/
Автор: Козлов В.П.
Теги: вспомогательные исторические дисциплины (символика, эмблематика) история политическая история историческая литература источниковедение
ISBN: 5-7567-0044-7
Год: 1996
Текст
кп. козлов
ТАЙНЫ
ФАЛЬСИФИКАЦИИ
Анализ подделок исторических
источников XVIII-XIX веков
Издание второе
АСПЕНТ ПРЕСС
Москва
1996
ББК 63.2
К 59
Рецензенты:
доктор исторических наук, профессор О.В. Волобуев
доктор исторических наук, профессор В.А. Муравьев
Козлов В.П.
К 59 Тайны фальсификации' Пособие для преподавате-
лей и студентов вузов. — 2-е изд. — М.: Аспект Пресс,
1996. - 272 с. - ISBN 5-7567-0044-7
Предлагаемая читателям книга — первое в отечественной литера-
туре исследование истории фальсификаций русских исторических до-
кументов в XVIII — первой половине XIX в В ней показаны полити-
ческие, идеологические и другие мотивы изготовления подделок, их
бытование в общественном сознании вплоть до наших дней, приемы, с
помощью которых фальсификаторы стремились выдать свои изделия
за подлинные, история разоблачения подлогов, даны запоминающиеся
портреты таких известных мистификаторов, как А.И Бардин, А.И. Су-
лакадзев, И.П Сахаров и др.
0502000000-002
06И(03) - 96
Без объявл.
ISBN 5-7567-0044-7
ББК 63.2
© Козлов В.П., 1994
© Козлов В П , 1996,
издание второе
К
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ:
показания о том,
почему автор решил написать такую книгу
и как он собирается это сделать
Я считаю первой обязанностью пи-
сателя прочесть свое заглавие и не раз
спросить себя, о чем он собирается пи-
сать.
Плиний. Из письма Доминицию Аполинарию
Задумав книгу о подделках исторических источников в
России в XVIII — первой половине XIX в., автор меньше
всего хотел, чтобы будущий читатель увидел в ней только
занимательные сюжеты, настраивающие на развлекательное чте-
ние. Спору нет, фальсификации источников подчас похожи на
детективные истории: нередко неисповедимы умыслы их авторов,
изобилует всевозможными забавными и трагическими приключе-
ниями история их бытования, интересны, а часто загадочны фигу-
ры изготовителей, на Шерлока Холмса похожи иногда те, кто бра-
ли на себя нелегкий и кропотливый труд разоблачения подделок.
Разнообразна и богата типология подлогов, в том числе и в
обозначенный нами для исследования период. В книге речь пой-
дет не о литературных мистификациях, являющихся особым сред-
ством выражения художественных замыслов авторов литератур-
ных произведений, а нередко продиктованных и их желанием
подшутить над современниками или потомками. Автор не ставит
перед собой и задачу рассказа о подделках документов в имуще-
ственно-правовых целях, преследующих исключительно меркан-
тильные интересы и потому являющихся предметом судебного
разбирательства. Предлагаемая книга посвящена подделкам рус-
ских письменных исторических источников.
Выбор объекта изучения не случаен Историческое познание
немыслимо без того, что составляет его фундамент и остов — без
достоверных фактов, извлекаемых из исторических источников,
прежде всего из письменных документов,— будь то летопись, го-
сударственный акт, письмо, мемуары. Со временем они утратили
свое значение с точки зрения задач, решавшихся в момент их
создания, и стали принадлежностью не оперативной, а ретро-
спективной социальной памяти, объектом исследования истори-
ка, приобрели статус исторического источника.
3
Фальсификации исторических источников — это создание
никогда не существовавших документов либо поправки подлин-
ных документов, что связано с целой системой различных при-
емов и способов. И в том и в другом случае налицо сознательный
умысел, рассчитанный на общественное внимание, желание с
помощью полностью выдуманных фактов прошлого или искаже-
ния реально существовавших событий «подправить» историю,
дополнить ее не существовавшими деталями. Хорошо, когда
фальсификации вовремя разоблачаются, но бывает и так, что они
живут, порождая новые мифы, расстаться с которыми бывает
порой очень трудно.
Можно выделить полностью фальсифицированные истори-
ческие источники, в которых ни содержание, ни материал, из
которого они изготовлены (бумага, пергамент и т. д.), ни внеш-
ние признаки (почерк, рисунки, инициалы, заставки и т. д.) не
соответствуют тому, за что пытаются их выдать, и частично фаль-
сифицированные памятники письменности. Среди последних
можно наметить две подгруппы: исторические источники, под-
линные с точки зрения их содержания, авторства, времени созда-
ния, но имеющие фальсифицированные внешние признаки;
письменные памятники, подлинные по содержанию, внешним
признакам, но включающие подделанные вставки текста, записи
писцов и т. д.
Фальсификация исторических источников, так же как и лите-
ратурные мистификации, подлоги документов,— старый как мир
род занятий и «упражнений» людей увлеченных или жуликова-
тых, склонных к сенсационным открытиям и обуреваемых често-
любивыми соображениями, преследующих определенные, подчас
серьезные политические и идеологические цели или охваченных
желанием позабавить доверчивых читателей. Фальсификации ис-
торических источников — явление интернациональное. Широко
известен так называемый «Константинов дар» — подложная гра-
мота, сфабрикованная папской канцелярией в XIII в. и разобла-
ченная в XVI в. Лоренцой Валлой как подлог. Она обосновывала
светскую власть римской курии над всей западной частью импе-
рии рассказом о том, как в IV в. такую власть папе Сильвестру I
предоставил римский император Константин. Во второй полови-
не XVIII в. невиданную популярность приобрели «Песни Оссиа-
на» — подделка шотландского поэта Д. Макферсона, представля-
ющая поэмы, которые якобы пересказывались из поколения в
поколение в горной Шотландии на протяжении более пятнадцати
веков. В начале XIX в. в общественный оборот были введены
рукописные подделки чешского народного эпоса, посвященного
борьбе с польскими, ордынскими и немецкими захватчиками.
Одна из них, «Краледворская рукопись», как выяснилось позже,
оказалась подделкой чешского филолога В. Ганки. Примеры мож-
но было бы умножить — сошлемся на книгу Джоана Уайтхеда,
4
переведенную на русский язык, где читатель может узнать о фаль-
сификациях в Западной Европе в XVIII—XIX вв.*
Так что Россия и в этом отношении не была исключением.
Правда, до XVIII в. основной комплекс известных нам фальсифи-
каций представлен подлогами документов, в первую очередь ак-
товых материалов, касающихся имущественных дел (когда-то свя-
щенное право собственности, будь то личная или церковная, це-
нилось не меньше, чем сегодня, порождая и такую своеобразную
форму притязания на нее, как подлог). Но уже начиная с XVIII в.
фальсификации документов, как увидим ниже, все больше и боль-
ше преследуют политические и идеологические цели. И пусть
читатель не думает, что этот род занятий и упражнений сегодня
канул в Лету. Живы, живы и этот вид «творчества», и этот тип
людей. В отличие от ретивого бюрократа от исторической науки,
еще недавно успешно «подправлявшего» прошлое администра-
тивным нажимом, ими могут быть журналист и ученый, писатель
и публицист, архивист и краевед, готовые пропагандировать фаль-
шивки, даже давно разоблаченные, а нередко идущие и на риск
создания собственных фальсифицированных изделий.
Перед нами автореферат диссертации, представленной в
1953 г. на соискание ученой степени кандидата географических
наук известным писателем-маринистом К. С. Бадигиным Среди
прочих источников своего исследования автор использовал ранее
неизвестное «Хожение Иваново Олельковича сына Наугородца»,
в котором сообщается об открытии русскими Груманта в XII в. и
о плавании некоего Амоса Коровинича в XIII в. в Карское и
Балтийское моря через Баренцево и Северное моря1. Данные «Хо-
жения» широко использованы Бадигиным в его снискавших при-
знание читателей книгах «Путь на Грумант», «По студеным мо-
рям», в исследованиях Н. Н. Зубова («Отечественные мореплава-
тели — исследователи морей и океанов»), В. С. Лупача («Русский
флот — колыбель величайших открытий и изобретений»), други-
ми писателями и учеными.
Можно было бы порадоваться вместе с первооткрывателем
счастливой находке еще одного ценного древнерусского памят-
ника письменности и истории, но, увы, эту радость не смогли
разделить специалисты. «Хожение» и ряд других «открытий» Ба-
дигина получили уничтожающую экспертизу авторитетной ко-
миссии Института русской литературы АН СССР, как грубые
современные подделки, а затем была опубликована большая
статья специалиста, окончательно разоблачающая фальшивки2.
Мотив подделок Бадигина современному читателю станет
понятным, если он обратит внимание на время появления первых
известий о них — рубеж 40—50-х гг. Борьба с «космополитизмом»
сопровождалась тогда поиском существовавших и не существо-
* Д. Уайтхед. Серьезные забавы — М., 1986.
5
вавших русских приоритетов в науке и технике. Так, на основе
разоблаченной еще в XVIII в. подделки — письма Иоанна Смеры,
в 1950 г. было заявлено о приоритете русских в изобретении кни-
гопечатания*.
Впрочем, столь своеобразно понимаемый патриотизм в то
время проявляли и некоторые наши соотечественники за рубе-
жом. Именно в их кругах в начале 50-х гг. была создана, пожалуй,
одна из самых сенсационных подделок последних десятилетий,
будоражащая воображение неискушенных читателей вплоть д0
сегодняшнего дня. Речь идет о «Влесовой книге», или «дощечках
Изенбека»,— якобы подлинном древнерусском произведении о
языческих жрецах, написанном на деревянных дощечках в IX я.
до кириллическим письмом. Ни статья известного филолога4, ни
выступления археологов, историков, литературоведов5 -- ничто,
кажется, не способно развенчать эту хитроумную фальшивку. В
течение многих лет в «Неделе» и в «Литературной России», в
«Мире книг» и в «Технике — молодежи» появляются публикации
о «Влесовой книге» как о подлинном историческом источнике. И
вот уже вконец запутавшийся читатель спрашивает «Книжное
обозрение»: почему замалчивается столь уникальный по древно-
сти и ценности памятник, не скрываются ли за этим чьи-то коз-
ни? «Просьба: нельзя ли напечатать в “КО” в качестве литератур-
ного приложения текст этой так называемой “Влесовой книги”
или в крайнем случае хотя бы поместить обоснованную литера-
турно-критическую статью об этой вещи?»
«Книжное обозрение» выполнило вторую часть этой просьбы,
раскрыв суть дутой сенсации, связанной с «Влесовой книгой»6.
