan sagt,
«Kommen Sie mal mit, Doktor, ich zeige es Ihnen», und dann geht Doktor Pragel
mit seinem Juan in die Küche und darf selbst probieren und aussuchen, ist das nicht
toll? Roswitha hat eine türkische Putzfrau, ihre Ayse, die macht das so prima, und
Roswitha sagt: «Ayse, wunderbar, dich hört und sieht man gar nicht» Ist es nicht zu
schön? Wir haben alle unsern kleinen Ausländer, den wir duzen und der alles für
uns tut und sich irsinnig freut, wenn er uns nur sieht". См.: Heidenreich E. Mein
Ausländer / E. Heidenreich // Also... Kolumnen aus „Brigitte" 2. — Reinbek bei
Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH, 1992. — S. 16-17.
2 Дементьева Ю. Ну... за культуру / Ю. Дементьева. — URL: http://otdel-a.
narod.ru/kultura.htm.
133

даже понятие „этно-фуд". „Немцы охотно вкушают заморские
яства, — замечает Ж. Фогт. — Они заказывают „тапас", иберий-
скую закуску — по-испански „tapear" означает „кусочек жизни":
встретить друзей, партнеров, пропустить вместе стаканчик винца,
съесть что-нибудь вкусное. Немцы из больших городов и, как
правило, уже работающие, любят „рамен", питательный япон-
ский суп с вермишелью, который прихлебывают из больших ды-
мящихся мисок... "1.
Вполне закономерно, что после 1989 г., после вхождения в ми-
ровое сообщество полноценного, единого немецкого государства,
немецкий литературный образ современности существенно рас-
ширился. Действие во многих произведениях уже не ограни-
чивается только пределами Германии. Так, внуки рассказчицы
из романа Ингрид Нолль „Прохладой дышит вечер" („Kalt ist der
Abendhauch", 1996) разлетелись по всему миру: „Таиланд, Мексика,
Индия, Австралия..."2. Чрезвычайно широка география действия
рассказов из сборника Дорис Дерри „Я красива?" („Bin ich schön?",
1995): здесь, кроме Германии, речь вдет и об Италии, и о Польше,
и о США, и о Латинской Америке... Раздвигают рамки своего
частного мира герои „33 мгновений счастья" и „Simple Storys"
Инго Шульце... В Нью-Йорке, на карибском острове, на границе
с Польшей встречаем мы персонажей книги Юдит Херманн „Дом
на лето, позднее"... Один из персонажей романа Кристофа Хайна
,*Вилленброк" как само собой разумеющееся „уговаривал девушку
слетать с ним на четыре дня в Гонконг"3, а сам господин Виллен-
брок говорил своей жене: „Госпожа Тухтер спрашивала, не хотим ли
мы провести Рождество в Венеции..."4. В Москве в знаменательные
дни осени 1989 г. оказывается повествовательница книги Кристы
Вольф („Здесь в другом месте" / „Hierzulande Andernorts", 1999),
в ее сознании не разделимы немцы и знакомые русские: они со-
обща переживают чувство пробуждения к новой жизни... За 82 дня
журналист еженедельника „Ди Вельт" Вольфганг Бюшер проходит
пешком (!) более 2500 километров от Берлина до Москвы, вместе
с контрабандистами пересекает белорусскую границу, знакомится
с йогом из Сибири, в сопровождении отчаянного русского забира-
ется в зону вокруг Чернобыля...
Таким образом, смело можно говорить о фактическом расши-
рении жизненного пространства человека, живущего в конце XX в.,
1 Фогт Ж. Фалафель, буррито, суши — Германия питается „этно" / Ж. Фогт //
Deutschland. - 2003,- № 5. — С. 21.
2 Нолль И. Прохладой дышит вечер / И. Нолль // Прохладой дышит вечер.
Натюрморт на ночном столике. — M: GJIOBO/SLOVO, 2003. - С. 14-15.
3 ХайнК. Вилленброк/К. Хайн//Иностранная лит. — 2001. — №7. — С. 14.
4 Там же. — С. 35.
134

о „текучести", неустойчивости его среды обитания. Это относится
не только к Германии. Как считает глава рабочей группы „Европа"
в германском обществе внешней политики У. Геро: „Европа... —
это сегодня „entité politique"1 в процессе становления, которая еще
ищет свой интеллектуальный фундамент. Европа, если свободно
интерпретировать философа Юргена Хабермаса, находится в пои-
сках своей постнациональной самобытности..."2.
При этом легко заметить, что немецким писателям 1990-х гг.
важно показать не только географическое расширение привычного
мира, но и его духовную трансформацию, и частые конфликты,
возникающие здесь. Очень любопытен в этом отношении рассказ
Зигфрида Ленца „Людмила" („Ludmila", 1996). В нем показано, как
благодаря близкому знакомству с эмигранткой из России в разме-
ренное существование Хайнца Боретиуса (писателя и в то же время
вполне заурядного немецкого обывателя) вторгается нечто новое,
неизвестное ему, не измеримое сухой логикой. Г-на Боретиуса офи-
циально попросили помочь переселенцам из Сибири и Поволжья
освоиться в новом для себя мире: разъяснить им различные реалии
немецкой жизни, провести культурные и языковые курсы... Однако
ничего не обещавшее знакомство с людьми из России превратилось
для Боретиуса в неожиданное открытие разных подходов к оценке
действительности. Расчетливая аккуратность немца сталкивается
в рассказе с,другими психологическими стандартами поведения,
носителями которых оказались русские иммигранты.
Русская тема получает в современной литературе два варианта
своего развития. Первый из них представлен в романе Зигфрида
Ленца „Бюро находок" („Fundbüro", 2003). Его герой, Генри Неф,
гордится своим знакомством с русским ученым Федором Лагутиным,
восхищается его профессиональными знаниями и его отличным не-
мецким языком...3 В романе звучит глубокая убежденность Ленца
в том, что немцам еще предстоит сделать множество удивительных
и приятных открытий при знакомстве с пришельцами в их страну.
„Когда у нас заводят речь о Востоке, имеют в виду что-то от-
сталое, жалкое, нуждающееся в снисхождении. А ведь кто теперь
не знает, что и с Востока порой приходит что-то такое, чему мы тут
можем лишь удивляться..." — говорит Генри Неф своей матери4.
Кристоф Хайн в романе „Вилленброк" изображает совершенно
иное отношение к русским, приезжающим с Востока, второй вариант
1 „Политическая данность" (франц.).
2 Геро У. Европа обретает себя заново / У. Геро // Deutschland. — 2003. —
№ 5. - С. 44.
3 Ленд 3. Бюро находок / 3. Ленд. - М.: ACT-ПРЕСС КНИГА, 2004. -
С. 81,87, 89.
4 Там же. — С. 94.
135

развития русской темы. Слова г-на Пульмана из романа - красочный
пример тому: „Моя Гитти настолько запугана, что мне пришлось
весь дом перестраивать, лишь бы ее, главное мое сокровище, обез-
опасить. У меня теперь в самом центре дома сейф безопасности, это
такой большой бронированный шкаф, вскрыть его просто невоз-
можно. В случае нападения мы можем там укрыться. Это полностью
изолированное помещение со своим электрогенератором и авто-
номным водоснабжением, разумеется несгораемое. Прорваться туда
можно разве что на танке. Теперь, когда я не ночую в Берлине, мое
сокровище перебирается спать туда. Но не спрашивайте меня, во что
мне это удовольствие встало. Целое состояние. Четверть миллиона,
хотите верьте, хотите нет. И все только потому, что Сибирь теперь
начинается, можно сказать, прямо у нас за порогом.
— Собака обошлась бы вам намного дешевле.
— Собака? У моего соседа был дог, вот такая зверюга, с лошадь
величиной, Так эту псину русские пристрелили в первую очередь.
— Откуда вы знаете, что это были русские?
— Русские, румыны, албанцы, может, это были даже немцы,
откуда мне знать. А может, все скопом. Они, судя по всему, пре-
красно организованы и не останавливаются даже перед убийством.
— Азия. Одна Азия вокруг, — изрекла вдруг госпожа Пульман"1.
Впрочем, в семье самого Вилленброка дела обстоят не лучше.
Его жена напугана бесконечными грабежами дач и нападениями
на добропорядочных граждан, коснувшимися и их лично. „В Прен-
цлау они сделали привал, чтобы пообедать в итальянском ресторан-
чике. Все время, пока они ждали заказа, Вилленброк пытался разго-
ворить, как-то растормошить жену, но та сидела с отсутствующим
видом и отвечала односложно.
— Тебя что-то беспокоит? — наконец спросил он.
— Беспокоит? Нет. Мне просто страшно, — тихо ответила она.
Она взглянула на него, и он вдруг сразу заметил, насколько она
измотана. Он ждал, не скажет ли она еще чего-нибудь, но она мол-
чала, только смотрела на него в упор. Будто окаменела вся.
— Не бойся, прошу тебя, — сказал он, гладя ее по руке, — еще
раз такое не повторится, дорогая. Я принял меры. У меня в багаж-
нике полным-полно всяких хитрых замков и сигнальной аппара-
туры. Все, что можно было достать по этой части, я купил. Сегодня
же начну устанавливать, и тогда наш дом будет надежнее бомбо-
убежища. Стоит кому-то подойти и хоть что-то тронуть, подни-
мется такое, что уже через минуту к нам со всей округи полиция
понаедет"2.
1 Хайн К. Вилленброк. — С. 116.
2 Там же.-С. 127.
136

Действительно, теория мультикультурного мира, бесконфликт-
ного сосуществования разных этносов и социумов, как всякая
другая теория, тяготеет к идеализации доказываемых положений.
Пресловутая „политкорректность" в отношении иного культур-
ного, политического, ментального начала чревата тяжелыми послед-
ствиями. Не случайно один из заметных мыслителей современ-
ности, Славой Жижек, однажды издевательски заметил: „Идеа-
лизированный «Другой» танцует очаровательные танцы и обладает
экологически здоровым целостным подходом к реальности",
но при этом прочие его „особенности, вроде избиения жены, вы-
падают из поля зрения"1.
Характерный пример новой немецкой действительности пред-
ставляет ситуация, связанная с Берлином и с деятельностью в го-
роде радиостанции „Мульти-Культи" (начиная с 1994 года). Го-
родские власти финансируют регулярное вещание более чем на ста
языках, в том числе — на русском и польском. Это „мультикуль-
турное" смешение народов в Берлине характерно представлено
в книгах эмигранта из России Владимира Каминера, назовем здесь,
например, „Русскую дискотеку" („Russendisco", 2000).
Сам Каминер в одном из интервью так оценил звучание русской
темы в^емецкой жизни рубежа XX—XXI веков: „В Германии рус-
ское по-прежнему в моде. Причем если на востоке Германии отно-
шение к русской культуре двойственное, ведь в бывшей ГДР она
была частью их жизни, то на западе к ней относятся как к экзо-
тике: за последние 15 лет в России столько всего интересного про-
изошло — для немцев это настоящее приключение"2.
Пространство берлинского района Пренцлауэрберг, в котором
стало возможно видимое существование ¿,мультикультуры", Ка-
минер описал следующим образом: „Здесь настолько все переме-
шано. Зйесь нет как бы большинства, здесь все в меньшинстве нахо-
дятся. Здесь живет довольно большое количество людей творческих
профессий, очень много студентов, много алкашей, безработных,
вьетнамцев и иностранцев. И довольно большое количество не-
мецких рабочих осталось со времен Восточной Германии. Но из-за
того, что никто себя не чувствует в большинстве, все относятся друг
к другу с пиететом и ведут себя соответственно.
<...> Мы с большим интересом следим за ростками новой куль-
туры, которая не из социалистического прошлого берет свои на-
Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального / С. Жижек. — М: Фонд
Прагматика культуры, 2002. — С. 7.
Власова Е. Русская водка в немецком климате: Как еврей из Москвы стал
одним из популярнейших писателей Германии / Е. Власова // Час. —
2002. - N9 102 (3 мая). - URL: http://www.chas-daily.comAvin/2002/05/03/
gs012.html
137

чала, а из какой-то новой действительности, в которой мы еще
и сами, быть может, не разобрались..."1.
Каминер с интересом исследует новую берлинскую (и не-
мецкую) действительность. „Герои Каминера — русские, евреи,
немцы, турки, вьетнамцы, итальянцы, греки — варятся в одном
гигантском котле мультикультурного общества, превращаясь
в какой-то новый, совершенно неизвестный сплав", — замечает
О. Лебедушкина2. При виде этого гигантского котла, вероятно,
не имеет даже смысла (так привычно!) говорить о каких-либо на-
циональных особенностях разных жителей Берлина. Владимир Ка-
минер доводит ситуации до абсурда, показывая, как ради коммер-
ческой выгоды греки превращаются в итальянских рестораторов,
турки в закусочной оказываются болгарами, бельгиец играет роль
хозяина забегаловки для негров, последователей культа вуду...
Можно признать, что идея „мульти-культи" очень удачно про-
должила национальный немецкий опыт по воспитанию в себе то-
лерантности и терпимости к проявлениям иной культуры. Но снова
обратим внимание на определенную двойственность реакций об-
щества на идеи мультикультурализма. Можно говорить как о при-
нятии их, так и о часто настороженном отношении к новым куль-
турным веяниям, доходящем порою до агрессии в адрес „чужаков".
Ощущения немецкого обывателя, изумленного или перепуган-
ного этим новым „переселением народов", воссозданы в самых
разных произведениях (помимо упомянутых выше книг).
Например, банковский служащий Томас Шварц (из романа Ге-
орга Освальда „Все, что считается") получает заказанную на дом
пиццу: „Ее протягивает мне дружелюбный мужчина из какой-то
страны на Земле, которая может предложить ему настолько мало,
что те пять марок почасовой оплаты, которые он здесь получает,
представляются ему достойной оплатой. Даю ему богатые по его
меркам чаевые. Хотя обычно я чаевых не даю"3. В описанном
эпизоде хорошо заметна разница в поведении представителей
двух культур, двух миров, двух судеб. Благополучный немец даже
не представляет себе местоположения той страны, где родился раз-
носчик пиццы, однако в настоящем они живут в одном государстве.
Вполне обжился в Германии и иноземец. И оба понимают, что
в дальнейшем им суждено сосуществовать. Томас Шварц словно бы
1 Цит. по: Рахманова А. „Русская дискотека" в Берлине / А. Рахманова //
Немецкая волна. — 2001. — 13 февраля. — URL: http://telegraf.citycat.ru/
Culture/98210673598356.html
2 Лебедушкина О. Русская дискотека поколения „Гольф" / О. Лебедуш-
кина //Дружба народов. — 2002. — № 12. — URL: http://magazines.russ.ru/
druzhba/2002/l 2/lebed-pr.html
3 Освальд Г. Все, что считается. — С. 83.
138

извиняется за свою лучшую жизнь, неожиданно для себя давая раз-
носчику чаевые, а тот принимает необходимые правила поведения,
делаясь „дружелюбным".
Тема иностранцев в современной им Германии, как можно
предполагать, будет все более и более занимать сознание немецких
авторов. Слишком велик оказывается контраст между человече-
скими мирами, чтобы адаптация иммигрантов протекала легко
и быстро для обеих сторон. Отношение коренных жителей к ино-
странцам колеблется от снисходительной жалости до постоянного
раздражения, в его палитре присутствуют все оттенки, что показы-
вает сложность и актуальность проблемы межэтнических и меж-
культурных взаимодействий.
Дорис Дерри в рассказе „Новая обувь для госпожи Хунг" („Neue
Schuhe für Frau Hung") очень иронично изображает изменившуюся
картину немецкого быта даже в маленьком немецком городке (или
скорее — деревушке): „Сдающиеся комнаты на постоялом дворе
с некоторого времени превратились в обитель чужаков, нам рас-
сказывают о югославах, бросающих пивные бутылки в пруд, об аф-
ганцах и африканцах, которых не в состоянии понять ни один че-
ловек, о вьетнамцах, которые ничего не хотят есть.
— Бедняги, — говорит Леопольд, — чужие в раю "*.
Реплика „чужие в раю" многое объясняет. Собственный образ
жизни кажется немцам „раем", и они словно бы стыдятся этого.
Сюжет рассказа комичен и трагичен одновременно. Попытки
семейной четы натуральных немцев взять шефство над вьетнам-
цами, облегчить их привыкание к Германии, оборачиваются по-
стоянным конфликтом культур: в манере совершения покупок,
во вкусовых предпочтениях, в обычаях поведения в ресторанах,
даже в том, что чужаки не умеют оценить красоты Альп, — то есть
в сфере эстетики... У немцев быстро накапливается безумная уста-
лость от общения с переселенцами: „Я больше этого не вынесу, —
говорит героиня, — я так устала, я чувствую себя опустошенной
и хочу побыть наедине с собой"2. Но даже дом не может избавить
ее от непривычных контактов. Вьетнамцы бесцеремонно напраши-
ваются на приглашение, стоя уже прямо в дверях; при просмотре
„Колеса фортуны" включают чужой телевизор на полную гром-
кость3; не смущаясь, хозяйничают на кухне...4 Визиты семейства
Хунг превращают уютный немецкий домик в предгорьях Альп
в осажденную крепость, вынуждая хозяев трястись от страха перед
Dorne D. Neue Schuhe fór Frau Hung / D. Dorne // Bin ich schön? — Zürich,
2002. - S. 72.
Ibid. - S. 86.
Ibid. - S. 87.
Ibid. - S. 79.
139

очередным предполагаемым визитом и делать вид, будто бы они
уехали, умерли, переселились в другое место (с этого и начинается
рассказ)...
Такие культурные расхождения часто вызывают негативную
реакцию, не все немцы довольны насаждаемой в их обществе
толерантностью. Так, тесть героини из рассказа „Чудо-нож"
(„Wonderknife") во время визита к молодым супругам „ругал
за ужином всех политиков этой страны, возбуждаясь мыслями
о растущей грязи на улицах, об иностранцах и поднимающемся
прожиточном минимуме"1. Героиня, конечно, клеймит его „старым
наци", но это не решает самой проблемы2.
И все же большинство культурологов сходятся во мнении, что
многокультурное общество („multikulturelle Gesellschaft") чем
дальше, тем больше становится реальностью и, пожалуй, един-
ственным выходом из демографического кризиса стареющей Ев-
ропы.
Хорошо заметно, что именно в сферу культуры переносится реа-
лизация главной задачи современного европейского (и немецкого)
общества — выстраивание ценностной вертикали в обновленном
мире.
Процитирую Х.-М. Энценсбергера: „Является ли ненависть
к иностранцам чисто немецкой проблемой? Будь это так, ничего
безобразного в этом не было бы, просто в это трудно было бы по-
верить. Решение проблемы напрашивалось бы само собой. Доста-
точно было бы ФРГ изолировать, и остальной мир вздохнул бы
с облегчением. Можно было бы сослаться на некоторые соседние
страны, противодействующие иммиграции куда более жесткими
методами, чем немцы, и установившие гораздо более низкие квоты
приема иммигрантов, чем Германия. Но заниматься такими срав-
нениями бесполезно. То, что ксенофобия — всеобщее явление,
не подлежит сомнению"3; „В субъективном аспекте дело обстоит,
пожалуй, еще хуже. О готовности и способности к интегрированию
сегодня не может быть речи ни в одной стране, причем никоим
образом. Мультикультурное общество — звук пустой, пока будут
замалчиваться, а не проясняться трудности, связанные с этим по-
нятием. Ожесточенные споры вокруг него ни к чему не приведут,
пока люди не узнают или хотя бы не захотят узнать, что понимается
под „культурой"4.
1 Dome D. Wonderknife / D. Dorne // Op. cit. - S. 243.
2 Ibid. - S. 242.
3 Энценсбергер Х.-М. Великое переселение: Тридцать три фрагмента с одним
примечанием о некоторых особенностях охоты на людей [1992] / Х.-М. Эн-
ценсбергер // Иностранная лит. — 1994. — № 9. - С. 236.
4 Там же. - С. 237.
140

В этом отношении очень многое открывают коренным жи-
телям Германии произведения иностранных по рождению ав-
торов, пишущих на немецком. Они по-настоящему раздвигают
границы немецких культурных представлений. В немецкой лите-
ратурной жизни 1990-х гг., помимо Каминера, появились и другие
замеченные публикой авторы. Известный критик Й. Хибер сове-
тует обратить внимание на турчанку по происхождению Эмине
Севги Эздамар (Emine Sevgi Özdamar), с конца 1970-х гг. живущую
в Германии. Она пробовала свои силы в театральном искусстве,
а в 1990-е гг. обратилась к прозаическим жанрам. „В 1992 г. она
опубликовала свой первый роман „Жизнь — это караван-сарай".
Ее новая книга „Мост из Золотого Рога" является продолжением
первой, — пишет Хибер. —» Он возвращает нас в 1966 г. Девушка
едет из Стамбула в Западный Берлин, чтобы один год поработать
там в качестве „гастарбайтерин". Роман Севги Эздамар автобиогра-
фичен и несет на себе печать двух культур, которым обязан своим
происхождением. По-восточному необузданный стиль сочетается
в нем с таким достопочтенным жанром немецкой литературы, как
воспитательный и образовательный роман. Перед нами Берлин,
каким его видит молодая турчанка, а также Стамбул и турецкая
провинция, все более от нее далекие"1.
В 1990-е гг. немецкая читающая публика познакомилась с про-
изведениями другого иммигранта — Максима Биллера, который
родился в 1960 г. в Праге, в русско-еврейской семье, а в 1970 г.,
через два года после подавления „Пражской весны", вместе с ро-
дителями уехал в ФРГ. Биллер вначале получил известность как
публицист, в середине 1990-х гг. прославился как сотрудник жур-
нала „Tempo", ведущий рубрики „100 строчек ненависти". Эта
деятельность принесла ему реноме умного критика, способного
с легкостью нарушить привычные табу, задеть „неприкасаемого"
классика, поднять копье против лжи и несправедливости любого
рода. Так, в полемической статье, опубликованной 25 июля 1991 г.
в цюрихской газете „Вельтвохе", он заговорил о необходимости
„нового реализма" в немецкой литературе, заполоненной прозой
ученых людей, издаваемой минимальными тиражами2. Исключи-
тельно полемична и его „Немецкая книга" („Deutschbuch", 2001),
где Максим Биллер обращается к образу своей страны, и его ис-
следования в области народного самосознания (тоже не впервые)
могут серьезно задеть многих. Отношения с Германией как с госу-
дарством весьма тягостны... для многих ее граждан, и особенно —
Хибер Й. Литературная весна, Инго Шульце и маленькое чудо / Й. Хибер //
Deutschland. - 1998. - № 3. - С. 61.
Дословно: „Akademikerprosa in Minimalauflagen".
141

после 1990 г., считает автор! Не всех устраивает объединенная страна,
не всех устраивает такая объединенная страна.
Произведения Дорис Дерри, Эмине Севги Эздамар, Максима
Билл ера не просто актуализируют категории „своего" и „чужого".
Особенностью этих текстов стало то, что „мультикультурное обще-
ство" раскрывается в них не в идеальном понимании, а через вос-
произведение реальных „психологически конфликтных зон", опре-
деляющих проблемы его социокультурного функционирования1.
Мультикультурализм действительно оказывается чрезвычайно
сложным в своей структурной организованности явлением, затра-
гивающим „самые разные сферы общественной жизни и ее осмыс-
ления — от политики и социологии до литературы и искусства"2.
Как пишет М.В. Тлостанова, его полноценное осмысление воз-
можно лишь „на границах и стыках различных дисциплин: антро-
пологии, социологии, политологии, экономики, историографии,
психологии, педагогики, литературоведения, философии"3. Сущ-
ностные характеристики этого культурного феномена4 обнаружи-
вают себя в немецкой литературе 1990-х гг. как в их совокупности,
так и на уровне отдельных элементов художественного повество-
вания, тематики и проблематики (не теряя при этом своей зна-
чимости). Так, например, в произведениях Эмине Севги Эздамар
отчетливо реализуется авторское чувство сопричастности более
чем одной исторической культуре, проецирующееся на судьбы ге-
роев. В романе Андреаса Майера „Духов день" одною из проблем
повествования оказывается уменьшившаяся „значимость" для со-
временного немца (европейца) культурных понятий „дом", „малая
родина". Культурная многозначность, амбивалентность многих яв-
лений современной жизни исследуется Зигфридом Ленцем и Мар-
тином Вальзером, Бернхардом Шлинком и Рольфом Штольцем...
В целом же следует признать, что современная мультикультурная
реальность Германии не только изменяет привычный образ страны,
но и открывает новые пути для развития литературы. Учитывая
многие характерные особенности произведений 1990-х гг. (и более
близкого к нам времени), мы ощущаем в них еще не вполне офор-
мившуюся заявку на будущее. Это будущее выражается в появлении
и упрочении новых тем в литературе, в формировании новой про-
1 См.: Тишунина Н.В. Современные глобализационные процессы: вызов,
рефлексии, стратегии /Н.В. Тишушнина // Глобализация и культура: ана-
литический подход. — СПб., 2003. — С. 10.
2 Тлостанова М.В. Мультикультурализм / М.В. Тлостанова // Западное лите-
ратуроведение XX века: Энциклопедия. — М., 2004. — С. 266.
3 Там же.
4 См., напр., на эту тему: Толкачев СП. Мультикультурный контекст совре-
менного английского романа /СП. Толкачев. — М.: 2003. — С. 40.
142

блематики произведений, оно замечается даже в особенных эстети-
ческих оценках1, даваемых книгам.
3. О СОВРЕМЕННОМ СОСТОЯНИИ ДУХА
Современный мир, благополучный в материальном отношении,
не выглядит таковым в своем сущностном измерении. Несмотря
на исключительный комфорт повседневной жизни человека, совре-
менная действительность то и дело рождает ситуации мучительного
духовного голода, в которых оказываются герои книг. Например,
литературный обозреватель журнала „Фрайтаг" К. Крамачек спра^
ведливо обратила внимание на характерное обстоятельство, отра-
зившееся в романе Катрин Регглы „Свалить отсюда" („Abrauschen",
1997), где вместо понятия „Erbengeneration" писательница явно
оперирует другим — ироническим „Erbsengeneration"2. В литера-
туре 1990-х гг. мы находим не только критику „общества потреб-
ления", ставшую достаточно традиционной в послевоенную эпоху,
но и ощущаем уже некоторую растерянность, возможно — ужас
писателей перед лукавой двойственностью бытия, перед всей мате-
риалистичной „извращенностью Запада"3. Один из впечатляющих
примеров этого мировидения дала Эльке Хайденрайх в сборнике
рассказов „Колонии л*обви". Наиболее резонансными событиями
в Европе начала 1990-х гг. стали трагический распад Югославии,
террористическая деятельность басков, этнические и религиозные
конфликты на постсоветском пространстве... Если оценивать про-
исходившее шире, то можно говорить о серьезной трансформации
всего европейского мироустройства, о проблемах общественной
устойчивости и духовного самостояния, возникавших в разных
странах. Именно на этом фоне Эльке Хайденрайх в одном из рас-
сказов рисует „все невыносимое бахвальство надутого, загнившего,
лживого города Берлина", переживающего счастливый возврат
к своему столичному статусу, купающегося в изобилии проектов
и инвестиций. „Мир охвачен пламенем, идет война, люди голодают
и режут друг друга, миллионы спасаются бегством, и у них уже нет
1 Так, например, рассказ Владимира Каминера „Урок немецкого" восприни-
мают как свидетельство проникновения в немецкую литературу элементов
русского утопического сознания. „Он переводит на немецкий язык свои
русские мысли", - свидетельствует, например, одна из его читательниц.
См.: Лебедушкина О. Русская дискотека поколения „Гольф". — URL:
http://magazines.russ. ru/druzhba/2002/12/lebed-pr.html
2 Kramatschek С. Affirmationsblasen / С. Kramatschek // Der Freitag. — 2000. —
13. März. - URL: http://www.freitag.de/2000/131/00132601.htm. - Rez. zu:
Irres Wetter / K. Roggia. - Salzburg : Residenz-Verl., 2000. - 168 S.
3 Хайденрайх Э. Эрика. — С. 123-124.
143

крова, дети умирают на улице, — думает рассказчица, живущая
в немецкой столице, — а Берлин озабочен выбором из ста сортов
горчицы, ибо нет ничего ужаснее, чем неправильно выбранная гор-
чица на тщательно накрытом к ужину столе"1.
Этот образ Берлина становится ярким символом современного
бытия, ориентированного, в первую очередь, на достойную мате-
риальную самопрезентацию. В самых разных произведениях (на-
пример, в романе Кристиана Крахта „Faserland") постоянно пере-
числяются внешние признаки людей, вещей и событий: называются
цвет и детали одежды, стоимость предметов обихода, особенности
интерьера... Однако при этом героев (как и самого читателя) не по-
кидает ощущение фантасмагоричной бессмыслицы происходящего.
По мнению Экхарта Никеля, участника поп-культурного квинтета
„Tristesse Royale", большинство явлений современной культурной
жизни означают „господство банального, поверхностного"2. Со-
временность постоянно демонстрирует „отсутствие более глубо-
кого смысла, более глубокого значения нашего существования"3,
нежели это перечисление, это констатирование определенной
материальной структуры действительности. Ситуация, зафикси-
рованная Эльке Хайденрайх в рассказе „Эрика" („Erika"), стано-
вится типичной для наших дней: „Весь год напролет я работала
как сумасшедшая, и перед самым Рождеством почувствовала себя
совершенно разбитой, выжженной и опустошенной, — свидетель-
ствует героиня, одиноко живущая в Берлине. — Это был ужасный
год, хотя я и заработала много денег. Казалось, я забывала, что
значит жить"4. Характерны ключевые слова, описывающие совре-
менное европейское бытие: „сумасшествие" и внутренняя „опусто-
шенность" ради достижения определенного материального уровня.
И даже Рождество не вызывает в душе героини оживления. Эли-
забет умом понимает, что в эти праздничные дни надо радоваться,
но в ее сердце нет света.
Бездуховность современного бытия впечатляюще отражена
в произведениях Кристиана Крахта — таких, как, например, ро-
маны „Faserland" или „1979" (2001).
Первый из названных, построенный с несомненной опорой
на литературную традицию („роман дороги", дантовские „круги
Ада"...), повествует о бесцельном движении молодого героя через
1 Хайденрайх Э. Эрика — С. 123-124.
2 См.: Deutsche Welle. Культура сегодня. — 1999. -- 21 декабря. — URL: http://
www.dwelle.de/russian/archiv_2/km211299.html
3 „das Fehlen, die Abwesenheit eines tieferen Sinnes, einer tieferen Bedeutung
unserer Existenz". См.: Washüttl A. Wider der Sinn / A. Washüttl. — URL:
http://pi314.at/Plädoyer/3.html
4 Хайденрайх Э. Эрика. — С. 117.
144

разные города Германии. Литературовед М. Хильшер вполне спра-
ведливо оценил „Faserland" как протест против бессмысленного
существования, как своего рода выражение „экзистенциального
кризиса"1. В центре повествования здесь находится молодой че-
ловек, выходец из чрезвычайно богатой семьи, не имеющий посто-
янного занятия в жизни и заполняющий свободное время посеще-
нием дискотек, баров, модных тусовок... Герой-рассказчик, пере-
мещаясь с курортного острова Зильт на юг, к Боденскому озеру,
не просто попадает с одной вечеринки в одном городе на другую
в другом — мы наблюдаем, как неотвратимо накапливается в нем
безумная усталость от невозможности найти в происходящем хотя
бы какую-то достойную внимания ценность. Его опыт свидетель-
ствует, что чувство любви повсеместно подменено чувственностью,
низведено до скоротечных сексуальных контактов. Чувство дружбы
выражается в приглашениях на многодневные коллективные по-
пойки или в готовности поделиться дозой наркотиков. Прак-
тически любой момент общения между людьми характеризуется
скрытою в нем фальшью, что замечательно проявляется в сцене
именин Ролло, друга рассказчика. Именинника замечают лишь по-
тому, что его семья чрезвычайно богата. „...Эти люди, пришедшие
на сегодняшнюю вечеринку, эти хорошо одетые красивые молодые
люди ему никакие не друзья, — грустно думает рассказчик. — Ролло
этого не замечает... бегает от одной группы гостей к другой, бедняга
Ролло, не понимая, что всем им, по сути, на него плевать"2.
Постепенно в романе вырисовывается двойственный образ
жизни -- комфортной в бытовом отношении и чрезвычайно убогой
в духовном. Персонажи книги разъезжают на дорогих автомобилях,
носят стильную одежду, наслаждаются новейшими достижениями
техники и дизайнерской мысли, но за всем этим то и дело просма-
тривается скудость духовного начала в их жизни. Возможное осо-
знание внутреннего убожества своего существования — процесс
чрезвычайно болезненный, исполненный глубокого личностного
кризиса, как справедливо подмечает Крахт. Оказавшись в Гейде-
льберге, городе мечты, бравый рассказчик неожиданно признает:
он устал от бессмыслицы своего благополучного существования.
„Я чувствую себя говенно. Бог мой, как же мне хреново!" — кричит
он в отчаянии3. Или: „У меня такое чувство, будто внутри у меня
что-то непоправимо вышло из строя, будто я навсегда утратил
1 Это высказывание в равной степени относится и к „Соло-альбому" Бен-
джамина фон Штукрад-Барре. См.: Deutsche Welle. Культура сегодня. —
1999. — 21 декабря. — URL: http://www.dwelle.de/russian/archiv_2/km211299.
html.
2 Крахт К. Faserland. - С. 204.
3 Там же. -С. 150.
145

центр равновесия. Будто вообще никакого центра больше нет"1.
Осознание пустоты своего бытия настигает и именинника Ролло,
который уже давно не спит по ночам2, который, сбежав от безраз-
личных к нему гостей, „уже не контролируя своего состояния, за-
хлебывается настоящими рыданиями" на берегу озера...3
В роман „Faserland" закономерно введено скрытое сравнение
современного жителя Западной Европы с теми, кто только устре-
мился — после падения „железного занавеса" — в „благополучный"
мир. Рассказчик, знающий цену этому показному благополучию,
вдруг понимает, что „одетый в лиловое нелепый ост-менш" ему
„в миллион раз милее, чем какой-нибудь наглухо отгородившийся
от внешнего мира западный неврастеник, с чавканьем пожира-
ющий за столиком в торговом пассаже своих любимых устриц"4.
Ведь не случайно, по его замечанию, жизненная трагедия Ролло
не выглядит чем-то исключительным: „Всех членов семьи Ролло
объединяет то, что они имеют некую внутреннюю пустоту"...5
Характерный образ современной Германии, ассоциируемой
в романе „Faserland" с бездушным механизмом, рисуется Крахтом
в главе „восемь".
Оказавшись на швейцарской границе и размышляя о будущем,
рассказчик представляет свое общение с детьми, которые могли бы
родиться у него: „Я бы им рассказал о Германии, большой северной
стране, об этой гигантской машине, которая сама себя строит, —там,
на равнине. И о тамошних людях я бы им рассказал: об избранных,
которые живут внутри машины, и должны ездить на хороших авто,
и принимать хорошие наркотики, и пить хороший алкоголь, и слу-
шать хорошую музыку, — тогда как вокруг них все делают то же
самое, но только чуточку хуже. И о том, что избранные могут жить
только благодаря своей вере в то, что делают это чуточку лучше, чу-
точку последовательнее, чуточку более стильно, чем другие.
<...> Однако все это было бы, собственно^ чем-то таким, что уже
принадлежит прошлому, ~ все эти мои рассказы в горах, на берегу
озера. Может, мне и не понадобится это рассказывать, потому что
большой Машины уже не будет. Она утратит в моих глазах какую
бы то ни было значимость, и, поскольку я больше не стану о ней
думать, она практически вообще исчезнет, и мои дети так и не уз-
нают, что когда-то существовала Германия, и будут свободны —
на свой лад"6.
1 Крахт К. Faserland. - С. 150.
2 Там же. - С. 213.
3 Там же. -С. 212.
4 Там же. -С. 152.
5 Там же. -С. 212.
6 Там же. - С. 225-226.
146

Здесь следует остановиться на символике названия этой главы,
на значении цифры „8". О некоем „тайном коде" романа писала
уже его переводчица на русский язык, прослеживая оппозиции
христианского и языческого, божественного и дьявольского начал
в тексте1. Как известно, восьмой день в христианской неделе мы-
слится днем будущего, днем пришествия истины, началом ис-
полнения времен2. В этом контексте фраза об исчезновении „Ма-
шины" — Германии, живущей исключительно материальными
интересами, — обозначает не что иное, как типичную неуверен-
ность индивида в завтрашнем дне, его ощущение зыбкости, прин-
ципиальной непрочности жизненных устоев современного инду-
стриального общества. В то же время в размышлениях рассказчика
слышится и слабая надежда на возврат индивидуума из плена ма-
териальных интересов к интересам мира духовного, на обретение
„свободы" хотя бы детьми его...
За шесть лет, прошедших с момента дебюта (в 1995 г.) до пу-
бликации романа „1979", взгляд Кристиана Крахта на духовный
климат современного общества не изменился. Несмотря на то,
что действие его второго крупного произведения разворачивается
на Востоке: в революционном Иране, Пакистане и Китае, — про-
екция событий на европейские дела несомненна. Рассказчик-евро-
пеец, пресыщенный жизненным комфортом, пытается найти хотя
бы здесь, уже вдали от Европы, потерянные духовные ориентиры
своей жизни. Т. Баскакова справедливо замечает, что основной
темой романа становятся „поиски идентичности, чего-то такого,
чем можно было бы заполнить свою внутреннюю пустоту"3.
Герой этого романа, как и герой „Faserland'a", не знает мате-
риальных затруднений. По воле случая он оказывается в Тегеране;
захваченный бурными событиями революции — пытается ответить
на вопросы „что он такое?", „что он делает в Тегеране?", „что
ищет?", „что находит?"... В поисках ответа он отправляется к свя-
щенной тибетской горе Кайлаш, но обретение „истины" своего
существования совершается им уже в китайском концлагере...
В таком сплетении разных событий видится несомненный худо-
жественный допуск, однако — оправданный: даже самые впечат-
ляющие перипетии повествования не вполне могут отразить внут-
ренний кризис героя.
См.: Баскакова Т. Послесловие переводчика / Т. Баскакова // Крахт К.
Faserland. - С. 233-234.
См. об этом, например, у Григория Паламы („Беседы", с. 244). Кроме того,
см.: Дугин А.Г. Глава LH. День восьмой / А.Г. Дугин // Абсолютная ро-
дина. — М., 2000.
Баскакова Т. Апокалипсис в блекло-зеленых тонах / Т. Баскакова // Крахт
К. 1979. - M.: AdMarginem, 2002. - С. 283.
147

Символическое отражение духовной слепоты общества при-
сутствует в романе в разных вариантах, но во всех видимое, мате-
риальное предстает лишенным внутреннего содержания. Можно
назвать отсылающее к Корану уподобление человека улитке, ко-
торая бессмысленно, вслепую ползает вокруг пустого центра,
не умея осознать некую „квинтэссенцию, сущность жизни". Не-
обходимо добавить, что „пустым центром" (или — „Шайтаном")
здесь названа философия существования современной индустри-
альной цивилизации (в лице Америки)1. Другой символический
эпизод — имеющая политическую окраску шутка с телевизором
и видеокамерой наблюдения, поставленными друг перед другом,
в результате чего на телеэкране возникает уходящая в бесконеч-
ность вереница изображений телевизора* „сотни раз отражающе-
гося в себе самом"2.
О примитивном устройстве современного европейского об-
щества написал Георг Освальд3 в романе „Все, что считается". Мир
делится всего лишь на две части: успешных людей и неудачников,
1 КрахтК.1979.-С 136.
2 „Я сейчас проделаю маленький алхимический фокус, кое-кому он очень
не понравится", — сказал Маврокордато, повернул телевизор и начал
скручивать свой кабель с кабелем камеры наблюдения. „Понимаете, в по-
следний момент я перережу соединительный кабель, камера несколько
мгновений не будет ничего показывать, потом я скоренько направлю ка-
меру на экран и восстановлю связь. Вот так. Попробуйте догадаться, что
станет снимать камера". „Ну..." „Минутку. А теперь... Presto". Он нажал
на кнопку включения, и на экране появился маленький телевизор, сотни
раз отражающийся в себе самом, во все меньшем масштабе; вереница
изображений уходила в бесконечность, теряясь в середине телемонитора.
„Камера теперь все время, пока ведет съемку, видит только саму себя, —
сказал Маврокордато. — Блестяще, не правда ли?" „Но кто это оценит?"
„Охранник, естественно. Я проделываю такую штуку каждый вечер, с раз-
ными камерами, на протяжении вот уже двух недель. Поторопитесь, нам
пора сматываться. Никто не будет терпеть это безобразие целую ночь,
самое большее, если нам повезет, — часа два. „А ваш телевизор мы оставим
здесь?" „Конечно, мой друг". „Значит, вы потеряли уже четырнадцать теле-
визоров..." ,Да перестаньте, пожалуйста, считать, не забивайте себе голову
ерундой, лучше пошевеливайтесь. Теперь нам и в самом деле пора. Алхимия
не совсем безопасное дело. Взгляните-ка вниз. Нет-нет, не туда. Левее".
См.: Крахт К. 1979. - С. 154-155.
3 Юрист по профессии, Георг Освальд занимается не только литературным
творчеством. Он работает для радио, газет и журналов, является участником
популярных интернет-форумов („Pool", „Null" и „Forum der Dreizehn").
Анализируемый нами роман — не первый в его творческой биографии.
В середине и второй половине 1990-х годов вышли в свет его книги „Дыра",
„Случай Лихтенберга", „Завсегдатай тусовок. История одной карьеры".
148

тех, кто внутри успеха, и тех, кто снаружи, за границами благ и при-
вилегий.
Роман вызвал массу откликов в прессе. „Действительной са-
тирой на то, как личное Утеряется в просторах турбокапитализма",
назвал этот роман X. Крауссер в еженедельнике „Ди Вельт"1.
Э. Ауэр в „Тагесшпигеле" увидела в Томасе Шварце типичный
образец тех пошлых и эгоистичных представителей, о которых
писал еще Флориан Иллиес в „Поколении Гольф", — озабоченных
лишь стильными авто, дорогой одеждой и т.п.2 Обратим внимание
и на справедливое суждение Е. Дегтярь, которая заметила: „«Георг
М. Освальд преподносит нам оттененный сатирой учебник жизни
по правилам неолиберальной идеологии», — уверяет нас газета
„Die Zeit". Но роман совсем не об этом, а о том, как легко найти —
или же потерять — себя в этой жизни, в зависимости от того, какая
цель перед тобой стоит"3.
Уже в самом начале рассказчик задает определенную сетку ко-
ординат, в которых следует измерять не только всех людей, но и его
самого. Характеристика индивидуума зависит не от его достоинств
и недостатков, но исключительно от его „товарной стоимости"4.
На этом стоит все человеческое сообщество. Образованный чита-
тель невольно вспомнит принцип, положенный Бальзаком в осно-
вание своей „Человеческой комедии". Финансовая система — кро-
веносная система общества, таково было открытие реалистической
литературы XIX в. Нечто похожее находится и в романе Освальда:
„Кровь — это деньги. Или наоборот: деньги — это кровь", — раз-
мышляет Томас Шварц. А деньги любят счет. Поэтому и называ-
ется произведение так странно (на первый взгляд) — автор пригла-
шает читателя к несложной калькуляции действительности.
Герой книги Освальда от первого лица рассказывает стреми-
тельную историю своего падения. Будучи в начале повествования
1 „Realsatire über einen, der sein Ich im Turbokapitalismus verliert. Mitreißend,
schnell, soghaft". См.: Krausser H. Ich bin draußen! / H. Krausser //
Die Welt. — 2000. — 09 September. - URL: http://www.welt.de/
daten/2000/09/09/09091w 189889.htx
2 „Oswalds Romanheld Schwarz — larmoyant, verwöhnt, egoistisch und
konsumvergessen — ähnlich verdächtig den Vertretern der 'Generation Golf,
die Florian lilies in seinem gleichnamigen Buch zu beschreiben versucht hat,
Leute, denen es vor allem um Autos, Markenkleidung und Coolness geht".
См.: Auer E. Jeder ist ein potenzieller Gegner / E. Auer // Der Tagesspiegel. —
2000. - 12 August. - URL: http://195.170.124.152/archiv/2000/08/l 1/ak-ku-li-
ro-20156.html
3 Дегтярь E. А для низкой жизни были числа / Е. Дегтярь // Три источника
и три составные части: Зарубежная проза. — URL: http://piterbook.spb.
ru/2003/0607/recenzii/book_08.shtml
4 Освальд Г. Все, что считается. — С. 8.
149