Вышло (малым тиражом) и научное издание подделки с коммен-
тариями специалиста7. Только закончится ли после этого ее жизнь
как «подлинного древнего документа» — и сейчас нелегко отве-
тить на этот вопрос.
Выше речь шла о сравнительно недавних подделках древних
источников, и сегодня находящих благосклонных покровителей и
фанатичных, но безграмотных популяризаторов. Такой род «твор-
чества» не только живуч, он еще и универсален. В последнее вре-
мя все чаще и чаще его поклонники и последователи используют
свое перо для изготовления и пропаганды подделок, относящихся
к сравнительно недавнему прошлому, а то и едва ли не к вчераш-
нему дню.
В 1985 г. в двух номерах журнала «Новый мир» был опубли-
кован пространный документ, представляющий собой акт комис-
сии из представителей Ржевского краеведческого музея, гороно
Ржева и Ржевского педагогического техникума, обследовавшей в
1938 г. по запросу Народного комиссариата просвещения РСФСр
архив и библиотеку учительской династии Раменских, хранив-
шиеся в селе Мологино8. Автор публикации М. Маковеев сооб-
щил, что экземпляр акта обнаружен в 1968 г. в Павловском Поса- I
6
I Tllnllll Illi III I
де во время ремонта жилого дома, принадлежавшего родственни-
це одного из членов комиссии.
«Акт» поражает перечнем «раритетов» архива и библиотеки,
которые, по заявлению Маковеева, почти полностью погибли в
годы Великой Отечественной войны. В нем помещены и копии
ряда писем отечественных и зарубежных исторических деятелей,
с которыми представители рода Раменских на протяжении почти
двухсот лет находились в тесных дружеских связях.
В нашу задачу не входит подробный разбор этой фальшивки,
тем более, что в общих чертах он достаточно убедительно сделан
специалистами сразу же после ее публикации9. Заметим лишь, что
автор (или авторы) подделки показывали Раменских как покрови-
телей, советчиков, помощников едва ли не всех крупных деятелей
отечественного и зарубежного освободительного движения, на-
уки и культуры на протяжении XVI — начала XX в. Согласно
«Акту», Раменские оказали важные услуги даже Марфе Посадни-
це, не говоря уже о социал-демократах. Здесь фигурируют письма
Н. И. Новикова, А. Н. Радищева, А. С. Пушкина, революционе-
ров-демократов, народовольцев, большевиков. Фальшивка сдела-
на в высшей степени изощренно и изобретательно, но и в ней
можно обнаружить немало несуразностей конкретно-историче-
ского и стилевого порядка. Например, А. Т. Болотов в письме к
одному из представителей рода Раменских употребляет выраже-
ния «в какой-то мере», «дневниковые записи», «грандиозное из-
дание» и пр., совершенно немыслимые для разговорной и для
литературной (и эпистолярной) речи конца XVIII в. Нет, напри-
мер, абсолютно никаких данных, подтверждающих, что кто-либо
из рода Раменских «собрал и передал Карамзину на протяжении
ряда лет много материалов по истории», в благодарность за то, что
Н. М. Карамзин завещал жене передать Раменскому право изда-
ния «Истории государства Российского», и т. д.
Нет необходимости говорить здесь о всех тех «белых нитях»,
которыми шита эта подделка. Она интересна явным стремлением
причислить Раменских к прогрессивным деятелям России, сыг-
равшим выдающуюся роль в революционно-освободительном
движении.
Как свидетельствует редколлегия журнала «Новый мир», «ав-
торитетная экспертиза дала заключение: перед нами подлинный
документ». Это заявление надо понимать в том смысле, что созда-
ние «Акта» действительно относится к 1938 г. Если это так, то
становятся понятными мотивы фальшивки — обезопасить потом-
ков Раменских от возможных репрессий.
Можно, вероятно, сказать, что иногда имеются оправданные
мотивы фальсификаций исторических источников, например,
когда речь идет о спасении человеческих жизней. Но это — ред-
чайшее исключение. Куда чаще «благородство» мотивов подделок
оборачивается неприкрытым жульничеством.
7
В 1989 г. в журнале «Молодая гвардия» член Союза журнали-
стов, кандидат экономических наук В. Литов опубликовал запись
бесед, которые он вел в 1980—1981 гг. с одним из руководителей
сельского хозяйства страны в 1938—1958 гг. И, А. Бенедиктовым,
умершим в 1983 г. «Я оставил все как есть, все, как он говорил в
то время, когда мне приходилось с ним встречаться»,— заверял
читателей журналист10. Запись бесед поражала пространной,
откровенной, хотя и достаточно схематической апологией
И. В. Сталина и сталинизма. В послесловии заместитель главного
редактора журнала В. Горбачев, давая оценку публикации Литова,
писал: «Материал этот читается на одном дыхании. Подкупает
искренность собеседников. Захватывает напряжение их мысли...
У меня почти нет сомнений, что так называемые экстремисты
из “средств быстрого реагирования” примут данную публикацию,
которой не нашлось места на страницах наших изданий в годы
застоя, в штыки. Уж что-что, а их предвзятость очевидна и легко
предсказуема. Скорее всего, они начнут приклеивать ярлыки ста-
линистов и журналу, и его читателям ..»
Рано или поздно фальсификатор исторических источников,
как правило, неизбежно бывает разоблачен, тем более когда речь
идет о столь неискусных подлогах, как названные «беседы». При
всем «напряжении мысли» Литов не учел, что у Бенедиктова ока-
жутся живые родственники — брат и племянница. Они и разобла-
чили фальшивку, а заодно добились у ее автора признания: «свой
подлог пытался оправдать “высшими целями” — страстным жела-
нием возродить некоторые прежние идеалы»11.
Очевидно, что такими же «высшими целями», но с противопо-
ложным знаком руководствовался и пока безымянный автор (или
авторы) подделки, призванной развенчать Сталина как полити-
ческого деятеля, «документально» подтвердив слухи о его связях
с царской охранкой. Совсем недавно неблагодарную задачу про-
паганды этой фальшивки взяли на себя даже маститые ученые12,
что вызвало необходимость аргументированного выступления
специалистов, показавших механизм и приемы подлога13.
Уже из приведенных примеров, которые можно было бы про-
должить, читатель, надеемся, поймет, что за фальсификацией ис-
точников скрываются вещи в высшей степени серьезные. «Древ-
ностелюбивые проказы» — отнюдь не всегда проделки шутников,
не забава праздности или игрушка для ума. Именно это обстоя-
тельство объясняет решение автора написать книгу о подделках
исторических источников.
Читатель вправе уже с самого начала иметь представление о
том, что и как автор хочет рассказать в ней. В этой связи хотелось
бы обратить внимание на несколько принципиальных подходов
автора к изложению истории и анализу подделок русских истори-
ческих источников в XVIII — первой половине XIX в.
Многие фальсификации этого времени, разоблаченные и
8
осмеянные уже в первые годы их существования или значительно
позже, сегодня обоснованно исключены из нашего обихода. Вмес-
те с разоблачениями исчезала память о них. Сейчас, как правило,
даже профессиональные исследователи могут вспомнить лишь о
подделках, непосредственно связанных со сферой их научных
интересов. В то же время ряд подделок, несмотря на уничтожаю-
щую критику, дожил и до наших дней, ложно ориентируя непод-
готовленного читателя, служа поводом для сенсационных «от-
крытий», порождая самые фантастические домыслы недобросо-
вестных популяризаторов исторических знаний. Следовательно,
даже простое перечисление таких фальшивок было бы уже делом
полезным, лишая сегодня ложные сенсации самой их основы.
Любая фальсификация исторического источника является
не просто результатом в той или иной степени удачной или не-
удачной фантазии ее автора. Подделка, как бы неискусна она ни
была, появляется не случайно. Свое изделие автор представляет
подчас как главное, решающее «доказательство», с помощью ко-
торого он стремится убедить современников и потомков (а иног-
да, по странным причудам характера, и себя) в истинности своих
представлений о прошлом и настоящем, воздействовать вымыш-
ленными фактами прошлого на их умы и чувства. В этом смысле
можно сказать, что во всякой подделке исторического источника
как вымысле есть правда — правда самого вымысла. Выявление
мотивов, которыми руководствовался изготовитель подделки,
позволяет включить ее в круг проблем, волновавших его совре-
менников, обнаружить совершенно новые или дополнительные
штрихи в истории общественного движения эпохи. Подделка —
это тоже исторический источник, относящийся, однако, не к вре-
мени, о котором в ней рассказывается, а ко времени ее изготов-
ления.
Подделки источников немыслимы без расчета на обществен-
ное внимание, синхронного или асинхронного времени их изго-
товления. Чем дольше живет фальшивка, тем больше, очевидно,
должен быть доволен ее создатель, тем больший интерес пред-
ставляет она как культурный, историографический, источнико-
вый феномен. Бытование фальсификаций во времени, их нередко
неожиданное «возвращение» спустя много лет после разоблаче-
ния представляют интересное общественное явление, требующее
анализа и объяснения. Оно наглядно показывает, какую роль иг-
рает исторический источник (независимо от его подлинности), а
в более широком смысле — исторические знания в тот или иной
период развития общества.
За подделкой исторического источника всегда стоит реальный
человек (или группа лиц) с его конкретной судьбой и характером.
Знакомство с авторами фальсификаций, людьми нередко инте-
ресными и даже по-своему талантливыми, порой хитроумно мас-
кирующими свое авторство и оставившими лишь отдельные на-
9
меки на свою личность, также представляет немалое познаватель-
ное значение.
Есть и еще один аспект изучения истории подделок — раскры-
тие «техники» их изготовления и разоблачения. Какими метода-
ми, способами удается автору фальсификации выдавать свое из-
делие за подлинный документ, какие материалы и как использует
он в своей работе, насколько искусны по понятиям времени из-
готовления и с точки зрения современных представлений внеш-
ние признаки подделок, их содержание — ответы на эти вопросы,
как и знакомство с приемами, с помощью которых экспертиза
обнаруживает подлог, дают возможность определить уровень ис-
торических знаний во время изготовления и разоблачения под-
делок.
В предлагаемой книге речь идет далеко не о всех подделках
исторических источников, изготовленных в России в XVIII —
первой половине XIX в. Ряд их, например «История руссов», за-
служивают специального монографического исследования14; во-
прос о подложности других до конца не решен в науке и сегодня,
некоторые не представляют общественно значимого интереса и
могут быть предметом рассмотрения лишь в специальных иссле-
дованиях. В книгу включены подделки, в той или иной степени
типичные и по мотивам изготовления, и с точки зрения истории
их бытования, и по технике исполнения, а также подделки незау-
рядные, оставившие глубокий след в общественном сознании.
Тема книги не нова в нашей историографии. Однако специ-
ально она не разрабатывалась- Автор использовал всю известную
ему литературу, касающуюся разоблачения подделок15.
Глава первая
«ОБЕТ ЮНОГО ВЕНЦЕНОСЦА»
— Ты не умеешь обращаться с Зазер-
кальными пирогами,— заметил Едино-
рог.— Сначала раздай всем пирога, а
потом разрежь его!
Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес
Так случилось, что рассказ о подделках мы начинаем с
упоминания имени Н. М. Карамзина — автора знамени-
той «Истории государства Российского», ученого, нема-
ло сделавшего для разоблачения фальсифицированных источни-
ков. Увы, неисповедимы, сложны и удивительны бывают судьбы
не только людей, но и книг, рукописей да и идей. По иронии
судьбы именно труд Карамзина послужил толчком и ценным ис-
точником для изготовления ряда подделок — великие произведе-
ния всегда порождают и эпигонов, и зоилов, а нередко и грубых
плагиаторов. Авторитет имени Карамзина как бы помог ввести в
общественный оборот подделку, которая не вызывала у критиче-
ски настроенного историографа никаких подозрений.
Работая над «Историей государства Российского», Карамзин
широко пользовался документами различных хранилищ Москвы
и Петербурга. Вне его внимания не остались и материалы Мос-
ковского архива Коллегии иностранных дел1. Среди рукописей
этого архива историограф обнаружил сборник XVII в., основную
часть которого занимал список Степенной книги. Как установил
Карамзин, сборник попал в архив в начале 40-х гг. XVIII в. из
библиотеки одного из сторонников опального Артемия Волын-
ского — А. Ф. Хрущева, очевидно, уже после казни последнего в
1740 г. С легкой руки Карамзина Степенная книга, находившаяся
в нем, с тех пор стала называться Хрущевским списком Степен-
ной книги.
Список содержал известия, обычные для того вида Степенной
книги, который появился на грани XVI—XVII вв. Однако, знако-
мясь с ним, Карамзин обнаружил текст любопытного источни-
ка — пересказ речи Ивана Грозного на Лобном месте в 1550 г.
перед людьми «из городов всякого чину». Этот эпизод не был
известен Карамзину из других источников. И в настоящее время
мы знаем о нем только из Хрущевского списка Степенной книги.
11
М«С«Й КНН1Л«Н<ИЬ ЛКЛ*ЛЖ«*«Л
.(ЯМ|Г*«кыев-1ДИШир мнла^ллук* ЮИИЛ*,
„„К-иЙ r<«0»«f И*ЛМ>. Rf «'** '"«<«
НГ£ЧМЛ4ГЛ Гл<</й|А.1К*^ига1Ы имн<* ГГ^^ЛЛК
w»f - f|кмгтаЛЫБТ A f*A" 1 Лр
демк c'rtMBrtJp • t
Mtf КГ£ЛЙ«$2_4ЛТЖв^АУ^«*^*м
„млчлм'лмгртм нлим«Ш«
|,’Ш/1ПДМЖМ<Д^К. fflfHd ВЫ«ГС |№fffft)37b
«Тры£р -
i ванов irtfHl .Wu* Гнлскец дрыгав!
। ^A<H Нг/лА«]р «С5(-И^К'СА*МЛМ« rOUCpWtf
i|)ac£A*H<WMH<t«ji HZnf4s*H4r» Гаг5<т<твд^-
нггшыкдеи At«^V«e,aM ПВ«#41^<»Й»
4нлв>и^*рт»л^о₽н»л<1<*г««^ а[р"[МюмХ
' rif£Hl,U*4AK«J4 Ш гтльггв* лрирд^ндМСА,
СВ«Л |4(4« ttffiMbAA|. ЛЛИ
jjfllUMKKIfl ДАНЛЛД ГД«Н’Г|10ТИМ|'и 2
КвИ<7ГИ^.’А лигг&фв , £н»тояп ^МтЬсте
V.6t KiWTfc ttAA4Mpo«CMfU IO«<4 trs'MfKX
TflOfU/МГ» ЛнтлД' пвтрмгл A-ZWV’raw “I'Xrf z JcN r’ - J
Г •£ - Л1 • . * -1 « ^ Г , а кчггиь осн rrnrf 0£
На₽МГЛХ£ЛТ/ГГвЛЙС14О»Г»ГП«М^1МЛАЛ4Н^1р*П«1Я4
fc-Mf-FA 1штед11 FWfrMfn? jHMTAtptx . НГЫШь . *- -—
р^Г{С(АуИМ^»ПС44А
Ньм нвгти* >ммал^и dppfftwina пвкДГ^/ЦЛ
1Шсвкд< <Mtf45«» rfre тике к««и А<нагИ
________ F * st
7W чьаа <'гд
ивы Т4Г»Ж| nftritipe
ardf^uM.
UK^tWKef M fi
tfw с^Х'ждетдлш
13<^ri рАННЛ ШМГАЖ»
ИНФр^й7 ГВЛНЯ
1 SUtn SeffitrF f<
tt<f л« «НА» и
f f *?
КИС4М СЛИ^КТЙ fir’s
l КАНАТА >M«iZ
Л1 VyC-nrEMTHfCjiM/Me
лутммтм.
!• « Н А ВсЛчНО
JU^F mr^ral МАЛ^'
ГМКАрйТИ НЛ1И^1бПвЛГИ*гК, АПИЫ таьГТЪШ Л ЯКЛ
Пвжв^ийгь Н44<г М^Гипоуо^иин/
клкдегмн в^ги f<it<» 44% е*тхл’<Лй»/«л
KtAMUArttпн£<*ь К«ИЛАА (КДМ«
яитгд 'iiTt,tftA-i, 4>’трн t ао/и о<жн л-^* g^ti
Д ГИИ#МН А«и
1ВМ<.Л1вгПй titfA^tMA ('г^МШЛАТНИ
GMtttfi. *r«MH ttvfr Г4нм Йчегти ПвГКТКША
Л10»<л<гА нл^Ан^л4<1 iiAiPKf n’tinntb ка^днл^
^гйгй *'йл«п₽гг(:/(в^1,|<ти Гауи^гнЙ А r>«₽nytt*
Фрагменты текста
Хрущевской Степенной
книги.
Опубликовав в примечаниях к своему труду почти полностью
текст этой речи2, Карамзин рассказал о ней и в основном тексте
«Истории» Вот как выглядело сообщение Хрущевского списка в
интерпретации и пересказе историографа.
«Юное, пылкое сердце его (Ивана Грозного.— В. К.) хотело
открыть себя пред лицом России: велел, чтобы из всех городов
прислали в Москву людей избранных, всякого чина или состоя-
ния, для важного дела государственного. Они собралися — и в
день Воскресный, после Обедни, царь вышел из Кремля с духо-
венством, с Крестами, с Боярами, с дружиною воинскою, на лоб-
ное место, где народ стоял в глубоком молчании. Отслужили мо-
лебен. Иоанн обратился к Митрополиту и сказал: “Святый Вла-
дыко! знаю усердие твое ко благу и любовь к отечеству: будь же
мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня
отца и матери; а Вельможи не радели о мне: хотели быть само-
властными; моим именем похитили саны и чести, богатели не-
правдою, теснили народ — и никто не претил им В жалком дет-
стве своем я казался глухим и немым: не внимал стенанию бед-
ных, и не было обличения в устах моих! Вы, вы делали, что хоте-
ли, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите
нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилося? Я чист
от сея крови! А вы ждите суда Небесного! ” Тут Государь покло-
нился на все стороны и продолжал- “Люди Божии и нам Богом
дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте
великодушны' Нельзя исправить минувшего зла' могу только
впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительств. За-
будьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду, со-
единимся все любовию Христианскою. Отныне я судия ваш и
защитник’’ В сей великий день, когда Россия в лице своих пове-
ренных присутствовала на лобном месте, с благоговением внимая
искреннему обету юного Венценосца жить для ее счастия, Иоанн
в восторге великодушия объявил искреннее прощение виновным
Боярам; хотел, чтобы Митрополит и Святители также их прости-
ли именем Судии Небесного; хотел, чтобы все Россияне братски
обнялися между собою; чтобы все жалобы и тяжбы прекратились
миром до назначенного им срока. В тот же день он поручил Ада-
шеву принимать челобитные от бедных, сирот обиженных, и ска-
зал ему торжественно: “Алексий: ты не знатен и не богат, но
добродетелен. Ставлю тебя на место высокое, не по твоему жела-
нию, но в помощь душе моей, которая стремится к таким людям,
да утолите ее скорбь о несчастных, коих судьба мне вверена Бо-
гом! Не бойся ни сильных, ни славных, когда они, похитив честь,
беззаконствуют. Да не обманут тебя и ложные слезы бедного,
когда он в зависти клевещет на богатого! Все рачительно испыты-
вай и доноси мне истину, страшася единственно суда Божия”»3.
Речь Грозного, достаточно точно переданная в литературной
обработке Карамзина, содержала массу чрезвычайно важных для
13
характеристики ситуации середины XVI в. данных. Во-первых,
становилось известно о первом Земском соборе. Тем самым ото-
двигалась вглубь история сословно-представительных учрежде-
ний в России. Во-вторых, прямо указывалось на организацию
особого учреждения во главе с А. Ф. Адашевым для рассмотрения
челобитных, то есть о Челобитенном приказе, возникновение
которого до этого относили к более позднему времени. В-третьих,
обращали на себя внимание покаяние царя, его обвинения в адрес
бояр, заверение царствовать справедливо и т. д. Показание Хру-
щевского списка Степенной книги хорошо укладывалось в кон-
цепцию Карамзина, согласно которой Иван Грозный правил в
первые годы «без тиранства и прихотей». Оно ярко рисовало тор-
жественный момент начала реформ середины XVI в.: молодой
царь кается в своем легкомыслии, обещает восстановить справед-
ливость, наказать лихоимцев, предлагает примирение всем сосло-
виям, наконец, жалует незнатного, но честного слугу и дает ему
ответственное поручение общегосударственного значения. Мо-
жет быть, поэтому увлеченный попавшим в его руки источником
Карамзин не обратил внимания на ряд палеографических особен-
ностей рукописи, о которых пойдет речь ниже. Правда, историо-
граф заметил два несоответствия речи Грозного с показаниями
других источников. «В сей Степенной книге,— писал он,— сказа-
но, что Иоанну было тогда 20 лет: не 20, а 17, если он говорил эту
речь после бывшего пожара». А касаясь пожалования Адашева
отметил: «Алексей Адашев по списку Бояр и чиновников Двора...