достаточно заметной фигурой в банке, он последовательно теряет
работу, жену, друзей, скатывается до контактов с криминаль-
ными элементами и в конце концов бежит с краденными деньгами
в Монте-Карло, чтобы там „окончательно потерять то", чего у него
„никогда и не было, — себя"1.
Несчастный Томас Шварц хорошо ощущает расщепление,
дисгармоничность своего жизненного пространства. Банковская
система, в которой он задействован, функционирует как швей-
царские часы, его положение кажется прочным и перспективным.
Но при внимательном рассмотрении ситуации выясняется, что
за красивым фасадом разумно устроенного, блистающего мира рас-
сказчика не скрывается глубокого внутреннего содержания. Мир
„внутри" состоит из желаний сменить привычную марку автомо-
биля на более престижную, продвинуться по службе и получить
больший оклад, переехать из маленькой квартирки в шикарный
частный дом... Вместе с этим он наполнен множеством действи-
тельных проблем.
Томас Шварц не счастлив в семейной жизни. Довольно быстро
выясняется, что его и жену объединяла лишь инерция совместного
быта, который рухнул после потери обоими работы.
Рассказчику не вполне уютно на службе. Символичным в ро-
мане становится таинственное „дело Козика", на котором обло-
мала зубы масса служащих банка — „уж больно все запуталось"2.
Никто на протяжении пятнадцати лет не может понять сути долгой
истории с невозвращенными кредитами на сумму около милли-
арда марок. „Дело Козика" из юридического казуса быстро пре-
вращается в инструмент расправы с собственными сотрудниками
банка, неугодными начальству. Томас Шварц чувствует себя обита-
телем сообщества волков. Лишившись работы, он знает, что сочув-
ствия ждать неоткуда и не от кого. „Это чувство мне слишком хо-
рошо знакомо, и я ни за что не поверю, что кому-то оно неведомо.
Я имею в виду то великолепное ощущение превосходства, которое
испытывает каждый, стоящий перед предназначенным в жертву
неудачником. Совсем не нужно быть садистом, чтобы радоваться
поражению другого. Основополагающий принцип нашего бытия —
отторжение ближнего. Каждый из нас — потенциальный соперник,
имеющий возможность лишить соседа его доли пирога, поэтому мы
радуемся чужому фиаско. Это же естественно"3.
Символом шизоидности современного мира становится уни-
версальное практическое пособие по психологии, подаренное ему
в банке коллегами — „Сегодня великолепный день". Отрицание
1 Освальд Г. Все, что считается. — С. 220.
2 Там же. - С. 32.
3 Там же. - С. 98.
150

легитимности индивидуальных переживаний возведено в принцип
в этой книге. Томас Шварц смутно ощущает, что невозможно вести
необыкновенную жизнь по стандартным рецептам. Откровенным
сарказмом пронизаны его мысли: „Захватывающая дух картина:
сотни... сидят по вечерам в своих постелях и читают вслух: «Ты не-
обыкновенный. .. » "1.
Произведения молодой немецкой литературы позволяют вести
речь о повторяющемся из книги в книгу образе мира, своим ду-
ховным убожеством разрушающего человека. Поведение индивида
меняется: не находя вне себя каких-либо притягательных духовных
ценностей, он то и дело переживает приступы агрессии к окру-
жающему. В крахтовском „Фазерланде" находится целый ряд ха-
рактерных для нашего времени высказываний главного действу-
ющего лица, по которым можно было судить о его собственном
ощущении неприкаянности2. По пути, проложенному Крахтом,
следует и Георг Освальд. Характерно восприятие людей, свойст-
венное его персонажу: вот „дебильные хари"3, вот — „низенькая
жирная тетка, от которой за версту несет приторно-сладковатым
парфюмом", вот — „два старых хрыча"...4 Ирония в адрес общества
слышится и в реплике одного из этих „старых хрычей": „если че-
ловек достойно прожил свою жизнь, то он самый обыкновенный
простофиля" (курсив наш. — Д.Ч.)5.
В романе стоит обратить внимание и на то, как современный
индивидуум, лишенный возможностей какого-либо духовного раз-
вития, все чаще начинает терять даже свой человеческий облик.
Парк рядом с банком, в котором работает персонаж, полон на-
ркоманов. „Они так и так уже не люди"6, — думает рассказчик. —
„Эти существа иногда просто лежат на тротуаре, так что через них
приходится перешагивать. Они смотрят звериными глазами — у них
блестящие, неестественно расширенные зрачки"7. Звериная тема
1 Освальд Г. Все, что считается. — С. 4L
2 Во всех его суждениях и оценках превалирует негативная сторона: вот
„какой-нибудь упившийся шабли пролетарий" (С. 15), вот „черная борзая...
роняет возле одного из столиков колбасообразную какашку" (С. 15-16),
а „из ящика доносится лажовая песня Snap'a" (С. 16), там он видит „дол-
баный джип" на стоянке (С. 17), а тут — „идиоты-пенсионеры", идущие
на пляж (С. 18), да и вообще повсюду — одни „хмыри", „типы", уродливые
„пиздобородые" люди и им подобные персонажи... (С.21, 32, 33 и мн. др.).
Цит. по изд..: Крахт К. Faserland.
3 Освальд Г. Все, что считается. — С. 15-16.
4 Там же. — С. 16.
5 Там же. — С. 17.
6 Там же. - С. 20.
7 Там же. - С. 19.
151

продолжается в характеристике мироощущения самого Томаса
Шварца. Вот герой смотрит телевизор во время ночной бессон-
ницы. „Как рептилия, таращусь на немой мерцающий экран. Пе-
реключаю с канала на канал все имеющиеся в наличии девяносто
девять программ. Нет ничего, что могло бы привлечь внимание
больше чем на пять секунд" (курсив наш. — Д.Ч.)1.
Тот внутренний мир, которым автор наделяет своего героя,
также показателен. Томас Шварц — умен, проницателен, умеет хо-
рошо оценивать ту илидтую ситуацию, но его не отличает глубина
личности, его жизнь бедна событийно, бессодержательна в миро-
воззренческом отношении...
Роман Георга Освальда, таким образом, продолжает обозначив-
шуюся уже в начале 1990-х гг. критическую линию истолкования
и восприятия нового европейского общества, его духовно-интел-
лектуального состояния.
Ранее мы не случайно обозначили определенные смысловые
оппозиции, часто встречающиеся в литературе 1990-х гг.: сополо-
жение и противопоставление „человеческого" и „звериного", „хри-
стианского" и „атеистического", „духовного" и „материального".
Поиск ответа на вопрос о духовных основах современного социума
стал одним из ключевых пунктов европейской философской и ху-
дожественной мысли. Так, Юрген Хабермас, виднейший философ
наших дней, в книге „Вовлечение Другого. Очерки политической
теории" (1996), выделил две духовные проблемы современности,
связанные с ситуацией „секуляризованного христианства", в ко-
торой оказалась Европа:
• во-первых, утрату индивидуумом упований на личное спасение,
которая обернулась практическим разрывом связи между этикой
и моралью,
• во-вторых, утрату веры в божественное происхождение земли
и неба, что привело к практической невозможности описывать
человеческие поступки в терминах, безусловно разграничива-
ющих истинное и ложное.
Мораль современного общества в целом превращается всего
лишь в набор определенных форм интерсубъектного долженство-
вания, в результате чего смешиваются этика и прагматика жизни2.
Как пишет Хабермас, популярный ныне „принцип рациональной
приемлемости... вносит конститутивный вклад в значимость мо-
ральных норм"3. Критически оценивая теорию немецкого фило-
софа (свободный социальный диалог, возможность рационального
1 Освальд Г. Все, что считается. — С. 78.
2 См.: Хабермас Ю. Вовлечение Другого. Очерки политической теории /
Ю. Хабермас. - СПб.: Наука, 2001. - С. 105, 107-108, ИЗ.
3 Там же. - С. 107.
152

переубеждения индивидуума), заметим, что западноевропейские
общественные отношения, сложившиеся под ее влиянием, до опре-
деленного времени вьщерживали проверку на прочность, однако
вызовы конца XX в. стали вновь напоминать о так и не решенном
духовном вопросе.
Размышления о глубокой внутренней связи духовного кризиса
современности и процесса прагматичной „секуляризации" прежде
христианских основ европейской цивилизации достаточно часто
присутствуют в литературе 1990-х гг.
В уже упоминавшемся рассказе „Эрика" Эльке Хайденрайх
сравниваются между собою два символа — веры и материального
изобилия. Наблюдая безграничный восторг всех окружающих,
вызванный созерцанием купленной ею на Рождество плюшевой
свиньи-игрушки, рассказчица грустно думает: в конце XX в. „зла-
токудрый", „затасканный", „превращенный в китч" младенец
Христос под рождественским деревом значит для людей меньше,
чем безобразная свинья*'„с розовым мехом и умоляющими сте-
клянными глазками", притягательная своей необычностью. Образ
Христа примелькался всем, потерял свое значение1.
Смутное ощущение бесцельности собственной жизни пере-
полняет и персонажей рассказа Дорис Дерри „Я красива?" (из од-
ноименного сборника). Повествование в нем построено от лица
немецкой девушки-подростка Ангелины (вероятно, это имя вы-
брано не случайно), родители которой уже не первый год мечутся
по миру, не представляя себе конечной цели путешествий.
Однажды, отдыхая во Флориде, они видят у поворота на хайвэй
странного мужчину. „Он несет огромный деревянный крест
на плечах, метров пять длиной, рюкзак и спальник пристегнуты
к кресту.
— Этот сумасшедший, — говорит моя мать и трясет головой.
Мне он нравится. Он все-таки делает что-то экстраординарное,
хотя я и не имею никакого представления, зачем он тащит крест через
эту местность2, да и сами-то мы что делаем?" (курсив наш. — Д.Ч.)3.
1 Хайденрайх Э. Эрика. — С. 130. Предвидение писательницы впечатляет, ведь
в начале XXI века даже Папе Римскому Иоанну Павлу II „не удалось убедить
Европейский союз учесть вклад христианства в культуру Европы. Папа на-
стаивал, чтобы упоминание о религиозных корнях было включено хотя бы
в предисловие будущей европейской конституции. Однако все попытки про-
валились". См.: Беликов Е. Папа Римский при смерти / Е. Беликов // Комсо-
мольская правда. — 2005. — 2 апреля. — С. 4.
2 О кресте человеческом сказано в Евангелии от Матфея: ,,/f иже не пришлет
креста своего и в след Мене грядет (то есть вздумает идти вслед Ему без
креста), несть Мене достоин''' (Мф. 10, 38).
3 Dorne D. Bin ich schön? / D. Dörrie // Op. cit. — S. 316.
153

Действительно, постоянным ощущением, преследующим дей-
ствующих лиц, становится скука бытия, переживание его пустоты,
заполняемой случайными происшествиями — походами на пляж,
покупками, внезапными переездами в другой город или в другую
страну. Для Ангелины главным во Флориде становится приобре-
тение модных очков фирмы „Bitex". Желая получить 48 долларов
для их покупки, она продает свою любовь (а лучше сказать — свое
тело) едва знакомому маклеру...
Так и в этом произведении возникает оппозиция „духовного на-
чала" и бездуховности.
Фигура человека с деревянным крестом на плечах в рассказе
Дорис Дерри — несомненный символ попыток духовного само-
совершенствования индивида. Однако он уже малопонятен окру-
жающим, вызывая в них разве что недоумение. Смысловое про-
тивовопоставление креста и очков фирмы „Bitex" (превращенных
в рассказе в настоящий фетиш), чей лейбл повторяется в тексте
многократно, как заклинание, позволило писательнице задать не-
простой вопрос: что получает индивид в настоящем в качестве ду-
ховного ориентира и получает ли вообще!
Необходимо заметить, что наблюдения Дорис Дерри распро-
страняются не только на немецкую действительность. Германия —
лишь одна из многих подобных, лишь часть похожего на нее циви-
лизованного мира. Духовная неудовлетворенность жизнью героини
рассказа „Кашмир" („Kaschmir") напоминает ей самой черную
дыру, высасывающую из нее волю к жизни1. Не сумев побороть
такую же беспричинную внешне тоску, как у рассказчицы в „Каш-
мире", выбрасывается из окна небоскреба аккуратно к наступа-
ющему Миллениуму жительница Нью-Йорка (рассказ „Ржаной
хлеб понедельника" — „Montagspumpernickel")... Эту тоску можно
было бы охарактеризовать определениями бытийная, экзистенци-
альная и тому подобными. И главное здесь то, что человек теряет
себя в нерасположенном к нему мире, не находит смысла своего
существования, и мир начинает представляться ему действительно
чудовищным стечением случайностей. Конечно, предмет марки
„Bitex" в глазах героини — символ жизненного успеха и благопо-
лучия; „эти очки не бьются", как заверяет девушку-подростка ма-
клер, продающий дома2, но может ли человек жить только мате-
риальными интересами? „Мы могли бы вести совсем иную жизнь,
если бы захотели", — признает мать Ангелины, вспоминая чело-
века, несущего крест, и думая о чем-то неясном3.
1 Dome D. Kaschmir / D. Dome // Ibid. - S. 168.
2 Dome D. Bin ich schön? - S. 321-322.
3 Ibid. - S. 325.
154

Заметим здесь, что ни один из современных авторов не высту-
пает в роли проповедника христианства. Еще Карл Ясперс, срав-
нивая настоящее с прошлым, писал: „В наши дни религия стала
делом выбора. Ее сохраняют в мире, который уже не проникнут
ею. <...> Жизнь христианина в ее зримости и непреложной истине,
быть может, фактически еще существует в современном мире,
но не как массовое явление"1.
Созвучное сказанному находим у Эльке Хайденрайх. Словно бы
о нас написал свою картину Брейгель, — думает героиня ее рас-
сказа „Зимний путь". Картина — о крестном пути Христа на Гол-
гофу: „Никто на него не смотрит! <...> Ни у одного человека нет ни
времени, ни желания всмотреться в него, и глядит на Христа только
ландскнехт с копьем, которым собирается пронзить его бок"2.
Тем не менее во множестве произведений открывается харак-
терная (и часто — неожиданная) деталь — в момент духовного кри-
зиса мысль персонажей устремляется именно в сторону христи-
анства. Эти устремления часто обретают символический характер.
Как что-то особенное ожидают Рождество в „Колониях любви"
Эльке Хайденрайх. На Рождество, возвращаясь из мира легких от-
ношений и цинизма в мир любви и человечности, начинают новую
жизнь персонажи „Игровой зоны" Тани Дюккерс. Погрязший в ал-
коголизме и беспричинной тоске, писатель Ц. в романе Вольфганга
Хильбига „Временное пристанище" „дал зарок завязать в Рожде-
ство, нельзя ошибиться в дате... <...> Рождество станет в его жизни
переломным моментом; он вдруг уверовал и в Рождество, и в Мла-
денца Христа"...3 К Библии приходит в трагичный момент своей
жизни герой рассказа Бернхарда Шлинка „Сахарные орешки"
(„Zuckererbsen")4. Оказавшись в результате несчастного случая ка-
лекой, едва не погибнув, герой открывает для себя в итальянской
больнице Вечную Книгу: „Он удивился, сколько жизни заклю-
чалось в книге. Потому-то он и не мог читать ее"5. Растерянный
Томас с Библией в руках олицетворяет для нас вообще типичного
1 Ясперс К. Смысл и назначение истории / К. Ясперс. — М.: Республика,
1994. - С. 145.
2 Хайденрайх Э. Зимний путь. — С. 174-175.
3 Хильбиг В. Временное пристанище. — С. 25.
4 Этот эпизод следует соотнести с эпизодом из рассказа „Die Beschneidung",
в котором очень доходчиво сказано о принципиальном безверии нынешней
Европы. Герой-немец решает перейти из христианства в иудаизм. И вот как
он комментирует свое решение: „So, wie ich Christ bin, ohne Glauben und
ohne Gebete, kann ich auch Jude sein. <...> Die Liturgie in der Synagoge ist
nicht weniger schön als die in der Kirche". См.: Schlink B. Die Beschneidung /
B. Schlink // Liebesfluchten - Zürich, 2001. - S. 247.
5 Schlink B. Zuckererbsen / B. Schlink // Ibid. - S. 187.
155

европейца наших дней. Чувствуется скрытое желание многих ав-
торов (и их персонажей) на что-то опереться, сформулировать для
себя хотя бы какие-то ценности бытия.
Приведенные примеры, конечно, не свидетельствуют о пи-
сательском оптимизме во взглядах на духовное состояние совре-
менного общества. Однако они показательны в отношении серь-
езности литературы 1990-х гг., ее умения постигать глубинную
сущность вещей и событий, отыскивать истоки настоящего и оце-
нивать перспективы будущего. О сущностном наполнении совре-
менной действительности, помимо К. Крахта, Г. Освальда, Э. Хай-
денрайх, размышляли и многие другие — М. Вальзер, М. Байер1,
Т. Дюккерс, А. Майер, Ю. Франк, Ю. Херманн... Всех их объеди-
няет одно: за внешним лоском „благополучного" мира 1990-х гг.
писатели открывают его глубинную бездуховную сущность, его
разрушительное воздействие на человеческую личность.
Так и Марсель Байер создает в своих произведениях типичный для XX
века образ мира: „Beyer zeichnet das Bild einer Welt, in der es keine objektiven
Wahrheiten gibt, sondern nur funktionale Konstrukte, die für Wahrheiten gehalten
werden**. См.: Kißling K. Dieser Roman zerstört sich selbst: Rezension zu Marcel
Beyers Roman ,Spione4 / K. Kißling. — URL: http://www.u-lit.de/rezension/
marcel-beyer-spione.html

Глава III
ЧЕЛОВЕК В СОВРЕМЕННОЙ НЕМЕЦКОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ
Литература 1990-х гг. отразила на своих страницах не только
образ нового мира, рождающегося из событий, последовавших
за падением Берлинской стены. Любой разгрвор, касающийся
той или иной картины действительности, неизбежно переходит
к описанию палитры ощущений, возникающих у действующего
в данной действительности субъекта, а затем — и к фиксированию
важнейших черт самого субъекта. Таким образом, существует ес-
тественный дуализм всех литературоведческих исследований, в ко-
торых мир окружает человека, отчасти определяя его сущностные
характеристики, но в то же время мир открывается именно в чело-
веке, будучи сам определяем через связь с категориями личности
и личного начала. В этом смысле любой разговор о каких-либо
тенденциях общественного и культурного развития неотрывен
от анализа того, как чувствует себя субъект эпохи, захваченный
этими тенденциями.
1. ПЕРСОНАЖИ КОНЦА ВЕКА
Будет справедливым сразу указать на то, что кризисный, пере-
ходный характер 1990-х гг. определил достаточно скорбное видение
ценностных признаков, сущности индивидуумов, составляющих
человеческое общество. Речь здесь идет даже не столько о специ-
фически немецком мировидении, сколько об общем положении
европейской мысли конца XX в. По замечанию философа А. Ду-
гина, в наши дни „процесс растворения онтологии и вырождения
человеческого дошел до низшей точки — это новая онтология —
онтология двумерного ада... "1.
Человек конца XX в. часто представляется писателям чем-то
мелким, посредственным, выстраивающим свое существование
в соответствии с требованиями изменчивой моды на взгляды,
товары и прочее. (В большей степени этот взгляд характерен для
молодых авторов, в силу возраста лучше — „изнутри" — чувст-
вующих особенности новой цивилизационной модели общества.)
Индивидуальные характеристики человека (а значит — и пер-
сонажей), как правило, непостоянны и случайны, не способны
1 Актуально ли сегодня понятие стиля? [Опрос] // Русский журнал. — 2002. —
22 марта. — URL: http://www.russ.ru/culture/20020322_zzz.html
157

удерживать на себе внимание. Вместо них читатель чаще всего
находит фиксацию внешних признаков индивидуума. Современный
человек постоянно на виду, он постоянно должен соответствовать
неким представлениям о нормах приличия, носить приличную
одежду, пить приличные напитки, ездить на приличных машинах
и т.д., что хорошо показал Кристиан Крахт в культовом романе
„Faserland"1.
В свою очередь, понимание непостоянства и ситуативно обу-
словленной случайности „другого" легко приводит к заметному
межличностному безразличию — как признаетсй одна из героинь
Юдит Херманн: „Я так быстро забываю. Лица прежде всего, я все
время забываю лица, я их забываю, собственно говоря, тут же, даже
лицо своей бабушки я не смогу вспомнить" (рассказ „Конец чего-
то" / „Ende von Etwas")2.
Неглубокая сущность индивидуума способствует вытеснению
лица человеческого дичиной" — это обстоятельство современной
общественной жизни стало лейтмотивом сборника рассказов
Эльке Хайденрайх „Колонии любви". Ницшеанская „смерть
Бога" повлекла за собою закономерное умирание самого „чело-
века" в XX столетии. Потеря себя, по убеждению писательницы —
обычная для жителя развитого „цивилизованного общества",
означает неминуемую трансформацию его во что-то неведомое.
Но во что?
Так, вхождение плюшевой свиньи Эрики, купленной в магазине
под Рождество, в жизнь берлинской жительницы Элизабет (рас-
сказ „Эрика"), напоминает постмодернистскую игру в двойствен-
ность смыслов слов и событий. Игрушечная свинья предстает перед
читателем во всей красе, тогда как о ее владелице — то есть чело-
веке — читателю известно очень мало3. Даже социальные признаки
индивидуума практически стираются в характеристике Элизабет.
В мире героини нет постоянства, определенности, нет оригиналь-
ности поведения, человеческого самостояния... Слова, реплики, ко-
торые произносятся персонажами, формальны и очень редко выра-
жают действительные эмоции. Когда героиня беседует по телефону
с Францем, бывшим мужем, „с которым... провела столько отча-
1 Так, например, никто из героев не знает, чем в действительности занима-
ются его знакомые, к чему стремятся, что любят и так далее, но их сознание
четко фиксируют мелочи: на рассказчике „куртка фирмы „Барбур" с те-
плой подкладкой", а у Карин, его мимолетной знакомой, „слишком много
золота на пальцах"... См.: Крахт К. Faserland — С. 13-14.
2 Hermann J. Ende von Etwas / J. Hermann // Sommerhaus, später. —
Frankfurt a/M. 2000. - S. 89.
3 См.: Хайденрайх Э. Эрика / Э. Хайденрайх // Колонии любви — М.,
2002.-С. 117.
158

янных ночей и лживых дней"1, они обмениваются странными ком-
плиментами, похожими на оскорбления. Подобное неразличение
эстетических категорий прекрасного и безобразного, подобный плю-
рализм взглядов и жизненных установок, стремящийся в своей сути
к тотальному безразличию, лишает смысла всякую коммуникацию.
Эльке Хайденрайх точно передает здесь сущность современного
существования: люди немногим отличаются от неодушевленных
вещей, но вещи — в отличие от них — обладают притягательно-
стъю. Эрика „выглядела как человек... Свинья выглядела как некая
личность, которую зовут Эрика и которая выглядит как свинья", —
с удивлением осознает Элизабет, наблюдая реакцию окружающих
на ее покупку2. Более того — игрушечная свинья, купленная как по-
дарок бывшему мужу, его же и вытесняет из внутреннего мира Эли-
забет. По договоренности он ждал Элизабет к себе на Рождество,
но на вокзале в Лугано героиня не вышла к нему из поезда. Увидев
бывшего мужа на перроне, она вначале „почувствовала доверчивую
нежность к этому человеку, которого так хорошо знала", но потом
испытала „удушающий страх", она „боялась выйти к нему, боялась
его объятий, боялась поцеловать его"3.
Писательница объясняет такое поведение: „Я больше не хотела
видеть Франца. <...> Я не хотела разлучаться с Эрикой, и поезд
пошел дальше..." (курсив наш. — Д.Ч.)4.
Литература 1990-х гг. продолжает в этом отношении известную
традицию материалистичного XX в., исключительно жестокого
к человеческому началу. Не только Эльке Хайденрайх пишет о дегу-
манизации действительности. Так же* например, и героини Юдит
Херманн — не помня живых лиц прошлого, сохраняют в своей па-
мяти детали комнатного интерьера (рассказ ¿,Конец чего-то"); со-
храняют подарки своих случайных и уже забытых любовников (рас-
сказ „Красные кораллы"); забывая само умение общаться с дру-
гими, они помнят названия напитков и количество выкуренных
на вечеринках сигарет (рассказы „Бали-фрау" („Bali-Frau"),
„Соня")...
При оценке того, как мыслят, чувствуют, воспринимают мир
литературные персонажи 1990-х, легко подметить, что случайная
нежность слов представляется им странной, зарождающаяся лю-
бовь — недоразумением, собственная секундная нешаблонность —
ошибкой... Они не способны на решительные действия, на сильные
эмоции, взирая даже на самих себя с некоторой прохладной отстра-
1 Хайденрайх Э. Эрика / Э. Хайденрайх // Колонии любви. — М., 2002. —
С. 124.
2 Там же. — С. 124.
3 Там же. -С. 138.
4 Там же. — С. 139.
159

ненностью. Можно усмотреть здесь продолжение традиции — бли-
зость современных произведений книгам Э.М. Ремарка, Г. Белля...
В то же время персонажи наших дней пребывают в том духовном
аутсайдерстве, которое намного трагичнее ощущений первого по-
слевоенного поколения.
При этом иногда создается ощущение, что персонажи совре-
менной прозы соревнуются в цинизме с окружающим миром.
Очень часто авторы открыто указывают на это — своими ремар-
ками, характерными высказываниями персонажей... Утомленная
серой жизнью женщина из рассказа „Зимний путь" Эльке Хайден-
райх думает о Вене: „Засыпанный снегом город, в котором сегодня
минус двадцать два градуса. Мое сердце еще холоднее"1. Впрочем,
возможно, что это не цинизм, а признание собственного пора-
жения. Современному герою не хватает внутреннего огня, опреде-
ляющего индивидуальность. Оценивая своего молодого возлюблен-
ного, героиня трезво и бесхитростно констатирует: „Ты очень скоро
станешь обычным, таким же, как все...". Вспоминая о Шуберте, Ра-
фаэле, Нурееве, она говорит: „Избранники богов, они прекрасны
своим талантом, тем пламенем, которое горит в них. Ты, Альбан,
всего лишь красив. Кто заплачет по тебе?"2.
Эльке Хайденрайх выплеснула на страницы сборника ис-
креннюю печаль о перспективах современной европейской циви-
лизации. XX век дал людям материальный комфорт, взяв взамен
душевное благополучие. Героиня „Маленького путешествия" —
тележурналистка, как сама Эльке Хайденрайх! — с тоской думает,
стоя в очереди на регистрацию в аэропорту: „Я бы все отдала за то,
чтобы сейчас, немедленно, оказаться на необитаемом острове,
но лучше всего — с гомиком Бруно, и мы будем целыми днями мол-
чать, даже не будем смотреть друг на друга, просто находиться там".
Ненависть к другим3 и к себе, накопившаяся в ней, чрезвычайно
велика, но есть ли выход из ситуации?..
В глаза бросается непреходящая усталость действующих лиц друг
от друга, их мизантропия. Но не дурное воспитание и не условия
жизни повинны в том (вспомним ироничный образ — богатейший
выбор горчицы, имеющийся в Берлине). Речь идет о внутреннем
кризисе, о разрушении личностных основ бытия и испытываемом
чувстве отчаяния от этого.
1 Хайденрайх Э. Зимний путь... — С. 170.
2 Там же. — С. 188.
3 Другие пассажиры раздражают ее „жиденькими волосиками", „собачьими
мыслями", „ярко-красными ротиками" и облаками „Шанели", „туфель-
ками из крокодиловой кожи", „сползающими париками". См.: Хайден-
райх Э. Маленькое путешествие... — С. 77-79.
160

„Европа — это колыбель гуманистической культуры. В ее
основе лежит изречение Протагора: «Человек есть мера всех
вещей»", -* заметил однажды министр культуры Кипра Панос
Ионнидис1. Продолжая его мысль, заметим, что кризисное со-
стояние современной европейской культуры легко прослежива-
ется по типичному персонажу 1990-х гг., чей образ рисуется одним
штрихом, и о большей психологической характеристике речь, как
правило, не заходит. Индивидуум предстает вполне одномерным,
однолинейным в проявлениях своей сущности. Высшая степень
подобной одномерности открывается в характеристике „возлю-
бленного" рассказчицы из „Красных кораллов" Юдит Херманн —•
перед нами персонаж безымянный, во всем разочарованный, по-
терявший интерес к самому себе. Как свидетельствует героиня, он
„был словно рыба"2, был ледяным в эмоциональном отношении.
Более того, он напоминал ей „мертвую рыбу"3. Других характе-
ристик автор ему не дает.
2. КОММУНИКАТИВНАЯ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ ПОКОЛЕНИЯ
1990-Х ГОДОВ
В литературе 1990-х гг. окончательно открылось истинное лицо
XX века — лицо века одиночества. Типичный персонаж этого вре-
мени — человек, формально еще связанный с другими людьми,
в силу жизненной необходимости поддерживающий с ними опре-
деленные социальные контакты, однако не способный делиться
с кем-либо душевным теплом, не умеющий сопереживать, пре-
выше всего ставящий собственную личностную независимость
и часто эстетизирующий свое поведение героя-индивидуалиста.
Иногда о человеческом одиночестве авторы говорят открыто.
Например, книга Георга Кляйна „Призывание Слепой Рыбы"
(„Anrufung des Blinden Fisches", 1999) начинается характерной
фразой: „Наконец-то я один" (курсив наш. — Д.Ч.)! При этом че-
ловеческая разобщенность выражает здесь себя не только на сю-
жетном, но и на формально-текстовом уровне, ибо, по замечанию
М. Гайзера, „все тексты в „Призывании..." являют собой моно-
логи" (курсив наш. — Д.Ч.)4. В романе Ингрид Нолль „Натюрморт
на ночном столике" („Rößlein rot*, 1998) ключевым оказывается
1 См.: Deutschland. - 2003. - № 5. - С. 53.
2 Hermann J. Rote Korallen / J. Hennann // Op. cit. — S. 18.
3 „Er lag den ganzen Tag auf seinem Bett, kalt und stumm, es ging ihm sehr
schlecht, erlag auf dem Bett hemm..." См.: Hermann J. Rote Korallen. — S. 19.
4 „Alle Texte in „Anrufung des Blinden Fisches" sind Monologe". См.: Gaiser M.
Aus Sicht der Männer / M. Gaiser // Literaturkritik.de. — 1999. - № 12. —
URL: http://www.literaturkritik.de/txt/1999-12/1999-12-0053.html
161

образ раковины, в которую (в переносном смысле) пытаются за-
биться персонажи. Притягательная идея обособленного ото всех
существования звучит в ироничной реплике рассказчицы, бро-
шенной в адрес мужа-архитектора: „Райнхарду никогда не удалось
бы построить такой потрясающий дом, такое необыкновенное жи-
лище, как госпоже Улитке"1.
В отдельных случаях о глубоком одиночестве персонажей со-
временной немецкой литературы можно догадаться по косвенным
признакам, по мимолетным свидетельствам-наблюдениям. Так,
у Кристофа Хайна в романе „Вилленброк" есть любопытный
пассаж о прохладных человеческих взаимоотношениях даже в пре-
делах одной семьи: „Все праздники Вилленброк провел вместе
с женой у ее матери, что жила в деревне на Везере, к югу от Бре-
мена ■<...> Мать обитала там очень одиноко, поскольку в деревне,
хоть она и жила там уже добрых десять лет, на нее все еще смотрели
как на чужачку, как на приезжую; то есть с ней, конечно, здоро-
вались, перебрасывались при случае парой слов, но ни короткого
знакомства, ни тем паче дружбы никто водить не желал. И хотя сын
ее жил в одном с ней доме, ни сам он, ни члены его семейства почти
не находили времени проведать старушку или пригласить ее к себе"
(курсив наш. — Д.Ч.)2.
Размышляя над духовной ситуацией одиночества, в которой ока-
зался европеец, можно предположить, что истоки ее следует искать
в философии индивидуализма и апологии исключительной лич-
ностной свободы, типичных для европейского общества. Сосредо-
точенность индивидуума на себе, на своих нуждах и потребностях,
культивирует не просто неумение замечать „другого", но и вообще
пренебрежение ценностью чужого существования.
Подобную десоциализацию3 личности, исключительную
формальность общения в современном мире показал Кристиан
1 Ноль И. Натюрморт на ночном столике... — С. 292.
2 Хайн К. Вилленброк / К. Хайн // Иностранная лит. — 2001. - № 7. — С. 45.
3 Опираясь на концепцию современного философа Алена Рено (См.: Рено А.
Эра индивида. К истории субъективности / А. Рено. — СПб.: "Владимир
Даль", 2002. — С. 114-115), В. Никитаев в статье „Новый гуманизм:
субъект против индивида" справедливо пишет: „Идеология индивидуа-
лизма ориентируется на понятие независимости как полного отрицания
каких-либо ограничений вообще, все равно, исходят ли они от других ин-
дивидов, из традиции и "учений", или обнаруживаются индивидом "внутри
себя" в качестве ограничений, мешающих удовлетворению его желаний.
Индивидуализм отрицает всякие общезначимые нормы (в том числе нор-
мативные структуры мышления) в пользу кредо: "У каждого своя истина,
своя мораль, свой вкус". Поскольку свобода человека заключается в том,
чтобы следовать "своей природе", а природа человека выражает себя в же-
ланиях ("потребностях"), то индивидуалистическая свобода есть свобода О
162

Крахт в романе „Faserland". Раз за разом он описывает ситуации,
в которых сошедшиеся вместе персонажи (например, сам рас-
сказчик и его подружка Карин) поначалу „едва ли обменялись
хоть парой слов"1, а в дальнейшем просто сосуществуют рядом.
Герой несколько раз замечает: „Она рассказывает о ..., я осо-
бенно не прислушиваюсь", „Карин думает, что меня рассмешил
анекдот, который она только что рассказала... хотя я, как уже
говорил, вообще ее не слушал"2, „когда я вопросительно смотрю
на Карин через солнечные очки, до нее доходит, что в авто я ее
не слушал"3... Стоит обратить внимание на любопытный момент
„глухого" общения: рассказчик вопрошает спутницу „через сол-
нечные очки". Можно ли вообще уловить в таком случае хоть
какую-то эмоцию в его глазах? Такое представление персонажей
продолжает и усиливает тенденцию, отразившуюся в немецкой
литературе ранее, в 1980-е гг., например, в повести Кристофа
Хайна „Чужой друг" („Drachenblut" / „Der fremde Freund").
При этом единичные примеры человеческой дистанцирован-
ное™ друг от друга, заметные в литературе предшествовавшего
десятилетия, сменяются настоящим потоком подобных историй
в литературе 1990-х гг.
Так, на „дринч-сейшнах", описанных в романе Крахта, „царит
свободная от условностей атмосфера", где персонажи могут »функ-
ционировать, ни с кем не общаясь" (курсив наш. — Д.Ч.)4. Рас-
сказчик, описывая свою манеру общаться с другими, раскрывает
тайну: „У меня есть определенный набор шаблонов, вмещающихся
один в другой наподобие матрешек, и я не могу их не применять,
когда общаюсь с людьми... Это как колесико, которое вращается
и, когда находит нужный паз на другом колесике и зацепляется
за него, механизм срабатывает"5.
Герой Кристиана Крахта так и живет, оставаясь „пассивным
наблюдателем" событий, в которых ему доводится участвовать.
И если от него требуется вовлеченность в них, то он начинает ис-
пытывать заметный дискомфорт. Его представления о мире су-
щественно расходятся с представлениями других людей. И „этот
О следовать своим желаниям, "не отказывая себе ни в чем". Естественно,
что такая логика ведет к десоциализации человека..." См.: Никитаев В.
Новый гуманизм: субъект против индивида (Размышления над „Эрой ин-
дивида" Алена Рено) / В. Никитаев//Логос. — 2003. — № 3. — URL: http://
magazines.russ.ru/logos/2003/3/niki-pr.html
1 Крахт К. Faserland. - С. 14.
2 Там же. — С. 15.
3 Там же. -С. 17.
4 Там же. - С. 49.
5 Там же. — С. 146.
163

разрыв между личным и общественным сознанием ведет к дисгар-
монии личности"1. (Потребность сгладить это противоречие обо-
рачивается часто бегством от мира, попытками скрыться от него
за маской иронии.)
М. Баслер считает, что такое поведение персонажа проливает
свет на облик всего общества 1990-х гг. Оценивая одиночество рас-
сказчика, его неудачные попытки сближения с другими людьми,
Баслер пишет: „Три попытки контакта, о которых обстоятельно
рассказано, подтверждают коммуникативную неспособность
не только самого героя, но и вообще его поколения и социального
слоя"2.
Справедливость мысли М. Баслера легко подтвердить схожим
поведением персонажей других произведений. В постоянной
оппозиции другим людям пребывает рассказчица в романе Ин-
грид Нолль „Натюрморт на ночном столике". Устав от этого, она
в отчаянии восклицает: „Мне хотелось лишь одного: забыться
и убежать от всех этих неверных мужей, лживых подруг, ду-
рацкого моего прошлого и идиотского настоящего"3. Не допу-
скает искреннего контакта с окружающими и Андре, главный
герой наполовину автобиографического романа Беньямина фон
Штукрад-Барре „Соло-альбом". Убежденными „одиночками"
является большинство персонажей популярных романов Хель-
мута Крауссера („Сытый мир"; „Свиньи и слоны" („Schweine
und Elefante", 1999) и др.). В идеальный мир классической му-
зыки, по воле Юдит Херманн, „бежит" от людей загадочный
обитатель нью-йоркского пансиона — настоящий социо-от-
шельник Хантер Томпсон, странствующий из гостиницы в го-
стиницу (рассказ „Музыка Хантера Томпсона" / „Hunter-
Tompson-Musik"). Его одиночество настолько велико, что даже
искренний интерес девушки из соседнего номера не способен
вернуть ему веру в людей. Предсказуемое исчезновение Томп-
сона в финале этого чрезвычайно грустного рассказа напоминает
одинокое бегство г-на Зоммера у Патрика Зюскинда („История
о господине Зоммере").
Наконец, тема личностного одиночества стала главной в ро-
мане Зигфрида Ленца „Наследие Арне" („Arnes Nachlaß", 1999).
В нем рассказана история мальчика, сына морского капитана,
1 Sokolicek A. Pi — ein Plädoyer för Ästhetik und Ironie / A. Sokolicek. — (http://
pi314.at/Plaedoyer/l .html).
2 „Drei ausfuhrlich erzählte Kontaktversuche zu <Freunden> bestätigen die
Kommunikationsunfähigkeit nicht nur des Helden, sondern seiner Schicht — und
Generationsgenossen überhaupt". См.: Baßler M. Der Deutsche Pop-Roman: die
neuen Archivisten / M. Baßler. — München: Beck, 2002. - S. 113.
3 Ноль И. Натюрморт на ночном столике. — С. 382.
164

после трагической смерти отца живущего в приемной семье.
Мечтательность Арне Хеллмера, его умение выстраивать какой-то
особенный внутренний мир и жить в нем, его способность искать
и сомневаться и, наконец, просто его успехи в учебе вызывают
зависть его сверстников, приводят к его отторжению другими
детьми. Лишь Ханс, старший сын приемных родителей, смог по-
нять его душу, его своеобразный меланхолический характер. „На
примере Арне проясняется то, что известно каждому, — заме-
чает М. Шалль, — каждый из нас одинок, никто не в состоянии
до конца понять другого"1.
„Да, я описал участь молодого человека, не нашедшего дру-
гого выхода2, но речь у меня идет об основополагающей проблеме,
а именно — об отношениях между одиночкой и группой, о тоске
одиночки по приятию в группе", — раскрыл основную идею ро-
мана сам автор3.
Стоит обратить внимание на любопытный признак коммуни-
кативной несостоятельности современного индивидуума, проя-
вивший себя в финале романа Кристиана Крахта „1979". Герой-
рассказчик, денди, прожигатель жизни, ни с кем не связанный
близкими интересами и заботами, не стесненный моральными
и финансовыми обстоятельствами, попадает волею судьбы в китай-
ский концентрационный лагерь, без видимой надежды на освобож-
дение. При этом выясняется удивительный на первый взгляд факт:
лагерное заключение и унижение его личности государством делают
рассказчика умиротворенным и счастливым! Парадоксальность по-
добного финала лишь кажущаяся, так как Крахт пишет здесь об ин-
дивидууме, испытывающем безумную усталость от жизни, от соб-
„ Erzähltechnisch bleibt Ame eine Leerstelle im Roman, er selber kommt nicht zu
Wort. Und so wie die anderen Figuren die Leerstelle nicht wirklich füllen können,
bleiben auch Arnes Beweggründe für seinen frei gewählten Tod letztendlich
unverständlich. An Arnes Beispiel wird deutlich, was doch schon jeder weiß: Ein
jeder ist allein, niemand kann einen anderen ganz verstehen. „In der vollkommenen
Stille, die uns jetzt umgab" (S. 207) bleiben Hans, Wiebke, Lars und der Vater
zurück. Und auch sie werden mit ihren Gefühlen am Ende allein gelassen". См.:
Schall M. Ein Interpretationsansatz zu „Arnes Nachlaß" von Siegfried Lenz /
M. Schall. — URL: http://www.dtv.de/_autorenseiten/lenz/arnes_nachlass.pdf.
Читатель может предполагать, что Арне, не нашедший душевного контакта
с ровесниками и другими окружающими, также решился на самоубий-
ство — как и его отец.
„Ich habe zwar das Schicksal eines jungen Menschen beschrieben, der
keinen anderen Ausweg mehr sah, aber es geht mir um ein grundsätzlicheres
Problem, nämlich das Verhältnis des Einzelnen und der Gruppe, um die
Sehnsucht des Einzelnen nach Aufgehobenheit in der Gruppe". Цит. по:
Schall M. Op. cit.
165

ственных одиночества, неприкаянности1, а поэтому с готовностью
принимающем любую форму коллективного бытия.
Наблюдая кризисные ситуации человеческой жизни, воссо-
зданные в литературе 1990-х гг., мы имеем дело уже не с романти-
ческим одиночеством, которое было рождено осознанием несовер-
шенства земного мира. Современное одиночество — плод душевной
и духовной усталости, следствие все усиливающегося безразличия
к пустому миру2. „То, что двигало нами, никого не должно ка^
саться", — между делом констатирует один из персонажей Дорис
Дерри (рассказ „Империя смыслов" / „Das Reich der Sinne")3.
XX в. в своем завершении задал непростой вопрос — не только о че-
ловеческой идентичности вообще, но и о том, где начинается челове-
ческое в нас, о том, чему мы равны в совместном бытии. Стремление
индивидуумов к возможно большей независимости друг от друга — ма-
териальной, духовной, эмоциональной — привело к тому, что и семья
в конце XX в. не представляет больше единства близких людей. Непри-
способленность современного человека к семейной жизни как харак-
терная черта многих персонажей открывается в произведениях Инго
Шульце, Юлии Франк, Юдит Херманн, Мартина Вальзера4, Зигфрида
Это можно объяснить разве обстоятельством, что, по словам философа В. Ники-
таева, „своего рода апория (то есть невозможность сопрягать личное и общест-
венное — Д.Ч.) индивидуализма заключается в том, что нередко независимость
вызывает у человека чувство одиночества, бессилия и беспокойства, нарастание
которых ведет к тому, что он сам начинает желать усиления "метаперсонального
господства", именно: власти государства, с которым индивиду оказывается легче
установить отношения (вследствие их формальности и своего рода анонимности),
чем с другими индивидами. Индивидуализация нередко оказывается для человека
вынужденной, а потому — тягостной" (курсив наш. — Д.Ч.). См.: Никитаев В.
Указ. соч.
Такими мыслями, собственно, и начинает Эльке Хайденрайх рассказ „Сердце
размером с кулачок". „Лиза поехала в Северную Италию, в дом своих друзей,
чтобы немного побыть одной — поразмышлять и дождаться мужа... да, до-
ждаться наконец ясности: действительно ли после восьми лет совместной жизни
в ней до сих пор присутствуют любовь, печаль, желание близости". См.: Хайден-
райх Э. Сердце размером с кулачок / Э. Хайденрайх // Указ. соч. — С. 191.
„Was uns bewegte, ging niemanden etwas an". См.: Dörrie D. Das Reich der
Sinne / D. Dörrie // Bin ich schön? - Zürich, 2002. - S. 174.
Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать некоторые произведения Мар-
тина Вальзера, например его роман „Биография любви" (2001 ). Оценивая смысл
всего произведения Вальзера, X. Беттигер написал: „Это — конечная стадия бур-
жуазного фарса, фарса между мужчиной и женщиной" (курсив наш. — Д.Ч.).
„Es ist eine Endfarce der bürgerlichen Gesellschaft, es ist die Farce zwischen Mann
und Frau". См.: Böttiger H. „Der Lebenslauf der Liebe". Der Sprachausstatter wird
monströs / H. Böttiger// Der Tagesspiegel. — 2001. — 21 Juli. - URL: http://www2.
tagesspiegel.de/archiv/2001/07/20/ak-wl-li-5515079.html
166