был пожалован в окольничие уже в 1555 году»4.
Речь Грозного на Лобном месте в 1550 г. из Хрущевского спис-
ка Степенной книги казалась в начале XIX в. настолько важным
и не подверженным сомнениям источником, что была включена
даже во вторую часть авторитетнейшей в то время публикации —
«Собрания государственных грамот и договоров», подготовлен-
ную сотрудниками архива, где хранился список Степенной книги.
Здесь она названа «воззванием» и трактуется как документ, имев-
ший в середине XVI в. общегосударственное значение,— «О пре-
кращении вопиющих притеснений, налогов и несправедливостей,
в судах укоренившихся, от управления государством бояр, в про-
должении малолетства государева; о строгом наказании за подоб-
ные впредь злодеяния и о пожаловании в окольничии Алексея
Адашева для принятия челобитен от обидимых и для защиты не-
мощных от руки сильных»5. Как видим, заголовок, данный источ-
нику в «Собрании», так же как и у Карамзина, подчеркивал серь-
езность и важность намерений самодержавной власти в середине
XVI в. устранить всевозможные злоупотребления, которые рас-
пространились во время малолетства Ивана Грозного. Правда,
в отличие от Карамзина, издатели «Собрания» оказались более
внимательными к палеографической стороне Хрущевского спис-
ка Степенной книги, впервые указав, что «воззвание» публикует -
14
ся ими по списку, то есть отметили, что листы, на которых рас-
сказывалось о речи Грозного, представляли собой копии неиз-
вестного им оригинала.
Освященная авторитетом Карамзина и «Собрания», речь Гроз-
ного с тех пор в течение долгого времени рассматривалась как
важный, хотя и не во всем ясный источник сведений о начале
реформ середины XVI в. Ее, например, безусловно принимали
историки С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин6, активно под-
держивали потомки последнего владельца рукописи Степенной
книги — Хрущева, связывая с одним из своих предков даже саму
запись речи Грозного. Такое отношение к памятнику объясня-
лось и тем, что после Карамзина и издания в «Собрании» никто
не обращался непосредственно к оригиналу — рукописи, хранив-
шейся в Московском архиве Коллегии иностранных дел. Особые
обстоятельства созыва этого собора, казалось, подтверждали идею
о том, что в России самодержавная власть в борьбе с боярством
пыталась использовать земское представительство.
Первым усомнился в речи Грозного В. О. Ключевский. Одна-
ко и он, отметив наличие в ней противоречий с показаниями
других источников, в целом не решился признать ее полностью
недостоверной, а тем более фальсифицированной. По его мне-
нию, собор 1550 г. с речью на нем Ивана Грозного — это «поте-
рянный факт» в политической истории России XVI в. из-за иска-
жения известий о нем в Хрущевском списке Степенной книги7.
Близкую точку зрения высказал и Н. П. Лихачев. Не сомневаясь,
что такой эпизод в русской истории середины XVI в. имел место,
он лишь сожалел о его «искажении» в единственном дошедшем до
нас списке, повествующем об этом8.
Перелом в отношении к фактам, изложенным в Хрущевской
Степенной книге, произошел несколько позже и оказался свя-
занным со статьями С. Ф. Платонова и его ученика П. Г. Басен-
ко. Правда, и Платонов не избежал влияния общераспространен-
ной точки зрения. В своей статье 1883 г. «Заметки по истории
московских соборов» он еще не сомневался в подлинности речи
Грозного на соборе 1550 г., равно как и в реальности самого со-
бора9. Но уже в статье, опубликованной в 1900 г., Платонов ре-
шительно отрицает подлинность речи Грозного в записи по Хру-
щевскому списку Степенной книги. Аргументы Платонова сво-
дились к следующему. Во-первых, историческая ситуация 1550 г.
не дает основания утверждать, что такой собор должен был про-
изойти и на нем пришлось выступить Грозному. Во-вторых, речь
Грозного нам известна из одного, сравнительно позднего списка,
каким является Степенная книга Хрущева. Впервые после мно-
гих лет обратившись к оригиналу Хрущевского списка Степен-
ной книги, Платонов обнаружил, что запись речи в нем находит-
ся на вставных листах более позднего, чем весь список Степен-
ной книги, времени. По мнению Платонова, интерполяция этих
15
листов с речью произошла в период между концом XVII в.—
1742 г,10
Выводы Платонова были развиты Васенко11. Знаменитая речь
Грозного оказалась написанной на бумаге, отличной от остальной
части рукописи Степенной, к тому же листы с речью были встав-
лены позднее, вместо удаленных из рукописи оригинальных лис-
тов. Почерк вставных листов резко отличался от почерка всей
рукописи.
Но на этом сюрпризы Хрущевской Степенной книги не кон-
чились. Ученый обнаружил в ней еще две вставки. Первая, напи-
санная на той же бумаге и тем же почерком, что и вставка речи
Грозного, рассказывала о сватовстве великого князя Литовского
Александра к дочери Ивана III Елене. Факт этот общеизвестный
и реальный в русской истории. Однако вставка сообщала ряд
неизвестных подробностей. Согласно ей, великий князь после
совета с митрополитом Симоном решил провести обручение в
Москве. А «во второе лето» княжна в сопровождении боярина
Якова Захарьича «со товарищи» была отправлена в Вильну «до
венчания и о укреплении, чтоб жить в любви, и греческой веры не
отымать». Яков Захарьич затем возвратился в Москву, а в Литву
сопровождать княжну отправились дворянин Иван Андреевич
Чевкин-Дурново «со товарищи», игумен из Переславля-Залесско-
го, протопоп, два попа и два дьякона. Прибыв туда, Чевкин-Дур-
ново сообщил великому князю о требовании его зятя, чтобы Еле-
на отказалась от греческой веры и перешла в католичество. Далее
повествовалось о смерти Елены и сообщалось, что «Иван Чевкин
и иже мнози от нужды помроша». Опечаленный великий князь
пожаловал родственников умершего дворянина, в том числе «Ива-
нова сына Чевкина Михаила волостью в Кашире и иными различ-
ными милостьми в утешение и глагола им: “мне вашего горше яко
дщерь свою погубил. Вам же аз мздовоздам за смерть отцов ва-
ших, и матерей, и дядей и братий”».
Вторая вставка представляла собой подлинные листы текста
Хрущевского списка Степенной книги, механически перенесен-
ные в другое место.
Характеризуя первые две вставки, Васенко заметил, что «по-
черк всех вставок — грубый полуустав исхода XVII в., идентичный
и не встречающийся ни в каком другом месте рукописи. Для по-
мещения вставок употреблялись одинаковые приемы: вырезали
листы рукописи и вместо них пришиты или приклеены новые,
причем 7 листов старого текста заменены 9 листами вновь напи-
санного»^.
Васенко обратил внимание и на существенные искажения
исторических реалий в изложении событий во вставке о замуже-
стве великой княжны Елены: обручение княжны произошло не
при митрополите Симоне, а при Зосиме, преемником которого
стал Симон (уже после отъезда Елены в Литву). В данном случае
16
автор вставки повторил ошибку, содержавшуюся в том же Хру-
щевском списке Степенной книги. Отсюда же заимствовано и
показание о Якове Захарьине, который, по другим источникам,
никогда не ездил в Вильну. Автор вставки допустил и еще один
промах: отнес смерть Елены ко времени княжения Ивана III,
тогда как даже в самом Хрущевском списке говорилось, что она
скончалась при Василии III. Отсюда и вымысел речи Ивана III по
этому поводу. Явно преувеличена, по Васенко, и роль при дворе
Чевкина-Дурново, о котором вообще не упоминают другие источ-
ники.
Платонов и Васенко обратили внимание гй то, что в конце
XVII в. владельцем Степенной книги был окольничий С. С. Кол-
товский, подвергнувшийся в 1691 г. опале за учиненное им «не-
послушание много и противность». Поскольку еще в XVII в. род
Колтовских вел свое начало от Чевкиных, Васенко связал вставку
с именем С. С. Колтовского, который, по его мнению, сделал ее
«в интересах возвеличивания рода Колтовских».
Из этого вытекало и общее отношение Васенко к речи Гроз-
ного. Характеризуя ее, исследователь отмечает наличие анахро-
низмов, «невыдержанность в композиции», «несоответствие тона
обращения царя к боярам с настроением Иоанна в 1550 г.», бли-
зость ряда выражений речи к тексту Стоглава, переписке Грозно-
го с Курбским, «Истории» Курбского и т. д. Речь Грозного, за-
ключал Васенко, как и вставка о замужестве княжны Елены, не
имеет значения исторического источника13.
По мнению ученого, вставку о речи Грозного также можно
связать с именем Колтовского (тем более, что обе вставки напи-
саны одним почерком). «Можно отметить некоторое сходство в
положении России в малолетство Грозного и во время правления
царицы Натальи Кирилловны», когда Колтовский был подвергнут
опале и мог придумать созвучную политической ситуации конца
XVII в. грозную речь царя на соборе 1550 г.14
Статьи Платонова и Васенко сыграли определяющую роль в
дальнейшем отношении к показаниям Хрущевского списка Сте-
пенной книги. Было безусловно доказано, что речь Грозного, как
и показание о замужестве великой княжны Елены, является по
меньшей мере интерполяцией в Степенную книгу, причем более
позднего, чем весь список, времени. Установление же недосто-
верности вставки о Чевкине-Дурново, написанной той же рукой,
что и речь Грозного, ставило на твердую основу подозрение в
недостоверности и последней. Доверие к Хрущевскому списку
Степенной книги было серьезно подорвано. Речь шла уже не
просто об источнике, неясном по происхождению, не просто
позднем или недостоверном. И Платонов и Васенко прямо связа-
ли вставки в Хрущевский список Степенной книги с фальсифика-
цией, продиктованной генеалогическими соображениями и по-
литической конъюнктурой конца XVII в.
17
2-45
Однако восприятие статей этих ученых оказалось далеко не
однозначным, даже в научных кругах, не говоря уже о популяр-
ных работах, где речь Грозного предоставляла прекрасную воз-
можность порассуждать о начале сословного представительства в
России, рассказать о смелом решении молодого царя найти опору
в борьбе с боярством, бюрократическими злоупотреблениями,
покончить с несправедливостью, укоренившимися во время его
малолетства. Выводы Платонова и Васенко казались излишне
решительными. И удивительное дело: в аргументах противников
их точки зрения все чаще и чаще смещались акценты — речь
постепенно nonjfta не об отношении к показанию Степенной
книги Хрущева, а о том, мог или не мог быть собор в 1550 г., мог
или не мог выступить на нем Иван Грозный. В следующей главе
мы убедимся в том, что подобный подход к фальсификациям,
когда проблему подлинности источника подменяют проблемой
достоверности какого-либо содержащегося в нем факта, отнюдь
не единичное явление. На основании анализа источников иссле-
дователи все-таки считают, что такой собор мог иметь место меж-
ду 1547—1550 гг. Даже Платонов, после того как в 1921 г. было
опубликовано так называемое «Продолжение Хронографа редак-
ции 1512 г.» в рукописи рубежа XVII—XVIII вв., где сообщалось
о собрании в царской палате в феврале 1549 г., скорректировал
свою точку зрения на показание Хрущевского списка Степенной
книги, полагая, что редакция 1512 г. послужила основой для запи-
си речи Ивана Грозного на Лобном месте в Хрущевской Степен-
ной книге15.
Однако мы не будем углубляться в вопрос, был или не был в
середине XVI в. собор, о котором рассказано в Хрущевском спис-
ке. Нам важно все-таки разобраться, что же собой представляет
сама вставка о речи Грозного, кто, когда и какими мотивами ру-
ководствовался при ее составлении. И здесь надо сказать, что
работы Платонова и Васенко не сняли проблему. С. В. Бахрушин,
например, изготовление вставки относил к середине XVII в. и
связывал ее с городскими восстаниями 1648 г.16 А. А. Введенский
констатировал, что вставка была сделана человеком, пропаганди-
ровавшим продолжение практики земских соборов17. С. О. Шмидт
высказал мысль о том, что речь Грозного вставлена в Хрущевский
список Степенной книги в 30-х гг. XVIII в., то есть не одно-
временно со вставкой о замужестве великой княжны Елены18.
С. Б. Веселовский повторил за Платоновым и Васенко, что встав-
ки были сделаны по генеалогическим соображениям, но не Кол-
товским, а кем-то из Хрущевых. Его точку зрения разделил и
Н. И. Павленко19.
Столь противоречивые мнения специалистов настоятельно
диктовали необходимость вновь вернуться к самой рукописи Хру-
щевского списка Степенной книги. Это было сделано В. Н. Ав-
тократовым20. Развивая выводы Платонова и Васенко, Автократов
18
сделал ряд новых важных наблюдений, которые сводятся к следу-
ющему. Все памятники, вошедшие в Хрущевский список Степен-
ной книги, не могут быть датированы ранее первой половины
XVII в. Время составления Хрущевского сборника в целом отно-
сится к периоду правления царя Алексея Михайловича (1645—
1676), так как в списке Степенной книги он упоминается как
здравствующий. Филиграни вставок в Степенную книгу по-
казывают, что они написаны на бумаге 80-х гг. XVII в. Сам сбор-
ник попал к Хрущевым, очевидно, в составе приданого жены
А. Ф. Хрущева — А. Н. Колтовской, внучки Колтовского. Первая
вставка — о Чевкине-Дурново — сделана после 25 июня 1686 г.,
когда Колтовские в связи с отменой местничества подали родо-
словную роспись, в которой никакой Чевкин еще не фигурирует.
В то же время она не могла быть сделана в начале XVIII в., когда
петровские указы окончательно положили конец местническим
спорам и генеалогические доказательства потеряли всякий смысл.
Вставка преследовала цель обосновать права Колтовских, кото-
рые ошибочно считали себя потомками Чевкина, на земельные
владения в Каширском уезде, а заодно прославить древность и
известность их рода. Она связана с именем Колтовского, у кото-
рого после опалы 1691 г. имелись реальные причины для возвели-
чивания своего рода.
При изготовлении второй вставки — речи Грозного — автор
использовал Хрущевский список Степенной книги, одно из мест
которой (описание событий после смерти царицы Екатерины
Глинской) натолкнуло его на мысль о сходстве ситуаций середи-
ны XVI в. и конца XVII в. Вставка имела публицистический ха-
рактер. Выдумав речь Грозного, автор сознательно в фальсифици-
рованном пересказе события середины XVI в. отразил свои взгля-
ды на политическую ситуацию конца XVII в.: отметил тяжелое
положение страны, главной причиной которого считал личные
качества Петра I, мздоимство правительственных кругов и близ-
ких к ним лиц; выступил с программой улучшения положения дел
в государстве, основными пунктами которой были требования
созыва Земского собора для наказания лихоимства, организации
праведного суда, привлечения к руководству страной дворянства,
в том числе неродовитого, и возвышения церкви как духовного
наставника нации. Эта программа, подчеркивает исследователь, в
целом носила консервативный характер, идеализировала земское
представительство и несомненно отрицала тот поворот, который
намечался в политике Петра I, отражая недовольство его полити-
ческим курсом части господствующего класса.
Тщательно и впервые изучив жизненный путь Колтовского,
Автократов определенно связывает вставку речи Грозного с его
именем: Колтовский был участником последнего Земского собо-
ра 1684 г., в 1691 г. оказался в опале. Говоря о времени вставки
речи Ивана Грозного, Автократов обращает внимание на то, что
19
т
автор подделки в завуалированной форме сам оставил указание на
это. Анахронизм вставки в определении возраста Ивана Грозного
(20-й год вместо 17-го) был подмечен еще Карамзиным. Именно
в 1691 г. Петру I шел 20-й год. Следовательно, заключает Авто-
кратов, между октябрем 1691 г. (время опалы Колтовского) и ян-
варем 1692 г. (время снятия с Колтовского опалы) и была изготов-
лена фальшивая речь Грозного.
Казалось бы, статья Автократова ставила если не все, то боль-
шинство точек над «i» в отношении вставок в Хрущевский список
Степенной книги. Однако аргументацию Автократова приняли
далеко не все исследователи. Ряд контрдоводов был выдвинут
академиком М. Н. Тихомировым, а затем и С. О. Шмидтом. По-
нятно, что названные и другие ученые уже не могли отрицать
факта позднейшей интерполяции в Хрущевский список Степен-
ной книги. Однако, по мнению Тихомирова, палеографический
анализ не дает оснований утверждать, когда была проведена такая
интерполяция. Ученый полагает, что она могла быть сделана даже
в XVIII в., причем не кем-то из Колтовских, а одним из Хруще-
вых. Более того, в основе вставки с речью Ивана Грозного лежал
реальный исторический источник — летописная запись, вышед-
шая в середине XVI в. из официальных московских кругов, близ-
ких к Адашеву, для оправдания его возвышения. Речь Грозного не
характерна для позднейших (т. е. XVIII в.) подделок, наоборот,
она «соответствует риторическим приемам Грозного и даже его
фразеологии». Трудно также предположить, продолжает Тихоми-
ров, чтобы фальсификатору конца XVII — начала XVIII в. пришла
в голову мысль взять за основу своей подделки «малоизвестные
факты XVI в., которые сделались более или менее ясными только
исследователям XX века»21.
Точку зрения Тихомирова считает «наиболее вероятной» и
Шмидт. Он обратил внимание на то, что Хрущевы находились в
дальнем родстве с потомками Адашева. «Вполне уместно предпо-
лагать», пишет он, что среди окружения и потомков Адашева со-
хранились предания или даже записи о политических событиях
середины XVI в., которые затем и послужили источником вставки
в Хрущевский список Степенной книги. С другой стороны, «име-
ются данные для предположения» о том, что в основе вставки
могло быть «не дошедшее до нас публицистическое сочинение,
близкое по времени к описываемым событиям». Оно в конце
XVII в. или позже с некоторыми изменениями и могло быть
внесено неизвестным автором в Хрущевский список Степенной
книги22.
Результат этих исследований, возможно, разочарует читателя.
В самом деле, где же истина? Можно ли считать вставки в Хру-
щевский список Степенной книги подделкой, или же перед нами
все-таки источник, хотя и позднейший, но важный для характе-
ристики политической истории России середины XVI в.? Увы,
20
случай со вставками в Хрущевский список Степенной книги лиш-
ний раз подтверждает, что грань между подлинным источником и
подделкой оказывается подчас неуловимой не только с позиций
объективных реалий, но и в восприятии исследователей. Факт
признания или отрицания ими подделки нередко зависит от их
убежденности, исследовательского мастерства и научной добро-
совестности. В отношении к вставкам в Хрущевский список Сте-
пенной книги столкнулись две серьезно аргументированные точ-
ки зрения. Каждый вправе присоединиться к любой из них — в
настоящее время наука не имеет возможности однозначно сфор-
мулировать свое отношение к этому сложному по происхождению
и содержанию источнику. Если же читателя интересует мнение
автора настоящей книги, то он, включив этот источник в свою
работу о подделках, вполне однозначно выразил свое отношение
к нему.
По нашему мнению, любая точка зрения на проблему пред-
полагает аргументированный разбор иных точек зрения. К сожа-
лению, в данном случае мы не видим такого анализа со стороны
тех, кто считает вставки с речью Ивана Грозного отражением
реального события или факта, взятого из существовавшего, но не
дошедшего до нас источника середины XVI в. В работах Платоно-
ва, Васенко, Автократова, на наш взгляд, имеется стройная, под-
тверждаемая реальными фактами конца XVII в. аргументация:
конкретно выявлены мотивы, время, автор, источники вставок,
то есть предложено решение тех вопросов, которые неизбежно
возникают при разоблачении подделок исторических источни-
ков. Для обоснования иного вывода необходимо доказать, что вся
их аргументация неубедительна. А этого пока не сделано.
Глава вторая
«КО УВРАЧЕВАНИЮ РАСКОЛОМ
НЕДУГУЮЩИХ»
— Воображаю, что они там понапи-
шут до конца суда!— подумала Алиса.
Лъюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес
Вначале XVIII в. по личному распоряжению Петра I в
Керженских скитах Нижегородской губернии вел обра-
щение старообрядцев поповского и беспоповского толка
архимандрит Успенского монастыря на Белбаше и Керже Пити-
рим. Проповеди бывшего раскольника и монаха имели разную
степень успеха: даже в 1716 г. число активных противников офи-
циальной религии здесь доходило до 40 тысяч человек1. Споры
Питирима с идеологами старообрядчества порой достигали не-
обычайной остроты, вынуждая их участников изыскивать все
новые и новые аргументы. Во время одного из таких «прений» в
1709—1711 гг. Питирим предъявил своим противникам рукопис-
ную копию постановления собора, бывшего в Киеве в XII в., в
котором осуждался некий еретик Мартин, проповедовавший от-
мененные никоновской реформой церковные обряды. По словам
Питирима, копия была получена им в 1709 г. от крупного деятеля
русской православной церкви Дмитрия Ростовского, пользовав-
шегося большим авторитетом и в среде противников никонов-
ской реформы.