Ленца1 и других писателей 1990-х гг. Межличностное безучастие, о ко-
тором шла речь ранее, показывается ими как одна из причин, обусло-
вивших кризис семьи.
Показательно, например, что в известном романе Инго Шульце
„Simple Storys" — повествующем не об исключительных событиях,
а о немецких буднях 1990-х гг., о том, что встречается на каждом
шагу, — не найти ни одного изображения счастливого брака.
Вот жена после смерти мужа обнаруживает в бумагах адрес его
давней любовницы. Познакомившись с ней, жена выясняет, что ее
супруг щедро платил не столько за любовную связь, сколько за ил-
люзию душевного контакта, которого ему не доставало в браке2. Муж-
чина доверчиво рассказывал своей берлинской любовнице о дорогих
сердцу мелочах, о том, чего никогда не знала жена при его жизни, на-
пример о собирании им в детстве коллекции пустых пивных банок...
Другой мужчина в другой истории вспоминает: „Раньше, когда
мы возвращались из гостей домой, я и Барбара бросались друг другу
на шею, потому что мы были наконец-то одни"3. В настоящем су-
пруги все чаще не понимают, не слышат друг друга, забывают о су-
ществовании „другого" рядом с собою4.
Не зная чувства духовной сопринадлежности, тщетно пытаясь
компенсировать это незнание чтением новомодных книг по пси-
хологии, впадает в депрессию еще одна героиня5 книги. Женщина
чувствует, как она с мужем все более отдаляются друг от друга. „Кто
знает, Эдди, будем ли мы любить друг друга через два года", — за-
думчиво говорит она супругу6. Интересно также, что тема кри-
зиса семейных отношений искусно сплетается автором с темой
1990-х гг.: именно в новой действительности люди все более отда-
ляются друг от друга. „В восемьдесят девятом ты бы никогда так
не сказал, никогда!" — истерически кричит жительница бывшей
ГДР во время одной из семейных сцен7. Этот брак также рушится.
1 См. его романы „Сопротивление", „Бюро находок"...
2 „Он ведь не хотел ничего другого, кроме как лежать рядом со мною и так
просыпаться", — говорит она. См.: Schulze I. Simple Storys / I. Schulze. —
München: DTV, 2001. - S. 169.
3 Франк Холичек. См.: Schulze I. Op. cit. — S. 192.
4 Вот одна из ситуаций их совместного бытия в настоящем: „Когда я спросил
ее, почему она не сообщила мне этого раньше, она недоверчиво посмотрела
на меня, как будто не могла понять, с чего вдруг мне пришел в голову такой
вопрос, в то время как выражение ее лица утверждало: „Я тебе это еще как
говорила, просто ты меня не слушал". <...> А я поклясться могу, что мы это
не обсуждали. Я ведь не глухой!" См.: Schulze I. Op. cit. — S. 193.
5 Дании.
6 Schulze 1. Op. cit. - S. 206.
7 Ibid.-S. 212.
167

Инго Шульце показывает, как доминирующим началом в со-
временной семейной жизни становится эгоистический прагматизм.
Один из персонажей романа, Энрико Фридрих, неудачливый пи-
сатель-постмодернист, не могущий никак найти свой авторский
стиль, свое место в жизни, некоторое время живет вместе с Лидией.
Эта женщина, внезапно появившись в его жизни, так же внезапно
исчезает, не оставляя следов, писем, объяснений... Лидия — образец
современного прагматика, который не желает взваливать на себя
чужие проблемы. „Когда ты кого-то переехал, со смертельным
исходом, и уже ничего не спасти, не нужно хоронить еще и соб-
ственную жизнь", — убеждена героиня1. В этом замечании велико-
лепно проявляет себя ее жизненная философия. Входя в жизнь Эн-
рико, она ожидала обрести какие-то перспективы, по прошествии
определенного времени она без колебаний расстается с Энрико,
чтобы уйти к другому: Энрико — неудачник...
Предательство близкого человека происходит и в семействе
Мойреров, судьба которого находится в центре романа. Жена стар-
шего Мойрера бросает своего мужа и уезжает ради выгодной ра-
боты в Штутгарт - как она объясняет, ради „движения вперед" —
именно в тот момент, когда мужа начинают преследовать за гэдэ-
эровское прошлое и ему требуется серьезная моральная поддержка2.
Похожую эгоистическую сосредоточенность персонажей на соб-
ственной персоне мы находим и в сборнике рассказов Дорис Дерри
„Я красива?".
Взгляд писательницы на современную жизнь немцев печален.
В рассказе „Кто Вы?" („Wer sind Sie?") мать отговаривает свою дочь
от замужества, советуя ей в полной мере насладиться личной сво-
бодой: „Дай себе время, хочу я сказать, тебе всего двадцать пять"3.
В рассказе „Невеста" („Die Braut") героиня внезапно понимает,
что ее запланированный брак совсем не похож на исполнение
мечты о счастье. Она честно признает, что уже сейчас, до свадьбы,
не любит мужа — у них нет общих переживаний, да она и в браке
не поступится своей прежней свободой. Ее привлекает лишь сва-
дебная церемония — возможность показаться на людях в осо-
бенном платье4. Супруги из рассказа „Новая обувь для госпожи
1 Schulze I. Op. cit. - S. 200.
2 „— Я его понимаю, как раз поэтому. Все-таки нужно двигаться вперед.
— Значит, — сказала доктор Холичек, — если его уволят...
— Когда?" — спросила Рената Мойрер.
— ... то он недели напролет будет проводить в одиночестве?
Рената Мойрер снова молча уставилась на свой платок".
См.: Schulze I. Op. cit. — S. 240.
3 Dorne D. Wer sind Sie? / D. Dörrie // Op. cit. - S. 94.
4 ladem. Die Braut / D. Dörrie // Ibid. - S. 238.
168

Хунг" не хотят заводить детей потому, что дети мешают личной
свободе1.
„Ограниченные жесты обыденной нормальности"2, которые так
демонстративно представлены в творчестве Дорис Дерри, застав-
ляют современного человека бояться прочных связей, рождения
детей... „Я вижу нас сидящими в автомобиле, — говорит одна из ге-
роинь писательницы, — ребенок на заднем сидении, в молчании
мы едем по прекрасной местности, и каждый ненавидит другого"3.
В то же время стоит признать, что практически абсолютная неспо-
собность молодых героев к семейной жизни есть вполне закономерное
и логичное следствие процессов, протекавших в европейском обществе
на всем протяжении XX в. „Духовный кризис поражает прежде всего
исходную ячейку духовности, — провидчески писал о двадцатом сто-
летии И А Ильин. — Научить детей любви родители могут лишь тогда,
если они сами в браке умели любить. Дать детям счастье родители могут
лишь постольку, поскольку они сами нашли счастье в браке"4.
Литература 1990-х гг. — не только серьезная, но и беллетри-
стика, ориентированная на коммерческий успех5, — убедительно
1 Iadem. Neue Schuhe für Frau Hung / D. Dorne // Ibid. - S. 74.
2 „Der messerscharfe Zwiespalt zwischen den beschränkten Gesten der
Alltagsnormalität und der menschlichen Existenz bindet alle ihre Erzählungen
aneinander" (Й. Йессен, „Франкфуртер Альгемайне Цайтунг", 06 октября
1987). Цит. по: Doris Dörrie — Regisseurin, Autorin, Produzentin. — URL:
http://www.cinegraph.de/lexikon/Doenie_Doris/biografie.html
3 Dörrie D. Oben rechts die Sonne / D. Dörrie // Ibid. — S. 63.
4 Ильин И.А. Путь духовного обновления / И.А. Ильин. — М: ООО «Изда-
тельство ACT», 2003. — С. 160.
5 Показателен в этом отношении роман Ингрид Нолль „ Натюрморт на ночном сто-
лике", где повторена ситуация ледяного семейного существования из знаменитого
произведения Диккенса. „Наш отец... всю свою жизнь мечтал о сыне", — вспо-
минает рассказчица. — Когда папуля узнал, что вместо сына ему родили дочь, он
захворал. <...> Всем... было ясно, что сына я отцу не заменю. <...> Отец готовил
наследника для своего предприятия-магазина по продаже кухонных гарнитуров.
Когда же вместо преемника на свет появилась дочь, он продал свой магазин еще
до моего крещения и остаток своих дней прожил инвалидом. И даже мысли не до-
пускал, что дочка тоже могла бы продолжить фамильное дело" (См.: Нолль И.
Натюрморт на ночном столике. — С. 218). Рассуждая о семейном счастье, рас-
сказчица многозначительно „проговаривается": „...Моя маменька... уверена, что
наш брак представляет собой такое же ленивое, скучное, однообразное, тоскливое
перетекание изо дня в день, что и ее собственная жизнь с моим папенькой" (Там
же. — С. 277-278). Однако, несмотря на иронию в адрес матери, ей самой не уда-
ется достичь взаимопонимания с мужем, которого она внутренне презирает. Не
менее показательна семья ее подруги Сильвии: „...Она лошадей любила больше,
чем дочерей! А дочерям впору было есть овес, чтобы мамочка на них наконец
обратила внимание", — подмечает рассказчица (Там же. — С. 295).
169

показала, как первейшей причиной неумения молодых строить
семейные отношения стали кризисы в родительских семьях персо-
нажей.
В романе Тани Дюккерс „Игровая зона" открывается именно
такая ситуация: поколение родителей — знавшее толк в полити-
ческой борьбе 1960-1970-х, участвовавшее в сексуальной рево-
люции и антимилитаристском движении1 — не смогло привить
поколению детей понимания семейных ценностей, не смогло на-
учить, прежде всего — собственным примером, строить семейные
союзы на любви, вере и свободе.
Сказанное в полной мере относится к взаимоотношениям одной
из героинь романа — девушки-подростка Ады — с ее родителями.
„Ада представляет себе свою мать, помешанную на экологии,
активно выступающую в защиту детских садов, зверей, детей,
женщин, естественно — против атомных электростанций, мужчин
и бюрократии. Само собой разумеется, что ее мать правильно рас-
кладывает мусор по контейнерам"2. Определение „экологическая
мать" („Öko-Mutter"), используемое Адой по отношению к ней,
содержит в себе убийственную по силе иронию. „Два года как Ада
не имеет контактов со своей матерью. Мать не знает, где она живет
и что делает. Так оно много лучше, думает Ада"3. В сознании чи-
тателя невольно возникает представление о женщине, обладающей
общественно правильным — „экологическим" — сознанием, однако
потерявшей смысл своей частной жизни, разменивающей себя
на пустяки, не понимающей агрессивно-разрушительных послед-
ствий своего мировоззрения. Она дважды разведена, в настоящем
рядом с ней — не муж и даже не привычный (по истории XX в.)
„друг", а всего лишь безликий „спутник жизни" („Lebensgefhrte")4.
Не находя идеала в жизни предшествующего поколения, поко-
ления родителей, Ада невольно приходит к мысли об относитель-
1 Таковы родители четырнадцатилетней Лауры: „Ханнелора была в мае 1968
года в Париже, Вольф смотрел, как застрелили Дучке и даже был однажды
арестован"... („Hannelore war im Mai 1968 in Paris, Wolf hat gesehen, wie auf
Dutschke geschossen wunde, und ist sogar einmal selbst verhaftet gewesen"; „Wolf
und Hannelore wollen vor uns angeben, wenn sie erzählen, was sie alles erlebt
haben".) См.: Dückers T. Spielzone / T. Dückers. — 3 Auflage. — Berlin: Aufbau
Taschenbuch Verlag, 2002. - S. 23.
2 ,Ada sieht ihre Öko-Mutter, die sich immer aktiv für Kitas, Tiere, Kinder, Frauen
und also so was eingesetzt hat und natürlich gegen Atomkraftwerke, Männer und
Bürokratie war. Selbstverständlich sammelt ihre Mutter den Müll getrennt...".
См.: Dückers T. Spielzone. - S. 126-127.
3 „Seit zwei Jahren hat Ada keinen Kontakt mehr zu ihrer Mutter. Die Mutter weiß
nicht, wo sie wohnt und was sie macht. Das ist wohl besser so, denkt Ada". См.:
Ibid.-S. 127.
4 Ibid. - S. 127.
170

ности любых идеалов и ценностей. Она и ей подобные создают
свой ареал существования, похожий на „аквариум", из которого
можно наблюдать происходящее, не будучи затронутым им (глава
„Ночные жители"). Всё в ее частном мире превращается в отри-
цание мира вокруг. Например, она откровенно любит злить тех,
кто страдает чрезмерно большим самомнением и чрезвычайно
активной жизненной позицией (ханжей, воинствующих фемини-
сток...)1. Чрезвычайно комичными Ада находит людей, ранним
утром идущих на работу, потому что она не понимает, ради каких
идеалов они трудятся2. Ее квартира — такое же убежище от проблем
большого города, как многие жилища в рассказах Юдит Херманн3
или Юлии Франк4; Ада замечает: „Здесь очень красиво, пусто, уе-
диненно, я могу делать, что захочу* это значит, что я чаще всего ни-
чего не делаю"5. Безразличием ко всему наполнена и ее интимная
жизнь. Обладая множеством знакомых, Ада никого не пускает
в свой внутренний мир. С друзьями она часто устраивает групповой
секс, но у нее нет любимого человека6. Однажды она узнаёт, что
ее знакомая пара лесбиянок завела себе дочь путем искусственного
оплодотворения, но даже такая эрзац-семья повергает Аду в шо-
ковое состояние. Отвращение к видимой созидателъности в жизни
1 Dückers Т. Spielzone. — S. 114.
2 аквариумная жизнь. Так однажды выразилась Катарина, студентка из дома
напротив. Если она сама подрабатывает, то кассиром или в гардеробе
ночной дискотеки. Ей не нужно много денег, она знает всех вокруг и почти
во все клубы проходит бесплатно. Кино, Театры, ужины ее не интересуют.
Иногда она забывает, что существуют на свете и те, кто не ведет ночной
образ жизни, на протяжении недель она не видит нормальных магазинов,
почты, банков, детей со школьными ранцами, блеющих стариканов. Какие-
нибудь дикие клубные интерьеры, образцы каких-нибудь простыней — ее
единственная реальность" („Aquariumleben. So hat Katharina, die Studi-Frau
von gegenüber, das mal genannt. Besonders komisch findet Ada es, am frühen
Morgen zur Arbeit gehende Leute anzutreffen. Wenn sie selber jobbt, macht sie
Kasse oder Garderobe in einem Late-Night-Schuppen. Viel Geld braucht sie
nicht, sie kennt überall Leute und kommt in fast alle Clubs umsonst rein. Kino,
Theater, Essengehen interessiert sie nicht. Manchmal vergißt sie, daß es nicht nur
Nightpeople gibt, sieht wochenlang kein normales Geschäft, keine Post, Bank,
Kinder mit Schulranzen, meckernde Opas. Irgendwann sind die wilden Interieurs
von Clubs, die Muster irgendwelcher Bettlaken die einzige Realität, die es noch
gibt".). См.: Ibid. - S. 204.
3 Рассказ „Соня" из сборника „Дом на лето, позднее".
4 Рассказ „Пляж" из сборника „Приземление на живот".
5 „Es ist sehr schön hier, leer, abgelegen, ich kann machen, was ich will, das heißt,
meistens mache ich gar nichts". См.: Dückers T. Spielzone. — S. 120.
6 Ibid.-S. 116, 119 и др.
171

сильно в Аде настолько, что, увидев сцену кормления грудного ре-
бенка, она отрезает себе сосок на груди1.
Таня Дюккерс показала в „Игровой зоне" любопытный момент,
прогнозирующий еще более страшное будущее: даже относительно
молодые герои (как, например, студентка Катарина) замечают впе-
чатляющий моральный распад идущего следом за ними поколения
тинэйджеров. Делая покупки в Netto-Markt'e (аналоге западным
„Aldi"), Катарина встречает компанию знакомых по вечеринкам:
„Они, вероятно, пятью, шестью годами моложе, чем я, — внезапно
думает она, — но уже тотально другие. Супербесстыжие, суперрав-
нодушные, супербисексуалъные" (курсив наш. — Д.Ч.)2.
„Супербесстыжа" уже упомянутая Ада, которая „как-то сказала,
что никогда не ходит даже до почтового ящика, не сунув в карман
пару презервативов"3, а также множество других персонажей
книги. „Суперравнодушие" трагически проявляет себя, например,
в истории берлинского скитальца Райнера, который всегда мечтал
о своем доме, однако его возлюбленная Юлия, не желая менять
клубную жизнь на спокойное семейное существование4, через три
месяца совместной жизни ушла из дому под незначительным пред-
логом и не вернулась. Это - не единичные примеры...
Произведение Тани Дюккерс написано в оригинальной форме
„Patchwork-Roman'a". Переплетение эпизодов друг с другом, посто-
янное прибавление новых подробностей (тех самых „патчей"5) по-
зволяет автору — при видимой отстраненности — неуклонно вести
свою линию. Разрозненные сюжеты — истории отдельных персо-
нажей, приводящие вначале в недоумение своей экзотичностью
или бессмысленностью, — постепенно складываются в картину мо-
рального кризиса, охватившего общество. Финал многих историй
оставлен открытым, автор намекает на попытки героев, уставших
от жизненной пустоты* хоть как-то изменить свое существование.
1 Dockers Т. Spielzone. — S. 122.
2 „Sie sind vielleicht fünf, sechs Jahre jünger als ich, aber schon total anders drauf.
Superabgebrüht, supergleichgültig, superbisexuel". См.: Ibid. — S. 112.
3 Слова Катарины: „Ada sagte mal, sie wurde nie zum Briefkasten gehen, ohne
zwei Kondome eingesteckt zu haben". См.: Dückers T. Spielzone. — S. 157.
4 Он „всегда думал, что если у него появится новая подружка, он остепе-
нится, будет слушать дома CD и зажигать свечи, ставя их на горлышко
бутылок, но вместо этого он шатался с ней там и сям больше, чем когда-
либо один" („Reiner dacht immer, wenn er eine neue Freundin hätte, würde
er wieder seßhaft, würde zu Hause CDs hören und Kerzen anzünden, die er auf
Flaschenhalse gesteckt hat, aber statt dessen ist er mit ihr mehr rumgelaufen als ie
zuvor alleine"). См.: Ibid. — S. 52.
5 Компьютерный термин.
172

Теряют свое значение семейные ценности и в романе Бенья-
мина Леберта „Crazy" (1999). Показателен такой эпизод: автоби-
ографический рассказчик спрашивает своего друга, хочет ли тот
в будущем иметь сына или дочь. „Во всяком случае, я хочу иметь
секс", — отвечает друг1. Семья отходит на второй план, главным
становится поиск удовольствия. Причем, как мыслит рассказчик,
все это началось не сегодня, а в бурные дни конца 1960-х гг. От-
туда идет „легкость жизни". Дополнительный нюанс: молодые еще
родители Бенни живут порознь, у отца есть другая женщина и т.д.
Расколотые семьи неоднократно рисует в сборнике рассказов
„Приземление на живот" Юлия Франк.
Например, четырнадцатилетняя берлинская девочка уже год
живет у подруги, обособленно от матери и сестер („Рогалики" /
„Streuselschnecke"). Она лаконично и бесхитростно рассказы-
вает историю знакомства со своим биологическим отцом, кото-
рого ранее не знала. То, что ее мать и отец всегда были чуждыми
друг другу людьми, выясняется очень быстро. Когда отец, уже
смертельно больной к моменту знакомства с дочерью, умер, мать
не приехала на похороны. У нее давно был другой мужчина, „а
кроме того — она слишком мало знала моего отца и не любила",
как замечает сама девочка2.
Ситуации, описанные Юлией Франк, можно было бы назвать
историями „потерянных идеалов". Хорошо заметно, что за про-
хладным, слегка отстраненным взглядом на мир, свойственным
героям Юлии Франк, скрывается их трагическая растерянность,
неуверенность, смутная тоска по душевному теплу, потерянному
вместе с пониманием „семьи".
Не умеют любить друг друга и родители рассказчицы в романе
Карен Дуве „Книга не о любви" („Dies ist kein Liebeslied", 2003).
Это произведение примечательно тем, что передает скептическое
отношение молодых к семейным „примерам6' предшествующего
поколения. Мать и отец рассказчицы духовно очень далеки друг
от друга. У них разные интересы, разный образ жизни... Оценки,
даваемые Анной Штрелау родителям, безжалостно точны: „Мне
совсем не хотелось быть как мама. Ей не хватало блеска, и вид
у нее был всегда испуганный и усталый"3. В другом месте рас-
Lebert В. Crazy / В. Lebert. — Berlin: Goldmann Verlag, 2001. - S. 40.
„Außerdem hatte sie meinen Vater zu wenig gekannt und nicht geliebt". См.:
Franck J. Zugfahrt / J. Franck // Bauchlandung. Geschichten zum Anfassen. —
München, 2002. — S. 57. Также далека от своего мужа и мать рассказчицы
в „Друге дома", которая бежит вместе с другом семьи из Восточного Бер-
лина в Западный, взяв с собою обеих дочерей...
Дуве К. Книга не о любви / К. Дуве. - СПб.: АМФОРА / REDFISCH,
2003. - С. 66.
173

сказчица бросает в адрес матери реплику: „Мелочный умишко"1.
Отец же, „в отличие от мамы, всегда готовой услужить... жил
своей собственной интересной и таинственной жизнью2. <...>
Я поняла, что папа несчастлив... Когда я смотрела, как он свора-
чивается клубочком на диване, завернувшись в одеяло из ламы,
у меня даже горло сжималось. Стоило появиться гостям, и папа
сразу оттаивал. Он чувствовал себя плохо, только оставаясь один
на один с семьей"3.
Вместе с тем скепсис рассказчицы так и не выходит за рамки
бесплодных размышлений. Не имея перед глазами положительного
образца, она сама не может, не умеет выстроить духовное единство
со своими партнерами.
Сравнительный анализ самых разных произведений совре-
менной литературы хорошо показывает, как мало значит семейная
составляющая в структуре современной личности. Чрезвычайно
характерным становится здесь высказывание одной из героинь
Ингрид Нолль: „Кого в нынешние времена волнует: женаты, неже-
наты, от разных ли отцов дети, да какая разница?..»4.
3. БЕГСТВО ОТ ЛЮБВИ
Роман Карен Дуве „Книга не о любви" не случайно называется
книгой „не о любви". 1990-е гг. заставили многих авторов задуматься
о том, свойственно ли еще нашему современнику понимание любви,
значимо ли это чувство в нашей повседневности, наконец — что
именно значит это слово в настоящем...
Затруднительность ясных дефиниций „любви" — характерный
момент многих современных книг. Назовем здесь, например, ко-
мичный и вместе с тем грустный эпизод из романа Беньямина Ле-
берта „Crazy". Один интернатский воспитанник-подросток сове-
туется с другим, как бы ему написать любовное послание первой
красавице интерната. И неожиданно выясняется, что он не может
1 Дуве К. Указ. соч. - С. 79.
2 „До сих пор я так и не имела ни малейшего представления, что же у него
за профессия. Когда он уезжал на своем „опеле", ему приходили большие
посылки, иногда штук по двадцать. Открывал их только он сам, при
этом мы с братом почтительно заглядывали ему через плечо. Чаще всего
в них оказывалось какое-нибудь барахло типа бумажек или тюбиков,
но и иногда и что-то интересное вроде резиновых бегемотиков, копий
римских или египетских барельефов или, например, сто пятьдесят ярко-
красных гипсовых ступней в натуральную величину". См.: Там же. —
С. 76.
3 Там же.
4 Нолль И. Натюрморт на ночном столике. — С. 234.
174

употребить в письме то самое ключевое слово „lieben". Он боится
получить пощечину от девушки за такую откровенность1.
Так вдруг оказывается, что в конце XX в. слова „любовь" надо
едва ли не стыдиться... Может показаться, что подобное поведение
свойственно поколению тинэйджеров, однако в романе Кристофа
Хайна „Вилленброк" мы находим не менее характерный отрывок.
Заглавный персонаж с циничной откровенностью признает, что
любовные чувства, переживания осложняют благополучно-разме-
ренную жизнь, а это совсем не желательно.
„— Да ты вообще меня не слушаешь, — возмутилась жена Вил-
ленброка, схватив его за руку.
Он посмотрел на нее, потом кивнул и сказал:
— Это правда. Я весь вечер только о том и думаю, как мы
с тобой в постель ляжем.
— И до сих пор не научился такие вещи устраивать. По тебе,
лучше всего, если бы на каждой бабе просто такой выключатель
был, щелк — и она уже готовенькая.
— Ну, вроде того. Так было бы гораздо легче"2.
Разумеется, ошибочным было бы утверждение, что любовь как
чувство совсем не присутствует в жизни персонажей 1990-х гг. Но ее
проявления настолько неявны, она настолько проблематична, что
персонажи, оказываясь в ситуации любви, не знают, как им вести
себя. Отдаться во власть этого чувства — значит собственными ру-
ками порушить комфорт цивилизованного существования. Кроме
того — переживание любви способно продемонстрировать несо-
стоятельность (внутреннюю, духовную) привычного образа жизни.
И человек 1990-х гг. почти всегда бежит от любви, боясь как
осложнений, так и возможных обманутых надежд, связанных с ее
ожиданием.
Об уходе люб^ы из современного существования написала уже
в начале 1990-х гг. Эльке Хайденрайх в сборнике рассказов „Ко-
лонии любви".
Любви нет в современной журналистике, которой не хватает ма-
лого — „задушевного сюжета", например о празднике с коржиками
и пряниками для детей переселенцев, турок и цыган3.
1 „Soll ich aufschreiben, ich fühle mich scheiße?"
„Nicht, was du jetzt fühlst! Sondern, was du in bezug auf Malen fühlst".
„Und was fühle ich?" fragt Janosch. „Daß ich sie nageln will?"
„Nein", entgegne ich. „Daß du sie liebst. Schreib doch einfach, daß du sie liebst".
„Das kann ich nicht", antwortet Janosch. „Sie würde mir eine Ohrfeige geben".
См.: Lebert B. Crazy. - S. 119.
2 Хайн К. Вилленброк. — С. 15.
3 Хайденрайх Э. Твой Макс... — С. 151.
175

Ее нет меж двух близких людей, отношения которых отравлены
чем-то с самого начала, у которых „уже само знакомство было
болезненным"1.
Без любви, во взаимной вражде, живут и давно состоявшиеся
семьи. Такая картина открывается, например, в рассказе с сим-
воличным названием „Любовь". Мать четырнадцатилетней Сони
всегда была убеждена, что „ребенок может раз и навсегда испортить
жизнь эмансипированной женщины"2. Ее муж, Грегор Марковиц,
всегда „рявкал на свою жену и бил ее, если она была в пределах до-
сягаемости, чтобы отомстить всем за все"3. Когда мать била, в свою
очередь, Соню, та „сдерживала слезы и думала: она за все распла-
тится. И мечтала о любви (курсив наш. — Д.Ч.)"4.
Писательница изображает мир в целом благополучный. Люди
имеют работу, могут зарабатывать достаточно для того, чтобы
ездить за границу и покупать дорогие вещи. Их жизненный, мате-
риальный комфорт не вызывает сомнений. Однако сцены частной
жизни в изображении Эльке Хайденрайх потрясают воображение:
ненавидящие друг друга супруги распиливают пополам общую кро-
вать, или разгораживают квартиру настоящей стеной, или просто
бьют для начала посуду и затем разъезжаются...5 Устранение бы-
товых проблем не особенно прибавило счастья людям. Не случайно
одна из героинь сборника устало говорит своему другу: „Любовь —
это тоже одна из проблем, которую Маркс не смог разрешить"6.
Даже робкие поиски подлинно хорошего, доброты и благородства
души, потребность в которых ощущает тот или иной персонаж,
ничем положительным не заканчиваются. Перед читателем откры-
вается мир скуки, пошлости, побоев, сплетен и сексуальных извра-
щений...7
Об уходе любви из жизни современного человека пишет и Юдит
Херманн в сборнике „Дом на лето, позднее". Ее рассказы грустны,
как грустен мир, в них изображенный, и персонажи которого
не способны хотя бы просто говорить друг с другом или совместно
переживать что-либо8.
1 Хайденрайх Э. Твой Макс... - С. 154.
2 Хайденрайх Э. Любовь — С. 9.
3 Там же. — С. 11.
4 Там же.-С. 11.
5 Хайденрайх Э. А собаку придется пристрелить. — С. 38, 40, 41.
6 Хайденрайх Э. Маленькое путешествие. — С. 73.
7 Например, в рассказе „Дурашка".
8 „Die Manner: nur Fachleute. Die Frauen: erwarten Leben, Liebe,
Gedankenaustausch", — заметил К. Фридрих. См.: Friedrich К. Wie unter
Wasser/ К. Friedrich// Berliner LeseZeichen. - 1999. - № 10. — URL: http://
www.berliner-lesezeichen.de/lesezei/Blz99_10/text04.htm
176

Писательнице удалось здесь прикоснуться к сущности совре-
менного видения близких человеческих отношений. Любовь в ее
изображении — это всегда несостоявшаяся возможность, она всегда
в прошлом. Героиня рассказа „Camera obscura" прямо говорит о пара-
доксальном: „Счастье всегда в предшествующем моменте... В секунде
перед тем мигом, когда я счастлива, именно в этой секунде я счаст-
лива, не зная о том"1. Приближаясь к чему-то небывало великому, воз-
можному, она была готова к самым большим потрясениям в жизни, ее
внутреннее смятение передано в том, что „в эти дни она сходит с ума,
проносит зажженную сигарету мимо рта, забывает закрыть кран, те-
ряет ключи'\ Однако любовное объяснение Мари и ее знакомого ху-
дожника происходит подчеркнуто буднично и сухо: „Однажды звонит
художник и на самом деле говорит: Я тебя люблю... Он ничуть не взвол-
нован. Она тоже. Она говорит в ответ: Да. Ее удивляет, что это про-
исходит так быстро. Художник вешает трубку" (курсив наш. — Д.Ч.)2.
И героиня смутно понимает, что живет она в каком-то отчасти
неполноценном мире, где „любовь" — это лишь безадресное ожи-
дание или, в лучшем случае, простое телесное влечение, но никак
уж не стремление к душевной близости. От людей и их любви те-
перь осталось в мире лишь контурное черно-белое изображение3.
Сложную ситуацию обманутых ожиданий, взаимного недоверия
рисует писательница в рассказе „Соня". Рассказчик, случайно
встретив весною необыкновенную, поразившую его до глубины
души девушку4, уже знакомым образом пугается возможных пе-
ремен и бежит от сложной любви Сони.
Соня никогда не пускала рассказчика в свой мир, никогда не из-
вещала о своих делах и поездках, о своих чувствах и переживаниях.
Она, несомненно, ждала великой любви, но сама же не знала,
когда сможет поверить в нее. А рассказчик, хотя и верил смутно
в ее приход, не собирался ждать этого всю жизнь, поэтому и пред-
почел Соне брак с простой и понятной Вереной — своей невестой,
которую он давно не любил...
Hennann J. Camera obscura / J. Hermann // Sommerhaus, später. — S. 158.
Ibid. - S. 160.
Ibid. - S. 164.
Вспоминая их встречи, он думает даже, что тогда был почти счастлив, найдя
того, кто просто умел быть рядом. Соня же таскала с собою целый рюкзак
книг и могла цитировать одно стихотворение за другим. См.: Hermann J.
Sonja / J. Hermann // Ibid. — S. 68. Они проводят все лето вместе, но не пе-
реходят грани простого общения малознакомых людей, встретившихся
случайно. „Мы не спали друг с другом, мы не целовались, мы едва ли кос-
нулись друг друга. Я сказал: „Твоя постель — корабль", — Соня не отве-
тила — как всегда, — но все лето затем она выглядела маленькой победи-
тельницей". См.: Hermann J. Sonja. — S. 77.
177

Наконец, следует обратить внимание на рассказ, давший на-
звание всему сборнику. Ключевым в нем стал образ дома, который
можно назвать по-разному: „Landhaus, Herrenhaus, Gutshaus", —
в любом случае речь будет идти о некоем постоянном месте че-
ловека в обширном мире, о поиске им центральной точки своего
существования. Однако без любви невозможным оказывается
возведение любого жизненного здания. Берлинский таксист с го-
ворящей фамилией Штайн (аллюзией к новозаветному апостолу
Петру — камню, на котором будет построено все) покупает за 80
000 марок старинную постройку недалеко от столицы и предлагает
рассказчице стать его женой и хозяйкой дома. Однако Мари — ти-
пичная девушка конца XX в. Ей достаточно того, чтобы Штайн
оставался просто милым знакомым на время. Переходить к более
близким отношениям незачем, потому что такие отношения до-
ставляют одни неудобства. И она отказывает ему, лишь позднее
понимая (да и то — с трудом признаваясь себе в этом), чего она
лишилась.
В знаковом финале рассказа дом сгорает. Сгорает мечта героев
0 своем гнезде. Сгорает что-то ценное, чего не определить простыми
словами. „Дом был корабль. Он лежал на обочине этой деревен-
ской улицы, словно гордый корабль, причаливший в незапамятные
времена... Это был именно дом. И это были руины"1.
В подобных деталях межчеловеческих отношений, подмеченных
автором, проявилось именно то чувство тонкой наблюдательности,
которое обеспечило Юдит Херманн внимание критики и читатель-
ское признание.
О проблеме любви в современном обществе размышляют, ко-
нечно же, не только молодые авторы. Одною из заметных книг
1990-х гг. по праву стал роман Моники Марон „Animal triste".
Роман оставляет множество возможностей для интерпретации.
Это и повествование о трагических судьбах людей, разделенных
берлинской стеной, и зеркало современности: внезапная любовь
персонажей в романе ассоциируется с внезапными переменами
в Германии... Построенный в форме воспоминаний, роман откры-
вает читателю историю странного общения палеонтолога из ГДР
Веры и исследователя перепончатокрылых из ФРГ Франца, встре-
тившихся летом 1990 г. в берлинском музее естествознания под ске-
летом брахиозавра. Главное место в произведении занимает притча
об эгоизме, входящем в норму нашего поведения, о том специфи-
ческом отношении к любви, которое стало характерным для конца
XX в.
Судьба героини Моники Марон складывалась вполне типично:
взросление, замужество, семейная жизнь, рождение ребенка, ра-
1 Hermann J. Sommerhaus, später / J. Hermann // Ibid. — S. 148.
178

бота... Характерной чертой этой жизни оказалось отсутствие ис-
кренности, близости, верности другому человеку. „У меня не было
никакой любви в юности, во всяком случае, счастливой, — признает
Вера по прошествии многих лет. — Тот, кого я любила, не любил
меня; и я не любила тех, кто любил меня. Дефект или высокомерие.
Счастье было недостижимо. А что было достижимо, представлялось
фальшивым счастьем"1.
В истории Веры и Франца не случайно появляется символи-
ческая фигура брахиозавра, чей скелет стоит в одном из берлинских
музеев. Писательница проводит прямую ассоциацию между вос-
приятием древних ящеров и восприятием любви в современном об-
ществе. Ее рассказчица однажды грустно заметит: „С любовью все,
как с ящерами, весь мир радуется их смерти: Тристан и Изольда,
Ромео и Джульетта, Анна Каренина, Пентесилея..."2.
Эта реплика очень важна, потому что открывает ключевую
проблему романа: сложность осознания любви человеком 1990-х гг.
Моника Марон пытается проследить и показать мучительную бли-
зость двух людей, когда для одного из них это чувство — прежде
всего животная страсть и лишь затем возможное единение душ.
Общение Веры с любовником почти целиком сводится к занятию
сексом3. Описывая свое понимание любви, героиня замечает
(в чем-то повторяя Тургенева): „Иногда я думаю, она врывается
в нас, как другое существо, которое на протяжении месяцев, даже
лет, подкарауливало нас, до тех пор, пока мы под властью воспо-
минаний или мечты не откроем страстно все наши поры. <...> Или
она поражает нас, как вирус, ломает, как ужасная болезнь"4. Автору
очень хорошо удалось передать чувство тотального равнодушия ге-
роини ко всему, кроме собственной страсти (к мужу, проблемам
дочери, в конце концов — к тому, убила ли она из ревности своего
любовника или тому удалось выжить).
Моника Марон рисует неразрешимое противоречие, свойст-
венное современности. Невероятно медленно, с огромным трудом
ее героиня приближается к пониманию того, что составляет насто-
ящий смысл человеческого существования. Однажды с ней слу-
чился характерный обморок, прямо на улице она впала в истериче-
ское помешательство, потому что вдруг всеми фибрами души ощу-
тила, что „в жизни можно пропустить все, кроме любви"5. „Doch
Marón M. Animal triste. — S. 56.
Ibid. - S. 59.
Героиня, например, многие годы хранит в шкафу нестиранную простыню
со следами спермы своего любовника — двумя пятнами-облаками, любит
нюхать ее и просто лежать на ней. См.: Maron M. Animal triste. — S. 14.
Ibid. - S. 28.
Ibid. - S. 21-22.
179

von zwei Dingen schnell beschloß ich eines / dich zu gewinnen oder
umzukommen", — вспоминает она позже слова из роли Пентезилеи,
услышанные в исполнении подруги-актрисы1.
Но даже это робкое и случайное приближение к любви вызывает
настоящий раскол сознания. Вера и требует, и боится искренней
всеохвагности чувства. Она требует беззаветной самоотдачи от лю-
бящего человека, но в то же время не желает отказываться от своего
собственного прагматизма. „Умный человек любит то, что не может
от него сбежать. Он покупает себе собаку и любит ее", — говорит
она2. Франц же интуитивно противится таким отношениям, всякий
раз находя у рассказчицы только физическое удовлетворение вместо
душевной близости. Его внутренняя отчужденность и становится той
загадкой, которую Вера решает всю жизнь. Сорок или пятьдесят лет,
которые она провела, замкнувшись в своих воспоминаниях-пережи-
ваниях, - естественное следствие разрушающей „болезни века", эго-
истического индивидуализма, присущего ей и другим3 персонажам4.
Моника Марон, созвучно общим исканиям 1990-х гг.: К. Хайна,
М. Вальзера, 3v Ленца, Д. Дерри и других, — также пишет о харак-
терном персонаже конца века — одиноком, бегущим от любви и ду-
шевной близости или же подменяющим их близостью физической,
испытывающим смутное разочарование своим настоящим, хотя
и едва ли умеющим понять причины его...
4. ПОИСК АЛЬТЕРНАТИВЫ НАСТОЯЩЕМУ
В. Кирхмайер, рассуждая о нашумевшем романе Беньямина Ле-
берта „Crazy" и о новейшей литературе в целом, справедливо за-
метил: „Сегодня чемпион тот, кто пронзительно опишет баналь-
ность и скуку. Плюс отверженные и маргиналы — благодатный
материал для любой литературы"5. И действительно, большинство
1 До Франца она не говорила этой фразы ни одному мужчине, настолько
малое место занимали они в ее сердце. См.: Магоп М. Animal triste. — S. 132.
2 Ibid.-S. ПО.
3 Из ее внутренних монологов мы узнаем несколько историй о других
людях — о трогательных в начале своем человеческих отношениях, которые
отчего-то всегда заканчивались крахом.
4 Можно согласиться с М. Хазельбергер, заметившей: „Animal triste" описы-
вает боль утерянной любви восхитительно ясным языком и ста различными
способами, пытается ее приглушить, но вновь и вновь проживает бывшее".
См.: HaselbeigerM. Rezension/ M. Haselberger. — URL: http://home.t-online.
de/home/bookinist/text/-maanima.htm. — Rez. zu: Animal triste / M. Maron. —
Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag, 2001. — 239 S.
5 В. Кирхмайер о современной «молодой» литературе Германии. См.:
Deutsche Welle. Молодежный журнал. — 13.08.2000. — URL: http://www.
dwelle.de/russian/archiv_2/jml30800.html
180

произведений современных немецких авторов проникнуто песси-
мистическим восприятием человека. Однако следует отметить, что
в этом мейнстриме отрицательных примеров и наблюдений осо-
бенно заметными становятся попытки найти светлое начало чело-
веческой жизни, оттолкнуться от обыденной пошлости.
Такое неожиданное, мучительное пробуждение человеческого
в человеке стало, например, смысловым стержнем сборника рас-
сказов Бернхарда Шлинка „Линии любви" („Liebesfluchten", 2000).
Книге свойственны тонкая „археологичность", тщательность по-
строения фраз и расположения эпизодов, когда все подчинено
главной задаче — познанию неожиданных, неизведанных ситуаций
человеческой жизни и любви, поиску небанальных эпизодов суще-
ствования, открытию персонажами доселе неизвестного им в самих
себе.
Редкой для современной европейской литературы глубины изо-
бражения Бернхард Шлинк, манера которого здесь напоминает
психологическую прозу XIX в., достигает в венчающем сборник
рассказе „Женщина на заправке" („Die Frau an der Tankstelle").
Рассказ не содержит заметных событий, главным для Шлинка
становится изображение душевного состояния персонажей. Муж-
чина и женщина, отметив свою серебряную свадьбу, отправи-
лись в путешествие по Канаде — от Квебека до Ванкувера, затем,
на арендованной машине, по тихоокеанскому побережью США. Их
жизнь уже давно стала скучной и серой. Искренность отношений
между супругами заменилась исполнением определенных ритуалов,
но они не роптали, потому что так же проходила жизнь всех их зна-
комых1.
Импрессионистическая поэтика этого рассказа позволила ав-
тору тонко показать рождение чего-то нового в жизни мужчины,
его смутные догадки о возможности иного существования. Герой
вспоминает, как „в последние недели их поездки в его радость
всегда примешивалась печаль"2, как он томился странными ощу-
щениями, не умея назвать их; а затем его состояние превращается
в готовность уйти за границы привычного, устоявшегося бытия.
Случайная встреча с незнакомой женщиной на уединенной за-
правке, привлекшей его внимание простотой и искренностью,
играет роль камня, обрушивающего лавину. Мужчину поражает
ее умение радоваться самым незначительным происшествиям, ее
видимая неподверженность суете, присущей жителям больших го-
„Их брак был полон ритуалов, и как раз это обеспечивало ему успех. Разве
не сводились все удачные браки к ритуалам?" — искренне полагали они.
См.: Schlink В. Die Frau an der Tankstelle / В. Schlink // Liebesfluchten /
B. Schlink. - Zürich, 2001. - S. 288.
Ibid. - S. 302.
181

родов. Мимолетное впечатление высвечивает неправильность про-
житой им жизни, пройденного им пути. „Он хотел задушить в себе
всхлипы, но из всхлипывания родился стон, а из стона вой", — за-
мечает автор, описывая его дальнейшее поведение1.
„- Мы пытаемся жить в развалинах, — говорит мужчина жене,
принимая непростое решение изменить свое существование, уйти
от нее. — А я не хочу жить с тобой в развалинах. Я хочу всего лишь
попробовать заново.
— Что? Что ты хочешь попробовать?
— Жизнь, любовь, новое начало, все заново"2.
Отметим интересную деталь повествования, использованную ав-
тором в финале. Освобождаясь от власти житейской обыденности,
человек по-другому входит во Время и Пространство. Однажды
в Орегоне этот мужчина уже смотрел на Тихий океан, и серый туман
над водою в непогоду произвел на героя угнетающее впечатление.
В финале повествования он снова идет к берегу океана, но это дви-
жение происходит уже в иных человеческих пределах: „Он ощутил,
что у него бесконечно много времени впереди"3. Утренняя серость,
туман — становятся для него, внезапно оставившего за спиной всю
прежнюю жизнь, началом нового дня.
Попытку написать образ человека, неподвластного настоя-
щему _ со всей его банальностью, суетностью, предугаданностью —
предпринял в своих произведениях Клаус Бельдль4. Исследование
нешаблонного человеческого существования пронизывает все твор-
чество писателя. Уже дебютный роман „Исследование кристал-
лизации" („Studie in Kristallbildung", 1997), принесший автору
шумный успех и литературную Тукановскую премию (Мюнхен),
открыл читателю мир, в котором „дни... не исчезают бесследно"5,
как это происходит в стандартных европейских пространствах.
Вторая книга Клауса Бельдля — „К югу от Абиско" („Südlich
von Abisko", 2000) — многим литературным критикам6 напомнила
произведения такого замечательного автора прошлого, как Адаль-
берт Штифтер. Незамутненные описания природы, разлитое в опи-
саниях чувство одиночества, мысли о бренности земного, удиви-
1 Schlink В. Die Frau an der Tankstelle. - S. 304.
2 Ibid.-S. 306.
3 Ibid. - S. 308.
4 Автор является научным сотрудником института скандинавистики в Мюн-
хенском университете.
5 Böldl К. Studie in Kristallbildung / К. Böldl. — Frankfurt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 1997. — S. 13.
6 Например, Вольфгангу Шнайдеру из „Франкфуртер Альгемайне Цайтунг"
(2001. — 10 сентября), Катрин Хильгрубер из „Франкфуртер рундшау"
(2001. — 10 февраля) и др.
182