Официальная версия дальнейшие события излагает следую-
щим образом. Старообрядцы, «по заматерелому своему обычаю
не верствующе, просили видети самое сущее (то есть подлинник
постановления,— В. К.) и вопрошали, какое оно на хартии или на
бумаге писано, и русским или иным языком, и прочая». Питирим
был вынужден внять требованию своих противников. Он обра-
тился с письмом к рязанскому и муромскому митрополиту Стефа-
ну Яворскому «о взыскании» оригинала документа, получившего
название «Соборного деяния». Для его розыска в августе 1717 г. с
царским указом в Киев был послан монах Феофилакт. Во испол-
нение этого указа киевский митрополит Иоасаф Кроковский «ве-
лел по всем книгохранительницам оного соборного деяния при-
лежно искать».
22
фрагмент текста (начало)
«Соборного деяния».
Вскоре игумен Николо-Пустынского монастыря Христофор
Чарнуцкий обнаружил в библиотеке своей обители разыскивае-
мую рукопись: «Книга в полдесть, на пергамине писаная, плес-
нию аки сединою красящаяся и на многих местах молием изъяде-
на, древним белоруски^ характером писаная». В начале сентября
1717 г. рукопись вместе с восемью другими печатными и рукопис-
ными книгами (печатный «Апокрисис или отповедь о соборе Бе-
рестенском» из киевский церкви Святой Софии, рукописный ле-
тописец Киево-Печерского монастыря, печатные Требник, «Со-
брание об артикулах веры», «Книга Никона Черные горы» из того
же Николо-Пустынского монастыря, печатные Псалтырь и Треб-
ник, пергаментное Евангелие, «прежде Батыя писано» из киев-
ского Межигорского монастыря) были отправлены в Москву Сте-
фану Яворскому. В январе 1718 г. они оказались в распоряжении
церковного иерарха, который приказал изготовить с «Соборного
деяния» копию и отправить ее вместе с другими киевскими кни-
гами и рукописями Питириму. Подлинник «Соборного деяния»
вместе с сопроводительным письмом киевских церковнослужите-
лей по указанию Стефана Яворского были отданы «на Печатный
двор в государеву книгохранительницу» и записаны в реестр.
«О всех же сих приключившихся» событиях стало известно
вскоре Петру I, который, «сострадая о погибающих в расколе
соотечественниках... повеле оное соборное деяние... ныне типом
издати скорого ради размножения ко уврачеванию расколом не-
дугующих». В апреле и ноябре 1718 г. «Соборное деяние» было
издано соответственно в Москве и Петербурге2, а спустя два
года — в Чернигове3. Эти издания состояли из четырех частей.
Первая часть представляла собой «Предисловие увещательное
к растерзателям ризы Христовой» с рассуждением о заблуждениях
раскольников. В заключении говорилось: «И аще новая вас со-
блазняют, восприимите ветхая, сиречь старинную в наставление
ваше книгу харатейную».
Вторая часть — «Сказание о взыскании и печатном издании
книги сея» — содержала пространный рассказ об истории разыс-
кания и находки «Соборного деяния», а также включала тексты
сопроводительного письма из Киева в Москву, при котором на-
правлялась рукопись обнаруженного документа за подписями
игумена Свято-Михайловского монастыря Варлаама Лиенкецко-
го, архимандрита Киево-Печерской лавры Иоанника Сенюторви-
ча, игумена Николо-Пустынского монастыря Христофора Чар-
нункого, архимандрита Межигорского монастыря Иродиона Жу-
раховского, митрополита Иоасафа Кроковского, и резолюции
Стефана Яворского о помещении «Соборного деяния» в библио-
теку Печатного двора.
Третья часть включала собственно «Соборное деяние на ере-
тика Арменина мниха Мартина в лето от создания мира 6665, а от
плоти Рождества Христова 1157 году месяца июня в 7 дней».
Четвертая часть представляла текст «Слова святого Софрония
патриарха Иерусалимского», заимствованный из пергаментного
Требника Синодальной библиотеки, и была озаглавлена «Свиде-
тельство на некая действа и речения церковная». Требник датиро-
вался первой половиной XIV в. и определялся как принадлежав-
ший в то время московскому митрополиту Феогносту. Для дока-
зательства этого приводился текст приписки митрополита на лис-
тах рукописи: «Подпись по всем листам руки самого святого
Феогноста митрополита Московского». В)ней говорилось: «Кни-
га, рекомая Потребник, переведена с мо^й келейной книги гре-
24
ческой, зовомыя Ексхологион, на русский язык по прошению
моему грешному. По повелению же великого князя Ивана Дани-
ловича, по реклу Калиты. И яз, грешный митрополит Феогност
сию книгу сводил с своею, с нея же велел переводити, и она во
всем добра и право переведена, тово деля и рукою моей грешною
на сей книге написал есми. В лето от сотворения мира 6837 и от
плоти Рождества Христова 1327 месяца августа в 27 день».
В предисловии к публикации неизвестный автор заявлял, что
теперь всякий непредубежденно настроенный человек, прочитав
«Соборное деяние» и взятое из Требника «Слово» патриарха Со-
фрония, может убедиться в исторической обоснованности нико-
новской реформы. Впрочем, откровенно заявлял он, «аще же сими
из толь древних харатейных книг, изъятыми писании кто-либо не
увещается, глаголя: аще не увижду самих тех харатейных, не иму
веры, таковому и самыя оны обе книги с прочими древними в
Московской типографии ко уверению повелением царского пре-
светлого величества видети без всякого страха и без сомнения
попускается».
Итак, публикация включила тексты двух древних источников,
имевших прямое отношение к спорам официальной церкви со
старообрядцами по целому ряду вопросов обрядового и теологи-
ческого характера. «Соборное деяние» подробно рассказывало о
ереси некоего Мартина Арменина. Появившись на Руси в XII в. и
назвавшись греком, родственником царьградского патриарха
Луки Хризоверха, Мартин написал и распространил в ста списках
книгу «Правда», которая «велие содела в Русе смущение Христи-
аном, паче же онем, иже неискусили писания».
«Соборное деяние» детально раскрывает суть учения еретика
Мартина, проповедовавшего совершать литургию по чину като-
лической церкви, поститься в субботу, при крещении возносить
сначала руку на левое плечо, сугубить (то есть говорить дважды)
аллилуйю, имя Иисус писать сокращенно — Исус, разрешать
инокам есть мясо и т. д. Иначе говоря, в «Соборном деянии»
пространно изложены все обрядовые и другие особенности право-
славного чина служения, осужденные собором 1666—1667 гг., но
отстаиваемые раскольниками в спорах с представителями рефор-
мированной патриархом Никоном русской церкви.
Далее в «Соборномдеянии» рассказывается, что «возмутитель-
ное письмо» Мартина и его автор стали предметом рассмотрения
специально созванного для этой цели в 1157 г. при киевском ве-
ликом князе Ростиславе Мстиславиче митрополитом киевским
Константином собора. Митрополит Константин опроверг ерети-
ческое учение Мартина, обнаружив в нем ересь «жидовскую, ар-
мянскую и латинскую», а собор, встретив упорное нежелание
еретика отречься от своих заблуждений, определил отправить
подобное описание его учения в Царьград к патриарху Луке Хри-
зоверху. Царьградский патриарх собрал собор для рассмотрения
25
у*
Ifumm зд
и МБутгюему коаопрЛгвш
п’луганнжи/л гл« «ж< «гл,
ПОДЫШИ Н4¥ДТЛ ЛОКО
Л ХйТЛ ШМ П1СТЬН4П«СДТ«Г
КкЦДЛЬЖ^<«Н1р«И**ЙЛ«^
гиглолсжл™ ^кредедйгс
л^лм^гцрптуллплгумьпу
1Гллл/ото/юлуклллолу«г&
/4ННуИ4€за1Ккуслу .:'
Д}^Моу«<Ш^ОМу&Ъ1ВШ0ул/«
дцртъ Л<Н4Л«СХША4йужПП0
в«Л mafi«К^н wwT,(fU<*
СТЛ«МЛ»ГГ£ГГр ллттху f^S
^ям^столлто/тАМАЛл
AVKft уИж/п но BJMMtttW!K№ еш
гтектслг Адил
ьгшсдеткШахтаал^/тл
и^ялллкгшзудшдеыпкл
^ТЛЖШК&^Оу#ут^и|Я»ТС*
гм БХодЬгты ютгодгги
KAM#
л П Г6В« ЛЫ¥Г«
€КФулн^»^оу/^мртлг1Це
Фрагмент текста «Требника митрополита Феогноста».
киевского «деяния». На нем было подтверждено осуждение Мар-
тина. Иеромонах Исайя доставил в Киев послание патриарха
Луки. Митрополит Константин вновь созвал собор в 1158 г. На
нем было заслушано послание Луки Хризоверха, где Мартин был
заклеймен как придерживающийся «ересям множайшим». Мар-
тин обещал покаяться и через три дня представил письменное
объяснение. Из него стало известно, что он ролом армянин, сын
священника, жил у родителей до 30 лет, потом посетил Рим, где
пробыл семь лет, затем отправился в Константинополь. «Уведав
же Руссиов яко не давно просвещены крещением, помыслих в
Руссии на начальство духовное улучити, того дела семо приидох
и положих тщание еже бы желаемого получити, для того деля
наименовах себе греком, чтобы мне лучше верили». Далее он
признавался: «Верую же яз ни во армейском законе, ниже в ла-
тинском, ни в греческом, но от всех имех по части и мнех быти
сие едино праведно». Покаявшись перед собором, Мартин тем не
менее отказался признать себя отступником по двум пунктам
предъявленных ему обвинений, за что был предан анафеме, от-
правлен в Константинополь, где был осужден на сожжение после
споров с Лукой Хризоверхом.
Что же касается «Требника митрополита Феогноста», то из
него были приведены тексты, приписываемые иерусалимскому
патриарху Софронию. В них также осуждались обряды, защища-
емые старообрядцами и отмененные патриархом Никоном. Древ-
ность Требника, как уже отмечалось, подтверждалась владельче-
ской записью митрополита Феогноста, прибывшего из Греции на
Русь при Иване Даниловиче Калите и якобы привезшего с собой
древний греческий оригинал этой богослужебной книги.
26
Таким образом, противникам официальной русской церкви
сначала устно, а затем в печатном виде были представлены два
древних документа — исторические источники, из которых сле-
довало, что еще в глубокой древности обрядовые и другие отли-
чия, отстаиваемые старообрядцами, подверглись решительному
осуждению как русской, так и православной церковью. Отсюда
с неизбежностью вытекал вывод о том, что никоновская рефор-
ма — это лишь один из последних эпизодов борьбы с ересью,
засорявшей своими лживыми учениями древний православный
обряд.