тельно красивый язык, действительно, роднят ее с повествованием
из XIX в. Главным действующим лицом в ней оказался житель
шведской столицы Харальд Берингер, переводчик по профессии,
скупой в оценках персонаж, умеющий отстраненно и внимательно
взглянуть на окружающее.
Человек-одиночка, чудак, он находит свою истину о мире да-
леко на севере, в Лапландии, в маленькой деревушке Абиско, куда
он однажды сорвался по странному побуждению и где провел не-
делю... Повествование ведется от лица Берингера, который пе-
реживает странное для самого себя состояние переоценки всего
вокруг.
Бельдль стремится выразить мельчайшие оттенки смутных, пере-
менчивых ощущений человека, оказавшегося на пороге неизвестного.
Повесть лишена сюжетной интриги. День за днем проходят перед
нашими глазами, не принося видимо нового, только на небе —
то плывут тяжелые дождевые тучи и ветер рвет листья с деревьев,
то вдруг прояснится и пахнет последним летним теплом. Краски
неба превращаются в камертон настроений, пронизывающих все
в тексте, именно в этой сфере свершается все значимое. Однако
видимая монотонность повествования не должна обманывать:
главным становится умение персонажа слышать, видеть вечное,
действительное, несиюминутное в жизни.
Харальд Берингер всегда пытается вжиться в окружающее,
именно поэтому он замечает то, что проходит мимо взора боль-
шинства людей. „И я почувствовал: ничто в этом не было
настоящим"1; „Я был близок к тому, чтобы потерять нить проис-
ходящего..."2 — подобные реплики, выражающие внутреннее со-
стояние героя, часто встречаются в тексте. Это отнюдь не означает
житейской непрактичности персонажа. Дело в том, что он умеет
смотреть на вещи особым взором, задумываясь о внутренней
причине существования их, об имеющейся связи между частным
и целым, между людьми и огромным миром вокруг, задумываясь,
наконец, о самом смысле существования того или иного предмета
или явления. Время в современном человеческом обществе летит
неимоверно быстро, превращая индивида в подобие животного, ибо
у него отнята способность мыслить. Желая воспринимать жизнь во
всей полноте, вплоть до самых скрытых глубин, Берингер поэтому
сознательно замедляет ее течение.
Он никогда не заводит будильника, предпочитая какой-нибудь
шум, пробуждающий его естественным путем, без грубого втор-
жения в сознание. Его дни начинаются, не имея привязки к опре-
Böldl К. Südlich von Abisko. - S. 34.
Ibid. - S. 35.
183

деленному моменту1; „в такие дни чувствуешь себя наподобие вто-
ростепенных персонажей в романе, которые будут свободны уже
через сотню страниц. Ты оказываешься в весьма неопределенной
связи лишь с самим собою, с собственными воспоминаниями".2
Жизнь не в обыденности — вот от чего рассказчик не желает отка-
зываться.
Его совсем не впечатляет то, как живут люди вокруг него. Со-
гласие с общепринятым образом жизни для него означает необхо-
димость „лишить жизнь ее ночной, мечтательной стороны. Стать
частью той чудовищной жизненной механики, которая поддер-
живает ход повседневности. Или уже сама есть повседневность"3.
Когда-то он не особенно задумывался над этими, по сути — фило-
софскими, вопросами бытия, но все изменилось после спонтанной
поездки в Абиско4.
В повести Клауса Бельдля чувствуется откровенно негативная
оценка современной европейской цивилизации. Привычное суще-
ствование человека, когда по утрам люди идут на службу, вечером
однообразно совершают покупки в супермаркетах и возвращаются
домой, и так — из месяца в месяц, не вызывает восторга у рассказ-
чика; но в качестве альтернативы этому реальному существованию
предлагается лишь некое иллюзорное бытие одиночки, некая внев-
ременная идиллия. Рассказчик ищет нечто неизвестное ему, что
он называет настоящим5 временем, однако композиция повести
1 Böldl К. Südlich von Abisko. - S. 43.
2 Ibid.-S. 44.
3 Ibid.-S. 41.
4 Ibid. - S. 42.
5 Внимательный читательский взгляд легко замечает, когда „житейское"
время нарушает свой ход. И тогда разрозненные эпизоды повествования
выстраиваются в характерную линию. Вот вне бытового времени оказыва-
ется странный велосипедист в женском пальто, куда-то спешащий поутру.
Что это за человек? Куда он спешил и что пытался настигнуть! Вот в Ко-
ролевской библиотеке рассказчик встречает старого знакомого — Гудмунд-
сона. Тот рано вышел на пенсию из-за проблем со спиной, а еще пару лет
назад ездил на своем грузовике в Анкару или Лиссабон (Böldl К. Südlich von
Abisko. — S. 62). Гудмундсон выстроил для себя особенный, личный мир, в ко-
тором спасается от настоящего. И рассказчик великолепно понимает его:
„Ведь понятиям „здесь" и „сейчас" Гудмундсон не уделяет большого вни-
мания. Ну, разве что тогда, когда некуда деваться, думаю я. А в остальном —
он по-прежнему мысленно в своих дальних поездках" (Ibid. — S. 63). По-
знакомившись с владельцем маленького кафе Фальбеком, рассказчик видит
в его заведении молоденькую девушку из Лапландии. Но она таинственно
исчезает, словно бы ее никогда не существовало здесь. Была ли она вообще
(Ibid. — S. 72)? Сюда же ежедневно приходит своеобразная вдова гимна-
зического профессора, всегда пунктуально к трем часам пополудни. О
184

с открытым финалом явственно доказывает слабость, неопреде-
ленность положительной жизненной программы, формулируемой
автором» Вместе с тем, каким бы иллюзорным ни представлялся
выход из ситуации, сложившейся в повести, он странным образом
оказывается созвучным исканиям многих писателей-современ-
ников Клауса Бельдля. Общим моментом здесь становится желание
человека, уставшего от суеты и суетности общества, изменить образ
своего существования. Литературная критика не случайно загово-
рила, например, о том, что „Харальд Берингер живет в фальшивом
столетии" (курсив наш. — Д.Ч.)1.
Клаус Бельдаь не одинок в своих размышлениях, в своих по-
исках человеческой уникальности. Внимание к нестандартным
мгновениям жизни мы находим в произведениях Д. Дерри* Ю. Хер-
манн, Б. Леберта, X. Крауссера... Образ человека, выпадающего
из привычного существования, из обыденного ряда вещей и со-
бытий, становится в конце XX века ключевыми в творчестве Зигф-
рида Ленца. Его романы „Сопротивление" (1994), „Наследие Арне"
(1999) и затем — „Бюро находок" (2003) образуют характерную по-
следовательность произведений2, где в центре авторского внимания
О „Три часа для старых вдов — настоящий полуночный час. Три часа,
когда для всего ни рано, ни поздно. Среди людей, которые в это время
встречаются старым вдовам на улице, нет ни одного знакомого лица";
„Это время дня, когда все случившееся словно кануло в прошлое", — фило-
софски говорит Фальбек рассказчику (Böldl К. Südlich von Abisko. — S. 71).
Особенный эпизод представляет знакомство Берингера с фрау Фриз, тоже
жившей в отеле фрау Холмквист в Абиско. Несмотря на ее чрезвычайно по-
чтенный возраст, глаза фрау Фриз сохранили до странности чистое детское
выражение. Она занимается тем, что ищет в окрестностях Абиско разные
камни и минералы, но никогда не собирает их в коллекцию. Берингер не-
доумевает по поводу смысла ее исканий, но получает великолепный ответ
от старой женщины: да разве можно обладать чем-то, „что переживет наши
жалкие организмы на миллионы лет?" (Ibid. —- S. 74).
1 Rüstig К. Rezension / К. Rüstig // Aus der Amazon.de-Redaktion. —
(http://www.amazon.de/exec/obidos/tg/stores/detail/-/books/3596149797/
reviews/ref=cm_rev_more/302-2645330-0599250#4). — Rez. zu: Studie in
Kristallbildung / K. Böldl. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag,
1997. — 155 S.
2 На изменение творческой манеры 3. Ленца указал, например, Д. Борх-
майер, который писал в рецензии на роман „Наследие Арне": „In seinen
früheren Romanen hat Lenz oft eine didaktische Tendenz verfolgt. Die Verbindung
von tendenziöser Absicht und erzählerischer Spannung war wohl das Geheimnis
seines unerhörten Publikumserfolges. Wie es aber schon seit Jahren still um ihn
geworden ist, er es still um sich hat werden lassen — die Verleihung des Goethe-
Preises der Stadt Frankfurt in diesem Jahr war eine unerwartete Unterbrechung
dieser Stille -, so hat sich auch der Stil seiner Erz hlkunst bedeutend gewandelt. О
185

оказывается нестандартная человеческая личность, выпадающая
из прагматичной обыденности настоящего. Для нашего анализа
в особенности интересен первый из названных романов — начи-
нающий эту линию, раскрывающий приоритеты авторского пове-
дения в исследовании современности.
В центре романа „Сопротивление"1 оказывается судьба Вилли
Виттманна, всемирно признанного дегустатора чая, который
на 32-м году своей работы в чайной фирме „Maack&Pottjohann"
внезапно теряет способность различать оттенки вкуса. Расставание
с прежним образом жизни дается ему нелегко; в одном из писем
он „писал, что чувствует себя подавленным, опустошенным и вы-
жатым, что ничто не может устранить его сомнений, возникающих
касательно любого нового жизненного плана. Иногда ему даже
приходило на ум, что он потерял ту ось, которая держала его до сих
пор в равновесии"2. Однако, оказавшись совершенно свободным
человеком без каких бы то ни было обязательств, пожилой экс-
дегустатор обретает особенный, очень зоркий и глубокий взгляд
на привычный мир. Счастье, успех, хороший доход — всего лишь
внешние признаки существования, но важно знать еще и ту цену,
которой они достигаются.
Приехав к своему брату и поселившись в домике для гостей,
Вилли Виттманн постепенно обретает внутреннее равновесие, хотя
принятый им уединенный образ жизни вызывает у многих людей
недоумение. Например, его жена, рассматривая потерю дегуста-
торского чутья как случайную неудачу, считает, что с ним неспра-
ведливо обошлись и подталкивает вышедшего на пенсию мужа
к согласию работать на конкурирующую чайную фирму, проводит
О Bereits der letzte Roman „Die Auflehnung" (1994), über den die Literaturkritik
schnöde hinwegging, zeigte einen anderen Lenz, der nichts mehr zu beweisen,
nichts zu erreichen, nichts zu verändern strebte, der nicht mehr den schweren
Mühlstein der Vergangenheitsbewältigung vorwärtszuwälzen suchte — wie in seinen
Erfolgsromanen „Deutschstunde" (1968) oder „Heimatmuseum" (1978), sondern
das menschliche Leiden, die Dinge, die ihre Tränen haben, für sich selbst sprechen
ließ und das Wesentliche in den symbolischen Anspielungsraum zwischen den
Zeilen legte. Diese Sparsamkeit in der Auslegung und Bewertung des Geschehenen
hat Lenz in seinem jüngsten Roman noch gesteigert, und gerade dadurch sind
Bilder und Erzählmomente von bedeutender Eindringlichkeit entstanden".
См.: Borchmeyer D. Wind in den Knoten / D. Borchmeyer // Die Zeit. —
1999. - № 42. - URL: http://www.zeit.de/1999/42/199942_lJenz.html
1 Смысл этого произведения можно было бы передать еще точнее уста-
ревшим словом „противление". Речь в романе идет о человеческой способ-
ность противостоять обстоятельствам, сохранять свое личностное досто-
инство в самых отчаянных ситуациях, не поддаваться давлению извне.
2 Lenz S. Die Auflehnung / S. Lenz. - München: DTV GmbH&Co KG, 2001. —
S.93.
186

за его спиной переговоры и уже добивается контракта с открытой
строкой будущих гонораров... Практически никто из окружающих
Вилли людей также не может понять, почему он медлит с возвраще-
нием в прежний мир, словно бы не желая использовать подобный
шанс, выпадающий едва ли не раз в жизни. Однако попытки жены
устроить его судьбу в соответствии с принятыми представлениями
об успехе и благополучии кажутся самому герою чрезвычайно не-
лепыми, назойливыми...
Жена Вилли Виттманна закована в броню типичных обще-
ственных предрассудков, она живет в мире видимых приличий
и не понимает, что ее муж испытывает в своем уединенном уголке
настоящее внутреннее перерождение, скрытое возрастание к чему-
то неизвестному ему доселе, к тому, что возможно только в относи-
тельном одиночестве. Разницу между ним и людьми его прежнего
мира подчеркивает одна деталь: семейная пара случайных туристов
не осталась в гостевом домике только потому, что там не было
мини-бара, телевизора и диетической кухни — признаков цивили-
зации. Как замечает Витгманн, редко кто из современных людей
способен понять, почувствовать то, что открывается в одиночестве:
закаты, вечернее скольжение теней, спокойный свет в комнате, за-
пахи и шорохи земли3. „Ничто в мире не существует в чистом виде,
истина всегда сокрыта", — размышляет он в своем уединении,
учась отделять вкусы (вещи, события) друг от друга — чтобы найти
зерно своего существования4.
Здесь следует указать на принципиальное совпадение авторской
интонации Ленца и Бельдля: оба автора пишут об уходе от при-
нятых форм существования, о сопротивлении личности обстоятель-
ствам как стремлении обрести настоящую свободу. Так же в обоих
случаях это сопротивление оказывается уходом в неизвестность, ибо
3 Lenz S. Die Auflehnung. — S. 27.
4 Ibid. — S. 271. Во многих описаниях стиль автора напоминает прозу Тео-
дора Шторма. (Такою, напр., начало 8-й главы, повествующее о приезде
Вилли Виттманна в родное гнездо. См.: Ibid. — S. 49). Манера пейзажных
зарисовок напоминает прозу XIX века: „Хотя и было безветренно, вода ка-
залась живой, не завиваясь барашками или гребешками на поверхности,
но тихо поднимая свою массу из глубины и так же тихо уходя назад, в ритме
медленного дыхания. В центре пруда отражались фрагменты облаков.
Черные, потерявшие листву ветки, влекомые силой потока, наталкивались
на запрудную доску, шурша друг о друга в тесном пространстве..." (Ibid. —
S. 103). Вообще, характеризуя пластическое искусство Ленца, Д. Борхмайер
заметил: „Подобное соединение предметной точности и атмосферной на-
сыщенности — искусство, в котором ему не может уподобиться ни один
немецкий автор современности, — позволяет читателю ощутить все в лан-
дшафте, со всеми его нюансами". См.: Borchmeyer D. Wind in den Knoten. —
URL: http://www.zeit.de/1999/42/199942_l_lenz.html
187

дальнейшая судьба персонажей не может быть спрогнозирована
авторами. Вилли Виттманн, отказываясь от прежней жизни, как
и Харальд Берингер, не знает ориентиров своего завтрашнего дня.
Роман „Сопротивление", в отличие от многих произведений
Ленца прошлых лет, не выходит за пределы частной тематики, но он
естественным образом продолжает линию произведений, в которых
герои Ленца совершают трудное, мучительное путешествие внутрь
своей души. Юный персонаж из знаменитого „Урока немецкого"
еще только задумывался о том, как жить. Вилли Виттманн задумы-
вается уже о том, был ли какой-то смысл в его жизни. „Ты не выби-
раешь себя, ты осужден быть собою", — говорит он однажды с гру-
стью1. Название романа — „Сопротивление" — звучит в этой си-
туации особенным образом. Принятие человеком заданных правил
игры или его сопротивление обыденности — это ключевой вопрос
повествования, который в той или иной форме встает перед всеми
действующими лицами. По мысли Ленца, человек вправе делать
все новые и новые попытки к своему обновлению2, каждому чело-
веку дана возможность обретения себя, возможность ухода из-под
власти жизненного стандарта, нивелирующего личность, возмож-
ность быть нетипичным.
Не только в „Сопротивлении", но в последующих произведе-
ниях („Людмила", „Наследие Арне", „Бюро находок") Ленц вы-
ступает против стандартизации современной личности. Его пер-
сонажи вынуждены зачастую приспосабливаться к поверхностной
отшлифованное™ большинства своих знакомых, входить в мир,
чьим шаблонам они не соответствуют, чьих правил они не пони-
мают и не принимают, потому что эти правила унижают человека,
отрицают его личностную ценность. Сочувственно описывая их не-
простые судьбы, Ленц идет против безликой математизации мира,
всегда оставляя в читательском сознании надежду на возможность
лучшего. Вместе с тем вновь укажем на литературную тенденцию
1990-х гг. — открытые финалы этих произведений, когда герои
Ленца, ощущая дальнейшую невозможность привычного бытия,
останавливаются на пороге чего-то нового, пытаются заглянуть
в неизвестное, но не умеют еще понять его.
Наконец, обратим внимание на нашумевший3 роман Андреаса
Майера „Духов день", примечательный во многих отношениях.
Lenz S. Die Auflehnung. — S. 283.
Об этом Вилли Виттманн беседует со своей молодой знакомой Коринной,
постепенно пересиливая, под ее влиянием, жизненный пессимизм по-
следних месяцев. Внутреннее перерождение переживают и другие персо-
нажи романа...
Ряд литературоведов усмотрел в творческой позиции Андреаса Майера на-
следование общественно-политического критицизма Мартина Вальзера. О
188

Он продемонстрировал, что и молодая немецкая литература — при
частом цинизме ее представителей; — неравнодушна к действи-
тельным духовным проблемам настоящего.
Действие этого романа вращается вокруг наследства умершего
одинокого человека — Себастьяна Адомайта, независимого отшель-
ника из деревушки Нижний Флорштадт. Похороны Адомайта, при-
шедшиеся на Троицу, и напряженное ожидание Духова дня, когда
будет оглашено загадочное завещание умершего, ставят в центр по-
вествования духовный выбор, который требуется сделать людям, так
или иначе связанным с Адомайтом. Из разговоров различных пер-
сонажей, из их воспоминаний постепенно вырисовывается образ
покойного — человека, жившего по своему собственному усмот-
рению, не считавшегося с установленными правилами, образ са-
мостоятельной личности^ способной оказать сопротивление засасы-
вающим обстоятельствам быта1. За непохожесть на остальных Адо-
майта в деревне считали откровенно чокнутым2. Причину такого
отношения к нему называет одна из героинь повествования, тетя
Л енхен, которая отличается не меньшей независимостью взглядов
и суждений. Ацомайта в деревне „стараются представить... в непри-
глядном свете" j — говорит она. —. „И все только из-за того, что этот
человек не захотел участвовать в общем дерьме, в котором каждый
из нас сидит сегодня по уши. Необыкновенно чистый человек, для
общества, состоящего из одних рыночных мужчин, просто сказочная
редкость" (курсив наш. — Д.Ч.)3.
Повествование построено на соединении потоков сознания,
принадлежащих разным персонажам — Шоссау, Кате Мор, Антону
Визнеру и другим, когда каждый осмысляет свою жизнь. При этом
главной темой романа становится рассуждение о человеческой не-
зависимости. Насколько мы свободны в современном „свободном
обществе"? Легко ли обрести настоящую, духовную независимость
и сохранить ее в последующем? Два дня размышлений, — доводов
и возражений, пересудов и сплетен, предположений и открытий, —
О Он описывает те же буржуазные слои общества, и у него так же кри-
тично все, как пишет, например, Томас Ротшильд в рецензии на его ро-
маны. См.: Rothschild Th. Ein Deutscher in Südtirol: latente Aggressionen /
Th. Rothschild // Der Freitag. - 2003. - 07 März. — URL: http://www.freitag.
de/2003/11/03111401.php.
1 На протяжении всей жизни Адомайт противился господству общего
мнения, сохраняя свободомыслие и свой нетипичный образ существования:
не участвуя в деревенских сплетнях и пересудах, не занимаясь в угоду ме-
няющейся рыночной моде бесконечной перестройкой дома и ремонтом
комнат, не имея даже медицинской страховки.
2 Майер А. Духов день. - М.: ACT-ПРЕСС КНИГА, 2003. - С. 25.
3 Там же. — С. 104.
189

это шанс, данный всем, ибо, определяя личное отношение к по-
койному, персонажи так или иначе формулируют свое собственное
человеческое кредо.
На одном полюсе оказываются те, кому ближний является бес-
конечно чужим, кто неизлечимо заражен житейским цинизмом.
Они живут в замкнутом круге „вещи — деньги — вещи"1. Они ма-
скируют собственное духовное бессилие общепринятыми ритуаль-
ными фразами и действиями2.
Немногочисленные молодые друзья Адомайта, которые ранее
еще колебались в своем жизненном самоопределении, томясь
своим существованием и в то же время боясь изменить его, по про-
шествии описанных двух дней осознают в себе неожиданную спо-
собность вырваться из тисков обыденности.
Катя Мор, внучатая племянница Адомайта, все более отдаля-
ется от своих алчных родственников, устроивших „обыкновенный
грабеж"3 в доме покойного, а в конце романа вообще решает жить
отдельно от них, уезжая к своему жениху Бенно.*,
В правоте многих суждений Адомайта убеждаются не только
молодые Шустер и Шоссау, открывающие в эти дни в себе спо-
собность критического, испытующего взгляда на мир, но даже
флорштадский священник Беккер, пораженный цинизмом своей
паствы, явившейся на оглашение завещания...
Более всего процесс внутреннего перерождения захватывает Ан-
тона Визнера, „отчаянного по натуре человека" и „в душе авантю-
риста и мечтателя (курсив наш. -г- Д.Ч.)"4. Из текста явствует, что
его гнетет заранее известная для флорштадтцев, не меняющаяся
десятилетиями последовательность всех действий и поступков5. Он
1 Как, например, семейство Мор. Катя Мор, внучатая племянница Дцомайта,
убийственно точно отзывается о своем семействе: „Для них деньги скоро
станут самоцелью. Деньгами можно заниматься бесконечно, и возникает
даже какая-то идиотская, почти метафизическая уверенность в том, будто
делаешь нечто полезное, рациональное и даже жизненно важное". См.:
Майер А. Духов день. — С. 149.
2 „Говорят все и говорят без конца, весь мир — одна сплошная говорильня,
и каждая речь имеет свою обратную сторону, однако люди давно уже при-
выкли к этому. Да есть да, нет есть нет. Но их в любой момент можно поме-
нять местами. Словно все эти слова лишились своей субстанции", — с го-
речью думает один из друзей покойного, когда даже местный священник
вещал на похоронах не о реальном, а о выдуманном им Адомайте. См.: Там
же. — С. 102.
3 Там же. — С. 260.
4 Там же. — С. 75.
5 Показателен поэтому внезапный взрыв его гнева во время традиционного
семейного пикника. „Я не стану больше думать о прошлом, как и не стану
думать о будущем, — кричит он другу о своей жажде выломиться из убогой О
190

давно пытается вырваться из сухой, мертвенной флорштадтской
повседневности, вдохновляясь самыми безумными идеями — на-
пример, поехать на автомобиле в Китай1. В настоящем же, захва-
ченный событиями похорон, общением с Катей Мор и ее женихом,
так непохожими на его односельчан, он открывает в себе „все новые
состояния души, которых... раньше за собой не замечал"2. Визнер
„все больше погружался с каждой минутой в то, что представля-
лось ему познанием истины, — комментирует автор. — В его голове
одно понятие сменялось другим, и при их поглощении возникали
все новые и новые мысли, нанизываясь цепочками, они постоянно
поражали его, ослепляли, словно озарения"3. Этот внутренний
кризис неумолимо отдаляет его от флорштадцев, чей образ жизни
он может оценивать уже достаточно верно4.
Однако и этот роман свидетельствует об авторском незнании
положительной профаммы будущего. Как и Ленд, и Бельдль, Ан-
дреас Майер оставляет финал открытым, не отвечая на вопрос
„что дальше?". Его герои, желающие извлечь себя из „потока обы-
денной пошлости"5, могут порвать с привычной средой обитания,
но не знают, к чему идти. Показателен здесь один из последних
эпизодов романа, из которого мы узнаём, что психическое возбу-
ждение Антона Визнера перерастает в конце концов в приступо-
образное расстройство сознания — „амок в Духов день", как напи-
сали на следующий день на первой странице „Вестника Веттерау"6.
Если охватить взором общее поле художественных произве-
дений, то становится заметным: слишком большое количество
жизнеобразующих понятий классической для нашего общества
культуры ХЕХ в. потеряли в недавнем прошлом свой смысл. Об-
ретение же привлекательных форм существования, как оказалось,
отнюдь не решает проблемы его ценностного наполнения. Не слу-
чайно одна из благополучных героинь Дорис Дерри от лица не-
коего воображаемого журналиста спрашивает самое себя: „Почему
Вы так нерешительны, так слабы, совсем без понятия, как должна
выглядеть Ваша жизнь? Почему Вы так редко навещаете своих ро-
О традиции. — Буцериус, я не могу больше выносить весь этот бред. Я хочу
наконец-то жить своей жизнью..." (курсив наш. — Д.Ч.). См.: Майер А.
Духов день. — С. 215.
1 Там же. - С. 62-63.
2 Там же. -С. 217.
3 Там же. — С. 274.
4 „...Здесь все словно актеры в театре или артисты пантомимы, и все стара-
ются придать себе как можно более отвратительный вид или казаться не-
нормальными". См.: Там же. — С. 281.
5 Ильин И.А. Путь духовного обновления. — С. 85-86.
6 Майер А. Духов день. — С. 282.
191

дителей? Почему Вы, наконец, не сойдетесь окончательно с вашим
другом Крисом? Почему Вы бросили учебу? Почему Вы не знаете,
чего хотите?" (рассказ с характерным названием „Кто Вы?")1. Ей,
как и многим персонажам 1990-х гг., приходится задуматься над
очевидным, наблюдаемым вокруг нас, — крахом всего основатель-
ного, связанного с понятием Человека: семьи, дома, идеалов пре-
красного, веры и т.д. Юрген Хабермас справедливо указал на то,
что перед современным европейским обществом снова встает
„исконный философский вопрос о „правильной жизни" в его ан-
тропологической универсальности"2. В конце XX в. все громче заяв-
ляет о себе мотивацыонный кризис, возникающий в сфере культуры.
Работа, быт становятся рутинными, не вызывающими сильных
эмоций. Именно потому в самых разных произведениях мы откры-
ваем массу персонажей, не знающих того, чего они хотят от жизни,
скучающих, бросающихся в водоворот удовольствий для того,
чтобы в момент отрезвления с горечью осознавать степень своего
человеческого падения. Характерная иллюстрация к сказанному
находится, например, в романе Ингрид Нолль „Прохладой дышит
вечер", в котором читателя поражает полная беспринципность всех
персонажей — как „положительных", так и „отрицательных".
Человек 1990-х гг. предстает перед нами едва ли не до конца
поколебленным в своей человеческой натуре. Сюжеты книг Хель-
мута Крауссера, Кристиана Крахта и многих других авторов под-
тверждают это. Алкоголь, наркотики, поп-музыка, секс — все эти
„уличные удовольствия", если использовать выражение Л. Хаге-
штедта, занимают главенствующее место в существовании их пер-
сонажей3. У многих из них нет ни внятного прошлого, ни проч-
ного настоящего, ни желанного будущего, нет ни биографии, ни
планов. В особенности это касается персонажей современной
поп-литературы, которые в принципе никогда не знают, чем они
займутся спустя некоторое время4. Живущий чувственно-единич-
1 Dorne D. Wer sind Sie? / D. Dorne // Op. cit. - S. 97-98.
2 Habermas J. Begründete Enthaltsamkeit: gibt es postmetaphysische Antworten
auf die Frage nach dem „richtigen Leben"? / J. Habermas; пер. с нем. С. Ро-
машко // Neue Rundschau. - 2001. - H. 2. - S. 93-103. - URL: http://www.
russ.ru/ist_sovr/20020807.html
3 „Lust auf die Straße". См.: Hagestedt L. Der Schriftsteller Helmut Krausser /
L. Hagestedt. — URL: http://www.hagestedt.de/portrait/d2Krausser.htrnl
4 „«Multitalentose» heißt die Diagnose in dem neuen «Tagebuchroman» MAI
3D, den Alexa Henning von Lange zusammen mit Daniel Haaksman und Till
Müller-Klug geschrieben hat". См.: Terkessidis M. Gezierte Kontaktaufnahme /
M. Terkessidis // Der Freitag. — 2000. - JSfe 18. — URL: http://www.freitag.
de/2000/18/00181401.htm
192

ными удовольствиями, человек превращается в „случайного слугу
случайностей"1.
А его индивидуализм, проистекающий из ложно понятого челове-
ческого достоинства, к концу века представляет уже болезненный
психический синдром, разобщающий личность с другими людьми.
В литературе 1990-х гг. мы практически не видим изображения
счастливых семей или прочных дружеских связей2.
Таким образом, современная немецкая литература отражает
ситуацию настоящего „антропологического кризиса"3, пережива-
емого обществом4.
И в то же время справедливая критика современной личности
сопрягается в литературе 1990-х гг. со слабою надеждою на челове-
ческое возрождение. Захваченные суетой жизни герои в то же время
испытывают усталость от нее, понимают бессмысленность, бессо-
держательность своего существования. И не случайно, как мы уже
показали, в том или ином произведении появляются ищущие пер-
сонажи, поведение кото]рых позволяет вспомнить о возможности
иного, не стандартного образа жизни5.
Ильин И.А. Путь духовного обновления. — С. 26.
Можно даже предположить, что поиски однополого сексуального партнера,
так часто отражаемые современной литературой, превращающиеся иной
раз в главную тему произведений, — также не что иное, как выражение
кризиса коммуникативных способностей общества. См., например, книги:
Duñker Chr. Ganz normal anders (1995), Edelfeldt I. Jim im Spiegel (1998),
Helfer J. Du Idiot (1999), Steinhöfel A. Die Mitte der Welt (1999), Dierks M.
Blauer Vogel Sehnsucht (2000), Pingel M. Im Regen kann man keine Tränen
sehen (2000), NöstlingerChr. Bonsai (2001) и др.
См.: Мамардашвили M.К. Сознание и цивилизация / М.К. Мамардаш-
вили // Как я понимаю философию. — М., 1990. — С. 120 и далее. Также:
Мамардашвили М.К. Мысль в культуре / М.К. Мамардашвили. — URL:
http://orel. rsl. m/nettext/mssian/mamardashvili/mamadashvili/kultura.html
Очень заметно это обстоятельство проявляется, например, в произведениях
Зигфрида Ленца: Его герои, пытаясь найти общий язык с окружающими
людьми, быть принятыми в их общество, всегда оказываются перед угрозой
потерять свою сущность, свою индивидуальность.
Так в своем романе „Наследие Арне" Зигфрид Ленц мастерски изобразил,
по выражению Т. Вайнгертнера, „высоты и глубины человеческой души,
которая развивает себя независимо от современной моды" („die Höhen und
Tiefen der Verfassung der menschlichen Seele, die sich schließlich unabhängig
von Moden der Zeit entwickelt"). См.: Weingärtner T. Der junge Mann und das
Meer / T. Weingärtner // Berliner Morgenpost. — 1999. - 20 August. - URL:
http://archiv.berliner-morgenpost.de/bin/bm/e?u=/bm/archivl999/990820/
feuilleton/storyO 1 .html

Глава IV
ОСОБЕННЫЕ СТИЛЕВЫЕ ЧЕРТЫ НЕМЕЦКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ 1990-Х ГОДОВ
Возможность стилевых дефиниций литературы 1990-х гг. суще-
ственно затруднена по той причине, что в читательском сознании
сополагаются произведения, совершенно не похожие друг на друга.
„Последовательный антиреализм Хандке"1 сочетается с при-
стальным вниманием к опытам реализма со стороны Михаэля Кум-
пфмюллера, демонстративный цинизм Кристиана Крахта и ирония
Бенджамина фон Штукрад-Барре соседствует с меланхоличной ин-
тонацией Юдит Херманн и проникновенным лиризмом Зигфрида
Ленца...
Подобные сочетания объясняются тем, что описываемый пе-
риод в истории немецкого общества характеризуется множеством
исторических — политических, общественных и, соответственно,
культурных — трансформаций. По словам политолога А. Дугина,
адресованным 1990-м гг., „мы живем в эпоху фундаментальной
смены парадигм"2, которая, несомненно, сказывается и на лите-
ратурном процессе. Не случайно Марсель Байер, один из попу-
лярных молодых авторов конца XX в., весьма скептически выска-
зался о правилах литературного творчества: „Смыслом литературы
не может быть следование нормам. Литература может выражать
лишь отказ от нормы"3. Мультикультурная и мультинациональная
европейская действительность, формирующаяся после 1989 г., в от-
1 „Handkes konsequenter Anti-Realismus?. Scalla M. Da hat etwas angefangen /
M. Scalla // Der Freitag. — 2002. - >fe 6. — Rez. zu: Der Bildveriust oder Durch
die Sierra de Gredos / P. Handke. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 2002. — 760
S. - URL: http://www.freitag.de/2002/06/02061402.php
2 Далее А. Дугин ссылается на Бодрийяра: „Бодрийяр называет это „пост-
историей", эпохой, когда „знак" перестает находиться в четкой взаимо-
зависимости от „означаемого". Иными словами, на предыдущей фазе
истории „знак" обязательно указывал на нечто, пусть нечто было плава-
ющим и ускользающим, вариативным, но имеющим некие постоянные
пределы, следовательно, любой дискурс поддавался довольно однозначной
интерпретации, хотя это могло осуществляться на разных уровнях". См.:
Актуально ли сегодня понятие стиля? [опрос] // Русский журнал. — 2002. —
22 марта. — (http://www.russ.ru/culture/2O020322_zzz.html
3 „Es kann nicht der Sinn von Literatur sein, Normen zu erfüllen. Literatur kann nur
Abweichung von Normen bedeuten". Цит. по: Wichmann H. Von К. zu Karnau:
ein Gespräch mit Marcel Beyer über seine literarische Arbeit (20 August 1993) /
H. Wichmann. — URL: http://www.thing.de/neid/archiv/sonst/text/beyer.htm
194

личие от прошлых лет не подразумевает какого-либо культурного
единства (прежде возникавшего в условиях единой государствен-
ности и относительно единой государственной идеологии). Стре-
мительное течение современной действительности не располагает
и к длительным стилевым исканиям. Это обстоятельство хорошо
осознается литературоведами. Приведем лишь один пример. Ха-
рактеризуя новейшую немецкоязычную лирику, Г. Корте проница-
тельно использовал строчку из стихотворения Берта Папенфуса —
„Свободно от всяких измов"\
В особенности это наблюдение применимо по отношению
к авторам молодого поколения, вошедшего в литературу именно
в 1990-е гг. Таня Дюккерс так писала в эссе осени 1998 г. о новом
понимании творческого процесса: „Литература должна быть стре-
мительно живущим, скоро и громко преподносимым продуктом
повседневности..." (курсив наш. — Д.Ч.)2. В подобной ситуации
понятие „стиля" чаще всего превращается в необходимую совокуп-
ность приемов, которая обеспечивает автору достаточный уровень
рыночного успеха3. Иными словами, возникает почти абсолютное
совпадение понятий „стиль" и „брэнд", приведшее в 1990-е гг.
к расцвету так называемой4 „поп-литературы".
Корте Г. Немецкая лирика с 1945 года до наших дней / Г. Корте // Арион. —
1997. - № 4. - URL: http://magazines.russ.rU/arion/1997/4/99.html
„Dies entspricht natürlich auch dem Konzept der Slam-Veranstalter: Literatur
soll ein schnellebiges, schnell und laut vorzutragendes Alltags-Produkt
sein — aber nicht jeder Autor fischt flott aus seinem Alltag das, was für andere
gleichermaßen interessant ist wie für ihn selbst..." См.: Dückers T. Close that
gap! Berliner Literaturszene high and low / T. Dückers // Hundspost: Hamburger
Literaturzeitschrift. — Herbst 1998. — URL: http://www.tanjadueckers.de
Справедливо, например, замечание E. Соколовой: „Зашаталось само по-
нятие поп-литературы в фидлеровском смысле — многие ее элементы были
заимствованы развлекательной индустрией, а отдельные представители —
Райнальд Гетц (1954), Андреас Ноймастер (1959), Томас Майнеке (1955), —
напротив, получили возможность печататься в издательстве "Зуркамп",
самом авторитетном в "высокой" культуре Германии, и перешли, таким
образом, в "серьезную" литературу. Тематика, язык и формы, характерные
для поп-литературы в пору ее становления, используются отныне лишь
в той мере, в какой могут способствовать увеличению тиражей. В резуль-
тате на рубеже веков усилилась тенденция обозначать этим термином раз-
влекательную литературу вообще, игнорируя изначальную приоритетность
критического отношения к традиционным формам". См.: Соколова Е.
С Востока на Запад и обратно. Литература Германии после объединения /
Е. Соколова // Иностранная лит. — 2003. — № 9. — URL: http://magazines.
russ. ru/inost ran/2003/9
Мы употребляем слова „так называемой" в силу заметной неопределен-
ности, размытости этого литературного явления. О его сущности ведется О
195

Особенным явлением в конце XX в. стала авторская ориентация
на открытый диалог с читателем. Речь здесь идет не о множестве
скрытых полемических оценок действительности или множестве
метафор, которые могут истолковываться двояко, подталкивать
читателя к собственным размышлениям и спорам с рассказчиком.
Новую ситуацию диалога „автор — читатель" смоделировало раз-
витие сети Интернет.
Чтобы понять это, проведем историко-литературную аналогию.
Исследователи всегда обращали внимание на то, что жанр романа
не получил бы такого широкого распространения в европейской
литературе XVIII в., если бы этому не предшествовали революци-
онные изменения в сфере книгопечатания. В. Флук, профессор
Свободного университета (Берлин), заметил, что расцвет попу-
лярности сентиментального романа был предопределен массово-
стью книжной продукции и ориентацией на новую читательскую
аудиторию, которую составляли люди, совсем не обязательно по-
лучившие классическое образование1. С появлением массового
книгопечатания владение книгой перестало восприниматься в об-
ществе как владение элитарным знанием.
И как в XVIII в. социальные и культурные перемены были во
многом связаны с ситуацией этого „перехода" — от устной к пись-
менной культуре, так и в конце XX в. многие трансформации об-
щественного развития обусловлены „поворотом" — теперь уже
от письменной к визуальной культуре, к культуре зрелища2. Как
когда-то появление „книги" обеспечило индивидууму большую
свободу восприятия культурной информации (по сравнению
с устной традицией рецепции), так и развитие Интернета изменило
акценты в отношениях „автор" — „читатель", „передающий" —
„воспринимающий"...
Показательно, например, что в учебной программе совре-
менного Литературного института в Лейпциге (Das Deutsche
О множество споров, примечательна, к примеру, ситуация взаимного
расхождения, непонимания между теоретиками „поп-литературы", пи-
шущими в о ней специальных изданиях, и писателями-„практиками",
образовавшими в 1999 году поп-культурный квинтет „Tristesse Royale".
См., напр., интервью с Й. Бессингом, состоявшееся в годовщину литера-
турной группы: Stemmer N.T. Interview mit Joachim Bessing, Herausgeber von
„Tristesse Royale" / N.T. Stemmer. — URL: http://www.pro-qm.de/Veranstal-
tungen/tristesse/tristesse.html
Флук В. Американизация современной культуры / В. Флук. — URL: http://
www.prof.msu.ru/publ/book5/c5_2_4.htm
В. Флук справедливо указывает здесь на очередное снижение порога куль-
турной грамотности, необходимого для понимания современного искус-
ства. См.: Флук В. Указ. соч.
196

Literaturinstitut Leipzig) существует 4 (четыре!) направления подго-
товки: проза, драматургия, лирика и т.н. „Neue Medien"1! „Муль-
тимедиа — это не только проявление массовой культуры, хотя, без-
условно, в основном мультимедийная продукция адресована мас-
совому сознанию. Следует отметить, что в данном случае речь идет
0 новой форме культуры, которая дополняет традиционные старые
формы, — справедливо замечает Н.В. Тишунина. — Решительно
отмести культурологическую значимость новых художественых
форм означает встать на позиции тех идеологов, которые когда-то
утверждали, что абстрактная живопись — это „мазня ослиными хво-
стами", а модернизм — художественно чуждое здоровому сознанию
явление. <...> Совершенно очевидно, что каждая культурная эпоха
манифестирует себя своим художественным языком. Он не отме-
няет всю предшествующую культуру, не пытается ее уничтожить,
но, вступая с ней в полемику, пытается активно доказать свое право
занять «место в общем ряду»"2.
Литературовед И. Аренд достаточно иронично оценивает сов-
ременную писательскую практику: „Все большее число авторов
мастерят свои интернет-странички. Все надеются на возможность
поскорее опубликоваться и выйти прямо на читателя. Страничка
Мартина Ауэра из Вены выглядит вообще как каталог товаров.
Можно востребовать все — от романа до лирики и дымного шан-
сона... <..,> Но благодаря способу продвижения текстов в Сети
автор теряет свое величие, превращаясь в лектора, даже в цензора,
когда он осуществляет контроль над своей гостевой страничкой...
Мартин Ауэр спрашивает посетителей домашней страницы в конце
выставленных отрывков из своего романа, как в анкете: „Не ску-
чали ли Вы? Если да, то в каких местах?" Испуганная Кристине
Айхель3 из Висбадена уже так и видит, как плебисцит читателей
вытесняет солиптичного автора"4.
1 См.: Fischborn G. Werkstatt der Diplomdichter: seit 1995 kann man im Deutschen
Literaturinstitut in Leipzig schreiben lernen / G. Fischborn // Der Freitag. —
2003. - 14 November. - URL: http://www.freitag.de/2003/47/03471401.php
2 Тишунина Н.В. Современные глобализационные процессы: вызов, ре-
флексии, стратегии / Н.В. Тишунина // Глобализация и культура: аналити-
ческий подход. — СПб., 2003. — С. 19.
3 Одна из посетителей этой интернет-странички.
4 „Gibt es aber denn nun wenigstens eine eigene Netzliteratur? Wahrscheinlich,
so muss man das Berliner Treffen bilanzieren, gibt es höchstens Literatur im
Netz. Die aber reichlich. Immer mehr Autoren basteln sich eine Homepage. Alle
hoffen, schneller publizieren und direkter zum Leser durchkommen zu können.
Bei Martin Auer aus Wien sieht die Homepage aus wie ein Warenhauskatalog.
Vom Roman bis zur Lyrik und dem rauchigen Chanson kann man alles abrufen.
Meist ist das Angebot aber alles andere als erhebend. Mag sein, dass sich bei pool
manche Autoren hinter fiktiven Identitäten nicht nur verstecken, sondern О
197

Разумеется, в литературе традиционной формы существования
(не электронной) подобное не так заметно, однако и здесь при-
стальное внимание автора к запросам публики, отражающееся
на форме, сюжете, коллизиях и собственно публичном представ-
лении текста, проявляется довольно часто. В 1998 г. успешно
использовала имидж автора нового поколения Юдит Херманн,
благодаря грамотной издательской политике и своевременным
рекламным анонсам став известной еще до публикации (!) своей
дебютной книги. Продуманное соединение творческого процесса
и культивируемого авторского имиджа в некое „художественно-
коммерческое целое"1 отличает и других современных писателей —
И. Шульце, К. Крахта, Б. фон Штукрад-Барре... — и даже Гюнтер
Грасс был вынужден прислушиваться к запросам публики, когда
создавал нашумевшую „Траекторию краба"2.
О in die Literatur hineinproben. Doch wer Nuli und pool im Netz anklickt,
wird sich schnell wieder aus dem digitalen Staub machen ob der vielen, gähnend
langweiligen Privatstreitereien. Wenn sich Moritz von Uslar, Christian Kracht
und Geoig M. Oswald über die Einsamkeit des Schriftstellers, Thomas Meinecke
und Helmut Krausser über den Kosovo-Krieg streiten, spricht das zwar dafür,
dass man im Netz unmittelbarer und beweglicher kommunizieren kann. Das
kann man aber auch übertreiben. Auf die Dauer bieten solche Jetzt -ist -Jetzt -
Absonderungen beleidigter Leberwürste wie Maike Wetzel Nirvana, die sich
am 05.09.99 um 14:12:22 über die »Verbal-Attacken von dieser München-Tussi
Katrin« aufregt, wenig anspruchsvolles Lesefutter%. Natürlich beeinflusst das
Medium den Text. Der verflüssigt sich zu beiläufigen Mitteilungen mit begrenzter
Haltbarkeit. Fürs Netz greifen Autoren schneller zu bildschirmkompatiblen
Kurzformen wie Aphorismen. Am meisten wandelt sich aber der Autorenbegriff.
So wie im Netz Texte herumgerückt werden, verliert der Autor die Hoheit
darüber, wird selbst zum Lektor, gar Zensor, wenn er die Gästebücher seiner
Homepage kontrolliert. Mancher ist noch direkter* Martin Auer fragt seine
Homepage-Besucher am Ende seiner ausgestellten Romanentwürfe in einem
Fragebogen: »Haben Sie sich gelangweilt? Wenn ja, an welchen Stellen?«
Erschrocken sah die Wiesbadener Autorin Christine Eichel schon das »Plebiszit
der Leser« den solipsistischen Autor verdrängen". См.: Arend I. Haben Sie sich
gelangweilt? / I. Arend // Der Freitag. — 1999. — Nfe 38 — URL: http://www.
freitag.de/1999/38/99381502.htm
Определение E. Соколовой. См.: Соколова E. Указ. соч.
Так, рассматривая историю создания его повести „Траектория краба",
оценивая нюансы общественно-политической ситуации, возникшей в Ев-
ропе конца века, С. Марголина приходит к любопытному заключению:
„Последнее десятилетие ознаменовалось всплеском этнических чисток
по всему миру. На глазах растерявшейся Европы творился кошмар Сребре-
ницы. Несомненно, согласие Германии на акции НАТО было следствием
исторической ответственности за Холокост, символ веры, заключав-
шийся в формуле "никогда больше Освенцим". И стоило публично срав-
нить изгнание косоваров с уничтожением евреев, как голоса критиков О
198