Можно легко представить то смятение, которое вызвала эта
публикация в среде старообрядцев, которым оставалось либо при-
знать, что их учение является действительно давно развенчанной
ересью, либо найти способ опровержения содержащихся в «Со-
борном деянии» и «Требнике митрополита Феогноста» серьезных
аргументов. И то и другое было невозможно сделать без строгого
критического анализа предъявленных документов, в том числе
без непосредственного знакомства с их оригиналами.
Избранный идеологами старообрядчества второй путь привел
их не только к беспощадному разоблачению фальсификаций, но
и к настоящему научному подвигу, вылившемуся в создание пер-
вого в России источниковедческого, палеографического и линг-
вистического труда, который предвосхитил своими наблюдения-
ми, методикой и выводами достижения последующей историко-
критической мысли. Разоблачение фальшивок, известное как
«Поморские ответы», обессмертило их авторов.
Старообрядцы со всей серьезностью отнеслись к тому, чтобы
разоблачить подлоги, в отличие, как увидим ниже, от авторов
фальсификаций, не позаботившихся должным образом о «при-
крытии» своих изделий. Прежде всего они приложили немалые
усилия для ознакомления с оригиналами изданных источников. В
Москву «не единожды» посылался знаток древних рукописей
Мануил Петров, «дабы очевидно узрети» рукописи. Мануил Пет-
ров «обрете их в Москве на Печатном дворе, лежащия для смо-
трения всем на столе и прикованныя суть к стенке изрядною
цепию, дабы или не были киим унесены или бо инако как про-
пали»,— сказано в житии одного из авторов «Поморских отве-
тов»4. Не без опасения, очевидно, Петров входил в комнату, где
демонстрировались рукописи, ибо при них «аки на страже присно
стояще монах белорусского сущь прирождения и учения и зело
быстрыми очима на смотрящих острозрительно книги тыя смо-
тряше и якобы каждого мысли о них хотяше ведати...»5 Но Ману-
ил не терял присутствия духа «и по многократном к ним прихож-
дении, улучи некогда время монашеского стояния тут праздное и
тако в желаемой свободе зело их (то есть рукописи.— В. К.) рас-
смотри, добре преврачая, аможе желаше. И узри тогда все каче-
ства ухищрены и дивное смешение новости з древностию про-
27
Портрет одного из
деятелей поморского
старообрядчества XVIII в.
стым очесам почти и непонятное... и тако топкочастие вся испы-
тав, взя же с них и верное преписание»6.
Рискованные действия Мануила Петрова оказались не напрас-
ными. В распоряжении авторов «Поморских ответов» (братьев
Денисовых) оказались подробное описание внешнего вида (пере-
плета, манеры скрепления листов, выделки пергамена и т. д.) и
даже «преписание», то есть точные копии (факсимиле) почерков
рукописей. Они запаслись летописями, хронографами, печатны-
ми изданиями, в том числе сочинениями Дмитрия Ростовского,
сумели ознакомиться со второй древнейшей датированной сла-
вянской рукописью — Изборником Святослава 1073 г., ставшей
известной научной общественности лишь во второй половине
XVIII в.
Первая редакция «Поморских ответов» была закончена уже
4 мая 1719 г. и тогда же передана Питириму. Разоблачение под-
делки здесь осуществляется по четырем направлениям или «ви-
нам». Говоря о первой «вине», авторы «Поморских ответов» обра-
щают внимание на то, что во всех известных и авторитетных ис-
точниках (летописи, Степенная книга, Кормчая книга, житие
митрополита киевского Константина, Минея) ни словом не упо-
минается собор 1157 г. Ссылаются они и на авторитет таких цер-
ковных писателей, как Симеон Полоцкий и Дмитрий Ростовский,
которые в своих трудах, в том числе посвященных полемике со
старообрядцами, также ничего не говорят о древней ереси Марти-
28
Один из списков (1723 г.)
«Поморских ответов».
нно жнтыш ••
шкойрги iepOAio
шр шюфшгм ;
' , КОПрс!. Д :
fbHfpip л|о«ьи,
длпаШш нГ-
Ш44Д itffyftlfa «НрГПЯГКМГ 3F
мли * «г» првомд*«1к jptwtf, ikhA
на Арменина. Не знают об осуждении еретика и антиохийские и
царьградские церковные писатели.
Вторая «вина» касалась изобличения хронологических несо-
образностей «Соборного деяния»: в нем дата созыва собора —
6652 г. от сотворения мира (1144 г.) — повторена четыре раза, но
при этом сказано, что он состоялся при киевском митрополите
Константине и при великом князе киевском Ростиславе Мстисла-
виче. Между тем, отмечается в «Поморских ответах», все извест-
ные источники говорят о том, что в этом году ни Константин не
был киевским митрополитом, ни Ростислав Мстиславич — вели-
ким князем киевским. Далее в «Соборном деянии» сказано, что
киевский собор, окончательно осудивший Мартина, состоялся в
1160 г. по Рождеству Христову. Мало того, что в древних рукопи-
сях всегда летосчисление ведется от сотворения мира, а не от
Рождества Христова. Но даже если перевести эту дату на лето-
счисление от сотворения мира, то все равно не получится 6652 г.
Авторы «Поморских ответов» обратили внимание на противоре-
чия во времени проведения собора между пергаментным списком
«Соборного деяния» и копией с него, впервые предъявленной
Питиримом: в первом собор отнесен к 6665 г., а во второй — к
29
6652 г. Иначе говоря, подчеркивается в «Поморских ответах», в
пергаментном оригинале собор отнесен на 12 лет позднее по счис-
лению от сотворения мира и на 3 года ранее по счислению от
Рождества Христова. В нем как бы поправлена ошибка копии,
бывшей первоначально в руках Питирима. Но даже если следо-
вать хронологии пергаментного списка «Соборного деяния», то и
тогда год созыва собора не соответствует княжению в Киеве Рос-
тислава Мстиславича, при котором к тому же митрополитом был
не Константин, а Феодор.
В рамках второй «вины» авторы «Поморских ответов» отмеча-
ют еще ряд несообразностей. В древних рукописях внизу страни-
цы и в начале следующей никогда не писались «предречия» —
повторения части слова, подлежащего переносу, ставшие тради-
ционными значительно позднее Между тем в пергаментном спис-
ке «Соборного деяния» такие «предречия» встречаются постоян-
но, указывая тем самым, что рукопись создана в «новейшее вре-
мя». Далее бросается в глаза несоответствие языка «Соборного
деяния» древнему языку, наличие в нем многочисленных приме-
ров «нынешнего выговору» («Россия», «народ Российский» и
т. д ). Наконец, авторы «Поморских ответов» сочли необходимым
упомянуть и еще два аргумента: отсутствие в «Соборном деянии»
отречения Мартина от своей ереси за его подписью и умолчание
о присутствии на соборе епископов всех «областей», что обяза-
тельно требовалось апостольскими правилами.
В третьей «вине» авторы «Поморских ответов» собрали все
противоречия «Соборного деяния» с «древлецерковным содержа-
нием». Они отмечали, что свидетельства документа о существова-
нии двуперстного сложения уже в XII в., написании имени Иисус
сокращенно опровергаются древними датированными рукопися-
ми и иконами, сочинениями Максима Грека, Иоанна Дамаскина.
В то же время этими же источниками подтверждается, например,
издревле существовавшее на Руси двоение аллилуйи.
Еще более убийственными для разоблачения подделки оказа-
лись критические замечания авторов «Поморских ответов» о па-
леографических признаках рукописи «Соборного деяния». Они
«дивились» чернилам и почерку оригинала («белоруским, нынеш-
няго веку пописи, аже в древлехаратейных мы не видехом чудим-
ся, и еже буквами белорускими писано, а речьми московскими,
чесого в древних книгах не случися нам видети»), тому, как легко
«распрягаются» листы рукописи, что вместо традиционно ис-
пользовавшихся для переплета досок употреблен картон, неиз-
вестный в древности. Наконец, по их мнению, митрополит Кон-
стантин, прибывший в Киев всего за год до описанных в «Собор-
ном деянии» событий, вряд ли мог в совершенстве узнать рус-
ский язык.
Не прошли авторы «Поморских ответов» и мимо «Требника
митрополита Феогноста». Прежде всего они обратили внимание
30
Один из списков (XVIII в.)
«Поморских ответов».
W Н О Б О W Б F rfcy ЕН О ЛЛ
зДайтн с о бог .
у* С*8* Н^ипгги, tirotra
, Miiw Um tMflidix jTmtArt
Нп нгс/ишлннаГо Mapmitw ff trails » fiAftine
. <3нпм‘(*? m^Hntyrmwef- Сл«(+<гю1 xj
«Пв«| (*а\ггкй . й^ргеиг^рц/пии*' ^СвП ff <тн» s n
neflowtv H^Syyaxnrtx . O,,n гиши^клт
Спияя, НН(Я'« - Vfyi» CitHtMoBCinen nj>
БМЬЛИИ n. «*(*fJo^e^KIHxn Art'f/хД. . nj>F(»Jf «3
fl rn'ltlirt , tatlw £tt CfiC^Attitlirt/hi Глм'глнА
^КЛЛИГ^If/MK AUtHyamAiOTSAti, fot^aa'
tl№AU . XttjfdmiH HBF , ftU№ Кы «е^дн
tf«Ft» AAiirntflM WCfltlTU' H МАИ «
Uj ObiAll ^|1яв»и fiAirtfA^A. ММ /МИоГс* (oAltlrt
*•* hi'f , attmk. .
ПЕРВОЕ . bh^ecm* Frnjfc Hn/MK , Utfew
m,n tormina ма^глйм . н tM игр» Св<«у«л>цлх ,
Ионц>» tufifjt- лллмпк'с^еал- iv th" nt/^«Адчпгд.
В "Г О рог ! врлч ©но ндп«4«<инв» n x«y><im»fc'
на то, что даже патриарху Никону, отовсюду собиравшему бого-
служебные книги в связи с задуманной им реформой, осталась
неизвестной эта рукопись, что позволяет говорить о ее создании
не при Иване Калите, а после никоновской реформы. Далее они
отмечают, что подобный «Требник» существует в единственном
экземпляре, тогда как ввиду важности зафиксированного в нем
церковного чина его списки должны были обязательно быть «по
всем прочим епископиам и градом». В «Требнике» приведены
сочинения иерусалимского патриарха Софрония и Леонтия Ва-
сильсамона, не известные ни русской, ни константинопольской
церквам. Кроме того, в этих произведениях допущена грубейшая
ошибка в написании без титл имени Иисуса Христа, язык рукопи-
си наполнен многочисленными современными выражениями, не
существовавшими в древности.