Наконец, определенная сложность стилевых оценок обусловлена
сочетанием общеевропейской ситуации постмодернистских веяний
в литературе (по меткому наблюдению современного культуролога
А. Цветкова, „всеобщей релаксации авторов и массового отказа
от всякой миссии и внехудожественной претензии искусства"1)
и заметных попыток ее преодоления.
Тем не менее определенные соображения, касающиеся неко-
торых общих стилевых особенностей произведений 1990-х гг., все-
таки могут быть сформулированы. Они будут относиться к тому,
О бомбардировок затихли. Здесь не место обсуждать легитимность бомбар-
дировок или правомерность сравнения, но нужно указать на парадокс такого
сравнения в контексте описываемого нами "осмысления". Ведь именно
оно релятивирует Холокост, ставит его в ряд других событий и делает его
составной частью всеобщей истории. Во всяком случае, последнее десяти-
летие было заполнено событиями, на фоне которых все труднее станови-
лось удержать "осмысление" на прежнем уровне. В политическом плане
переезд правительства в Берлин, создание новой Берлинской республики
и приближающееся расширение ЕС требовало "нормализации" отношений
со всеми бывшими жертвами, окончательной оплаты всех счетов. В странах
Центральной Европы началось свое собственное "осмысление" истории,
в том числе и послевоенной депортации немцев. В этой атмосфере было
бы политически близоруко делать вид, что никакой проблемы немецких
беженцев не существует. Одновременно все сильнее начинает проявляться
глобальный контекст "жертвенной культуры", начало которой было поло-
жено Холокостом, но вскоре заимствованной самыми разными меньшин-
ствами — сексуальными, этническими и любыми другими, желающими
присоединиться к этой, во многих отношениях удобной, категории. Евреям
приходится потесниться. Немецкие изгнанники получают, таким образом,
возможность войти на равных правах в международное сообщество жертв
и требовать почтения к своим страданиям. При таком глобальном раскладе
Гюнтер Трасс оказывается не посягателем на табу, а представителем мейн-
стрима, чуть не опоздавшим к раздаче слонов. Стремясь любой ценой удер-
жать титул совести нации, он создает банальное произведение, в котором
многие даже усмотрели прозрачную политическую сверхзадачу: накануне
выборов привлечь симпатии изгнанников и сочувствующих им к оказав-
шейся в тупике правящей социал-демократической партии, политической
родине Грасса. Если это действительно так, то такая инструментализация
прежде табуиррванной темы не только не делает чести писателю, но и яв-
ляется верным симптомом обессмысливания "осмысления", девальвации
его эмоциональной и этической сверхценности" (курсив наш. — Д.Ч.). См.:
Марголйна С. Конец прекрасной эпохи: о немецком опыте осмысления на-
ционал-социалистической истории и его пределах / С. Марголйна // Не-
прикосновенный запас. — 2002. - № 22. — URL: http://magazines.mss.ru/
nz/2002/22/mar.html
См.: Актуально ли сегодня понятие стиля? — URL: http://www.russ.ru/
culture/20020322_zzz.html
199

что мы часто ощущаем как „Zeitgeist", как дух времени в искусстве,
который формируется из популярных моделей авторского и чита-
тельского поведения.
При этом думается, что тенденции, о которых пойдет речь, на-
ходят свое отражение в творениях как давно известных, так и мо-
лодых авторов, поэтому мы не будем делить (за некоторым исклю-
чением) единый литературный процесс на какие-либо потоки или
направления.
1. ПРОБЛЕМ А КУЛЬТУРНЫХ „АРХИВОВ"
Термин „архивизм" введен в литературоведческий обиход
совсем недавно Морицем Баслером. В 2002 г. вышла в свет его
книга „Немецкий поп-роман: новые архивисты", в которой автор
продемонстрировал возможность нового, оригинального взгляда
на современную немецкую (немецкоязычную1) прозу. Согласно
ему, в произведениях молодых /юл-авторов постоянно возникают
так называемые „каталоги", то есть соединение и фиксация дис-
курсов разного рода: документальных свидетельств, сведений о тех
или иных обстоятельствах. „Архив", „воспоминание", „энцикло-
педия", „дискурс" - таковы названия разделов книги. Труд Ба-
слера, оформившийся из результатов научного вузовского семи-
нара2, представляет несомненный интерес, и ряд его положений
легко может быть развит и применен к немецкоязычному литера-
турному процессу 1990-х гг. в целом.
Уместно провести аналогию между последним десятилетием
и серединой XX в. Известное стихотворение Гюнтера Айха „Ин-
вентаризация" („Inventur"), написанное вскоре после окончания
Второй мировой войны, художественно обозначило рождение но-
вого послевоенного мировидения и стиля. В „Инвентаризации"
не было ничего, кроме последовательного называния предметов,
которые имелись в распоряжении человека, вернувшегося домой
с войны. И перед читателем вставал неприукрашенный образ новой
действительности, в которой предстояло жить персонажу. Можно
сказать, что литература девяностых во многом повторила опыт Гюн-
тера Айха, тщательно фиксируя факты и положения, характерные
для Германии, возникшей после 1989 г. Не случайно Баслер пред-
лагает вести разговор о „дневниках культуры" („Kulturtagebücher"),
характер которых часто приобретают современные произведения:
в них вторгаются не просто остроумные или неостроумные, верные
М. Баслер сразу же оговаривает равнозначность этих терминов. См.:
Baßler M. Der deutsche Pop-Roman : die neuen Archivisten / M. Baßler. —
München: Beck, 2002. — S. 12.
Автор преподает в университете Ростока.
200

или неверные фиксации действительности — в них присутствует
тщательное перечисление вещей, характерных для общей повсед-
невности1.
В подобных архивах (каталогах), отраженных в литературе
1990-х гг., присутствуют знаковые черты новой действитель-
ности. Именно таким образом известный писатель и публицист
Флориан Иллиес в книге „Руководство к невиновности" опи-
сывает поистине кардинальное изменение быта своих согра-
ждан из бывшей ГДР, изменение каждодневного хода событий
и порядка вещей, случившееся вскоре после объединения. Слом
в сознании, в психологии поведения фиксируется автором через
последовательную демонстрацию множества новых вещей, регла-
ментирующих существование. Эти вещи и порядки поведения
(например, появление на улицах нескольких разных контейнеров
для мусора2) непривычны, но они так или иначе определяют
новую жизнь.
Baßler M. Op. cit. — S. 20. Можно усмотреть естественное смысловое про-
должение „Инвентаризации" Понтера Айха в романе Андреаса Манда
„Изобретение Гровера" („Grovers Erfindung", 1990), где один из персо-
нажей говорит: „Наши любимые книги — каталоги. Хороши винтовки,
ножи, диктофоны, плавательные бассейны, водолазное снаряжение, до-
машняя утварь, игрушки, нижнее белье, плавки и сауна". См.: Mand А.
Grovers Erfindung / A. Mand. — Hamburg, Zürich: Luchterhand, 1992. —
S. 124.
„Seit 1993y dem Jahr, in dem sich Gerhard von Hillu Schroder trennte, sammeln die
deutschen Verbraucher, wie man uns MiXllerzeuger nennt, getrennt. Und diese Zeit
hat vollkommen ausgereicht, um Menschen, die ihren Müll ungetrennt mullen,
gesellschaftlich zu ächten. So schwächlich sind heutzutage alle Moralgebäude
geworden, dass sich jede noch so seltsame Vorschrift in wenigen Jahren zur
verbindlichen Norm entwickeln kann. Die Bösen sind demzufolge die, die ihre
durchsichtigen Tüten nachts in den Eimer werfen, damit niemand sieht, dass
darin Gurkenschalen, Joghurtbecher und Plastikfolien unrechtmäßig vereint sind.
Wie lange diese Terrorisierung des Verbrauchers durch die Mülltrennung bereits
geplant war, lässt sich an der Tatsache beweisen, dass seitder Nachkriegszeit in
Deutschland ausschließlich durchsichtige Mülltüten angeboten werden. Das
ist an und für sich unsinnig, denn man würde ja eigentlich sehr gerne darauf
verziehten, beim Runtertragen des Mülls noch einmal zu sehen, wie viele
abgelaufene Joghurts man in der letzten Woche ungegessen wegwerfen musste
und wie sich eine verfaulte Tomate innerhalb einer Woche farblich verändert.
Erst mit der Einfuhrung des grünen Punktes zeigte sich nun das Ziel dieser von
langer Hand geplanten Kampagne zur Transparenz des Verbrauchers. Was sich
da harmlos Duales System Deutschland nennt, ist in Wahrheit die Kombination
aus Gesinnungsterror und Überwachungsstaat, Big Brother in der Abfallwirtschaft.
Die Melodie geht so: Wo man nicht Müll trennt, da lass dich niemals nieder, nur
gute Menschen trennen immer wieder. Das Ganze könnte ökologisch ziemlich О
201

Флориан Иллиес не одинок в своих опытах. Вторжение в по-
вседневность новых аббревиатур, новых торговых марок, вещей
и трудовых отношений отражено в романе Инго Шульце „Simple
Storys". Повествование отличается характерной фотографической
точностью1, на страницах книги постоянно мелькают названия
О sinnvoll sein, und es gäbe also einen guten Grund, ein gehöriges schlechtes
Gewissen zu haben, aber, ob es letztendlich wirklich umweltschonend ist,
können noch nicht einmal die Umweltschützer sagen. Bis es so weit ist, stellt
sich das deutsche Volk aber offenbar sehr gerne weiter als Versuchspersonal zur
Verfügung. In keinem anderen Land fände man wohl Verbraucher wie uns, die
sich durch ihr schlechtes Gewissen so perfekt zu irgendwelchen komplizierten
täglichen Tätigkeiten zwingen ließen. Wie war das jetzt noch mal gleich mit den
Milchtüten? Auswaschen und dann in die blaue Tonne? Oder ist doch eine Spur
Plastik in der Innenbeschichtung drin, und es gehört in die gelbe Tonne, oder
gehört es wegen des bloß 0,5-prozentigen Plastikanteils nicht vielleicht doch in
die schwarze Tonne, denn da muss ja auch mal irgendwann etwas rein? Und
was mache ich jetzt mit der Zellophanverpackung um den Dallmayr-Prodomo-
Kaffee, gelb oder schwarz? Und sind Zitronenschalen wirklich etwas fur den
Bioabfall, angeblich sind sie doch inzwischen so stark gespritzt, dass sie mehr
aus Insektenvernichtungsmitteln als aus Zitrone bestehen? Zitronenschalen
vielleicht auch der Farbe wegen lieber doch gleich in den gelben Sack? Und
gab es nicht für Flaschenkorken früher eigene Müllsäckchen, und wohin wirft
man eigentlich kaputte Glühbirnen? Das sind so die Gedanken, denen ich
tagtäglich nachhänge, und da nur die gelben Säcke und Tonnen eine lange
Liste von den Sachen draufstehen haben, die reinsollen, bin ich jeden neuen
Tag so ratlos wie zuvor. Besonders dumm ist, dass man das Schuldbewusstsein
eben nichtdadurch mindern kann, dass man die langen Listen auf den gelben
Säcken liest — denn dort steht zwar, was reinsoll, aber dort gibt es genauso
eine Liste mit dem, was nicht reindarf. Spätestens eine Stunde später habe ich
vergessen, was auf welcher Liste stand, und ich kann mich nur noch erinnern,
dass Feinwaschmittelflaschen auf einer der Listen des gelben Sacks standen, nur,
ob auf der guten oder auf der bösen, das weiß ich nicht mehr. Meinen täglichen
gedanklichen Aufwand würde ich mit 3,2 Minuten berechnen, wenn man das
mal hochrechnet auf achtzig Millionen Müll machende Deutsche, dann könnte
man (manche können so etwas ausrechnen) wahrscheinlich erklären, dass
Deutschland täglich insgesamt vier Jahre lang über die Mülltrennung nachdenkt
oder dass man mit der Gedankenzeit, die sich Deutschland täglich über das
Mülltrennen macht, rechnete man dies auf die Arbeitskraft um, in zehn Minuten
einen Castortransport von München nach Gorleben tragen könnte, inklusive
polizeilicher Bewachung" (курсив наш. — Д.Ч.) См.: lilies F. Anleitung zum
Unschuldigsein / F. lilies. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag,
2002. - S. 15-18.
Как пишет M. Баслер, „Der Detailrealismus, die optische Genauigkeit der
Schulzeschen Prosa ist in der Lage, sie zu registrieren". См.: Baßler M. Op. cit. —
S. 87.
202

новых товаров, фирменные марки косметики, упоминания о новых
автозаправках, парках развлечений и т.п.1
Изменение культурных ценностей затрагивает и жизнь персо-
нажей из автобиографической книги „Альбом жизни" („Livealbum",
1999) Беньямина фон Штукрад-Барре. Например, в одном из эпи-
зодов девушка, оказавшись в автомобиле родителей, нервно избав-
ляется от их набора аудиокассет. У представителей молодого по-
коления иные вкусы и интересы, что показывается автором также
через каталог, представляющий последовательное называние уже
тех вещей, что слушает сама девушка2.
1 Например: ,Am nächsten Morgen war das Schlimmste überstanden. Ich schickte
die Fahrerlaubnis ein und plante die anstehenden Termine mit dem Zug. Irgendwie
versetzte mich dieser Entschluß sogar in gute Stimmung. Schlimmstenfalls müßten
wir bei Danny oder unseren Eltern Geld borgen. VTLT würde nichts merken, und ich
hätte den Job. «Du schaffst das«, sagte Andrea. Sie packte alles zusammen, legte die
Kataloge mit dem Referenzobjekt Burg Abenberg, Mittelfianken, verfestigt mit UNIL-
Sandsteinverfestiger OH und hydrophobiert mit UNIL 290, nach unten in die beiden
Reisetaschen, wickelte die Probeflaschen (200 ml) erst in Zeitungspapier und dann
in meine Unterwäsche, Socken und Hemden. In die Mitte der Schulterriemen hatte
sie ein kleines Lederpolster genäht. Den Tag verbrachte ich bei der Denkmalpflege in
Magdeburg, besuchte außerdem Maculan und Schuster, ohne die örtlichen Chefs oder
ihre Stellvertreter zu erreichen..." См.: Schulze I. Simple Storys. Ein Roman aus der
ostdeutschen Provinz /1. Schulze. - München: DTV, 2001. - S. 44.
2 „In so Elternautos sind die Kassetehfacher extrem interessant. Nicht nur die alten
Hippiekasseten des Vaters, die die Tochter dann genervt am Lenkrad kurbelnd mit
einer Hand auf die Rückbank feuern. — Das sind nicht meine Kassetten, mein
Vater hört so'n Scheiß! knurren sie, ehe man noch einen Titel hat lesen können.
Und wie das Wageninnere durchsetzt ist mit freilaufenden Tochterkassetten.
Sohnkassetten stecken meistens ordentlich in einer sachlich beschrifteten
Hülle. Tochterkassetten nicht. Amüsant sind Sohnkassettenetiketten mit in
10-Punktschrift lasergedruckten Inhaltsangaben:
Hard&Heavy Monsters. Vol. 9
Am besten sind aber Mutters Sprachkassetten. Meist
signalgelb lesen wir hier
Apprendre le Français
Tschechisch ohne Buch
Avanti I — Italienisch in letzter Minute
Aprender Español
Karibu — Kiswahili in 14 Tagen
Come on, Englisch fur Reise und Alltag
In der Zeit, in der die Kinder so augenfällig flügge werden, also selbst Auto
fahren, da stecken die Eltern sich neue Ziele, bei den Kindern ist es jetzt halt
wirklich zu spät. Dann lernen sie Sprachen neu (e parlate italiano) oder frischen
Kenntnisse auf (Imparare litaliano). Im Restaurant bestellen sie fortan nicht
mehr". См.: Stuckrad-Barre B. von Livealbum/ B. von Stuckrad-Barre. — Berlin:
Goldmann, 2002. - S. 148.
203

Любопытную попытку обозначить процесс смены культурных
парадигм в немецком обществе предпринял Хельмут Крауссер.
В своих дневниково-художественных записях1, охватывающих
более 12 лет жизни, он предстает писателем — свидетелем вре-
мени. От экономических проблем он с легкостью переходит к но-
востям культуры или углубляется в историю человеческой цивили-
зации, впечатления от музыки Бетховена или группы „Radiohead"
сменяются обращением к событиям Римской империи или к ин-
тригам шахматных турниров. Вполне закономерно определение
Л. Шольца, назвавшего Хельмута Крауссера „эстетически зна-
чимой величиной" в писательском мире — „автором множества
дневников, которые не позволяют уйти в небытие ни одной мелочи
настоящего"2.
Особенно ярко прием создания культурных архивов проявил
себя в небольшом романе Беньямина Леберта „Crazy", где чита-
тель постоянно находит тщательные зарисовки окружающего. Это
могут быть интерьеры3, портреты персонажей, в деталях которых
узнается само время (по маркам одежды, названиям музыкальных
групп, вкусовым предпочтениям и т.п.). Мы намеренно приводим
1 См., напр.: „Mai. Tagebuch des Mai 1992", 1993; „Mai-Juni", „Tagebuch des
Mai 1992. Tagebuch des Juni 1993", 1995; „August. Tagebuch des August 1995",
1996; „Juli, August, September", 1998; „Oktober, November, Dezember", 2000
идр.
2 „Ästhetisches Großkaliber", „Autor mehrerer Tagebücher, die an
Unvergänglichkeit keiner Teflonpfanne nachstehen sollen". См.: Scholz L. Der
Krieg der Dichter / L. Scholz // Der Freitag. - 1999. - N° 22. — URL: http://
www.freitag.de/l999/22/99221701 .htm
3 „Meine Mutter ist schon in das Zimmer gelaufen. Ich gehe ihr nach. Das Zimmer
ist klein, im Prospekt hat das ganz anders ausgesehen. Der hellbraune Parkettboden
ist brüchig, man erkennt vereinzelte Löcher. Jeweils an eine Zimmerwand ist
ein Bett gequetscht. Beide Betten sind alt. Bauernstil. In der Mitte steht ein
großer Schreibtisch mit zwei Stühlen. Auf einem liegt ein Kissen mit dem Adler-
Emblem. An der Wand zwei Schränke. Der eine verschlossen. Der zweite wird
wohl für mich gedacht sein. Ansonsten gibt es noch zwei Nachtkästchen und zwei
Ablageschränke, die voraussichtlich als Bücherregal verwendet werden sollen.
Voraussichtlich. Die Wände sind weiß. Nur über dem linken Bett hängen Poster.
Die meisten von ihnen fallen in den Bereich Sport und Computerspiele. Mein
Zimmerkamerad, der sie vermutlich aufgehängt hat, ist noch nicht da. Mein
Vater und Herr Richter folgen uns in das Zimmer. Drei Koffer und eine Tasche
werden auf den Boden gestellt. Ich denke an die Sekretärin Leren. Dreißig Jahre
in diesem Gemäuer. Richter öffnet eine Schublade des Schreibtisches und kramt
ein kleines Schildchen, vier Reißnägel und einen Hammer hervor. Dann verläßt
er das Zimmer und nagelt das Schildchen an die Türe. Später lese ich:..." См.:
Lebert B. Crazy/ В. Lebert. — Köln: Kiepenheuer und Witsch, 1999. — S. 14.
204

большую выдержку из романа, чтобы продемонстрировать, на-
сколько естественен этот прием для Леберта:
„Ich schaue mich um. Sehe meine fünf Kameraden. Alle sind sie ein
wenig bekümmert. Die Ungewißheit brennt in ihren Augen. Janosch,
der Anführer, läuft vome. Sein Blick ist gen Boden gerichtet. Er trägt
ein schwarzes Polohemd und eine weiße Jeans. Sein blondes Haar fällt
ihm ins Gesicht. Bei jedem Schritt bewegt sich seine Halskette, an der
ein Medaillon mit einem Photo seiner Eltern baumelt. Nie legt er die
Kette ab. Auch nicht, wenn er schläft. Der dicke Felix sagt, Janosch liebe
seine Eltern. Mehr als alles andere in der Welt. Manchmal weine er sogar.
Nach einem längeren Wiedersehen. Und nichts wünsche er sich mehr, als
bei ihnen zu sein. Wann immer es geht.
Neben ihm läuft der kleine Florian, den alle nur Mädchen nennen.
Sein Gang ist wacklig. Die Augen spielen mit der Natur. Immer wieder
suchen sie das Licht. Beobachten die Sonne. Wie sie untergeht. Seine
Haare sind nach hinten gekämmt. Er trägt einen roten Trainingsanzug
von Adidas. Die drei Streifen ziehen sich über die gesamte Fläche. Es
sieht schrecklich aus.
Janosch meint, Florian wäre es egal, wie er aussehe. Hauptsache, er
sehe überhaupt irgendwie aus, meint er. Damit habe er keine Probleme.
Er würde sich einfach anziehen. So, wie sich jeder irgendwie anzieht. Nur
mit dem Unterschied, daß bei ihm manchmal grausige Kombinationen
herauskämen. Einmal sei er sogar mit zwei verschiedenen Socken in die
Schule gekommen. Das bemerke er gar nicht. Das sei ihm alles egal. Und
deswegen sei es schon wieder lustig, meint Janosch.
Hinter ihnen laufen die beiden Felixe. Sie sind mit mir die einzigen,
die einen Rucksack dabeihaben. Kugli einen roten — Felix einen blauen.
So nebeneinander sehen sie komisch aus. Still laufen sie hinter den
anderen her. Sie haben gut fünf Meter Abstand zu Janosch und Florian.
Doch das stört nicht.
Gemächlich laufen sie weiter. Kugli trägt einen blauen Wollpullover
und eine braune Hose aus Waschcord. Seine Augen sind feucht. Auf dem
Kopf hat er eine rote Ferrari-Mütze. Der dicke Felix liebt Ferrari. Er
besitzt einen großen Katalog mit allen Modellen. Nachts nimmt er ihn
sogar mit ins Bett und riecht daran. Sein größter Wunsch ist es, einmal
in einem Ferrari zu fahren. Ohne Verdeck und so. Felix würde bestimmt
schreien, wenn es einmal dazu käme.
Der dünne Felix trägt ein grünes Sweatshirt mit Kapuze. Sie reicht
ihm weit bis über die Stirn. Seine schnellen, dunklen Augen blitzen
darunter hervor. Seine Füße stekken in weißen Turnschuhen. Nike.
Der dünne Felix ist ein Turnschuh-Liebhaber. Damit kennt er sich aus.
Tausend Stück hat er davon in seinem Schrank. Später will er sogar
selbst mal Turnschuhe kreieren. Ob das nicht verrückt wäre, meint
Florian.
205

Hinter den beiden läuft Troy. Er schläft beim Gehen fast ein. Seine
kleinen Ringelaugen werden schwer. Troy trägt ein schwarzes Regencape.
Dabei regnet es eigentlich nicht. Das Cape hat Troy von seinem Bruder
bekommen. Der wird nicht mehr lange leben. Vielleicht zwei Monate
noch. So heißt es. Manchmal, nach großem Alkoholkonsum, spricht Troy
von ihm. Der Bruder heißt Nikolas oder so. Ist genau ein Jahr älter als
Troy. Troy liebt ihn. Wie verrückt liebt er ihn. Er will ihn nicht verlieren.
In aufregenden Situationen trägt er deshalb immer das Regencape. Um bei
seinem Bruder zu sein. Um ihn nicht alleine zu lassen. Janosch sagt, das
sei tapfer. Ich glaube, da hat er recht. Hinter ihm, ein wenig abseits, laufe
ich. Es ist die übliche Sache. Mein Gang ist langsam und schwerfallig.
Mein linker Fuß schleift. Am liebsten würde ich ihn abschlagen. Ich trage
mal wieder ein Pink Hoyd-T-Shirt. Diesmal von dem Album The Division
Bell Zwei große Steine sind darauf abgebildet. Mit Augen und Mündern.
Sie sehen aus, als sprächen sie miteinander. Von weitem könnte man
sogar denken, sie wären eins. Typisch Pink Floyd. Ich liebe Pink Floyd.
Janosch sagt, die Musik sei crazy. Aber genau deswegen liebe ich sie. We
don't need no education geht einfach unter die Haut. So ist es halt. An
den Beinen trage ich eine blaue Jeans. Levis. Ich habe sie von meiner
Schwester bekommen. Sie sagt, sie wäre gut zum Frauen-Anbaggern.
Schließlich wisse sie ja, wovon sie spreche. Keine Ahnung. Irgendwie
ist es toll, eine lesbische Schwester zu haben. Die hat immer hübsche
Freundinnen. Allerdings sind die auch meistens lesbisch. Janosch sagt,
das sei cool"1.
Отрывок почти фотографически воспроизводит определенную
житейскую ситуацию с характерными опознавательными зна-
ками современности. „Черного цвета рубашка для поло" в соче-
тании с „белыми джинсами", „красный тренировочный костюм
от „Адидас", надетый на прогулку, „разные носки" на ногах, „го-
лубой шерстяной пуловер" над „коричневыми штанами", „зеленая
ветровка с капюшоном", надвинутым прямо на глаза, „черное кепи
с козырьком от дождя" или „фуражка поклонника „Ferrari" , „го-
лубые джинсы Levis", от которых без ума лесбиянки, — таковы
оригинальные вкусовые предпочтения молодежной моды 1990-х гг.
Подробно указано происхождение той или иной вещи: получена ли
она от старшего брата или сестры или, как футболка с эмблемой
группы „Пинк Флойд", востребована из-за увлеченности их музы-
кальным альбомом „The Division Bell"... Сочетание несочетаемого
в одежде, самодостаточность и ярко выраженный индивидуализм
в эстетике поведения, вторжение англицизмов (напр., „cool" —
„клево, классно, здорово") в обиходную речь персонажей — все это
яркие внешние признаки нового поколения немцев, схваченные
автором.
Lebert В. Crazy. — S. 103-105.
206

В целом же каждая мелочь в „Crazy" Беньямина Леберта оказы-
вается описанной самым тщательным образом, и уже в начальных
главах рассказчик представляет нам настоящий каталог точных
определений своих интернатских друзей с предысторией их жизни1.
Подобная авторская стратегия типична для 1990-х гг. Молодая
литература часто стремится едва ли не к стендалевской технике
„зеркала, проносимого по дороге", в котором все и отражается
само собою. Об этом прямо заявляет, например, один из основа-
телей поп-культурного квинтета „Tristesse Royale" Иоахим Бессинг:
„Книга должна быть разновидностью зеркала, отражением види-
мого..."2.
Насколько оправдан подобный описательно-фиксирующий
стиль письма? Не становится ли „каталогизация" текста замеще-
нием психологической или смысловой глубины?3 Стендалевское
„зеркало" предполагает не только прямое отражение реалий жизни,
но также и анализ их. Автор „Красного и черного" требует от чи-
тателя размышлений, постоянно настраивает его на аналитический
лад. Современные же авторы чаще всего ограничиваются простым
каталогическим отражением действительности. В создаваемом
ими архивном нагромождении подробностей и деталей, конечно,
открывается определенная картина мира, но она не предполагает
оценки, неравнодушного отношения читателя к изображаемому.
Детали происходящего становятся частью постмодернистского
дискурса, изначально не претендующего на повествовательную
глубину. В этом отношении показательно высказывание Марселя
1 Lebert В. Crazy. - S. 26-27.
2 „Wir wollten uns auf keinen Fall zu Sprechern einer Generation machen. Ich
persönlich kann mich für die meisten Leute meines Alters überhaupt nicht einsetzen,
weil ich finde, daß sie einen bescheuerten Lebenswandel und bescheuerte Ziele
haben und total korrumpiert sind, bis hin zu ihrem Sexualverhalten. Das Buch
sollte eine Art Spiegel sein, eine Reflexion der Oberfläche. Entweder, weil wir es
nicht anders können oder nicht anders wollen". См.: Stemmer N.T. Interview
mit Joachim Bessing. — URL: http://www.pro-qm.de/Veranstaltungen/tristesse/
tristesse.html
3 Максим Билл ер, рецензируя „Crazy", толерантно назвал автора „юным Сэ-
линджером", но высказался жестко: „И тем не менее... Тем не менее роман
не следовало бы печатать..." („Und trotzdem. Und trotzdem hätte sein Roman
>Crazy< niemals gedruckt werden dürfen..."). Сомнения критика вызвало
смысловое наполнение романа. См.: Biller M. Deutschbuch / M. Biller. —
München: DTV, 2001. — S. 70. В литературной критике постоянно звучат
скептические реплики о молодых писателях, которые одним произведе-
нием поразили публику и затем — надолго ушли в тень. Так, например,
вторая книга Беньямина Леберта увидела свет лишь в 2003 году (Lebert В.
Der Vogel ist ein Rabe / В. Lebert. — Köln: Kiepenheuer und Witsch, 2003. —
127 S.).
207

Байера, заявляющего о своей открытости любым впечатлениям: „Я
не прописываю вещь с начала до конца. Я не желаю знать в на-
чале, что выйдет в конце. Я замечаю, когда это медленно начинает
проявляться"1.
Подобная форма повествования внутренне соответствует мелкой
сущности современного индивидуума, о которой мы писали ранее.
В романе Леберта мы характерным образом не находим индивиду-
ализации характеристик, не находим разных характеров, довольст-
вуясь вместо этого в персонажах фиксацией их психологических
состояний. „Каталогизация", „инвентаризация" (Г. Айх) высту-
пают адекватным средством отражения мира, который при всем
разнообразии своих форм удивительно унифицирован. Приведем
лишь один пример. Описывая свою сестру-лесбиянку, бравшую его
на свои встречи с другими девчонками, рассказчик замечает, что
любит ее, но все же должен признать: „Ее лицо ясно и без морщин.
Без выражения. Редко я вижу его плачущим. Или смеющимся. Оно
всегда пустое"' (курсив наш. — Д.Ч.). Ремарки о „пустоте", „невы-
разительности" суть не что иное, как указание на безликую стан-
дартность человеческой сущности.
Архивизм описаний отчасти присущ в 1990-е гг. и литературным
опытам признанных классиков. Например, „Мое столетие" Гюн-
тера Грасса, взятое в целом, в определенной мере представляет
собою грандиозный каталог исторических и жизненных событий
XX в.
Используя прием каталогизации, архивизации фактов, образов,
положений современности, в том числе и в ее связи с прошлым,
немецкая литература 1990-х гг. естественным образом отображает
на своих страницах процесс перемен во внешнем облике жизни.
Находя и фиксируя знаки современной действительности, писатели
стремятся обрести твердую почву под ногами в атмосфере изменчи-
вости и неопределенности.
2. ХАРАКТЕРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ
МАНЕРЫ
Оценивая итоги титанической работы Вальтера Кемповски
над многолетним литературно-историческим проектом „Эхолот"
(„Echolot", 1993-20052), И. Радиш обратила внимание на клю-
чевое событие в жизни автора, случившееся в далеком 1948 г. Оно
1 „Ich schreibe nicht von vorne bis hinten durch. Ich will nicht zu Beginn wissen, was
am Ende rauskommt. Ich merke, wann es langsam fertig ist". См.: Wichmann H.
Von K. zu Karnau: ein Gespräch mit Marcel Beyer über seine literarische Arbeit. —
URL: http://www.thing.de/neid/archiv/sonst/text/beyer.htm
2 Издания 1993, 1999, 2002 и 2005 годов.
208

многое объясняет не только в его частной биографии, но и в спо-
собах и путях понимания истории вообще, характерных для ли-
тературы конца XX в. „В 1948 году Вальтер Кемповски, голодный
и грязный, сидел в товарном вагоне, который должен был доставить
его, приговоренного советским военным трибуналом к 25 годам
заключения, в тюрьму Баутцен. Во время одной из остановок он
увидел в щель прогуливающуюся супружескую пару, беззаботную
под ясным небом: она — в платье в цветочках, он — в бриджах. Дня
заключенного этого было шоком. Одновременность несовместимого
поразила его. Сколько счастья и горя, безобидного и трагедийного, уг-
рожающего жизни и идиллического происходит в каждую секунду!" —
восклицает И. Радиш1.
Именно из переживаний 1948 года выросло желание Валь-
тера Кемповски представить историю во всем возможном много-
образии и многоголосии, в „одновременности несовместимого", из-
бегая какой-либо „обработки" реальности по привычным законам
литературы. В. Кемповски представил читателю впечатляющее,
безграничное собрание цитат, взятых из опубликованных и неопу-
бликованных документов: дневников, газет, писем, относящихся
к 1941—1945 гг. Авторская редакция заключалась только в их хро-
нологическом упорядочении.
Пример „Эхолота" — одно из свидетельств того, что в лите-
ратуре 1990-х гг. меняется преобладающая форма (авторского)
видения событий прошлого и настоящего. Падение Берлинской
стены ознаменовало крах многих — не только восточных, но и за-
падных — идеологических систем и стереотипов. Как следствие,
обобщающий, систематизирующий подход к оценке событий ухо-
дящего века, привычный для прошлого, стал вытесняться жела-
нием услышать голоса непосредственных участников жизненного
процесса, узнать частную правду истории, во многом отличную
от правды официальной2. Эта, в сущности, общественно-политиче-
Радиш И. Вальтер Кемповски завершил „Эхолот" — эпический обзор не-
мецкой души / И. Радиш // Kulturjournal des Goethe-Instituts. — 2005. —
№ 5. - С. 5.
Об этом хорошо написал, например, А. Крэттли в своей статье 1996 года.
„Die gesellschaftlichen, wirtschaftlichen und kulturellen Probleme, sowohl die
alten wie die neu entstandenen, wären nicht gelöst, wenn sie ihren literarischen
Niederschlag in einer Erzählung gefunden hätten. Bestenfalls träten sie klarer
ins Bewusstsein derer, die Romane lesen. Aber das ist nicht einmal sicher, denn
Fiction ist dafür eigentlich nicht die am besten geeignete Gattung. Ausserdem ist es
doch die Qualität des Kunstwerks, die in jedem Fall über seinen Rang entscheidet,
und die ist ja nicht schon gegeben, wenn das Thema die Zeitgeschichte ist.
Selbstverständlich ist die Gegenwartsliteratur eine Informationsquelle auch für
Zeitgeschichte, ein Seismograph, der feinste Ersch tterungen und Verschiebungen 3
209

екая тенденция оказалась созвучной другому, собственно литера-
турному устремлению, характерному для второй половины XX в.
Не только в Германии, но и во всей западноевропейской литера-
туре в это время становятся заметными отход от классической тра-
диции повествования, установка на „предельную объективацию
и индивидуализацию рассказчиков", что вызывает „иллюзии их
самостоятельного, независимого от автора существования"1.
Авторская убежденность в том, что личный опыт более интересен,
информативен для понимания прошлого и настоящего, нежели ли-
тературно-социологические исследования, вызвала к жизни целый
ряд произведений, имеющих ярко выраженную биографическую
и автобиографическую основу. Не претендующие на эпическую
многогранность и широту, они стали, тем не менее, по-настоящему
многоцветными художественно-историческими свидетельствами
XX в.
Так, книги Понтера де Бройна „Промежуточный итог" и „Сорок
лет. Повесть о жизни" естественно сопрягают историю семьи писа-
теля, его личностного развития с историей Веймарской республики,
Третьего рейха и начала ГДР. Де Бройн пишет не только о годах
своей работы библиотекарем в Берлине, о первых успехах на по-
прище писателя, о встречах с Г. Беллем, В. Бирманном, К. Вольф,
Г. Кантом... Его автобиография часто тождественна (внутренним
наполнением мыслей и поступков) биографиям множества его сов-
ременников, ибо через частную судьбу показываются те силы, ко-
торые способствовали рождению и развенчанию многих иллюзий
его поколения.
Желание донести до читателя голоса современников присуще
и книгам Петера Рюмкорфа „Мое желание — в неспешном раз-
говоре... Воззрения снятой шахматной фигуры" („Ich habe Lust,
О anzeigt. Nur meine ich, dass Tagebücher wie die Sudelblätter von Adolf Endler,
dem „Tarzan am Prenzlauer Berg", oder Beobachtungen und Aufzeichnungen, wie
sie Josef Ortheil in seinem Buch „Blauer Weg" vorgelegt hat, „Zeitmitschriften"
wie die Gedichte und die Prosa von Kurt Drawert oder die gesammelten
Zeitungsartikel, Aufsätze und Vorträge, die Jurek Becker unter dem Titel «Ende
des Grössenwahns» gesammelt herausgegeben hat, insgesamt aufschlussreicher und
der Wahrheit näher sind als irgendein zeitgeschichtlicher Gegenwartsroman. Das
Tagebuch des Schauspielers Manfred Krug, das dokumentiert, welchen Pressionen
die DDRBerühmtheiten ausgesetzt waren, die sich mit der Ausbürgerung von Wolf
Biermann nicht abfinden wollten und das in einem Brief ans Zentralkomitee zum
Ausdruck brachten, ist eine ergiebige zeitgeschichtliche Quelle". См.: Krättli A.
Eine hönische, tieftraurige Satire auf die DDR: Literatur nach der Wende und
Thomas Brussiga „Helden wie wir" / A. Krättli // Badener Tagblatt. — 1996. —
25 Mai. — URL: http://www.thomasbrussig.de/helden/badener.htm
1 См.: Филюшкина С.H. Современный английский роман / С.H. Филюш-
кина. — Воронеж: Воронеж, гос. ун-т, 1988. — С. 134.
210

im weiten Feld... Betrachtungen einer abgeräumten Schachfigur",
1995), Марселя Райх-Раницки „Моя жизнь" („Mein Leben", 1999),
Кристы Вольф „Здесь в другом месте", Вольфа Бирмана,Лишение
гражданства" („Die Ausbrgerung", 2001)... Все они насыщены „до-
кументами времени": текстами частных и открытых писем и от-
ветов на них, свидетельствами очевидцев, фактами публичных вы-
ступлений... В воспоминаниях, рассказах, статьях-некрологах рож-
даются образы живущих и ушедших людей: Ф. Фюмана, В. Хайзе,
С. Хермлина, И. Моргнер, Г. Гауса, Л. Копелева, Г. Белля, Г.Грасса
и др.
Подобные примеры легко продолжить. Укажем на их общую
особенность: авторская идея собственной „анонимности", стрем-
ление проникнуть в обличив современников и заговорить их го-
лосами сочетаются с выраженным ощущением себя как такого же
участника и свидетеля истории. При этом сопряжение ярко выра-
женного ./шадого начала с желанием открыть личностное наполнение
общей истории порождает неожиданный стилистический эффект,
когда повествование от 3-го лица неуловимо смешивается с повест-
вованием от 1-го лица, когда возникает их смысловая тождествен-
ность. Не случайно, например, в критике возник спор по поводу
„Моего столетия" Гюнтера Грасса, заключавшийся в объективной
невозможности определить персону, стоящую на первом плане
в повествовании (персонажи это или сам автор, надевающий маски
персонажей, а в отдельных главах превращающийся в персонажа
истории)1.
Молодая немецкая литература, осмысляющая проблемы не про-
шлого, а настоящего, в не меньшей степени демонстрирует уста-
новку на личностное повествование. Отметим здесь „33 мгновенья
счастья" и „Simple Storys"2 Инго Шульце, „Герои, как мы" Томаса
1 См., напр.: Arend I. Wer hat uns verraten? /1. Arend // Der Freitag.— 1999. —
N9 29. - URL: http://www.freitag.de/1999/29/08k.htm; Kroemer R. Platutüden
und Abziehbilder/ R. Kroemer. — URL: http://www.literaturkritik.de/txt/1999-
08/1999-08-0035.html и др.
2 Как пишет рецензент: „Болезненный, мучительный опыт, не чуждый
и русскоязычному читателю. Тем интереснее посмотреться в это «зеркало»,
к тому же автор следует чеховской традиции «подводного течения», когда
вроде бы ничего не происходит, но атмосфера повествования до предела
наэлектризована драмой. Другое сравнение — фильмы Антониони с их тон-
чайшим психологизмом, недоговоренностью, предчувствием беды. Каждая
история рассказывается от нового лица, потом эти «лица» начинают по-
вторяться, а сами истории — переплетаться, создавая эффект наложения,
глубины. Опущенные связи читатель в состоянии достроить сам. Скупой,
отточенный стиль. Эмоциональность приглушена. Метафора, вообще
всякий намек на цветистость отсутствуют. Автор словно бы самоустра-
няется, уходит в тень, предоставляя слово героям, чья „точка зрения" О
211

Бруссига, „Crazy" БеньяминаЛеберта... В жанре „биографического
эссе" написала свою первую книгу Яна Хензель („Дети Зоны" —
„Zonenkinder", 2002), в результате чего очень трудно сказать, что
же перед нами — беллетристика или хроника заката ГДР1.
Установка на личностное повествование помогла в разрешении
серьезной проблемы, возникшей в литературе 1990-х гг. Описание
процессов объединения, в особенности — протекавших в бывшей
ГДР, очень часто оказывалось невозможным при использовании
привычного научного инструментария (из социологии, полито-
логии и т.п.) и привычных литературных приемов. Видимая про-
стота художественной задачи оборачивалась совершенно неожидан-
ными трудностями. „Представление читателю редкостного соче-
тания ужаса и банальности должно быть таким же двусмысленным,
как и сама реальность жизни того времени..." — так оценивал ли-
тературный критик Ш. Волле методически „правильные", но в то
же время мало впечатлявшие читателя академические попытки
познать восточногерманскую действительность. Проблема заклю-
чалась в том, что форма произведения, стилистика повествования
о ГДР должны были соответствовать внутреннему содержанию изо-
бражаемого, где вместо „ясности высказываний... господствовали
диффузные сумерки коллективной шизофрении"2.
И только адресация главной роли в повествовании рассказчику
обеспечила художественную достоверность текстам. Конечно же,
этот прием известен и используется в литературе достаточно давно.
Однако для нас было важным подчеркнуть его принципиальную
актуализацию в текстах конца XX в. Благодаря этому в романе То-
маса Бруссига ;,Герои, как мы", в произведениях Кристы Вольф
„Медея" („Medea", 1996) и „На собственной шкуре", у многих
О неизбежно ограничена. Тем сильнее воздействует проступающая за не-
домолвками гнетущая провинциальная реальность, обрекающая людей
отчаянно цепляться за видимость жизни". См.: Скидан А. Рецензия. URL:
http://www.redjournal.ru/index.pl?num=103 — Рец. на кн.: Simple Storys.
Роман из жизни восточногерманской провинции /И. Шульце. — М.:
AdMarginem, 2003. - 319 с.
О Западе и Востоке: эссе // Deutschland (на рус. языке). — 2002. — № 6. —
С.61.
„Im Osten entwickelten die Menschen ein Gespür für Zwischentöne,
Anspielungen, Doppeldeutigkeiten — die Diktatur ist das Reich der Metaphern.
Die Darstellung der seltsamen Ambivalenz aus Schrecken und Banalität muss
genauso doppeldeutig sein wie die damalige Lebensrealität. Die akademische
Forschung reagiert verklemmt bis bösartig auf den Geschichtenerzähler. Sie
fordert terminologische Klarheit dort, wo die Begriffe verschwimmen. Sie drängt
auf klare Aussagen, wo das diffuse Dämmerlicht der kollektiven Schizophrenie
herrschte". См.: Wolle S. Waschputzis Wahrheit. — URL: http://www.zeit.
de/2000/46/Kultur/200046_dt._einheit.html
212

других авторов мы находим отражение действительного мироо-
щущения „простых немцев", ставших участниками происходящих
перемен, понимание того, что историческая память отдельного че-
ловека может быть важнее государственных архивов.
Мир 1990-х гг. оказался — несмотря на все тенденции к объеди-
нению ■— состоящим из огромного количества взаимоисключающих
истин. И чтобы познать эти частные истины, авторам не оставалось
ничего иного, как взглянуть на мир глазами их носителей.
3. ОСОБЕННОСТИ „ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ТОНА"
Редуцированность изображенных движений человеческой
души — еще одна заметная черта многих произведений литературы
1990-х гг.
В особенности это наблюдение справедливо по отношению
к книгам молодых авторов. Приведем несколько примеров.
В 1995 г. Томас Хетхе создает роман „Нокс" („Nox"), в тради-
циях англо-американской прозы повествуя о событиях объединения
Германии. Произведение пользовалось относительным успехом,
однако критика единодушно отметила слабость эмоционального
компонента, который почти не заметен в тексте.
Зое Йенни в романе „Комната из цветочной пыльцы" („Das
Blutenstaubzimmer", 1997) рассказала о жизни ребенка, оставше-
гося после развода родителей с отцом, одинокого, не получающего
родительской ласки ни от одной из сторон. Роман по-настоящему
коснулся нерва времени, проблемы взаимной человеческой отчуж-
денности в современном социуме. Однако характерной особен-
ностью этого рационально выстроенного произведения является
странный эмоциональный холод1. На всем протяжении действия
персонажи остаются удивительно далекими от читателя, который
не находит в них внутреннего развития и не может по-настоящему
войти в их переживания. Задумываясь об особенностях стиля пи-
сательницы, мы вправе задать вопрос: „должна ли опустошенность
чувств изображаться так же бесчувственно?"2.
Подобная же внутренняя монотонность отличает и книгу Георга
Кляйна — „Призывание Слепой Рыбы". „Вплоть до незначитель-
нейших нюансов все персонажи разговаривают в одном тоне, — ха-
Роман „профессионально хорош в художественном отношении,
но оставляет меня совсем холодным", — пишет Л. Хагештедт. („ist ein
gutes Kunsthandwerk und läßt mich völlig kalt".) См.: Hagestedt L. Komik und
Emotionalität / L. Hagestedt. — URL: http://www.literaturkritik.de/txt/1999-
02/1999-02-0011. html
„aber muß Gefühlsleere auch gefühllos dargeboten werden?" См.: Ibid.
213

рактеризует ее стиль М. Гайзер. — В конце концов это приводит
к определенному утомлению однообразностью"1.
Скупая эмоциональность подобных произведений представ-
ляется вполне закономерной. Необходимость передать особен-
ности современной действительности, а также характерные черты
в образе человека 1990-х гг. — его одиночество и погруженность
в свой частный мир — вызвала потребность в адекватных художе-
ственных средствах. Иоахим Бессинг в одном из интервью очень
жестко сказал о европейском настоящем: „То, что способно прино-
сить человеку счастье, - секс, любовь, природа и так далее — ока-
залось иллюзией. Эти иллюзии отполированны и недостижимы,
они держат его в плену, как шиншиллу в клетке. Миры, предла-
гаемые нам для самореализации, в действительности не что иное,
как кастрированные миры, во чреве которых ты разрушаешь себя
полностью"2.
„Кастрированные миры", в которых обитает современный че-
ловек, обусловили практическую невостребованность сильных
эмоций, их неприложимость к настоящему, что отразилось, на-
пример, в лирической прозе Юдит Херманн.
Ее персонажи подчас словно бы со стороны изучают (без каких
бы то ни было эмоций) происходящее с ними. Бесстрастный рас-
сказ о событии, а не проживание его, холодновато-отстраненный
взгляд на окружающее, факт вместо эмоции — вот отличительные
черты ее историй3.
Именно это мы видим, например, в рассказе „Camera obscura":
„Der Künstler ist sehr klein. Marie weiß manchmal nicht, ob noch
alles mit ihr in Ordnung ist, der Künstler ist viel zu klein; sie denkt: Du
„Bis auf zu vernachlässigende Nuancen sprechen alle seine Figuren im gleichen
Ton... Dies führt schließlich zu einer gewissen Ermüdung und Eintönigkeit".
См.: Gaiser M. Aus Sicht der Männer / M. Gaiser. — URL: http://www.
literaturkritikde/txt/1999-12/1999-12-0053.html
„ Welche Bücher, außer ihrem eigenen, interessieren Sie sonst noch ? Bret Easton
Ellis, Glamorama und Michel Houellebecqs Elementarteilchen. Ich sehe im
Moment einen gemeinsamen Gesprächstext dieser Bücher mit meinem eigenen.
Alle drei zeigen, wie das, was dem Menschen noch Glück bringen kann — Sex,
Liebe, Natur etc. — verschoben worden ist in Bilder. Diese Bilder sind aufpoliert
und unerreichbar, sie halten ihn gefangen wie einen Käfig-Chinchilla. Die Welten,
die uns zur Selbstverwirklichung angeboten werden, sind in Wirklichkeit nichts
anderes als Kastrationswelten, in deren Innerem man sich vollkommen zugrunde
richtet". См.: Stemmer N.T. Op. cit.
„Рассказы Херманн очень солидно соотносимы с традицией короткого
рассказа, и прежде всего американской short story", — написал M. Баслер
(„Hermanns Erzählungen stehen soliderweise in der Tradition der Kurzgeschichte
vor allem der amerikanischen Short Story"). См.: Baßler M. Op. cit. — S. 79-80.
214

hast sie nicht mehr alle, meint sich selbst, vielleicht weil es Herbst wird,
weil die altbekannte Unruhe beginnt, das Frösteln im Rücken, der Regen?
Der Künstler ist wirklich sehr klein. Bestimmt drei Köpfe kleiner als
Marie. Er ist berühmt, in Berlin zumindest kennt ihn jeder, er macht
Kunst mit dem Computer, er hat zwei Bücher geschrieben, nachts redet
er manchmal im Radio. Der Künstler ist zudem noch häßlich. Er hat
einen ganz kleinen, proletarischen Kopf, er ist sehr dunkel, manche Leute
sagen, er hätte spanisches Blut. Sein Mund ist unglaublich schmal. Nicht
vorhanden. Seine Augen aber sind schön, ganz schwarz und groß, meist
hält er sich beim Reden so die Hand vors Gesicht, daß man nur diese
Augen sehen kann. Der Künstler ist katastrophal angezogen. Er trägt
zerrissene Jeans — in Kindeigröße, denkt Marie -, immer eine grüne
Jacke, immer Turnschuhe. Ums linke Handgelenk hat er ein schwarzes
Ledeiband geknüpft. Manche Leute sagen, der Künstler sei trotz allem
unglaublich intelligent.
Marie will was von dem Künstler. Was sie von ihm will, weiß sie nicht.
Vielleicht den Glanz seiner Berühmtheit. Vielleicht noch schöner sein
neben einem häßlichen Menschen. Vielleicht eindringen, zerstörerisch, in
eine scheinbare Ungerührtheit. Marie fragt sich ernsthaft, ob mit ihr noch
alles in Ordnung ist. Sehen sie nicht doch eher lächerlich aus zusammen?
Marie hat immer nur mit schönen Menschen zusammen sein wollen. Es
ist gruselig, zu einem Mann hinunterschauen zu müssen. Es ist gruselig,
sich vorzustellen, wie das sein soll, wenn... Trotzdem will Marie.
Am allerersten Abend küssen sie sich. Oder besser, Jcüßt Marie den
Künstler. Er steht plötzlich vor ihr, auf diesem Fest, zwischen all den
Berliner Berühmtheiten, und Marie weiß nicht zu entscheiden, welcher
Berühmtheit sie an diesem Abend ihren langen, langen Blick zuerst
schenken soll. Der Künstler bietet sich an. Er steht plötzlich vor ihr, mit
diesen schönen, schwarzen Augen, und Marie, die ihn im Fernsehen
gesehen hat, erkennt ihn sofort. Er gießt ihr unentwegt Wodka ins Glas
und stellt schwierige Fragen. Was ist glücklich sein für dich. Hast du
schon einmal jemanden verraten. Ist es dir unangenehm, wenn du etwas
nur wegen deines Äußeren erreichst.
Marie trinkt Wodka, ist zögerlich, sagt — Glück ist immer der Moment
davor. Die Sekunde vor dem Moment, in dem ich eigentlich glücklich
sein sollte, in dieser Sekunde bin ich glücklich und weiß es nicht. Ich
habe schon viele Menschen verraten, glaube ich. Und ich finde es schön,
Dinge wegen meines Äußeren zu erreichen"1.
В приведенном отрывке обращает на себя внимание эмоцио-
нальная приглушенность, видимая невыразительность повествова-
тельной манеры. Перед нами — форма почти равнодушного вос-
произведения образов, явлений...
Hermann J. Camera obscura / J. Hermann // Sommerhaus, später. — Frankfiirt
a/M., 2000. -S. 157-158.
215

Любопытна и стилистика вопросов в рассказах Юдит Херманн.
Их грамматическое построение наводит на мысль, что перед нами
отнюдь не вопросы, а нечто среднее между полуутверждением и не-
осторожным любопытством. То же видим и в других рассказах, на-
пример: „...dann war sie neben mir und sagte: «Soll ich warten»"1. Или
укажем на совершенно безэмоциональный вопрос-размышление
„warum" в рассказе „Конец чего-то"2.
Литературная критика мгновенно уловила эту приглушенность
переживаний. „Доминирующий тон в повествовании —- элегичный:
поздно, позднее, слишком поздно", — высказался И. Шульце о дебюте
Юдит Херманн. „В этих историях чаще всего сумрачно, здесь царит
такое освещение, как глубоко под водой", — отметил Ф. Иллиес3.
„Взаимная (людская) изолированность друг от друга выражает себя
прежде всего в безъязыкости („Sprachlosigkeit")", — написала М. Яр-
мэркер, указывая на немногословность персонажей и на то, что их
диалоги, высказывания, вопросы сокращены, сжаты до предела...4
Однако эта техника своеобразного „минимализма", свой-
ственная Юдит Херманн, обманчива в своей простоте. Ее текст
1 ladem. Sonja / J. Hermann // Ibid. — S. 57.
2 ladem. Ende von Etwas / J. Hennann // Ibid. — S. 92.
3 „Der Grundton ist elegisch": „spät, später, zu spät" (Schulze I. Wo schöne
Menschen lange warten / I. Schulze // Die Welt. — 1998. — 24 Dezember). Es
„ist meist dämmrig in diesen Geschichten, hier herrscht ein Licht wie tief unter
wasser" (lilies F. Die Traumwandle ri n / F. lilies // Frankfurter Allgemeine
Zeitung. - 1998. - 17 Oktober). Цит. по: Baßler M. Op. cit. — S. 78.
4 „Beziehungslosigkeit manifestiert sich allererst als Sprachlosigkeit... Die
Sprache, die hier gefordert ist, ist einfach, erreicht bisweilen ein Höchstmaß an
Einfachheit, wenn es die Wirklichkeit so will, und ist doch wieder kunstvoll, auch
im Sichversagen. Zu ihren eigensten Prägungen findet sie dort, wo es gerade
nicht um zwischenmenschliche Beziehungen sondern um Beschreibungen geht,
wenn etwa — in „Camera Obscura" — das Zimmer des. Künstlers beschrieben
wird, wenn seine Annäherung an seine Besucherin als Folge von Bildern auf dem
Computerbildschirm erscheint, wenn man sich einem alten, zerfallenden Haus
nähert. Natürlich wird auch in diesen Geschichten der Beziehungslosigkeit viel
geredet. Aber Mitteilung, Austausch von Gedanken, Verstehen — das gibt es kaum
oder vielleicht gar nicht. Die Sprache, die diese Dialoge trägt, ist auf ein gerade
noch erträgliches Minimum von Formulierungen reduziert. Bezeichnend ist es,
wenn der wohl einzige längere Dialog — in „Hurrikan" — eigentlich gar keiner ist
und aus zwei nebeneinandergesetzten Fantasien der zwei Freundinnen besteht, die
nicht über ihre realen Erlebnisse sprechen, sondern ein Leben auf ihrer karibischen
Ferieninsel malen, das sie gerade nicht haben finden können und das sie nun in
ihrem Erzähl-Spiel «Sich-so-ein-Leben-vorstellen» einzuholen suchen". См.:
Jahrmärker M. Zeitanalyse: Beziehungslosigkeit / M. Jahrmärker. — URL: http://
www.hainholz.de/wortlaut/hermann.htm — Rez. zu: Sommerhaus, später /
J. Hermann. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag, 1998. — 187 S.
216

напоминает хемингуэевский „айсберг", где действительно важное
скрыто между строк, где видимая „вершина" повествования таит —
что понимается при внимательном чтении — другие, глубинные
пласты повествования. Юдит Херманн пишет о быстротечности
счастья в современном мире, о человеческой неспособности ми-
риться с обыденным и неспособности завязывать отношения с дру-
гими людьми, о потерянных возможностях сделать личное счастье
реальным1.
Эмоциональная сдержанность повествования компенсируется
емкими метафорами и изображением характерных движений, пе-
редающих состояние персонажей, открывающих скрытые пласты
сюжетов.
Так, почти постоянным признаком современного молодого чело-
века становится его курение сигарет. Сигарета подается автором
как один из способов установить видимость контакта с другим, в то
же время она — знак того, что общение лишь имитируется...
Бесцветность человеческого существования часто передается
через упоминание холода. Например, озябшие, холодные руки, ко-
торые бабушка рассказчицы постоянно греет у самовара — не что
иное, как метафора для обозначения замерзшей, замороженной
души, покинутой мужем, потерянной в чужом городе („Красные
кораллы").
Персонажи Юдит Херманн часто оказываются в пыльных поме-
щениях. Пыль здесь — свидетельство несобытийности, безынте-
ресное™ всей их жизни. С пылью можно даже поиграть* дуя на ее
пласты и наблюдая маленькие вихри, вновь имитируя события*
но подобные действия — не более чем буря в стакане воды, ведь
в действительности ничего не меняется. Такую пыль мы находим
везде... В „Красных кораллах" рассказчица, сидя одиноко на полу
комнаты, играет с ней дуновениями воздуха...2 В „Соне" пыль
Как заметил в рецензии на книгу Т. Вайнгэртнер, „эти истории идут прямо
к сердцу и затрагивают глубоко, потому что в той или иной фигуре узнаешь
кого-то, будь это твой знакомый или ты сам. Персонажи Юдит Херманн
взяты из жизни, они показывают человеческие типы, иной раз с необычной
стороны, но вполне реалистично, так, будто ты встречал того или другого,
не понимая еще их одиночества, потому что они едва выражают свои
чувства". См.: Weingärtner Т. Der junge Mann und das Meer / T. Weingärtner //
Berliner Morgenpost. — 1999. — 20 August. — URL: http://archiv.berliner-
morgenpost.de/bin/bm/e?u=/bm/archivl999/990820/feuületon/stoi701.htnil
„Ich saß oft in einer Ecke des Zimmers auf dem Boden, ich hatte die Knie an den
Körper gezogen und pustete sachte die Staubflocken durch den Raum... Das Licht
fiel grün durch die Bäume vor dem Fenster, es war ein wässeriges Licht, ein Licht
wie es an Seen ist, und die Staubflocken trieben durch das Zimmer wie die Algen
und der Tang". См.: Hermann J. Rote Korallen /J. Hermann // Op. cit. — S. 20.
217

в творческом жилище-ателье рассказчика означает полное отсут-
ствие новостей...1
Скупость детализации, свойственная повествованию Юдит
Херманн, практически не позволяет вести разговор о заметной
индивидуальности, оригинальности персонажей. Отдельные
жесты, слова, небольшие поступки не столько дают представление
о них самих, сколько свидетельствуют о типично кризисном, нет
уютном душевном состоянии современного человека. Немногие
детали, роль которых повышается в этом отношении, часто ста-
новятся своеобразными метафорами, приложимыми ко всему
поколению 1990-х гг. Так, героини Юдит Херманн, замыкаясь
в своих переживаниях, сидят в углу комнаты, сознательно огра-
ничивая себя в пространстве, отгородившись от мира (одинаково
в разных рассказах!) — „подтянув колени к груди"2, ^подтянув
ноги к груди"3 („Красные кораллы"), ^,как всегда, подтянув ко-
лени к груди" („Харрикейн")...4 Жизненную депрессию личности
писательница воспроизводит с помощью типичных коротких,
сомнамбулических реплик своих персонажей. Например, праба-
бушка рассказчицы в „Красных кораллах" вслух произносит едва
ли не единственную фразу — „Бломская глушь, Бломская глушь,
это звучало как детская песенка"5. В другом рассказе („Харри-
кейн") прозвучит подобная же повторяющаяся фраза „тропиче-
ская депрессия, тропическая..."6.
Явное ослабление эмоционального звучания художественных
текстов заставляет критику говорить о частом вторжении журна-
листской манеры письма („Hacksatz-Stil") в стиль молодых авторов.
Речь идет здесь об особом построении фраз, об их подчеркнутой
краткости, рождающей ощущение некоторой упрощенности языка
повествования. Объяснения этого могут быть разными. Как считает
Г. Дурстхофф, такое происходит „не только потому, что более поло-
вины молодых писателей пришли из журналистики. Они выросли
в виртуальном мире масс-медиа и могут апеллировать только к его
1 „In meinem Briefkasten war keine Post, im Atelier lag wie je der Staub auf den
Bildern, und die Fenster waren mit Spinnweben überzogen. Keine Nachricht von
Sonja". См.: Iadem. Sonja / J. Hennann // Ibid. — S. 80.
2 „die Knie an den Körper gezogen**. См.: Iadem. Rote Korallen. — S. 22.
3 „die Beine an den Körper gezogen". См.: Ibid. — S. 32.
4 „die Knie wie oft an den Körper gezogen". См.: Iadem. Hurrikan (Something
farewell) / J. Hermann // Op. cit. — S. 42.
5 „Blomesche Wildnis, Blomesche Wildnis", es klang wie ein Kinderlied".
См.: Iadem. Rote Korallen. — S. 13.
6 „Tropische Depression, tropische..." См.: Iadem. Hurrikan / J Hermann //
Ibid. - S. 32.
218

опыту, использовать его средства"1. Чрезвычайно показательный
пример здесь представляет проза Юлии Франк2.
Приведем отрывок из одного рассказа:
„Der Anruf kam, als ich vierzehn war. Ich wohnte seit einem Jahr nicht
mehr bei meiner Mutter und meinen Schwestern, sondern bei Freunden
in Berlin. Eine fremde Stimme meldete sich, der Mann nannte seinen
Namen, sagte mir, er lebe in Berlin, und fragte, ob ich ihn kennenlernen
wolle. Ich zögerte, ich war mir nicht sicher. Zwar hatte ich schon viel
über solche Treffen gehört und mir oft vorgestellt, wie so etwas wäre, aber
als es soweit war, empfand ich eher Unbehagen. Wir verabredeten uns. Er
trug Jeans, Jacke und Hose. Ich hatte mich geschminkt. Er führte mich
ins Cafe Richter am Hindemithplatz, und wir gingen ins Kino, ein Film
von Rohmer. Unsympathisch war er nicht, eher schüchtern. Er nahm
mich mit ins Restaurant und stellte mich seinen Freunden vor. Ein feines,
ironisches Lächeln zog er zwischen sich und die anderen Menschen. Ich
ahnte, was das Lächeln verriet. Einige Male durfte ich ihn bei seiner
Arbeit besuchen. Er schrieb Drehbücher und führte Regie bei Filmen.
Ich fragte mich, ob er mir Geld3 geben würde, wenn wir uns treffen, aber
er gab mir keins, und ich traute mich nicht, danach zu fragen. Schlimm
war das nicht, schließlich kannte ich ihn kaum, was sollte ich da schon
verlangen? Außerdem konnte ich für mich selbst sorgen, ich ging zur
Schule und putzen und arbeitete als Kindermädchen. Bald würde ich alt
genug sein, um als Kellnerin zu arbeiten, und vielleicht wurde ja auch
noch eines Tages etwas Richtiges aus mir. Zwei Jahre später, der Mann
und ich waren uns noch immer etwas fremd, sagte er mir, er sei krank.
Er starb ein Jahr lang, ich besuchte ihn im Krankenhaus und fragte, was
er sich wünsche. Er sagte mir, er habe Angst vor dem Tod und wolle es
so schnell wie möglich hinter sich bringen. Er fragte mich, ob ich ihm
Morphium besorgen könne. Ich dachte nach, ich hatte einige Freunde,
die Drogen nahmen, aber keinen, der sich mit Morphium auskannte.
Auch war ich mir nicht sicher, ob die im Krankenhaus herausfinden
1 См.: Deutsche Welle. Культура сегодня. — 1999. — 21 декабря. — URL: http://
www.dwelle.de/russian/archiv_2 Дт211299.html
2 Как справедливо отмечает К. Шмитт-Маас, характеризуя совершенное
владение писательницы модным журналистским „Hacksatz-Stil"-eM, часто
ее „предложения спотыкаются одно об другое, смешиваясь с грубым пюре
из громких фраз, речевых ошибок и уличной речи" („da holpern und stolpern
die Sätze, durchmischt von einem kruden Brei aus Phrasen, Ausdrucksfehlern
und Umgangsprache"). См.: Schmitt-Maass Chr. Ganz schnell loslassen /
Chr. Schmitt-Maass // Wortlaut.de. Göttinger Zeitschrift fur neue Literatur. —
2000. - № 3. — URL: http://www.hainholz.de/wortlaut/franckl.htm
3 Franck J. Sträuselschnecke / J. Franck // Bauchlandung. Geschichten zum
Anfassen / J. Franck. — München, 2002. - S. 55.
219

wollten und würden, woher es kam. Ich vergaß seine Bitte. Manchmal
brachte ich ihm Blumen,.." (отрывок из рассказа „Рогалики")1.
Здесь вновь поражает подчеркнутая безэмоциональность по-
вествования. Читатель сталкивается с простой фиксацией со-
бытий, переданной с той внешней объективностью, которая почти
не оставляет возможности предполагать наличие какого-либо
чувства в душе персонажа. Однако за этим равнодушным тоном
может прятаться как нечувствительность, так и скрытая грусть,
и отображение трагического лика жизни в целом...
Сборник рассказов „Приземление на живот" Юлии Франк —
далеко не единственный пример. В репортерском стиле выдер-
жана первая книга Инго Шульце, повествующая о жизни немец-
кого журналиста в Санкт-Петербурге — „33 мгновенья счастья".
Каждую из 29 простых историй в его второй книге („Simple Storys")
предваряет небольшое резюме, подобное газетному и напечатанное
курсивом. „Кратки и лаконичны, подобно предпосланным винь-
еткам, и сами тексты", — пишет Л. Хагештедт2.
Наконец, можно вспомнить близкий к репортерскому стиль по-
вествования в романе Беньямина Леберта.„Crazy", отрывки из ко-
торого мы приводили выше.
Репортерский стиль письма замечательно подходит для выра-
жения столь сиюминутных, непрочных, иллюзорных человеческих
чувств, увядающих в прагматичной современности. Литература
1990-х гг. стилистически отражает завершение того процесса духов-
ного перерождения человека, который еще в середине века был ме-
тафорически обозначен Максом Фришем, употребившим термин
„homo faber".
Другой вывод из сделанных наблюдений состоит в том, что
упрощение литературной манеры отражает общую демократизацию
жизни. Изменение роли культуры и искусства в конце XX в. при-
вело к тому, что художник слова — уже не тот избранный служитель
муз, каким он был раньше. Писателем может стать практически
любой человек, который сумеет на непродолжительное время за-
интересовать современников. Литературному творчеству можно
в какой-то мере научиться3 — таков основополагающий принцип
1 Franck J. Op. cit. — S. 56.
2 „Knapp und lakonisch wie der vorangestellten Prosavigneten sind auch die Texte".
См.: Hagestedt L. Op. cit. — URL: http://www.literaturkritik.de/txt/1999-
01/1999-701-0026.html
3 Любопытный постмодернистский пример: Эльке Хайденрайх совместно
с Б. Шредером (своим мужем, тоже писателем) перенесла на немецкую
землю постмодернистскую по своей сути идею „поэзии на дверце холодиль-
ника" („Kühlschrankpoesie", в английском варианте — „Magnetic poetry").
Отдельные слова и буквы, запечатленные на магнитных плашках, могут О
220

конца XX в., к тому же создается впечатление, что большинство
авторов более волнуют вопросы коммерческого успеха, нежели ли-
тературной огранки своего стиля.
4. ОСОБЕННОСТИ „РОМАНА ВОСПИТАНИЯ" В НОВЕЙШЕЙ
НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Изображение жизни „как опыта, как школы, через которую
должен пройти всякий человек", свойственное „роману воспи-
тания" с самого его возникновения1, стало характерной чертой
многих произведений немецкой послевоенной литературы. На-
зовем здесь, например, „Актовый зал" (1964) и „Выходные данные"
(1972) Германа Канта, многотомную эпопею Эрвина Штритмат-
тера „Чудодей" (1957-1980), продолжающие традицию „Урок не-
мецкого" (1968), „Живой пример" (1973), „Краеведческий музей"
(1978) и „Учебный плац" (1985) Зигфрида Ленца...
Открыто устремленный к осмыслению „частных" вопросов
жизни, предлагающий особенным образом взглянуть на человека,
как на величину переменную, зависящую от внешних обстоя-
тельств, показывающий, как человек „становится вместе с миром,
отражает в себе историческое становление самого мира"2, — этот
жанр оказался закономерно востребованным и в новейшей не-
мецкой литературе. „Проблемы действительности и возмож-
ности человека, свободы и необходимости и проблема творческой
инициативности"3, о которых писал М.М. Бахтин применительно
к „роману воспитания", стали острейшими проблемами самой дей-
ствительности, формирующейся после падения Берлинской стены.
Не составляет сложности проследить, что традиционная схема
„романа воспитания" реализовывалась и в произведениях 1990-х гг.,
например в „Бегстве Хампеля" Михаэля Кумпфмюллера и „Героях,
как мы" Томаса Бруссига. Хайнрих Хампель, будучи подростком,
а позже — и в свои юношеские годы, впитывает жестокую науку
выживания в военной и послевоенной действительности; затем
О составлять различные комбинации, различные стихотворные строки
по желанию их владельца, хотя общий лексикон определяется автором.
Плашки легко разместить на любой металлической поверхности, на-
пример, так можно заняться лирикой на стенке холодильника. Конечно,
со временем комбинирующий человек глубже проникает в законы языка,
учится связывать настроение и слово, но невозможно пройти мимо ограни-
ченности количества этих магнитных плашек!
1 Бахтин М.М. Роман воспитания и его значение в истории /М.М. Бахтин //
Эстетика словесного творчества. — М., 1979. — С. 201.
2 Там же. - С. 203.
3 Там же.
221

судьба влечет его из страны в страну, с континента на континент,
его жизнь превращается в калейдоскоп встреч и расставаний;
и только в конце жизненного пути Хампель приходит к осознанию
ряда горьких для себя истин. С детских лет начинается изложение
истории и Клауса Ульцшта, на протяжении всей жизни включен-
ного в жесткую структуру восточногерманского общества и лишь
postfactum понимающего действительную сущность прожитых им
лет... В целом же эти произведения построены знакомым образом:
1) главный герой проходит определенные этапы своего лич-
ностного становления: „годы учения" — „годы странствий" —-
„годы мудрости";
2) перед читателем открывается внутренний мира героя,
скрытые мотивы его поведения;
3) роман получает моноцентрическое построение, где эпиче-
ская тенденция уступает место субъективно-лирическому повест-
вованию;
4) парадигма духовного роста героя строится посредством пер-
сонифицированного, „зеркального" расположения действующих
лиц: окружающие героя персонажи предстают его „отражениями",
вариантами его возможного развития; „испытания" и искушения
героя осуществляются во встречах и идейных спорах с ними;
5) произведение имеет ступенчатую сюжетно-композициоцную
структуру, демонстрирующую духовное развитие героя.
Характерные структурные элементы „романа воспитания" при-
сутствуют и в других произведениях 1990-х гг., демонстрируя тра-
диционную актуальность этого жанра для немецкого сознания:
• в романе Йенса Шпаршу „Комнатный фонтан" главный герой
уже в зрелом возрасте, вынужденно, проходит трудный путь
„перевоспитания", переосмысления своей прежней жизни
(в условиях социалистического строя) и приспосабливается
к новой немецкой действительности;
• в романе Андреаса Майера ,Духов день" существенное место
занимает изображение глубоких внутренних метаморфоз героя,
Антона Визнера, преодоление им различных житейских и ду-
ховных трудностей на пути к обретению нового взгляда на мир
и на свое место в нем. Действие романа занимает всего лишь
несколько дней, однако представленная в сконцентрированном
виде история „воспитания" героя, открытость и сюжетная важ-
ность его размышлений и переживаний убеждают в наследо-
вании автором традиции;
• характерная парадигма, описывающая духовный рост героя,
обнаруживается и в романе „Сытый мир" Хельмута Краус-
сера: не обманываясь принципиальной житейской неустроен-
ностью персонажа, мы наблюдаем его постоянное стремление
222

к Высшему началу жизни, проявившее себя уже в далеком
детстве Хагена, и вместе с тем прослеживаем ситуации, в ко-
торых материальное начало настоящей жизни одухотворяется
свыше...
Жанровые элементы „романа воспитания" присутствуют
и в „Дочери" Максима Биллера, „Солнечной аллее" Томаса Брус-
сига, „Вилленброке" Кристофа Хайна, „Crazy" БеньяминаЛеберта,
в романах Зигфрида Ленца „Сопротивление" и „Наследие Арне"...
Вместе с тем следует указать на определенные изменения
в жанре, происходящие в 1990-е гг. и обусловленные спецификой
новой исторической эпохи.
„Роман воспитания" был закономерным созданием эпохи
Просвещения, полагавшего, что природная доброта человека ну-
ждается в обработке разумом. Традиционное построение сюжета
в просветительском „романе воспитания" подразумевало, что сила
естественного, „природного" начала1 в герое достаточна для того,
чтобы противостоять тому „неразумному", что этого героя окру-
жало, тем „неестественным" условиям, в которых он оказывался.
Не касаясь в нашей работе общих проблем исторического раз-
вития „романа воспитания", мы заметим, что подобная идейно-
композиционная установка радикально переосмысляется в не-
мецком романе 1990-х гг.
„Поколебленность" человеческого начала, характеризующая ев-
ропейскую действительность XX в. и в особенности — его второй
половины, болезненный индивидуализм и другие ценностные
признаки личности, о которых шла речь в предыдущей главе,
привели к изменению акцентов в отношениях „человек — мир",
изображаемых в „романе воспитания". В этом отношении зна-
менательным событием литературной жизни после 1945 г. стал
сатирический роман Гюнтера Грасса „Жестяной барабан", пред-
ставивший публике необычного героя - в знак протеста против
„воспитывающей" его действительности отказавшегося расти,
„выключившего" самого себя из привычных общественных связей.
Показательно развитие авторской мысли Грасса, отразившееся
в произведении 2002 г. — „Траектории краба". Писатель поставил
здесь под сомнение финальную часть процесса, в котором участвует
герой традиционного „романа воспитания". В судьбе Пауля По-
крифке, журналиста, устало рассказывающего историю своей
жизни, неразрывно связанную с историей послевоенной Германии,
вспоминающего о тех или иных событиях прошлого и настоящего,
реализует себя, казалось бы, известная схема становления лич-
Это „природное начало" заметно проявляет себя в построении таких про-
изведений 1990-х гг., как „Сопротивление" 3. Ленца, „К югу от Абиско"
К. Бельдля.
223

ности. Однако Грасс лишил эту схему завершения: накопление
героем знаний о мире, жизненного опыта, которые должны были
привести к утверждению в сознании героя идеи служения людям,
действительного „выхода" к ним, не дает ожидаемого результата.
Герой Грасса говорит, конечно же, о необходимости, о своем долге
„просвещать" других1, но вместе с тем скорбные финальные строки
всего произведения убеждают в обратном: он фактически признает
собственное бессилие изменить что-либо в жизни к лучшему (как
признал это и „исписавшийся Старик"2, в образе которого угады-
вается фигура самого Грасса). Вспоминая человеческое безумие,
окрасившее весь XX в. в темные тона, он трагично проговаривает,
не оставляя альтернативы будущему: „Никогда этому не будет
конца. Никогда"3.
На понимании и трактовке человеческой судьбы, характерной
для „романа воспитания", в 1990-е гг. заметным образом отрази-
лись размышления о тоталитарных тенденциях XX в. Ключевая
антропологическая проблема литературы — превращение человека
„частного" в „винтик системы", в человека „на службе у госу-
дарства" — изменила как прежнее понимание личностных возмож-
ностей, так и оценку взаимодействия индивидуума с обществом.
Проследим эти изменения на примере уже названных романов
Бруссига и Кумпфмюллера.
Безжалостная ирония в адрес восточногерманского прошлого,
пронизывающая роман „Герои, как мы", превращает процесс вос-
питания героя в нечто противоположное — в процесс активного ус-
воения им всевозможных психических и ментальных комплексов
эпохи, коверкающих его частное бытие. Структура традиционного
романа воспитания извращается при этом до предела. Преодоление
героем трудностей (пункт 1 приведенной выше жанровой схемы)
на пути к овладению полезным делом (пункт 2) в варианте судьбы
Клауса Ульцшта выглядит как сознательное нахождение и изо-
бретение им самим этих трудностей — ради того, чтобы сделаться
величайшим извращенцем в истории человечества4. Погружение
в размышления и переживания героя, изображение его глубоких
внутренних метаморфоз (пункт 3) предстает в романе Бруссига
не как самопознание и поиск истины, а как демонстрация прин-
ципиальной неадекватности мыслей и чувств типичного жителя
социалистического общества. Герой не является перед нами дей-
ствительно глубокой личностью, хотя и пытается всячески убедить
1 Грасс Г. Траектория краба. — С. 113.
2 Там же.
3 Там же. - С. 250.
4 Brussig Т. Helden wie wir / Т. Brussig. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch
Verlag, 2002. - S. 246.
224

читателя в обратном. Большинство страниц романа наполнено
поистине кафкианским духом, и переживания Клауса Ульцшта
по поводу окружающей его абсурдной действительности также гра-
ничат с абсурдом, В известной мере в романе сохранены стилевая
исповедальность главного героя (пункт 4) и эпизоды обретения им
истинного знания о мире (пункт 5), однако и здесь заметна транс-
формация жанра. В одних местах автор подсказывает читателю,
что исповедальность Клауса Ульцшта — далеко не сознательная,
не естественная, а вынужденная, обусловленная проводившимися
после падения Берлинской стены специальными расследованиями
деятельности МГБ. В других эпизодах он превращает исповедаль-
ность повествования в сознательную игру на публику, что так
характерно, например, для описаний детских и юношеских лет
Клауса (вспомним здесь хотя бы его самоопределение — „Klaus das
Titelbild"1!). Наконец, укажем на то, что принципиальным для ав-
тора становится не прозрение главного героя в финале повество-
вания, не обретение им некоего устойчивого знания о мире, а пе-
реживание ситуации расколотого эпохой сознания. Само становя-
щееся линейное время „романа воспитания" (пункт 6) неожиданно
разворачивается здесь (в смысловом отношении), и возникает от-
крытый финал, наполненный мучительными ретроспективными
погружениями героя в прошлое.
Жанровая метаморфоза происходит и в романе Кумпфмюллера
„Бегство Хампеля". Произведение охватывает всю жизнь героя,
протягиваясь от детства до смерти Хайнриха Хампеля, повествуя
о годах его взросления и первой любви, о его поиске себя и своего
места на земле, о многочисленных попытках обрести устойчивость
существования. Легко выделить этапы его биографии, однако по-
добная ступенчатость, постепенность повествования лишь кос-
венно напоминает важный модус духовного развития в „романе
воспитания". Мы можем наблюдать, как герой меняется, и подчас
эти перемены необычны для него самого2, но Хампель никогда
не переходит от непросвещенного, профанного состояния к со-
стоянию просветленности. Осмысление своего бытия не вызывает
в нем действительной потребности просвещать других.
Михаэль Кумпфмюллер реализует в жанровой форме „романа
воспитания" видение человеческой судьбы, характерное для конца
XX в.; и это авторское устремление вносит заметные изменения
в форму. Герой здесь выступает в роли жертвы, а не активной твор-
Brussig T. Op. cit. — S. 78.
Так, встретив Беллу, одну из своих любовниц, Хампель честно признается:
„До тебя я ничего не знал о себе". См.: Kumpfmülier M. Hampels Fluchten /
M. Kumpfmülier. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag, 2002. —
S. 122.
225

ческой силы, самостоятельно выбирающей способ общения с окру-
жающим миром. Его нельзя назвать типичным конформистом, по-
тому что и он умеет подчинять обстоятельства себе, извлекать вы-
году из происходящего. И в то же время вся „активность" Хампеля
сводится к достижениям на бытовом уровне: умению достать дефи-
цитный товар, способности заводить дружбу с нужными людьми...
В эпизодах, где Хампель начинает „проповедовать" свое мирови-
дение, мгновенно открывается сатирическое наполнение романа:
автор всякий раз подчеркивает крах самостояния героя (вспомним
оборванную государством надежду на личное счастье с русской де-
вушкой Люсей, постыдное фиаско в идеологическом споре с братом
Теодором и др.).
Горько-сатирическое осмысление страниц недавнего прошлого,
проецирующее себя на понимание всей человеческой истории
XX в., приводит к тому, что из обоих произведений характерным
образом исчезает фигура Учителя, доброго наставника, помога-
ющего герою на пути познания. При сознательной ориентации
на осмеяние мрачных страниц прошлого в этом видится и печальное
подведение итогов столетия. Не случайная разные моменты пове-
ствования фигура Учителя подменяется персонажами, олицетворя-
ющими собою систему, в тиски которой зажат герой. В „Героях,
как мы" — это безликие школьные учителя, Эберхард Ульцшт, один
из высших офицеров госбезопасности, майор Вундерлих и гауп-
тман Грабе, коллеги Клауса по службе в „штази". В „Бегстве Хам-
пеля" — это дружелюбный сотрудник спецслужб Хармс, „товарищ"
Гизела Мюллер, партийная дирекция завода, на котором трудится
семейство Хампелей... „Воспитание" со стороны системы, на деле
перемалывающее личность, — таким оказывается в 1990-е гг. харак-
терное видение человеческого „ученичества".
Н.Ф. Копыстянская, размышляя о структурной природе лите-
ратурного жанра, справедливо подчеркивала его двойственность:
общетеоретическую устойчивость и вместе с тем изменчивость,
открывающуюся „в непрерывном историческом развитии и на-
циональном своеобразии"1. Осознание подобной двойственности
принципиально важно для нашего исследования. Изменения в ху-
дожественной форме „романа воспитания" были вызваны именно
своеобразием 1990-х гг. как новой литературной эпохи, выдви-
нувшей „свои эстетические требования в прямой и опосредованной
зависимости от общественно-политических обстоятельств"2.
1 Копыстянская Н.Ф. Понятие „жанр" в его устойчивости и изменчивости /
Н.Ф. Копыстянская // Контекст. 1986: Литературно-теоретические иссле-
дования. — М., 1987. — С. 182.
2 Там же. - С. 185.
226

5. СОВРЕМЕННЫЙ ШВАНК
Естественным является тот факт, что, возникнув однажды, худо-
жественная форма претерпевает за столетия существования немалое
количество трансформаций. Судьбы жанров зависят от многих
причин, будь то общественные условия или веяния литературной
моды, жанры рождаются и умирают. XX век явил множество при-
меров воскрешения прошлого опыта. Творчество Габи Хауптманн
(род. в 1957 г.) весьма показательно в этом смысле.
Ее вступление в большую литературу было весьма успешным:
уже вторая книга начинающего автора — «Ищу импотента для со-
вместной жизни» (1995) — стала бестселлером. За Г. Хауптманн за-
крепилась репутация остроумной, ироничной писательницы, обла-
дающей легкой и динамичной манерой письма. Однако ее реноме
«королевы немецкой развлекательной литературы»1 обманчиво, ибо
Г. Хауптманн обращается к действительно важным вопросам, вол-
нующим современное немецкое общество, ко многим проблемным
пространствам немецкого социума в целом.
Так, например, в романе «Ищу импотента для совместной
жизни» читатель уже на первых страницах повествования погру-
жается в тендерную проблематику, актуальную для конца XX века
(достаточно вспомнить «Кассандру» К. Вольф, «Вилленброка»
К. Хайна, «Animal triste» M. Марон и др.). Героиня Г. Хауптманн
Кармен Легг — успешна и хороша собой. «В свои тридцать пять она
образец уверенной, независимой, деловой женщины»2. Она верит
в свою способность быть социально активной, самостоятельно за-
рабатывать деньги.
Основной конфликт книги обозначен прямо и недвусмысленно:
это сохраняющаяся среди современных мужчин неспособность вос-
принимать женщину иначе, нежели как сексуальный объект. Вот
одна из начальных ситуаций романа: Кармен Легг, желая расши-
рить свое дело, записалась на дорогой семинар для предпринима-
телей, посвященный стратегиям повышения продаж. Тем не менее
даже в подобной ситуации, сводящей межличностное общение,
межличностный интерес к минимуму, можно наблюдать специфи-
ческий конфликт между «мужским» и «женским» мирами. Кармен
обнаруживает, что пока она сама внимает лектору, прямо напротив
нее некий «замшелый пенек уставился на ее колени»3. Она возму-
щена: деловое планирование его «совершенно не занимает. Хотя
1 Gabi Hauptmann. Schriftstellerin. URL: http://www.gaby-hauptmann.de (дата
обращения: 04.01.2016).
2 Хауптманн Г. Ищу импотента для совместной жизни / Г. Хауптманн. М.:
ACT, 2004. - С. 6.
3 Там же. — С. 5.
227

он оплатил этот курс»1. Реакция героини предсказуема: «Как в зоо-
парке, ей-богу! Похотливый мерзкий тип. Фу!»2.
Доказательства различия мужского и женского взглядов
на жизнь, которые разгневанная героиня находит в окружающей
действительности, стремительно множатся. Например, возвра-
щаясь к себе домой, Кармен Легг разгневанно констатирует: «Про-
ектируя лестницу в подъезде, господа архитекторы совершенно
не подумали, что кому-то придется подниматься по ней на высоких
каблуках»3.
В другом месте Кармен иронично комментирует поведение
«правильного», «обстоятельного» в речах и поступках собеседника:
«Вероятно, это соответствует половой принадлежности. Я жен-
щина. И мне свойственна приблизительность. Вы мужчина, и по-
тому ваш козырь — точность. Пока вы не разложите все по пун-
ктам, не успокоитесь»4.
Где-то «доказательства» Кармен носят характер анекдота,
в других случах — наталкивают на серьезные размышления. В целом
же именно протест против потребительского отношения мужчин
к женщине лежит в основе сюжета. Доводя ситуацию до абсурда,
Г. Хауптманн заставляет свою героиню дать ошеломляющее объ-
явление в газету о том, что она ищет для совместной жизни не су-
пермена, не мачо, а... импотента. Личная «беда» Кармен — лишь
часть искаженного образа современности. Героиня немного опа-
сается, что над ней посмеются, но ее страхи напрасны. Человек
в редакции, принимающий объявления, очень душевен, однако
не из-за уважения к женщине, а... из-за своей ориентации. Жен-
щины его просто не интересуют. Грустное резюме героини: «Все
перевернулось в этом мире! Я ищу импотента, Петер хочет по че-
тыре раза на дню, этот парень — голубой, а каждый третий брак
распадается»5.
Г. Хауптманн издевается в своей книге над многими шаблонами
и стереотипами поведения в обществе. Она умело переворачивает
все кажущееся правильным и положительным с ног на голову,
выставляя предметы в неожиданном освещении. Так происходит,
например, с абстрактной теорией равенства полов, которая на пар-
ктике сводится не более чем к равным возможностям бросать друг
друга. Очень любопытный разговор происходит между героиней
и одним из ее новых знакомых по объявлению. Мужчина сразу же
предполагает: «Я думаю, ты не можешь удержать около себя нор-
1 Хауптманн Г. Ищу импотента для совместной жизни. — С. 5.
2 Там же.
3 Там же. — С. 6.
4 Там же. - С. 95.
5 Там же. — С. 15.
228

мального мужика и быстро бросаешь его, как только он тебе надо-
едает. Но ты можешь себе это позволить.
— Странно слышать подобное от мужчины!
— Равные права для всех. Мужики делают то же самое. Я уже
не говорю о собственном жизненном опыте.
Кармен разбирает смех...»1.
Г. Хауптманн умело сплетает историю Кармен Легг из узнава-
емых моментов современной жизни. В тексте отражаются и кри-
зисное состояние института семьи, и распространенное отношение
к детям как к помехе в построении карьеры, и соотношение в чело-
веке его сути и имиджа, и вопросы мультикультурной действитель-
ности и межэтнических браков. При этом отличительной и при-
влекательной чертой стремительного повествования оказывается
отсутствие тяжеловесной дидактичности, в то же время авторская
позиция в прозе Г. Хауптманн обозначена недвусмысленно, и в фи-
нале читатель всегда найдет торжество положительного начала над
отрицательным, однако повествование при этом избавлено от за-
нудного морализаторства, отпугивающего от книги.
При внимательном подходе к социально-критическим романам
Г. Хауптманн в них легко обнаружить черты старинной жанровой
формы, известной в немецкой литературе с XII века, а именно
шванка: стремительность развития сюжета, поучительность, соче-
тающуюся с иронией и доброй шуткой.
Подобное воскрешение жанра ничуть не удивительно. Если во
времена расцвета в XVI веке шванк выражал мировоззрение обра-
зованных слоев бюргерства, то и в XX веке его модифицированная
форма как нельзя лучше соответствует критериям массовой литера-
туры. В произведениях Г. Хауптманн вновь и вновь затрагиваются
типичные темы шванков: супружеская неверность и ее осуждение,
социальные противоречия между бедными и богатыми, хитрость
и обман и их разоблачение, человеческие пороки и их исправление.
В книгах Г. Хауптманн частенько встречаются и откровенные изо-
бражения сексуальных актов, и то, что происходит, называется
своими именами, без игры в прятки с местоимениями и намеками.
Это, в сущности, также традиционная вещь для шванков. В XVII
веке галантная словесность отвергла грубые сюжеты, однако в XX
веке, в особенности после сексуальной революции и появления
постмодернистского тезиса о равноценности прекрасного безобраз-
ному, они вновь были легитимизированы. Все это присутствует,
например, в романе «Горсть мужества» (1998), построенном как ко-
медия ситуаций. Он и начинается традиционно: «Шестьдесят лет —
это совсем не возраст! Именно так решил Гюнтер в самый разгар
празднования своего юбилея...». Следствием этого «открытия» ока-
Хауптманн Г. Ищу импотента для совместной жизни. — С. 43.
229

зывается радикальное умозаключение: «Внезапно решение пришло
само собой: ему срочно нужна новая жена!»1.
Еще знаменитые Ганс Сакс и Иоганнес Паули немалую часть
своих шванков посвятили взаимоотношениям супругов. Жен-
щины в их произведениях ведут вполне самостоятельную жизнь:
они не только заботятся о домашнем очаге, но могут обращаться
в суд за защитой своих прав, могут трудиться в мастерских... Г. Ха-
уптманн лишь несколько осовременивает старинные ситуации:
«Прекрасно отыграв спектакль под названием «Воскресный за-
втрак в кругу семьи», Гюнтер вернулся в свой кабинет»2. «У него
много денег, он ворочает миллионами, а совсем скоро будет вла-
деть прекрасной молодой женщиной. Это будет его триумфом!»3
Однако ведь и жена может отплатить ему той же монетой. И тогда
циничный делец окажется посрамленным его же собственным ору-
жием.
В старинных шванках подробно изображались и отношениях
женщин в своем кругу . При этом женское поведение в обществе,
как правило, изображалось более пристойным, нежели мужское.
Подобную модель использует и Г. Хауптманн.
Легко заметить, что писательница идет по стопам своих зна-
менитых предшественников, не избегая показа внутрисемейных
конфликтов, но при этом выступая за создание дружной семьи —
олицетворения земного благополучия. Кармен Легг в финале
найдет настоящую любовь и настоящее уважение к себе. «Все в по-
рядке. Она успокаивается. Жизнь прекрасна!»4 Регина, наказавшая
Гюнтера, скажет тем не менее: «Намерения таковы: диалог — да,
развод — пока нет»!5 Так же, как и в средневековых шванках, пер-
сонажи Г. Хауптманн предъявляют претензии противоположному
полу, однако между ними существует определенное равновесие
в замыслах и поступках.
И, наконец, стоит заметить, что в книгах Г. Хауптманн также
появляются характерные, узнаваемые читателем типы. В шванках
осмеивались глупцы, соблазнители, хвастуны и им подобные. В XX
веке найдется множество аналогичных персонажей. Можно сме-
яться над людьми, относящимися к категории «self made man», как
Гюнтер. Можно иронизировать над теми, кто заражен идеалами
«общества потребления», как молоденькая Линда, объект возды-
ханий Гюнтера, или даже сама Регина.
1 Хауптманн Г. Горсть мужества / Г. Хауптманн. — М.: ACT: Ермак, 2005. —
С. 7.
2 Там же. — С. 26.
3 Там же. — С. 14.
4 Хауптман Г. Ищу импотента для совместной жизни. — С. 314.
5 Хауптманн Г. Горсть мужества. — С. 316.
230

Успех Габи Хауптманн обусловлен именно тем, что она пишет
книги для живых дискуссий, для обсуждения в небольших кружках,
на круглых столах, в местах неформального общения. Иными сло-
вами, перед нами — современная форма старинного немецкого
шванка.
6. ПРЕОДОЛЕНИЕ ПОСТМОДЕРНИСТСКИХ ИСКУШЕНИЙ
Очень многое в современной литературе является выражением
модных постмодернистских исканий1. „Постмодернистская мысль
живится разрушением символических построений и... предпочи-
тает не вспоминать о том,, что последовательно объявлялось мер-
твым: о Боге, о метафизике, об истории, об идеологии, о рево-
люции, в конце концов, даже о самой смерти", — писал немецкий
культуролог К. Шерпе2. В Германии общеевропейская постмо-
дернистская тенденция „наложилась" в 1990-е гг. на разрушение
устоявшихся общественно-политических структур и ощущение
относительности истины в мире. В силу этого постмодернистским
по своей сути становится авторское моделирование неадекватности
ожидания и восприятия. Знакомство с самыми разными произве-
дениями демонстрирует, как часто обычные предметы оказываются
в неожиданном, часто шокирующем окружении, а персонажи со-
вершают бессмысленные поступки. Таков, например, роман То-
маса Бруссига „Герои, как мы", где на первый план выдвинуто лич-
ностное „я" с егр невероятными перверсиями сознания. В романе
постоянно меняются „точки зрения", что создает „клиповый эф-
фект" изображения, некую виртуальную реальность. Здесь, в этой
реальности — как и в „33 мгновеньях счастья" того же автора,
и в „Simple Storys" Инго Шульце, „Золоте" („Gold", 2000) Ральфа
1 Романы Хельмута Крауссера „Мелодии", Марселя Байера „Летающие
собаки", Георга Кляйна „Либидисси", Иоахима Хельфера „Ты, идиот"
и другие выдержаны в духе постмодернизма. Вторжение постмодернистской
практики критика обнаружила даже в повести Гюнтера Грасса „Траектория
краба". Инго Аренд заметил, например: „Alles in allem ist Im Krebsgang aber
eine gelungene Mischung aus postmoderner Vielstimmigkeit und anschaulichem
Erzählen. Auch wenn dessen Tempo bisweilen etwas behäbig ausfallt. Es geht in
dieser Geschichte auch nicht ohne Platitüden ab". Однако при этом Грасс-
автор держит заметную дистанцию по отношению к своим персонажам,
приближаясь в смысле жанра к тому повествованию, что свойственно на-
родной новелле с ее глубоко скрытой и неоспоримой исторической правдой.
См.: Arend I. Kraft durch Wahrheit /1. Arend // Der Freitag. - 2002. - № 7. -
URL: http://www.freitag.de/2002/07/02071401 .php
2 Scherpe K.R. Dramatisierung und Entdramatisierung des Untergangs /
K.R. Scherpe // Postmoderne. Zeichen eines kulturellen Wandels. — Hamburg,
1986. - S. 272.
231

Бента, отчасти в „Моем столетии" Гюнтера Грасса, и во многих
других произведениях — действуют не естественные законы при-
роды и социума, а навязываемые читателю „правила игры". Более
того, познание литературного произведения в этом отношении
очень часто оказывается познанием имиджа самого автора1.
Однако следует указать на то, что постмодернистские идеи ху-
дожественного творчества отнюдь не являются доминирующими
в современном литературном процессе Германии. „Постмодер-
нистской" оказывается зачастую лишь внешняя сторона литера-
турного произведения, способ его донесения до читателя, тогда как
смысловая сторона книги, ее эстетическое наполнение свидетель-
ствуют об обратном. Такое несовпадение внешнего и внутреннего
хорошо прослеживается на примере дебютного произведения Инго
Шульце „33 мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях
в Питере".
Характерной особенностью книги стал ее игровой характер.
„Инго Шульце пускается в свободное плавание импровизации,
ловко комбинируя вымысел и детали нашей до боли знакомой
жизни, мифы сознания, литературные цитаты, — читаем мы в пред-
ставлении издательства, — не таясь имитирует, а иногда умышленно
фальсифицирует русскую литературу от Пушкина до Андрея Белого
и от Хармса до В. Сорокина, рискуя навлечь на себя гнев и раздра-
жение зашоренного читателя и приглашая к игре узнавания и со-
размышления читателя открытого и веселого"2. И действительно,
вначале складывается ощущение, что произведение Шульце отме-
чено несомненной печатью „антиэстетики", свойственной концу
XX в. Весьма относительно связанные друг с другом, тридцать три
мгновенья напоминают „хаосмы" фрагментарного культурного про-
странства, так отличающего постиндустриальное общество. Автор
то выступает от своего лица, а то скрывается за масками. Обрывая
на полуслове собственную речь, он сплетает аллюзии и цитаты
из чужих произведений. Читатель то и дело оказывается перед
жизненным парадоксом или явлением абсурда, которые граничат
с феноменом безобразного: чувство любви проявляется в драке,
понимание другого человека начинается после поедания его экс-
Я уже приводил в пример дебют Юдит Херманн. Другой случай — один
из современных немецких критиков П. Мор так охарактеризовал тен-
денции, отразившиеся в нашумевшем романе М. Вальзера „Смерть кри-
тика" („Tod eines Kritikers", 2002): „Die Literatur wird zusehends personalisiert
und droht zum Medienspektakel zu verkommen".
Шулъце И. 33 мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях в Пи-
тере / И. Шульце. — СПб. : Издательство им. Н.И. Новикова, 2000. — С. 3
(суперобложка).
232

крементов, чудо обретения иконы оборачивается коммерческим
промыслом на религиозной почве...
Автор действительно описывает ту историческую фазу в раз-
витии общества, „в которой радикальный плюрализм становится
реальным и общепризнанным свойством социальной жизни"1.
Однако постмодернистская видимость повествования обман-
чива. Мы имеем дело не с тривиальным воспроизведением невроза
современного мира, не с мертвой имитацией известных художест-
венных стилей. Несмотря на то, что картина петербургской дей-
ствительности складывается из разрозненных фрагментов, прев-
ращаясь в характерную „мультифрагментарную реальность", автор
не расписывается в собственной эпистемологической неуверен-
ности. Ценностная вертикаль существования, возможность глу-
бинного познания бытия признаются в его книге принципиально.
Так, например, справедливо подмечено, что постмодернизм, стре-
мясь к тотальному духовному плюрализму, избегает размышлений
над загадкою человека, предпочитает не вспоминать о каких-либо
„истинах". В книге же Шульце нельзя не заметить неравнодушия ав-
тора к судьбам своих персонажей. Для него существует совершенно
определенная система нравственных координат, в рамках которой
развивается повествование.
В одной из историй элитная проститутка Мария часами рас-
сказывает своим клиентам „о Маргарите и Лолите", сравнивает
языковые особенности произведений Зощенко и Платонова; она
цитировала „Пушкина и Бродского, словно составляла меню вин
в зависимости от их выдержки", — замечает пораженный рас-
сказчик2. В другой истории неприметная вахтерша в отделении
ТАСС на Садовой по утрам „погружалась в музыку Пушкина, Лер-
монтова, Блока, Маяковского... Чаще всего Анна Гавринина читала
Гоголя"3. В третьем сюжете новорусская светская дама — жена ди-
ректора самого большого автосалона в Петербурге — неожиданно
интересуется у рассказчика: „Вы кого больше любите — Толстого
или Достоевского?"4. Парадоксальность, скрытая глубина таких
эпизодов позволяет Инго Шульце символически продолжить
линию русской классики, заключающуюся в желании „послужить
не одному только развлечению"5.
1 Welsch W. Unsere postmoderne Moderne / W. Welsch. — Weinheim: VCH,
1988. - S. 5.
2 Шульце И. Указ. соч. — С. 11.
3 Там же. - С. 37.
4 Там же. — С. 44.
5 Во вступительной заметке автор прямо указывает на это обстоятельство. Он
задумывает написать истории, которые „способны оживить нескончаемые
споры о значении счастья в нашей жизни". См.: Шульце И. Указ. соч. — С. 10.
233

Гуманистическое внимание к человеку, характерное для русской
классической литературы, было воспринято и творчески усвоено
молодым немецким автором. Его автобиографические русские впе-
чатления, русское пространство его книги, наконец — атмосфера
русской культуры прошлого слились в неразрывное единство, обес-
печившее произведению особое внутреннее звучание. Именно по-
этому читатель оказывается в состоянии, например, забыть о те-
лесном и почувствовать загадочную душу проститутки Марии, по-
верить в ее способность любить: как влюбилась она в рассказчика.
Заметим, что это осмысление русской художественной антро-
пологии является вполне органичным на фоне изменений в соб-
ственно немецком литературном процессе конца XX в., где воскре-
шение „человека" как ценности стало тенденцией.
Инго Шульце размышляет о вещах и явлениях, действительно
важных для современного общественного сознания. Для него, как
и для Достоевского, „человек" является тайной, предназначенной
к разгадыванию. Например, пьяный разгул в бане, подробно изобра-
женный им от лица одного из участников истории, интересует Шульце
отнюдь не „живописностью" российской постперестроечной дей-
ствительности. Его повествование не укладывается в рамки модной
в 1980—1990-е гг. постмодернистской „новой сентиментальности",
соединяющей китч с культом чувственности, плюрализм вкусов с тре-
бованием немедленного „рая на земле". Автора ужасает потрясающее
омертвление человека, наслаждающегося комфортом современности,
но привычного к самым мерзким делам и обстоятельствам.
„Радиобудильник показывал 10:12, когда те трое окончательно
отвалились, выпачканные с головы до ног, не говоря уж о столе,
поле и стенах. На их полотенцах не оставалось ни одного чистого
местечка, чтобы вытереть рот. И тут они один за другим исчезли...
Все происходило как нечто само собой разумеющееся, настолько
естественно, что мы успели как-то привыкнуть к этому, при-
знаться, неаппетитному зрелищу и без всякого волнения смотрели
на выпотрошенное тело, над которым в кровавой луже торчали
ребра и возвышались остатки внутренностей. Только Танюшины
ступни с покрытыми лаком ногтями и голова остались целы после
этой странной трапезы — глаза закрыты, губы расслабленно улыба-
лись. Она была уже в лучшем мире.
Уйти из бани № 43 мы не решались. И взяться за уборку тоже
не могли — слишком устали. Вместо этого мы принялись за остав-
шиеся в духовке куриные окорочка и шашлыки, приготовленные
еще Георгием. В довершение всего мы поиграли от скуки в карты.
Около половины двенадцатого легли спать в кухне на полу" (курсив
наш. -Д.Ч.)1.
Шульце И. Указ, соч. — С. 137.
234

И между строк своего повествования Инго Шульце спраши-
вает, нарушая постмодернистскую „толерантность": существует
ли тот предел, до которого способен дойти человек в своем омер-
зении? Классическая русская литература в условиях современности
воспринимается автором как прочная, вневременная поддержка
человеку. „Единственным утешением Антонины Антоновны была
русская литература", -г- прямо говорит автор о женщине, в эпоху
перестройки — когда дешевые женские сапоги стоили больше ме-
сячной зарплаты — воспитывающей без мужа трех дочерей1. „Если
бы не книги, книга песен!" — вырывается скорбное замечание
из уст другой героини, чья мать в детстве своем оказалась потря-
сенной свидетельницей того, как большевики палками загоняли
под лед Невы тела царских офицеров, и видела их жуткое, сытое
„ликование, когда тела уже не всплывали"...-
Духовное наследие русской классики, ее нравственные и фи-
лософские уроки — все это оказалось действительно важным для
немецкого писателя, рожденного в Восточной Германии. В ре-
зультате стремительных перемен германского объединения жители
бывшей ГДР испытали серьезный мировоззренческий шок, лишив-
шись своего прошлого, получив множество проблем в настоящем
и не вполне ясно представляя себе перспективы будущего. Запечат-
леть ощущения человека, живущего в переходную эпоху, то, „что
обычно не упоминается в официальной истории"3, — такую задачу
поставил и реализовал Инго Шульце в своей самой известной книге
„Simple Storys", однако успех ее был подготовлен сборником петер-
бургских историй. Уже здесь, вспоминая постоянное стремление
к правде-справедливости, присущее русской классике, Шульце
подталкивал героев, живущих в условиях современного турбока-
питализма, задуматься над непростым и глубоко человечным во-
просом: можно ли „хорошо работать и для других, не имея от этого
никакой собственной выгоды"?4 Именно здесь молодой писатель,
преодолев искус постмодернистской игровой легкости творчества5,
испытал силы в изображении сложности человека, его противоре-
чивой сущности.
1 Шульце И. Указ. соч. — С. 105.
2 Там же. — С. 243.
3 Wolle S. Waschputzis Wahrheit. — URL: http://www.zeit.de/archiv/2000/46/
200046_dt._einheit.xml.
4 Шульце И. 33 мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях в Пи-
тере. — С. 143.
5 В критике обращали внимание на то, что свои записки о Петербурге
Шульце создавал под влиянием современных русских постмодернистов
(Д. Пригова, В. Сорокина, В. Пелевина).
235

* * *
Следует заметить, что немецкая литература в последние годы
XX века подчеркнуто искала массового читателя, стремясь взаи-
модействовать в своей презентации с другими видами искусства.
Здесь можно вспомнить такие берлинские группы и объединения,
как "Серф-поэты", "LSD", "Дтр Зельтзам" и др. Традиционные
поэтические чтения устраивались в самых невообразимых местах,
происходил постоянный поиск новых форм литературного суще-
ствования.
Потрясенность человеческого существования обусловила
и упрочение в новейшей немецкой литературе иронического эле-
мента, который даже о самых серьезных вещах позволяет рас-
суждать в легкой, непринужденной форме1. Такой ярко выраженной
ироничностью отличаются, в первую очередь, произведения „поп-
литературы". Тон, манера повествования молодых авторов — Б; фон
Штукрад-Барре, К. Крахта и других — позволяют им понимать
разнообразные экстремальные явления современной действитель-
ности, оценивать шокирующие взгляд читателя явления. Не находя
себе экзистенциальной опоры, авторы.и их персонажи смеются над
миром и над собою. Иоахим Бессинг признал в интервью 2000 г.:
„Я пытаюсь быть, насколько возможно, неироничным, но это вы-
ходит у меня как ирония. Пожалуй, верно, что все мы замыкаемся
в себе. И последующее размыкание должно выглядеть как момент
особенно злой иронии. Но ведь в этот момент ты не что иное, как
гладко-гладко отполированное зеркало для окружающего. Мы
можем лишь отражать его. Ирония — ни в коем случае не уста-
новка. С ее помощью всего лишь защищаешься, и благодаря ей ста-
новишься еще хуже. Другой же возможности, скорее всего, не су-
ществует в настоящее время"2.
1 Как пишет М. Баслер, „В текстах Бруссига ужасы государства „штази"
и Стены от этого не преуменьшаются, а кодируются в одновременно попу-
лярной и всеохватывающей форме, которая, насколько возможно, исклю-
чает отторжение..." („In Brussigs Texten sind die Schrecken des Stasi — und
Mauer-Staates jedenfalls nicht verharmlost, sondern in einer zugleich populären
und komplexen Form codiert, die ein Verdrängen womöglich nachhaltiger
ausschließt als die gemessen-ernsten Prätexte, auf die sie reagieren"). См.:
Baßler M. Op. cit. - S. 68.
2 „Ironie spielt eine große Rolle in Ihrem Buch, und zwar eine durch und durch
negative. Inwiefern steht das Ironische für die üblen Zustände unserer Gesellschaft?
Ironie macht krank. Leute wie Andreas Türck sind doch Protagonisten des großen
Flirts mit dem Untergang. Der hätte sich doch früher noch nicht einmal als Zu-
schauer in die Nähe eines Fernsehstudios gewagt. Dieses ständige Augenzwinkern
um uns herum, in der Werbung, im Fernsehen, das führt zur Abschottung der
Zuschauer in Enklaven, zur Verkümmerung. Die Leute fühlen sich schließlich
gar nicht mehr zugehörig zur Gesellschaft, was unfair ist. Denn es gibt ja die О
236

Уместно обратить внимание и на книгу рубежа веков, напи-
санную известным публицистом Флорианом Иллиесом, — „Руко-
водство по невиновности". Автор подвергает осмеянию нелепости
национальной немецкой жизни во всевозможных сферах — бы-
товой, общественной, политической... Его ирония устремлена
к тому, чтобы взорвать изнутри отупляющее спокойствие благопо-
лучной жизни, индивидуальное сознание - и через это добиться
некоторых перемен в целом обществе.
И. Радиш, рассуждая об ироничных молодых авторах, признала:
„Их тексты настолько критичны, что официальная литература
не может позволить себе даже мечтать об этом"1. Являясь сло-
весным выражением распада прежнего ценностного мира, ирония
очень органична в литературе 1990-х гг. Именно поэтому не сле-
дует преувеличивать видимый аморализм молодой литературы.
Словесные вольности, допускаемые то одним, то другим автором2,
возникают в тексте с несомненно провокативной целью. Так, ис-
ключительно провокационна совместная книга Экхарта Никеля
и Кристиана Крахта „Каникулы навсегда. Самые приятные места
в мире" („Ferien für immer. Die angenehmsten Orte der Weit", 1998),
О Möglichkeit einer Gesellschaft, hier und überall auf der Welt. Stellt denn Ihre
Kritik der Ironie nicht selbst ein Fall von Ironie dar, und zwar ein ziemlich kalku-
lierter? Ich versuche, möglichst unironisch zu sein, aber es wird mir meistens als
Ironie ausgelegt. Daß wir uns abkapseln, stimmt wohl. Im Widerschein muß das
dann wohl wie besonders schlimme Ironie aussehen. Aber in dem Moment bist
du eben ein ganz, ganz glattpolierter Spiegel der dich umgebenden Verhältnisse.
Wir können eben nur das wiedergeben. Die Ironie ist keinesfalls Absicht. Man will
sich bloß davor schützen, und wird dadurch nur noch schlimmer . Ich glaube, es
gibt keine andere Möglichkeit zur Zeit. Was wbre denn das Gegenmittel zum Ironi-
schen? Das haben wir ja versucht, in unserem Gespräch zu finden: Spiritualität,
Pseudonyme, die Berufe zu wechseln, kosmetische Chirurgie, sich allem komplett
zu entziehen. Im Buch heißt es: Rocker werden oder Verschwinden... Genau. Fragen
Sie einmal Christian Kracht, warum er in Bangkok lebt. Das Fluchtartige mag ich
persönlich nicht. Ich möchte ja zu etwas dazugehören". См.: Stemmer N.T. Inter-
view mit Joachim Bessing, Herausgeber von „Tristesse Royale". — URL: http://
www.pro-qm.de/Veranstaltungen/tristesse/tristesse.html
1 Цит. по: Deutsche Welle. Культура сегодня. — 1999. — 21 декабря. — (URL:
http://www.dwelle.de/russian/archiv_2/km211299.html
2 Например, Карен Дуве в „Романе дождя" („Regenroman", 1999) во многих
местах ведет себя как автор вульгарнее шестнадцатилетних юнцов.
По мнению одного из читателей книги, „словами типа Mösensaft, Fotze,
Muschi, Schwanz она не только портит вкус повествования, но и заставляет
вообще отправить этот молодежный роман в ящик стола" („mit Wörtern wie
Mösensaft, Fotze, Muschi, Schwanz usw. verdirbt sie nicht nur den Geschmack,
sondern läßt sich mit Jugendroman in eine Schublade einordnen"). См. чита-
тельские рецензии на книгу на сайте URL: http://www.amazon.de
237

с притворным восторгом рассказывающая о „блистающем мире"
современности: о ресторанах, пляжах, магазинах, об обыденных де-
яниях людей, чьи интересы не простираются далее сферы потреб-
ления... Г. Дурстхофф верно констатировала сущность проделан-
ного литературного опыта: „Описать цинизм этого „прекрасного"
мира можно только циничным языком"1.
Ирония в немецкой словесности 1990-х гг. выполняет и важную
функцию разделения литературных периодов, функцию эстетиче-
ского водораздела между новейшей и послевоенной литературами.
Об этом писал М. Хильшер, указывая на скрытые искания участ-
ников поп-культурного квинтета „Tristesse Royale": „Те ценности,
на которых выросли их родители, для них не существуют. И в этом
нет их вины. Они живут в мире, где капитализму нет никакой альтер-
нативы. Они живут во времена* когда нет больше веры в жизнь после
смерти. И за этим снобизмом молодых писателей я вижу совсем
другое: попытку найти хоть какую-то внутреннюю опору..."2.
Хотелось бы надеяться на это...
1 См.: Deutsche Welle. Культура сегодня.
2 Цит. по: Ibid.
238

Заключение
Девяностые годы XX века образуют в немецкой литературе
особый период. Ключевым событием здесь является падение Бер-
линской стены в 1989 г., которое обозначило начало изменений
в политическом, общественном и духовном развитии двух герман-
ских государств.
В результате объединения ФРГ и ГДР и последующих преобра-
зований в европейском обществе в 1990-е пу происходит заметная
деполитизация и деидеологизация немецкой литературы. Все
чаще встает вопрос о преодолении так называемой „экспортной
проблемы". Ключевой здесь оказалась задача более широкого озна-
комления читателей других стран с произведениями немецких пи-
сателей (в сравнении с эпохой 1945-1989 гг.). В этом отношении
удалось сделать многое, о чем свидетельствует пример Юдит Хер-
манн, чей дебютный сборник рассказов (1998) был переведен
на 17 языков.
Круг авторов, определивших литературное развитие 1990-х гг.,
достаточно широк. Во-первых, это авторы, получившие изве-
стность задолго до того: М. Вальзер, Г. Грасс, 3. Ленц, П. Хандке,
К. Вольф и некоторые другие. Во-вторых, это обозначившаяся
волна „тридцатилетних": Ю. Херманн, Ю. Франк, И. Шульце,
Т. Бруссиг и другие. В-третьих, это писатели, принадлежащие к так
называемой „поп-литературе": Б. фон Штукрад-Барре, К. Крахт,
Й. Бессинг и др. В целом же демократизация литературного про-
цесса привела к разделению его на множество взаимодействующих
или непересекающихся направлений развития.
В последнее десятилетие прошлого века существенно изменя-
лись многие ценностные представления, бытовавшие прежде в ев-
ропейском (и немецком) обществе, что находило отражение в те-
матике и проблематике новейшей литературы. В указанный период
с особой отчетливостью прозвучала проблема „поколений", ко-
торая вызвала активную дискуссию в обществе. Речь шла о возник-
новении новых ментальных структур, о новых формах социального
поведения, что, в свою очередь, приводило к разнице в художе-
ственном освоении разных аспектов действительности. При этом
неправильным было бы вести речь о каких-либо глубоких идеоло-
гических противоречиях, якобы разделяющих писателей разных
возрастов. Например, молодое поколение уже не говорит о своей
сопричастности прошлому, поэтому вопрос о национальной вине
и ответственности в творчестве молодых звучит более приглу-
шенно, он оказывается отодвинутым на второй план проблемами
239

действительности послевоенных лет, однако при этом не суще-
ствует расхождений в оценке национального прошлого.
Именно молодые авторы в 1990-е гг. начинают определять новое
лицо словесности — „AfacA-Nachkriegsliteratur", принося с собою
не только новые темы, но и открывая возможность иного прочтения
старых. Отдельные произведения превращаются в „знаковые",
символизирующие рубеж между литературой прошлого и настоя-
щего (таковы романы „Simple Storys" И. Шульце, „Бегство Хам-
пеля" М. Кумпфмюллера, „Герои, как мы" Т. Бруссига, „Faserland"
К. Крахта и др.)1.
К качественным изменениям литературного процесса можно
отнести и то, что в 1990-е гг. в него возвращается массовый чи-
татель. Серьезная проза перестает представлять интерес только
для образованных интеллектуалов и находит широкое признание.
Описывая впечатляющие перемены в литературном климате конца
XX в., известный литературовед, профессор Интернационального
университета Бремена М. Баслер с некоторой долей иронии в адрес
прошлых лет спрашивает: „Кто, за исключением людей узкого
культурного слоя, до бума поп-литературы 1990-х гг. добровольно
Чрезвычайно любопытное определение современного молодого поколения
содержится в в статье Ангелики Оланд (1997 год), которая рассматривает
в первую очередь ту духовную ситуацию, в которой это поколение вы-
нуждено расти. „Noch nie hatte eine Jugend es so schwer, jung zu sein. Denn
nicht nur die Eltern, die um keinen Preis alt sein wollen, rücken ihr auf die Pelle.
Ihre Mode ist auf dem Mailänder Laufsteg zu bewundern und bei С & A billig
zu haben. Die Plattenmultis, die zwischen Hoch — und Subkultur kaum noch
einen Unterschied machen, haben Techno und andere jugendliche Musikstile
längst zum Mainstream gemacht. Mit Marusha und Sven Väth können auch Papi
und Marni etwas anfangen. Im Weißen Haus regiert ein Kriegsdienstverweigerer,
der früher Marihuana rauchte. Und Scouts der internationalen Design-Szene
spionieren die Jugend aus, um aus jedem neuen Trend sofort eine Mode zu
machen. Wie ein Schwamm saugt diese Gesellschaft, je infantiler sie wird, alle
Strömungen, Stile, Eigenarten auf, mit denen die Jugend zeigt, daß sie jung ist.
Mit einem wahren Heißhunger stürzen sich die Medien auf jedes neue Signal,
um daraus eine Formel zu machen: Boy-groups, Girlies, Club Culture — jedes
bildungsbüigerliche Feuilleton, das auf sich hält, berichtet darüber. Modebranche,
Medien und Kulturindustrie verleiben sich eine ganze Generation ein. Den Rest
besolden Eltern, Pädagogen und Soziologen mit ihrer allumfassenden Sympathie
und einem Verständnis, das alles frißt, sogar die eigenen Kinder. Vei^eblich
versucht die Jugend zu entwischen.Alle drei Jahre eine neue Generation — so
rechnen Soziologen heute: eine Jugend auf der Flucht vor der Vereinnahmung".
См.: Ohland A. Ein Leben auf der Flucht : noch nie hatte es eine Generation
so schwer, jung zu sein: vom Wettlauf um Stile und Symbole / A. Ohland //
Das Sonntagsblatt. — 1997. — 28 Februar. — URL: http://www.sonntagsblatt.
de/1997/9/9-ku.htm
240

читал современную немецкую литературу?" (курсив наш. — Д.Ч.)1.
Выход литературы к массовому читателю, ее стремление взаимо-
действовать в своей презентации с другими видами искусства за-
ставляют вспомнить такие берлинские группы и объединения, как
„Серф-поэты", „LSD", „Д-р Зельтзам" и др. Уже ставшие тради-
ционными авторские чтения устраиваются в самых невообразимых
местах2. Происходит постоянный поиск новых форм литературного
существования3. В силу этого можно наблюдать частое „сочетание
несочетаемого" в рамках краткого временного периода.
Сложность новой, меняющейся на глазах ситуации заключа-
лась в том, что литература все более подчинялась велениям рынка,
становилась зависимой от рекламы. В предшествовавшие деся-
тилетия „знаком качества" того или иного произведения был его
выход в свет в определенном издательстве (S. Fischer, Suhrkamp,
Kiepenheuer&Witsch или некоторых других). В 1990-е гг. изда-
тельская стратегия меняется: строгий отбор кандидатур на печа-
тание уступает место желанию первым „открыть" новый талант.
Рекламная поддержка становится благом для автора, но часто пу-
блике преподносятся произведения не очень высокого качества.
(Подобная ситуация характерна не только для Германии, но и для
других современных стран.)
В этой связи нельзя пройти мимо такого явления, как „поп-ли-
тература" 1990-х гг. Еще в предшествующее десятилетие открытием
для публики стал Рольф Дитер Бринкманн — первый немецкий
писатель, „который примерил на себя ярлык поп-литературы"4,
а когда за ним последовали триумфы Кристиана Крахта, Бенья-
1 „Wer außerhalb des Kulturbetriebes im engeren Sinne hat vor dem Boom der
Popliteratur Ende der Neunziger schon freiwillig deutsche Gegenwartsliteratur
gelesen?" Baßler M. Von einem Jetzt zum nächsten / M. Baßler // TAZ. —
2003. - 26 September. - S. 15.
2 „Wir lesen an verschiedenen Orten. Es gibt Autoren, die nur in Buchhandlungen
lesen. Das interessiert uns aber nicht, — сказал M. Байер. — Da kann man sich
nur an die paar Leute wenden, die immer nur in Buchhandlungen gehen. Wir
haben in verschiedenen Szene-Kneipen gelesen, z.B. in der «Ruine» oder im
«Rhenania». Im «Rhenania» liefen einmal den ganzen Tag über Lesungen. Da
haben wir dann ein Heavy-Metal-Stück aufgeführt". Цит. по: Wichmann H. Von
К. zu Karnau / H. Wichmahn. — URL: http://www.thing.de/neid/archiv/sonst/
text/beyer.htm
3 Как считает тот же M. Байер, „Gut, wenn Ernst Jandl mit dem Vienna Art
Orchestra auftritt, ist das ein absolutes Erlebnis. Aber nach dem Prinzip Erst-
dudelst-Du-dann-dudele-ich aufzutreten, hat für mich zu wenig Power. So
versuchen wir etwas anderes". Цит. по: Wichmann H. Von К. zu Karnau.
4 „Der das Label Pop-Literatur auf sich gezogen hat". Baßler M. Der Deutsche
Pop-Roman: die neuen Archivisten / M. Baßler. — München: Beck, 2002. —
S. 164.
241

мина фон Штукрад-Барре, Беньямина Леберта, знаменитый изда-
тель Райнхольд Невен Дюмон, у кого они печатались, по праву мог
заявить: „Мне стало ясным, что необходимо прочувствовать дух
времени"1.
Оценивая 1990-е гг. с их содержательной стороны, заметим, что
постоянно увеличивающаяся временная дистанция послевоенной
жизни естественным образом обусловила изменения в тематиче-
ском поле немецкой литературы, а также в восприятии и трактовке
уже, казалось бы, известного, устоявшегося в сознании жизненного
материала.
В 1990-е гг. существенно усложнился сам процесс осмысления
национального прошлого. На литературных исканиях и спорах по-
следнего десятилетия XX в. во многом отразился знаменитый „спор
историков", разгоревшийся в Германии в 1980-е гг. и связанный
не только с проблемой „преодоления прошлого", но и с проб-
лемой преодоления „негативного национализма". В 1990-е гг. все
чаще проявлялась убежденность в том, что в проблеме „немецкой
вины", которая безоговорочно признавалась ранее, присутствуют
и очень сложные нюансы. „Спор историков" показал, что геноцид
прошлого не является фактом только немецкой истории (доста-
точно вспомнить уничтожение армянского населения в Турции
или этнические чистки в распадавшейся Югославии). В силу этого
понятным было естественное желание рассматривать преступления
нацизма как деяния прошлого, безусловно признавая за немецким
народом право исторического развития. Здесь же, однако, возни-
кала и питательная почва для неонацистских настроений, что также
следовало учитывать.
На этом фоне в литературе 1990-х гг. особенное звучание при-
обрела уже известная тема Холокоста. Размышления писателей
об исключительности или типичности этой национальной ката-
строфы смыкались с исследованием тоталитарных идей XX в.
в целом, разнообразных отголосков прошлого в настоящем, с при-
знанием того, что немцам еще долго и мучительно придется искать
свой путь развития и помнить о прошлом. По прошествии долгого
времени после окончания Второй мировой войны в обществе стала
утверждаться мысль о схожести многих моментов исторического
прошлого и настоящего у разных народов. Здесь следует обратить
внимание на двоякий характер подобных размышлений: идея оди-
наковости подхода к разным народам сама по себе означала „эпо-
„Mir wurde klar, den Zeitgeist musste ich im Blick haben". Цит.по: Förster
J. Der vornehme Provokateur. Unabhängige Verleger, die letzten ihrer Art
(II): Reinhold Neven DuMont triumphiert mit Kiepenheuer und Witsch /
J. Förster // Die Welt. — 2001. — 29 Oktober. - URL: http://www.welt.de/
daten/2001/12/29/12291p304718.htx
242

хальное событие в немецкой культуре"1, упраздняя мысль об исклю-
чительности немецкой национальной судьбы, однако она же таила
в себе опасность скорого забвения недавнего прошлого.
Возникновение временной перспективы века повлекло за собою
неминуемое личностное дистанцирование от событий „прошлого"
в процессе его изучения. Молодые немецкие авторы честно при-
знают, что Вторая мировая война входит в их сознание не как „на-
стоящее", но уже как „отсутствующее"2. В целом же актуальным
и справедливым оказывается наблюдение о переносе „фокуса
внимания с историчности происхождения текста на историчность
его восприятия и понимания"3, а проблема исторической памяти
в „литературе внуков" превращается из этической уже в собственно
психологическую. Возникшая временная дистанция и желание ис-
следовать историю в ее „повседневности" позволили писателям
осмыслять фашизм не только в политическом или философско-со-
циологическом планах, но и открывать его на первый взгляд не-
притязательную, бытовую составляющую.
Литература конца XX в. достаточно четко проявила и заметную
усталость немецкого общества, возникшую как следствие дискуссий
о „коллективной вине" немецкого народа. Особенно ярко об этом
свидетельствовала франкфуртская речь Мартина Вальзера (1998),
в которой писатель выразил категорическое несогласие с тем, что
современные немцы по-прежнему вменяют себе в вину преступ-
ления предыдущих поколений. Вне всякого сомнения, временная
дистанция по отношению к событиям 1933-1945 гг., а также изме-
нения в общественно-политической жизни Германии после 1989 г.
сыграли здесь ключевую роль.
Заметной и очень сложной темой, в полной мере зазвучавшей
именно в 1990-е гг., стала тема страданий собственно немецкого на-
рода в годы нацизма. Обсуждение этой страницы национальной
истории, считавшееся ранее невозможным, неэтичным, символи-
зировало известное преодоление немецкой литературой комплекса
вины, а также синдрома самобичевания.
Нашли свое отражение в новейшей немецкой литературе и ис-
торические события, связанные с объединением Германии. Знаме-
нательно, что скептический авторский взгляд оказывается здесь
Печерский М. Спор немецких историков: между памятью, прошлым и исто-
рией / М. Печерский // Интеллектуальный форум. — 2000. — Вып. 3. —
URL: if.russ.ru/2000/3/20010528_pech.html
„Man kann nicht mehr über das „Dagewesene", sondern nur noch über das
„Abwesende". См.: Dückers T. „Fehlt" die NS-Zeit in den Romanen der
„Enkelgeneration"? / T. Dückers. - URL: http://www.tanjadueckers.de
Бенедиктова Т. О пользе литературной истории для жизни / Т. Бенедик-
това // Новое литературное обозрение. — 2003. — ■№ 59. — С. 12.
243

свойственным как писателям с запада, так и с востока Германии.
Думается, что в целом проблематичность темы определяется про-
блемностью самих определений.— „запад" и „восток" Германии
(в зависимости от того, география, история или злоба дня высту-
пают в качестве критерия). По этой причине стремительное объ-
единение страны трактовалось многими как историческая ката-
строфа (например, П. Зюскиндом или Ф. Брауном). Не случайно
литературный критик Д. Хильдебрандт, размышляя о судьбе Гер-
мана Канта, отметил один парадокс: в настоящем это — „почти что
восьмидесятилетний мужчина, который снова может жить в своем
родном городе Гамбурге, но который потерял свою родную страну
ГДР"1.
Одним из следствий объединения страны стала переоценка
„счастливого" восточногерманского прошлого. Молодые и в боль-
шинстве своем родившиеся на востоке писатели прежде других
обратились к исследованию тоталитарной действительности ГДР —
это характеризует произведения Я. Хайна, А. Кубичека, Т. Брус-
сига, Я. Хензель, Ю. Шох, М. Кумпфмюллера и других. Духовное
смятение, растерянность старшего поколения, ярко выраженная
ирония в адрес ГДР молодых авторов, общие попытки понять фе-
номенальную ситуацию восточно-западного ментального противо-
стояния и ее истоки, стремление исследовать причины, затрудня-
ющие вхождение восточных немцев в новую действительность, —-
таковы нюансы тематики ГДР в литературе 1990-х гг.
Следует отметить несомненный учет литературой познаватель-
ного опыта исторической науки (в первую очередь — французской
школы „Анналов", в интересах которой „место войн и революций
занял быт, пространство, формы социального поведения, изме-
нение ментальных структур"2). Изучение частного прошлого при-
водило к уточнению структурных социальных процессов и позво-
ляло открыть „живого" человека в прошлом, его действительные
ощущения и переживания. В литературе 1990-х гг. можно выделить
успешно реализуемую идею диалога времен, настоящего и про-
шлого, в котором и вскрывалось противостояние частного и си-
стемного („Промежуточный итог" и „Сорок лет" Г. де Бройна,
„Долгий разговор" и „Мое столетие" Г. Грасса, „Летучие собаки"
М. Байера, „Бьющий фонтан" („Ein springender Brunnen", 1998)
1 „...Ein Mann von fast achtzig Jahren, der seine Vaterstadt Hamburg wieder
bewohnen kann, aber sein Vaterland DDR verloren hat". См.: Hieldebrandt D.
Don Quichotte des Sozialismus: Hermann Kant, ehemals Chef-Ironiker der
DDR, ruft noch einnmal zum Kampf/ D. Hieldebrandt // Die Zeit. — 2005. —
№ 23. - URL: http://www.zeit.de/2005/23/L-Kant
2 Строев А. История литературы: воспоминания о будущем / А. Строев //
Новое литературное обозрение. — 2003. — № 59. — С. 338.
244

M. Вальзера, „Бегство Хампеля" M. Кумпфмюллера, „Дочь"
М. Биллера и многие другие произведения). Рубеж столетий ес-
тественным образом оказался в писательском сознании временем
подведения итогов, и немецкая литература 1990-х гг.* не порывая
со сложившейся традицией осмысления прошлого, продемонстри-
ровала целый ряд новых, зачастую неожиданных подходов к собы-
тиям национальной истории.
Познание стремительно меняющегося настоящего и его опи-
сание стало одной из актуальнейших задач новейшей литературы.
В 1990-е гг. перед писателями встал целый ряд новых вопросов,
не связываемых привычно с историческим противостоянием соци-
ализма и капитализма или с уроками нацистского прошлого. Новый
Берлин как символ новой культуры, вопрос о собственно немецком
национальном начале, демографический и культурный кризис не-
мецкого общества, национальный и религиозный вопрос в Европе
конца XX в., неустойчивость настоящего, кажущегося благопо-
лучным, — таковы темы, звучащие в книгах Д. Дерри, Р. Штольца,
А. Майера, Т. Дюккерс, М. Биллера, П. Хандке, Л. Харига, 3. Ленца
и других.
Новые формы социального бытия обусловили востребованность
книг, изображающих молодежный мир (Ю. Херманн, X. Крауссер,
Б. фон Штукрад-Барре, Й. Хельфер, Т. Бруссиг, Б. Леберт). Жизнь
молодого поколения стала основной темой молодой литературы.
Преимущественно эти же произведения активно формировали
образ мира, свойственный новой эпохе. Фиксируя его сущностные
черты, авторы писали об изменении хронотопа современности,
о географической и духовной трансформации немецкой действи-
тельности после 1989 г. Местом действия во многих произведениях
оказывалась уже не только Германия, но и другие европейские
страны, и США, и Азия... Персонажи 1990-х гг. (особенно — мо-
лодые) не только с легкостью перемещались из города в город,
из страны в страну, но и демонстрировали новую психологию, про-
являли неподдельный интерес к чужим национальным культурам.
Опытом толерантности и терпимости к иным культурам на соб-
ственно немецкой земле стал феномен „мульти-культи", харак-
терный для общественного и литературного развития 1990-х гг. Все
это мы наблюдаем в произведениях 3. Ленца, И. Нолль, Д. Дерри,
И. Шульце, Ю. Херманн, К. Вольф, В. Бюшера, Б. Шлинка, В. Ка-
минера и других.
Несмотря на эйфорию, возникшую в немецком обществе после
событий 1989 г., следует признать, что большинство характеристик
новой действительности преисполнено скепсиса. Писатели про-
тестуют против бессмысленного существования, обращая вни-
мание современников на видимое выражение „экзистенциального
245

кризиса" в европейской повседневности, на то, что большинство
явлений современной культурной жизни означают господство ба-
нального, поверхностного и что видимость в человеческом мире
торжествует над сущностью. В произведениях К. Крахта, Э. Хайден-
райх, А. Майера, Д. Дерри и других открывается бескомпромиссная
критика современного упрощенного мира. В поиске причин, вы-
зывающих стандартизацию индивидуума, современные писатели
выходят на проблемы кризиса традиционных христианских основ
европейской жизни, нетипичности духовной составляющей в по-
вседневности, ослепления человека успехами естествознания и тех-
ники... Расщепление социума и как системы, и как среды обитания,
его разрушающее воздействие на человека — один из серьезных,
проблемных пунктов в произведениях 3. Ленца, П. Хандке, Г. Ос-
вальда, Д. Дерри и других писателей.
Проблемность собственно человеческого, антропологический
кризис — эти моменты встречаются едва ли не в каждом произ-
ведении 1990-х гг. В образе современного человека, создаваемом
литературой, легко выделить несколько характерных черт. Ав-
торы отмечают его личностное измельчание, экзистенциальное
одиночество, неспособность к длительным контактам с окружа-
ющими и к жизни семейной (в особенности — хотя не исключи-
тельно — это заметно при знакомстве с произведениями писа-
телей-женщин: Ю. Херманн, Ю. Франк, Д. Дерри, Э. Хайденрайх,
И. Нолль и других). В то же время нельзя сказать, что писателям
свойственен исключительно пессимистичный взгляд на их совре-
менника. Критика современной личности сопрягается в литера-
туре 1990-х гг. со слабою надеждою на человеческое возрождение,
на возможность нестандартного образа жизни. Немецкая литера-
тура нащупывает выход из ситуации антропологического кризиса,
разразившегося в европейском обществе и достигшего в конце
XX в. своего апогея (произведения 3. Ленца, А. Майера, X. Кра-
уссера и других).
Едва ли можно говорить о стилевом единстве литературы опи-
сываемого времени, следует, однако, признать, что многие „зна^
ковые" произведения („Faserland" К. Крахта, „Crazy" Б. Леберта,
„Мое столетие" Г. Грасса и др.) подтверждают закономерность обо-
собления 1990-х гг. в литературной истории.
В литературе 1990-х гг. в полной мере проявляется стремление
писателей избегнуть обобщающего, систематизирующего подхода
к оценке событий уходящего века, их желание услышать голоса непо-
средственных участников исторического процесса. Примечательно,
что этот участник часто не склонен ни к анализу, ни к выводам, ни
к глубоким эмоциям о прожитом, что является продолжением мысли
о серьезном кризисе человеческого начала в новейшей истории.
246

Также следует отметить сильно выраженный иронический эле-
мент, во многом связанный с постмодернистскими веяниями конца
века, и характерные для текстов молодых авторов частую эмоцио-
нальную редуцированность, подчеркнуто простое изложение со-
бытий, доходящее до настоящего репортерского стиля. Другая осо-
бенность новейшей немецкой литературы — „архивизм" повество-
вания (М. Баслер) — заключается в последовательной фиксации
множества точных деталей в окружающей действительности. Стре-
мительно меняющаяся современность обусловливает поиск опреде-
ленных „знаков", определенных точек опоры, с помощью которых
автор мог бы выстраивать свое видение мира. Это приводит к появ-
лению в текстах множества так называемых культурных „архивов",
подробных „культурных дневников" настоящего.
В 1990-е гг. возникают новые, невиданные ранее формы презен-
тации литературных произведений (свидетельством чего является
словесность так называемой „Берлинской республики"). При-
вычные авторские чтения перед публикой дополняются телевизи-
онными проектами разного рода, устроением литературно-развле-
кательных шоу, поражающих своим демократизмом1. Литературная
судьба многих молодых писателей начиналась с участия в ныне
всемирно известном конкурсе Open Mike, проводимом в Берлине
с 1993 г.2 Помимо этого, с появлением электронной литературы
возможность принимать участие в литературной жизни получил
любой человек (см., например, проект „ampool" — URL: http://
www.ampool.de). В электронной форме „hyperfiction" опора дела-
ется на презентацию текста, для чего автор прибегает к помощи
не только букв, но и красок, движущихся графических образов,
иных мультимедийных приемов3.
1 „Sie bilden Gruppen und erfüllen ihr Image, das einer breiten Leserschaft so cool
vorkommen soll, dass die die Bücher kauft und dann zum Kult erhebt. Da tummeln
sie sich virtuell am Pool. Feiern unter „www.ampool.de" den literarischen Alltag.
Benjamin von Stuckrad-Barre, Christian Kracht, Georg M. Oswald, Elke Naters
und die anderen", — пишет литературный обозреватель журнала „Ди Вельт"
о молодых авторах. См.: Pilz M. Lyrisches Ich ins Grab, hopp, hopp: die jungen
Literaten Benjamin v. Stuckrad-Barre und Christian Kracht vermarkten sich und
ihre Bücher/ M. Pilz // Die Welt. — 1999. — 24 Sept. — URL: http://www.welt.
de/daten/1999/09/24/0924ku 130545.htx
2 В 1993 г. его лауреатами стали Катрин Реггла и Тим Крон, в 1994 г. — Карин
Дуве, в 1995 г. — Юлия Франк, в 1998 г. — Тобиас Хюлсвитт, а в 1999 г. —
Йохен Шмидт... На Пятом фестивале Open Mike публикой была заме-
чена Терезия Мора, впоследствии получившая премию имени Ингеборг
Бахман...
3 „Компьютерные технологии решительно изменили представление о струк-
туре вербального текста. Принцип симультанного расположения семан-
тически значимых единиц на экране и необходимость работать с этим О
247

Вместе с тем, несмотря на стремительные перемены в куль-
турной жизни Германии 1990-х гг., сказавшиеся даже на язьжовом
уровне, показательно сохранение в литературе этого периода харак-
терных для немецкой ментальное™ углубленности в общечелове-
ческие проблемы, интереса к метафизике бытия. При всех постмо-
дернистских искусах, при тяготении молодых писателей к малым
повествовательным формам, сохранили свое значение, пусть даже
в измененном виде, характерно немецкие крупные жанры — „ин-
теллектуальной прозы", „романа воспитания" („Долгий разговор"
Г. Грасса, трилогия „Дом на моих плечах" („Das Haus auf meinen
Schultern", 1999-2002) Д. Форте, „Бьющий фонтан" M. Вальзера).
Мы не случайно обозначили 1990-е годы как ситуацию „пово-
рота", то есть как нечто динамическое, подводящее черту под пред-
шествующим и открывающее выходы к только получающему евое
оформление.
Если началом исследуемого нами периода единодушно назы-
вают 1989 год, то его завершение можно привязать к разным датам.
Первая из них — 1999 год — это, прежде всего, время угасания об-
щественной эйфории по поводу казавшегося ясным общенемец-
кого будущего. К концу века, как писала 3. Ляйнеманн в статье
„Поколение поворота", сам дух 1989 года стал выветриваться
из умов и сердец1. Конец века продемонстрировал кризис и внутри
модной „поп-литературы"2.
О понятийным пространством через систему гиперссылок породили яв-
ление гипертекста в литературе", — справедливо пишет Н. Тишушнина.
См.: Тишунина Н.В. Современные глобализационные процессы: вызов,
рефлексии, стратегии / Н.В. Тишушнина // Глобализация и культура: ана-
литический подход. — СПб., 2003. — С. 18.
„Von «ausfällen» sprachen wir im Chemieunterricht, wenn sich zwei Elemente
im Reagenzglas verbanden und als Kristall zu Boden sanken. Ähnliches muss
mit unserer Erinnerung der Wendezeit geschehen sein. Euphorie verband sich
mit Bedenken und sank versteinert zu Boden, wo wir die beiden bald vergaßen:
Gedächtnisausfall. Heute scheinen wir von nur einer Furcht getrieben: auf
irgendetwas festgelegt zu werden — und sei es der 9 November. Doch wir waren
dabei. Es wird Zeit aufzuhören, so zu tun, als seien wir nach dem Mauerfall ins
Kinderbett zuröckgekrochen, eingeklemmt zwischen Playmobil und Lego-Steinen
oder Hallorenkugeln und tschechischen Märchenschallplatten. Noch schweigen
wir zur Wiedervereinigung, noch überlassen wir das Thema anderen. Doch
der Mauerfall ist ein zentraler Moment unserer Biografíen. Jetzt, zehn Jahre
später, könnten wir langsam damit anfangen, diese Erinnerung zu bergen".
См.: Leinemann S. Generation Wende / S. Leinemann // Die Welt. — 2000. —
2 Oktober. - URL: http://www.welt.de/daten/2000/10/02/1002fol93987.htx
„Вне сомнения, что поп-культура второго поколения уже давно потеряла
свой провокативный или системокритический характер. Самое позднее
с распадом великих идеологий поп как средство протеста и контрпроект О
248

Вторая возможная дата, принимаемая в качестве верхней гра-
ницы исследуемого периода, — 2001 год. Я. Росс писал: „Если (...)
поначалу и не ясно было, что началось 11 сентября 2001 г., то вполне
определенно — что закончилось с этой датой. Это были девяностые
годы — „долгие" девяностые годы, как можно их назвать с оглядкой
на „долгое" XIX столетие, начавшееся в 1789 г. штурмом Бастилии
и завершившееся в 1914 г. Первой мировой войной или в 1917 г. рус-
ской Октябрьской революцией. Эти девяностые годы, с учетом всей
относительности подобного суммирования и подобного идеального
взгляда, представляются в ретроспективе все же неким единством..."1
Размышляя над проблемами литературной эволюции, автори-
тетный литературовед В. Фройнд приводит и такое соображение:
О обществу также стал терять свою сущность. И если „Factoryart" Уорхола
или стихотворение Гинзберга „A Supermarket in California" еще можно по-
нимать как критику позднего капитализма, то эстетика попа давно уже
подвластна постфордистскому обществу и служит ему. Однако испуг это
вызовет лишь в том случае, если бы мы действительно доверились этой
эстетике и были бы неспособны расшифровать простейшие знаки на рек-
ламных щитах. Поп-квинтет в берлинском „Адлоне" по меньшей мере на-
поминает в этом отношении вавилонского властителя Бальтазара, от кото-
рого все более и более ускользает интерпретация написанного" („Sicherlich,
die Popkultur der zweiten Generation hat schon lange ihre provokative oder
systemkritische Haltung eingebüßt. Spätestens mit dem Zerfall der großen
Ideologien ist auch Pop als Medium des Protests und des gesellschaftlichen
Gegenentwurfs hinfallig geworden. Konnte man Warhols Factoryart oder Ginsbergs
Gedicht A Supermarket in California noch als Kritik am späten Kapitalismus
verstehen, so ist die Popästhetik längst von der postfordistischen Gesellschaft
aufgesogen und in ihre Dienste gestellt worden. Erschrecken aber mag dies nur,
wenn man dieser Ästhetik wirklich vertraut hat und so unfähig geworden ist, die
einfachsten Zeichen auf Plakatwänden zu entziffern. Das Popquintett im Berliner
Adlon zumindest ähnelt in dieser Hinsicht dem babylonischen Herrscher Belsazar,
dem die Deutung der Schriftzeichen mehr und mehr aus den Händen glitt".).
См.: Hanselle R. Alles so schön bunt hier: über Pop, Hotels und Zeichensysteme /
R. Hanselle // Kommune. — 2000. — >fe 5. — URL: http://www.oeko-net.de/
kommune/kommune5~00Ahansell.htm
„Wenn (...) zunächst nicht klar ist, was am 11. September 2001 angefangen hat, so steht
doch immerhin fest, dass an diesem Datum etwas abgeschlossen wurde. Es sind die
neunziger Jahre — die „langen" neunziger Jahre seit 1989, wie man in Anlehnung an
die Rede vom „langen" 19. Jahrhundert formulieren könnte, das 1789 mit dem Sturm
auf die Bastille begann und 1914 mit dem Ausbruch des Ersten Weltkrieges endete, oder
auch 1917 mit der russischen Oktoberrevolution. Diese neunziger Jahre stellen sich, bei
aller sofort zugestandenen Verantwortungslosigkeit solcher Summierung und Idealtypik,
im Röckblick doch als eine Einheit dar und legen die Frage nahe, was das eigentlich für
eine Zeit war und wie ihre Bilanz zu bewerten ist. Das Urteil fällt nicht günstig aus".
См.: Ross J. Die verlorene Zeit: ein kurzer Rückblick auf die langen neunziger Jahre /
J. Ross // Merkur. - 2002. - № 7. - S. 555-565.
249

лишь в начале XXI в. немецкая словесность вступила в стадию вы-
хода из искусственно конструируемых миров постмодернизма в ре-
альную действительность. Это заметно уже хотя бы по тому, что
„политика" вновь перестала быть ругательным словом для авторов1.
Как бы там ни было, не собственно непреложное обозначение
конца рассматриваемого периода интересует нас. Основываться
лишь на историческом знаке (11 сентября 2001 г.) было бы оши-
бочным, а прочие сущностные критерии оценки свидетельствуют
о том, что и самое начало нового столетия стоит воспринимать как
продолжающийся этап перехода литературы к некоему новому со-
стоянию. Отдельные черты его уже проявились: этический и эсте-
тический релятивизм уступает место идеям социальной и духовной
ответственности, осмысление мира происходит в движении „от
транстемпоральности к истории, от пресловутой «смерти автора»
к рождению «персоны»"2. Возможно, „знаковым" для литературной
истории окажется недавнее введение в обиход нового термина —
„поколение 2005 года"3 (по сравнению с „поколением 1989 года")...
Более важной в этом отношении становится динамика литера-
турного развития, проявившаяся после 1989 г. Именно она опре-
деляет внутреннюю целостность рассматриваемого нами литера-
турного периода, позволяя воспринимать немецкую словесность
90-х гг. XX в. как особое звено национального литературного раз-
вития, заметно отличающееся своими формальными и смысло-
выми характеристиками от немецкой послевоенной литературы.
1 Давая оценку очередному номеру литературно-критического журнала
„Akzente", В. Фройнд писал: „Kluge Leute würden „Paradigmenwechsel" sagen,
nach der Lektüre dieses Hefts. Aber wer die junge deutsche Literatur lieb hat,
einfach, weil er ihr zugesehen hat die ganzen Jahre, darf es auch anders formulieren:
Coming of Age. Da muss man gar nicht diskutieren, was „privat" ist und was
„politisch" und ob das überhaupt einen Unterschied macht. Da muss man auch gar
nicht daran erinnern, dass Texte wie Ingo Schulzes „Simple Storys" oder Oswalds
„Alles was zählt" von vornherein politisch gewesen sind. Denn diskussionswördig ist
etwas anderes: Die junge deutsche Literatur nimmt — nicht nur mit dieser Ausgabe
der „Akzente" — Abschied von der Arroganz. Sie macht sich verletzlich, indem sie
sich der Welt zu — statt von ihr abwendet. Sie tritt — ein wenig ungelenk noch —
heraus aus den Endlosschleifen der Postmoderne. Und vor allem: Sie verabschiedet
sich vom Fatalismus des Pop. „Cool", das war eine lächelnde Leidensform. Von
jetzt an darf die Welt draußen wieder weh tun, und wer dem noch einmal mit
Ironie begegnete, der hätte nichts verstanden". См.: Freund W. Politik statt Pop:
in der Zeitschrift „Akzente" entdeckt die junge deutsche Literatur den Charme des
wirklichen Lebens / W. Freund // Die Welt. — 2001. — 30 Juni. — URL: http://
www.weit.de/daten/2001/06/15/06151di260725.htx
2 См.: Тишунина H.В. Указ.соч. — С. 23.
3 Хубер М. My Generation / M. Хубер // Deutschland (на рус. яз). — 2005. —
№ 3. - С. 54-57.

Библиографический список
1. Байер М, Летучие собаки [Текст] / М. Байер. — СПб.: Амфора, 2004. — 303 с.
2. Бройн Г. де. Сорок лет. Повесть о жизни [Текст] / Г. де Бройн // Иностранная
литература. - 1998. — № 2. - С. 171-213.
3. Бруссиг Т. Солнечная аллея [Текст] / Т. Бруссиг. — M.: C7IOBO/SLOVO,
2004.-192с.
4. Вольф К. Кассандра Медея. Летний этюд [Текст] / К. Вольф. — М.: Олимп,
АСГ,2001.-448с.
5. Вольф К. На своей шкуре [Текст] / К. Вольф■// Иностранная литература —
2003.- №9. -С. 5-70.
6. Грасс Г. Мое столетие [Текст] / Г. Грасс. — М.: ACT; Харьков: Фолио,
2001.-336с.
7. Грасс Г Траектория краба [Текст] / Г. Грасс. — М.: ACT; Харьков: Фолио,
2004.-285с.
8. Дженни 3 Зов морской раковины [Текст] / 3. Дженни. — СПб.: Амфора,
2004.-255 с.
9. Дуве К Книга не о любви [Текст] /К. Дуве. — СПб.: Амфора, 2003. — 317 с.
10. Зюскинд П.Германия, климакс [Электронный ресурс] / П. Зюскинд //
Иностранная литература — 1999. — № 6. — URL: http://magazines.russ.ru/
inostran/1999/6/zuddnd-pr.html
11. Зюскинд Я Голубка. Три истории и одно наблюдение [Текст} / П. Зюс-
кинд. — СПб.: Азбука, 2000. — 256 с.
12. КельманД. Время Малера [Текст] / Д. Кельман. — СПб.: Азбука-классика,
2004.-256с.
13. Крауссер X. Сытый мир [Текст] / X. Крауссер. — СПб.: Амфора, 2004. —
431 а
14. Крахт К. Faseiiand [Текст] / К. Крахг. — M.: AdMaiginem, 2001. - 239 с.
15. Крахт К. 1979 [Текст] / К Крахт. - M.: AdMaigu^
16. Ланге-Мюллер К. Животная любовь [Текст] / К. Ланге-Мюллер. — СПб.:
РедФиыг, ТИД Амфора, 2005. -~ 143 с.
17. Ланге-Мюллер К. Москва — пути и путники [Текст] / К. Ланге-Мюллер //
Иностранная литература. — 2003. — № 9. — С. 82—87.
18. Леберт Б. Crazy [Текст] / Б. Леберт. — СПб.: РедФиш; ТИД Амфора,
2005.-191 с.
19. Ленц 3. Бюро находок [Текст] / 3. Ленц. - М.: ACT-ПРЕСС КНИГА,
2004.-240с.
20. Ленц 3. Людмила [Текст] / 3. Ленц // Иностранная литература. — 1998. —
N9 4. -С. 22^-39.
21. Майер А. Духов день [Текст] / А. Майер. - М.: ACT-ПРЕСС КНИГА,
2003.-287 с.
22. Марон М. Animal triste [Текст] / M. Марон. — СПб.: Азбука-классика,
2004.-160с.
23. Музилъ Р. Человек без свойств [Текст] / Р. Музиль. — М.: Художественная
литература, 1984. — 752 с.
24. Нолль И. Благочестивые вдовы [Текст] / И. Нолль. — М.: ACT; ВЗОИ,
2004. - 301 с.
251

25. Нолль И. Мертвый ¿петух [Текст] / И. Нолль. - М: ACT; ВЗОИ, 2004. -
318 с.
26. Нолль И. Прохладой дышит вечер. Натюрморт на ночном столике [Текст] /
И. Нолль. - M: CJIOBO/SLOVO, 2003. - 447 с.
27. Освальд Г. Все, что считается [Текст] / Г. Освальд. — СПб.: Амфора, 2002. —
221с.
28. Франк Ю. На реках вавилонских [Текст] / Ю. Франк. — М.: Б.С.П-ПРЕСС,
2004.-430с.
29. Хайденрайх Э. Колонии любви [Текст] / Э. Хайденрайх. — М.: Текст, 2002. —
221с.
30. Хайн К. Вилленброк [Текст] / К. Хайн // Иностранная литература. — 2001. —
№ 7. - С 3-94; № 8. - С. 92-176.
31. Херманн Ю. Кругом одни привидения [Текст] / Ю. Херманн // Иностранная
литература. - 2003. - № 9. - С. 95-112.
32. Хильбиг В. Временное пристанище [Текст] / В. Хильбиг. — СПб.: Азбука-
классика, 2004. — 256 с.
33. Ш^шл:АЧтец[Тексг]/Б.Шлинк.-М.:АСТ,2004.-251с.
34. Шпаршу Й. Комнатный фонтан [Текст] / Й. Шпаршу. — СПб.: Амфора,
2004.-223 с.
35. Шулъцг И. 33 мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях в Питере
[Текст] / И. Шульце. — СПб.: Издательство им. Н.И. Новикова, 2000. —
271с.
36. Шульце И. Simple Storys. Роман из жизни восточногерманской провинции
[Текст] / И. Шульце. - М: AdMarginem, 2003. — 319 с.
37. Эздамар Э.С. Мост через бухту Золотой Рог [Текст] / Э.С. Эздамар. — СПб.:
Амфора, 2004.-399 с.
38. Tristesse Royale [Text] / J. Bessing, Chr. Kracht, E. Nickel, A. von Schnburg,
B. von Stuckrad-Bane. — Berün: Ullstein Metropolis, 1999. - 201 S.
39. Beyer M. Flughunde [Text] / M. Beyer. - Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 2001. -
300S.
40. Beyer M. Menschenfleisch (Text] / M. Beyer. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp,
1991.-166 S.
41. Beyer M. Spione [Text] / M. Beyer. - Köln: DuMont, 2000. — 306 S.
42. Biller M. Deutschbuch [Text] / M. Biller. - München: DTV, 2001. - 336 S.
43. Biller M. Die Tochter [Text] / M. Biller. — Köln: Kiepenheuer und Witsch,
2000.-428 S.
44. Böldl K. Studie in Kristallbüdung [Text] / K. Böldl. — Frankfurt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 1997. -155 S.
45. Böldl K. Südlich von Abisko [Text] / K. Böldl. — Frankfiirt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 2000. —128 S.
46. Braun V. Das Wirklichgewollte [Text] / V Braun. — Frankfiirt a/M: Suhrkamp,
2000.-55 S.
47. Braun V. Die vier Werkzeugmacher [Text] / V. Braun. — Frankfurt a/M.:
Suhrkamp, 1996. - 50 S.
48. Braun V. Iphigenie in Freiheit [Text] / V. Braun. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp,
1992.-35 S.
49. Braun К Trotzdestonichts oder Der Wendehals [Text] / V. Braun. — Frankfurt
a/M.: Suhrkamp, 2000. - 150 S.
252

50. Braun V. Wie es gekommen ist [Text]: Ausgewählte Prosa/ V. Braun. — Frankfurt
a/M.: Suhrkamp, 2002. — 175 S.
51. Brussig Th. Am kürzeren Ende der Sonnenallee [Text] / Th. Brussig. — Berlin: Volk
und Welt, 2002.-156 S.
52. Brussig Th. Helden wie wir [Text] / Th. Brussig. — Frankfurt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 1998. — 325 S.
53. Bruyn G de Deutsche Zustände: Über Erinnerungen und Tatsachen, Heimat und
Literatur [Text] /G.öe Bruyn. — Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag,
2001.-277S.
54. Bruyn G. de Lesefreuden. Über Bücher und Menschen [Text] / G. de Bruyn. —
Frankfurt a/M.: Fischer Taschenbuch Verlag, 1995. - 96 S.
55. Bruyn G. de Vierzig Jahre — ein Lebensbericht [Text] / G. de Bruyn. — Frankfurt
a/M.: Fischer, 1996.-267 S.
56. Bruyn G de Zwischenbilanz [Text] / G. De Bruyn. — Frankfurt a/M : Fischer
Taschenbuch Verlag, 1996. - 377 S.
57. Büscher W. Berlin — Moskau [Text] / W. Büscher. - Reinbek bei Hamburg:
Rowohlt, 2003.- 224 S.
58. Delius EChr. Die Flatterzunge [Text] / F.Chr. Delius. — Reinbek bei Hamburg:
Rowohlt, 1999. -128 S.
59. Dieckmann Chr. My Generation [Text] / Chr. Dieckmann. — Berlin: Links,
1999.-240 S.
60. /)¿yréA Bin ich schön? [Text]/D.Dörrie. — Zürich: Diogenes, 1995. — 247 S.
61. Dückers T. Himmelskörper [Text] / T. Dückers. — Berlin: Aufbau, 2003. — 319 S.
62. Dückers T. Morsezeichen [Text] / T. Dückers. - Berlin: BONsai-typART Verlag,
1996.-65S.
63. Dückers T. Spielzone [Text] / T. Dückers. — Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag,
2002.-207 S.
64. Duve К Dies ist kein liebeslied [Text] / K. Duve. — Frankfurt a/M.: Eichborn,
2002.-280S.
65. Duve К Regenroman [Text] / K. Duve. — Frankfurt a/M.: Eichborn, 1999. —
298 S.
66. Franck J. Bauchlandung. Geschichten zum Anfassen [Text] / J. Franck. —
M neben: DTV, 2002. - 120 S.
67. Franck J. Lagerfeuer [Text] / J. Franck. - Köln: DuMont, 2003. — 301 S.
68. Franck J. Liebediener [Text] / J. Franck. — München: DTV, 2001. — 239 S.
69. Grass G Ein weites Feld [Text] / G. Grass. - Göttingen: Stekfl, 1995. - 781 S.
70. Grass G. Im Krebsgang [Text] / G. Grass. — Göttingen: Stàdi, 2002. — 216 S.
71. Grass G Mein Jahrhundert [Text] / G. Grass. — Göttingen: Steidl, 1999. — 383 S.
72. Handke P. Der Bildverlust oder Durch die Sierra de Giedos [Text] / P. Handke. —
Frankfurt a/M: Suhrkamp, 2002. — 760 S.
73. Handke P. Mündliches und Schriftliches. Zu Büchern, Bildern und Filmen 1992—
2002 [Text] / P. Handke. - Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 2002. - 165 S.
74. Handke P Noch einmal für Jugoslawien [Text] / P. Handke. — Frankfurt a/M.:
Suhrkamp, 1999. - 156 S.
75. Handke P. Drei Versuche [Text] / P. Handke. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp,
1998. - 302 S.
76. Handke P. UnterTränen fragend [Text] / P. Handke. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp,
2000. -158 S.
253

77. Heidenreich E. Also... Kolumnen aus „Brigitte"-2 [Text] / E. Heidenreich. —
Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 1992. — 191 S.
78. Heidenreich E. Der Welt den Rücken [Text] / E. Heidenreich. — Reinbek bei
Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 2003. - 192 S.
79. Heidenreich E: Kolonien der Liebe [Text] / E. Heidenreich. — Reinbek bei
Hamburg: RoRoRo, 2003. - 284 S.
80. Hein Chr, Die Mauern von Jerichow [Text] / Chr. Hein. — Berlin: Aufbau
Taschenbuch Verlag, 1996. — 247 S.
81. Hein Chr. Chronist ohne Botschaft [Text] / Chr. Hein. — Berlin; Weimar. Aufbau,
1992.-315 S.
82. Hein Chr. Willenbrock [Text] / Chr. Hein. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 2000. —
350 S.
83. Hein J. Mein erstes T-Shirt [Text] / J. Hein. — M nchen: Piper, 2001. — 152 S.
84. Hensel J. Zonenkinder [Text] / J. Hensel. — Reinbek bei Hamburg: Rowohlt,
2002. -172 S.
85. Hermann J. Sommerhaus, später [Text] / J. Hermann. — Frankfiirt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 2000. - 189 S.
86. HertlG. ...so wunderschön wie heute! Eine satirische Wendechronik [Text] /
G. Hertl. — Berlin: Eulenspiegel, 2001. — 142 S.
87. Hettche Tb. Nox [Text] / Th. Hettche. — Frankfort a/M.: Suhrkamp, 1995. —
137 S.
88. Hilbig W. Das Provisorium [Text] / W. Hilbig. — Frankfurt a/M.: Fischer, 2000. —
319 S.
89. Jenny Z. Das Blütenstaubzimmer [Text] / Z. Jenny. — Frankfurt a/M.: Frankfurter
Verlagsanstalt, 1997. - 150 S.
90. Jenny Z. Der Ruf des Muschelhoms [Text] / Z. Jenny. — Frankfurt a/M.:
Frankfurter Verlggsanstalt, 2000. — 123 S.
91. lilies F. Anleitung zum Unschuldigsein [Text] / F. Blies. — Frankfurt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 2002. - 253 S.
92. lilies F. Generation Golf: Eine Inspektion [Text] / F. Dlies. — Berlin: Argon,
2002.-224 S.
93. Kaminer W. Russendisko [Text] / W. Kaminer. — München: Manhattan, 2000. —
191 S.
94. Kehlmann D. Malers Zeit [Text] / D. Kehlmann» — Frankfurt a/M.: Suhrkamp,
1999. —160 S.
95. Kempowski W. Culpa: Notizen zum «Echolot» [Text] /W. Kempowski. —
München: Albrecht Knaus, 2005. — 280 S.
96. Kempowski W. Das Echolot. Abgesang'45. Ein kollektives Tagebuch [Text] /
W. Kempowski. — München: Albrecht Knaus, 2005. — 492 S.
97. Klein G. Anrufung des blinden Fisches [Text] / G. Klein. — Berlin: Alexander Fest,
1999. - 197 S.
98. Klein G. Ubidissi [Text] / G. Klein. - Berlin: Alexander Fest, 1998. - 200 S.
99. Kracht Chr. Faserland [Text] / Chr. Kracht. — Köln: Kiepenheuer und Witsch,
1995. -165 S.
100. Kracht Chr. 1979 [Text] / Chr. Kracht. - Köln: Kiepenheuer und Witsch, 2001. -
192 S.
101. Kracht Chr. Ferien für immer [Text] / Chr. Kracht, E. Nickel. — München:
Goldmann, 2000. - 196 S.
254

102. Kmusser К Fette Welt Roman [Text] / H. Krausser. - Reinbek bei Hamburg:
Rowohlt Taschenbuch Verfaß — 2002. — 316 S.
103. Kumpfinüller M. Hampels Fluchten [Text] / M. Kumpfmüller. - Köln:
Kiepenheuer und Wisch, 2000. — 494 S.
L04. Lange-Müller K. Verfrühte Tierliebe [Text] / K. Lange-Müller. - Köln:
Kiepenheuer und \Wrsch, 1995. —139 S.
L05. Lebert Ä Crazy [Text] / B. Leben - Köln: Kiepenheuer und Witsch, 1999. -
175S.
106. Lebert Ä Der Vogel ist ein Rabe [Text] / B. Lebert. — Köln: Kiepenheuer und
Wrtsch, 2003.-127 S.
107. L&nz S. Arnes Nachlass [Text] / S. Lenz. — Hamburg: Hoffinann und Campe,
1999.-207 S.
108. Lenz S. Die Auflehnung [Text] / S. Lenz. - München: DTV, 2001.-367 S.
109. Lenz S. Fundbüro [Text] / S. Lenz. - Hamburg: Hoffinann und Campe, 2003. -
336S.
110. Lenz S. Uidmilla* Erzählungen [Text] / S. Lenz. — Hamburg: Hoffmann und
Campe, 1996.-174 S.
111. Lenz S. Mutmaßungen über die Zukunft der Literatur [Text]/S. Lenz. —Hamburg:
Hoffinann und Carripe, 2001. - 78 S.
112. Lottmann l Deutsche Einheit [Text] / J. Lottmann. — Zürich: Haffinans, 1999. -
383 S.
[13. Maier A WSdchestgg [Text] / A. Maier. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 2000. —
314 S.
114. Moron M. Animal triste [Text] /M.Maroa — Frankrurta/M.: Fischer Taschenbuch
Verlag, 2001.-239 S.
115. Marun M Pawels Briefe [Text] / M. Maraa — Frankfurt a/M.: Fischer, 1999. —
208 S.
116. Maron M. quer über die Gleise [Text] / M. Maron. — Frankfurt a/M.: Fischer
Taschenbuch Verlag, 2000. - 159 S.
[17. Müscheriich Л. Die Unfähigkeit zu trauern: Grundlagen kollektiven Verhaltens
[Text] / A. Mitscheriich, M. Mrtscherlich. — München: Piper, 1998. —15 Aufl. —
369S.
118. Nadolny S. Er oder Ich [Text] / S. Nadolny. - München: Piper, 1999. — 264 S.
[19. Natters E. Lügen [Text] / E. Natters. — Köln: Kiepenheuer und Witsch, 1999. —
191 S.
120. Noll I. Kalt ist der Abendhauch [Text] / L Noli. - Frankfurt a/M.; Wien:
Büchergilde Gutenberg, 1997. - 240 S.
[21. Noü I. Rößkin rot [Text] /1. Noll. - Zürich : Diogenes, 1998. - 272 S.
122. Null L Antologie [Text] / 1. Null; Hg. v. Th. Hettche u. J. Hensel. - Köln:
DuMont, 2000.-406 S.
123. Oswald G. Alles was zählt [Text] / G. Oswald. - München: Hanser, 2000. -198 S.
124. Özäamar ES. Die Brücke vom Goldenen Horn [Text] / E.S. Özdamar. — Köln:
Kiepenheuer und Wrtsch, 1998. — 333 S.
125. Röggfa K. Abrauschen [Text] / K. Roggia. — Salzburg; Wien: Residenz-Veiiag,
1997. -122 S.
[26. Roes M. Leeres Viertel. Rub' Al-Khali [Text] / M. Roes. — Frankfurt a/M.:
Eichbom, 1996.-776 S.
[27. RiihmkorfP. Ich habe Lust, im weiten Feld.. [Text] / P. Rühmkorf. — Göttingen:
Wallstein, 1996. - 57 S.
255

128. Schlink В. Der Vorleser [Text] / B. Schlink. — Zürich: Diogenes, 1997. — 206 S.
129. Schlink B. Heimat als Utopie [Text] / B. Schlink. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp,
2000.-96S.
130. Schlink B. Liebesfluchten [Text] / B. Schlink. — Zürich: Diogenes Taschenbuch
Veriag, 2001. - 308 S.
131. Scholz L. Rosenfest [Text] / L. Scholz. — München; Wien: Hanser, 2001. — 245 S.
132. Schulze L 33 Augenblicke des Glücks. Aus den abenteuerlichen Aufzeichnungen
der Deutschen in Piter [Text] /1. Schulze. — Berlin: Beriin Veriag, 1995. — 272 S.
133. Schulze I. Simple Storys. Ein Roman aus der ostdeutschen Provinz [Text] /
I. Schulze. - München: DTV, 2001. - 315 S.
134. Sparschuh J. Der Zimmerspringbrunnen [Text] / J. Sparechuh. — Köln:
Kieenheuer und Witsch, 1995. - 160 S.
135. Stolz A Der deutsche Komplex [Text] / R. Stolz. — Erlangen* Bonn; Wien:
Straube, 1990. - 144 S.
136. Stolz A Die Mullahs am Rhein: der Vormarsch des Islam in Europa [Text] /
R. Stolz. — München: Herbig, 1994. - 336 S.
137. Stolz A Kommt der Islam? [Text] / R. Stolz. - München: Heibig, 1997. - 368 S.
138. Stuckrad-Barre B. von. Blackbox: unerwartete Systemfehler [Text] / B. von
Stuckrad-Bane. — Köln: Kiepenheuer und Witsch, 2000. — 348 S.
139. Stuckrad-Barre B. von. Livealbum [Text] / B. von Stuckrad-Barre. — Köln:
Kiepenheuer und Witsch, 1999. - 254 S.
140. Stuckrad-Barre B. von. Soloalbum [Text] f B. von Stuckrad-Barre. ■— Köln:
Kiepenheuer und Witsch, 1998. - 246 S.
141. Suskind P. Deutschland, eine Midlife-crisis [Text] / P. Süskind // Der Spiegel. —
1990. - 17 September. - S. 128-134.
142. Süskind P. Die Geschichte von Herrn Sommer [Text] / P. Süskind — Zürich:
Diogenes, 1991. -129 S.
143. Treichel H.-U. Der Verlorene [Text] / H.-U. Treichel. - Frankfurt a/M.:
Suhikamp, 1998.-176 S.
144. Treichel H.-U. Heimatkunde oder Alles ist heiter und edel [Text] /H.-U. Treichel. —
Frankfurt a/M.: Suhikamp, 1995. — 132 S.
145. Walser M. Der Lebenslauf der Liebe [Text] / M. Walser. — Frankfurt a/M.:
Suhikamp, 2003. - 528 S.
146. Walser M. Ein springender Brunnen [Text] / M. Walser. — Frankfurt a/M.:
Suhrkamp Taschenbuch Veriag, 2002. — 415 S.
147. Walser M. Ich habe ein Wunschpotential: Gespräche mit Martin Walser [Text] /
M. Walser. — Frankfurt a/M.: Suhrkamp, 1998. — 184 S.
148. Walser M. Tod eines Kritikers [Text] / M. Walser. — Beriin* List Taschenbuch
Veriag, 2003. - 219 S.
149. Wolf Chr. Auf dem Weg nach Tabou: Texte 1990—1994 [Text] / Chr Wolf. —
München: DTV, 1999. - 354 S.
150. Wolf Chr. Hierzulande Andernorts. Erzählungen und andere Texte 1994—1998
[Text] / Chr. Wolf. - München: DTV, 2001. - 224 S.
151. Wolf Chr. Im Dialog. AktueUe Texte [Text] / Chr. Wolf. — München: DTV,
1994. -170 S.
152. Wolf Chr. Leibhaftig [Text] / Chr. Wolf. - München: Luchterhand, 2002. -184 S.
153. Wolf Chr. Medea [Text] / Chr. Wolf. - München: Luchtertiand, 1996. - 2 Aufl. -
235 S.

Оглавление
Введение. Начало новой немецкой литературы (90-е годы XX века) 3
Глава I. ОСМЫСЛЕНИЕ ПРОШЛОГО НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ
1990-Х ГОДОВ ...... 19
1. И СНОВА .НЕПРЕОДОЛЕННОЕ ПРОШЛОЕ*?.... ~ ....... 23
2. ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ НЕДАВНЕГО ОПЫТА (ФЕНОМЕН ВОСТОЧНОЙ ГЕРМАНИИ) 61
Глава II. ОСМЫСЛЕНИЕ НАСТОЯЩЕГО НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ
1990-Х ГОДОВ . „ 114
1. УРБАНИСТИЧЕСКАЯ СРЕДА ОБИТАНИЯ - - 121
2. ВНЕЗАПНАЯ ОТКРЫТОСТЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ 132
3. О СОВРЕМЕННОМ СОСТОЯНИИ ДУХА ~ 143
Глава III. ЧЕЛОВЕК В СОВРЕМЕННОЙ НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 157
1. ПЕРСОНАЖИ КОНЦА ВЕКА - - 157
2. КОММУНИКАТИВНАЯ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ ПОКОЛЕНИЯ 1990-Х ГОДОВ » 161
3. БЕГСТВО ОТ ЛЮБВИ .. _ » 174
4. ПОИСК АЛЬТЕРНАТИВЫ НАСТОЯЩЕМУ .. 180
Глава IV. ОСОБЕННЫЕ СТИЛЕВЫЕ ЧЕРТЫ НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
1. ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРНЫХ „АРХИВОВ* 200
2. ХАРАКТЕРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ МАНЕРЫ - 208
3. ОСОБЕННОСТИ .ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ТОНА* - 213
4. ОСОБЕННОСТИ „РОМАНА ВОСПИТАНИЯ" В НОВЕЙШЕЙ НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 221
5. СОВРЕМЕННЫЙ ШВАНК » .....227
6. ПРЕОДОЛЕНИЕ ПОСТМОДЕРНИСТСКИХ ИСКУШЕНИЙ 231
■заключение**»»»*««*«****»****»**»«*«»»*«***»*****«*»*«««*««*»««»**««*«**«««*«*«***»*»*»*»«*»«»«****««*«**«****»*** *£<в»«г
Библиографический список ..«.»»»,................»*.„............™.................~.......... 251

По вопросам приобретения книг обращайтесь:
Отдел продаж «ИНФРА-М» (оптовая продажа):
127282, Москва, ул. Полярная, д. 31В, стр. 1
Тел. (495) 280-15-96; факс (495) 280-36-29
E-mail: books@infra-m.ni
•
Отдел «Книга—почтой»:
тел. (495) 280-15-96 (доб. 246)
ФЗ Издание не подлежит маркировке !
i № 436-ФЗ ) в соответствии с п. 1 ч. 2 ст. 1
Научное издание
Чугунов Дмитрий Александрович
НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА 1990-Х ГОДОВ.
СИТУАЦИЯ «ПОВОРОТА»
Монография
Оригинал-макет подготовлен в НИЦ ИНФРА-М
000 «Научно-издательский центр ИНФРА-М»
127282, Москва, ул. Полярная, д. 31В, стр. 1
Тел.: (495) 280-15-96, 280-33-86. Факс: (495) 280-36-29
E-mail: books@infra-m.ru http://www.infra-m.ru
Подписано в печать 17.12.2018.
Формат 60x90/16. Бумага офсетная. Гарнитура Newton.
Печать цифровая. Усл. печ. л. 16,13.
Тираж 500 экз. Заказ № 13021
ТК 673647-954456-171218
Отпечатано в типографии 000 «Научно-издательский центр ИНФРА-М»
127282, Москва, ул. Полярная, д. 31В, стр. 1
Тел.: (495) 280-15-96, 280-33-86. Факс: (495) 280-36-29

УВАЖАЕМЫЕ КОЛЛЕГИ И ПАРТНЕРЫ!
ВАС ПРИВЕТСТВУЕТ
ГРУППА КОМПАНИЙ «ИНФРА-М»
Мы представляем крупнейший холдинг в мире ака-
демической книги, объединяющий 11 российских
и зарубежных издательств; специализирующийся
на издании и распространении научной и учебной
литературы.
«ИНФРА-М» издает учебники, учебные пособия
для высшего и среднего профессионального обра-
зования, научные монографии, справочники и энци-
клопедии. На сегодняшний день в нашем ассорти-
менте более 7000 изданий по экономическому,
юридическому, инженерно-техническому, гумани-
тарному, естественно-научному направлениям;
по сельскому хозяйству, строительству и архи-
тектуре, здравоохранению, сервису и туризму.
Ежегодно в группе компаний выходит свыше
1000 новинок. Кроме того, «ИНФРА-М» вы-
пускает 30 научных журналов, 16 из них вклю-
чены перечень ВАК.
Наша Электронно-бпвлпотечная система
(ЭБС) Znanium.com, предлагает вам более
40 000 эксклюзивных изданий в основной кол-
лекции — электронных учебников, учебных пособий,
монографий, справочников, научных журналов,
диссертаций и научных статей. Вместе с ресур-
сами открытого доступа в ЭБС содержится более
3 млн произведений. Кроме того, мы предлагаем
услугу создания ЭБС вуза, в том числе для разме-
щения ВКР на платформе Znanium.com.
По вопросам комплектования
Тел.: (495) 280-15-96 (доб. 519, 225, 226, 267)
E-mail: books@infra-m.ru
По вопросам подключения к ЭБС
Тел.: (495) 280-15-96 (доб. 228, 239, 293, 455, 510, 518, 560)
Техническая пошержка:
ebs__support@infra-m. ru
По вопросам издания учебной п научной литературы
Главный редактор: Прудников Владимир Михайлович
Тел.: (495) 280-15-96 (доб. 291)
E-mail: prudnik@infra-m.ru
По вопросам издания на коммерческой основе
Руководитель издательских проектов:
Чистякова Анастасия Игоревна
Тел.: (495) 280-15-96 (доб. 393)
E-mail: cai@infra-m.ru

ПРИГЛАШАЕМ К СОТРУДНИЧЕСТВУ
АВТОРОВ
Мы всегда рады сотрудничеству с новыми авторами и со
своей стороны прилагаем все усилия, чтобы книга была
издана на достойном издательском и полиграфическом
уровне, получила широкую известность на рынке и была
востребована читателями. Поэтому мы постоянно совер-
шенствуемся и находим новые варианты сотрудничества.
Группа компании «ИНФРА-М» предлагает:
Подготовить
и издать
учебник
или учебное
пособие
Подготовить
и издать
Вашу
монографию
Опубликовать
Вашу статью
в научном
журнале
Издать
заказной
тираж
В том числе не только по научной
и учебной литературе
jLí
Принять участие|
в программе
по увеличению
цитируемости
и повышению
индекса Хирша
Ваших
публикаций
Выпу-
науч
иуче
произв
в С
Всем выпускаемым изданиям присваивается ISBN и DOI,
а всем авторам — номера ORCID; метаданные в обяза-
тельном порядке отправляются в РИНЦ и в CrossRef.
Все издания размещаются в электронной библиотечной
системе Znanium.com. Немаловажно, что в состав группы
компаний входит крупнейший оптовый книготорг, который,
являясь официальным дилером издательства, обеспе-
чивает книгам достойное распространение по всей России,
а также в страны ближнего зарубежья. Среди наших парт-
неров такие розничные сети и магазины, как OZON.ru,
My-shop.ru, «Читай-город», «Буквоед», «Библио-Глобус»,
Московский дом книги, «Молодая гвардия», ТД «Москва»
и многие другие.
Присылайте ваши предложения:
S По готовым и планируемым учебникам, учебным пособиям
и монографиям
главному редактору ПРУДНИКОВУ Владимиру Михайловичу
e-mail: prudnik@infra-m.ru; тел.: (495) 280-15-96 (доб.291)
S По публикациям в научных журналах
руководителю проекта периодических изданий
СКЛЯНКИНОЙ Дарье Сергеевне
e-mail: 501@infra-m.ru; тел.: (495) 280-15-96 (доб. 501)
S По вопросам издания на коммерческой основе
руководителю издательских проектов
ЛОБАНОВОЙ Анастасии Игоревне
e-mail: cai@infra-m.ru; тел.: (495) 280-33-86 (доб. 393)
S По вопросам участия в программе по увеличению
цитируемости и повышению индекса Хирша
руководителю проекта периодических изданий
ТИТОВОЙ Елене Николаевне
e-mail: titova_en@infra-m.ru; тел.: 8-910-946-14-07
S По вопросам публикации в США
генеральному директору издательского центра «РИОР»
САФОНОВУ Михаилу Николаевичу
e-mail: safonov@infra-m.ru; тел.: (495) 280-33-86 (доб. 380)
Кроме того. Вы можете
не только пзаать
новые произведения,
но и переиздать
ранее вышеашпе
путем включения их
в ЭБС Znaiiium.com

ЧУГУНОВ
Дмитрий Александрович
Доктор филологических наук, доцент, профессор
Воронежского государственного университета,
член Союза писателей России и Российского союза
германистов. Активный участник программ акаде-
мической мобильности. Координатор в сфере меж-
дународного научного сотрудничества вузов.
Сфера интересов: современный литературный про-
цесс, компаративистика, русско-немецкие культур-
ные связи.
Автор более 150 учебно-методических и научных
работ, учебников и учебных пособий.
ISBN: 978-5-16-013792-6