Значительную часть «Поморских ответов» составляет анализ
чина служения «Требника». Главный вывод, который был сделан
их авторами, заключался в том, что и с этих позиций «Требник»
написан «по нынешней обыкности», то есть по чину служения,
установленному никоновской реформой.
«Поморские ответы» уже в своей первой редакции по суще-
ству полностью разоблачили предъявленные старообрядцам «до-
казательства» еретического характера их учения. Несмотря на то,
31
что эта редакция была издана лишь в 1907 г. в Нижнем Новгоро-
де7, старообрядцы размножили ее в списках. В. Г. Дружинину,
специально занимавшемуся историей подготовки этого сочине-
ния, было известно 22 таких списка8. Сейчас их известно намного
больше.
Однако и после такого аргументированного разгрома фальши-
вок их история не закончилась. В 1722 г. для «увещания» выгорец-
ких беспоповцев был послан иеромонах Неофит, предъявивший
106 вопросов об их учении, в которых вновь фигурировали и «Со-
борное деяние», и «Требник митрополита Феогноста». Сохрани-
лось известие, что выговцы подали ответы на эти вопросы 21
июня 1723 г. в двух экземплярах: один — Неофиту, другой —
сенатору А. В. Олсуфьеву для передачи Петру I9.
Вторая редакция «Поморских ответов», сохранив все прежние
аргументы, содержала и ряд новых доказательств. Прежде всего,
авторы второй редакции уделили больше внимания расхождени-
ям между списком Питирима, снятым якобы с копии, принадле-
жавшей Дмитрию Ростовскому, и пергаменным оригиналом «Со-
борного деяния». Приведя параллельные чтения из того и другого
списков, они показали, что пергаменный оригинал по существу
представляет собой сокращенную редакцию «Соборного деяния»
питиримовского списка. Как могло это произойти, недоуменно
задавали вопрос критики, если деятели официальной церкви
утверждают, что пергаменный список являлся оригиналом для
списка Пиритима? И логично заключали: «И аще бы в списке
противу харатейного пропущены были сия речи, ничто же бо
дивно сие было. Ельма же в харатейном пропущены сии речи
показуется, яко бы харатейное с оного списывано есть. Тем же
обоя великого сомнения и недостоверства исполнена суть». Более
того, авторы обнаружили и показали читателям, что «многия речи
в харатейном применены и яко бы справлены противу списка»
Питирима10.
Возвращаясь к «Требнику митрополита Феогноста», авторы
второй редакции также усилили свои аргументы в доказательство
его подложности, особо подчеркнув, что в древних рукописях
летоисчисление ведется от сотворения мира, а не от Рождества
Христова.
Вторая редакция «Поморских ответов» впервые увидела свет в
Буковине в 1884 г.11 и затем издавалась еще трижды. Однако, как
и первая редакция, она до издания широко распространилась в
списках. Дружинину было известно более 55 списков этой редак-
ции12.
Доказательства подлога «Соборного деяния» и «Требника мит-
рополита Феогноста» в «Поморских ответах» оказались настолько
основательны, что к ним трудно что-либо добавить.
Идеологическая подоплека, а следовательно, и мотивы под-
делки «Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста»
32
очевидны: так русская официальная церковь боролась с раско-
лом Любопытно, что сохранилось упоминание о возможной при-
частности самого Петра I к идее изготовления фальшивок13. Фаль-
сифицированные факты прошлого в ряду других аргументов борь-
бы с расколом обращали внимание современников на якобы дав-
но развенчанные постулаты «расколоучительства». Однако авторы
подделки явно недооценили важность содержательной и техни-
ческой сторон фальсификаций, подставив их под удар образован-
ных идеологов раскола. Тем не менее это обстоятельство ни в
коей мере не умаляет тех усилий, которые были затрачены фаль-
сификаторами. Подделка в этом отношении представляет несо-
мненный интерес.
Прежде всего заметим, что оказался неслучайным выбор героя
фальсификации, времени и обстоятельств его действий. Авторы
подделки серьезно поработали с подлинными историческими
источниками. Уже в XII в. богословские споры достигли Руси, о
чем повествовала, например, широко известная в XVIII в. Нико-
новская летопись. В ней и других летописях рассказывается, в
частности, о бурных прениях, развернувшихся в середине XII
столетия вокруг соблюдения поста в среду и пятницу, если в эти
дни недели случались великие праздники. Так, ростовский епис-
коп Леон рьяно отстаивал необходимость отказа от употребления
мяса в такие дни. Его опровергал суздальский епископ Федор. По
сообщениям летописей, в присутствии великого князя Андрея
Боголюбского «бысть тяжа про то велика». В конце концов исти-
ну стороны решили искать в Греции. По пути туда, в ставке гре-
ческого императора Мануила на Дунае, болгарский священнослу-
житель Адриан подтвердил правоту епископа Федора. Однако
Леон не согласился с ним, дерзко спорил и едва не был утоплен
в реке греческими священниками14.
Таким образом, русские летописи, а возможно, и другие ис-
точники подтолкнули авторов фальсификации на изобретение
«сюжета» «Соборного деяния». Очевидно, не долго им пришлось
размышлять и над прототипом своего героя. Искать его среди
русских еретиков им показалось неудобным — фальсификаторы
были, разумеется, приверженцами не только своей веры, но и
патриотами своего отечества. Важно было показать связь учения
придуманного ими еретика не только со старообрядчеством, но и
с католичеством. Тем самым наносился двойной удар: и по като-
личеству, по крайней мере часть догматов которого осуждалась
еще греческими деятелями церкви в XII в., и по старообрядцам,
отдельные элементы вероучения которых возводились к като-
личеству. И здесь на помощь авторам фальсификации пришло
знание зарубежной литературы и источников. В сферу их внима-
ния попало, в частности, сочинение польского историка XV в.
Я. Длугоша. В нем Длугош среди прочего сообщал, что в 1233 г.
киевский князь Владимир Рюрикович изгнал приора латинского
33
3-45
храма святой Марии (находившегося в Киеве) некоего Мартина
вместе с другими католическими монахами, ибо испугался, как
бы «эти проповедники не доказали, сколь далека греческая вера
от истины»15. Разумеется, последнее соображение нисколько не
могло удовлетворить фальсификаторов, зато само упомянутое
Длугошем имя показалось им подходящим для героя, тем более
что оно оказалось связанным с представителем католической
церкви.
Итак, сюжет и герой были найдены, и авторы приступили к
«творчеству». Сейчас невозможно в подробностях восстановить,
как это было. Остаются неизвестными лица, изготовившие «Со-
борное деяние». Наличие в нем ряда белорусизмов, обнаруженное
знание польской литературы (а значит, и языка) указывают на то,
что подделка вышла из среды западнорусского (белорусского)
православного духовенства (возможно, к ней приложили руку те,
кто подписал письмо, с которым подделка была направлена в
Москву). Существовало по крайней мере две редакции подделки.
Первая обнародована Питиримом в 1709—1711 гг. Вторая пред-
ставляла собой уже более тщательно сфабрикованный документ —
именно этой редакции приданы соответствующие признаки
«древности», по которым был нанесен уничтожающий удар рас-
кольниками.
Что же касается «Требника митрополита Феогноста», то его
появление только в публикации «Соборного деяния» определен-
но говорит о том, что фальсификация этого памятника была осу-
ществлена уже в Москве, сразу после поступления сюда «Собор-
ного деяния».
Таким образом, фальшивки оказались разоблаченными спу-
стя несколько лет после их изготовления. Казалось бы, на этом и
должна была закончиться их жизнь как подлинных исторических
источников. Но официальная церковь не только не спешила при-
знать подлоги, а наоборот, поставила задачу во что бы то ни стало
дискредитировать «Поморские ответы». Это было поручено из-
вестному иерарху Феофилакту Лопатинскому, который и пред-
ставил свой труд в 1734 г. Очевидно, даже Синод остался неудов-
летворен этим опровержением. Сохранилось устное предание,
согласно которому Лопатинский в своей критике «Поморских
ответов» обошел вопрос о подлинности «Соборного деяния» и
«Требника митрополита Феогноста», заявив: «Пусть на сие пишут
возражения тин, которые в том Питириму помогли, а я писать
никогда на то не буду...»16 Рукопись Лопатинского была направле-
на на просмотр одному из «первооткрывателей» «Соборного дея-
ния» — Питириму. Видимо, и Питирим оказался не очень доволен
сочинением своего коллеги — во всяком случае ни тогда, ни
спустя годы оно так и не было напечатано. Вновь о труде Лопа-
тинского заговорили только в 1742 г., когда Синод направил его
на изучение и дополнение знаменитому Арсению Мацеевичу —
34
тобольскому, а затем ростовскому митрополиту. Мацеевич в сво-
ем отзыве писал: «Учиненные покойным Феофилактом, архи-
епископом тверским, на те раскольничьи ответы возражения над-
лежит по исправлении выпечатать немедля, дабы злохульники и
суеверцы раскольники на церковь святую блевотин своих не ис-
пущали...»17
Увы, праведный гнев прославленного иерарха не мог заменить
аргументы, которые, видимо, не находились. Несмотря на то что
в 1743 г. Синод, торопя Мацеевича, просил его «подтвердить еще
указом, дабы, во-первых, без всякого продолжения в какой воз-
можно скорости вышепоказанное возражение свидетельством
окончил, которое по окончании со мнением своим прислать...»18,
труд Лопатинского с исправлениями и добавлениями Мацеевича
также не увидел света.
К этому времени церковь нашла достаточно хитроумный спо-
соб «отстоять» подлинность прежде всего «Соборного деяния» и
приглушить резонанс от «Поморских ответов». По позднейшему
признанию митрополита Филарета, «Святейший Синод, найдя
сей документ подверженным сомнениям и спорам и зная, что
раскольники, по их нерассудительности, оспаривание оного до-
кумента могут принять за оспаривание всей правоты церковной ..
рассудил устранить сей документ от продолжения споров...»19.
«Соборное деяние» было опечатано печатью Синода и вместе с
«Требником митрополита Феогноста» передано на хранение в
московскую Синодальную библиотеку20. Таким образом, ориги-
налы двух подделок были изъяты из общественного оборота, что
исключало какую-либо возможность сопоставления палеографи-
ческой части «Поморских ответов» с внешними признаками «Со-
борного деяния» и «Требника митрополита Феогноста».
С тех пор официальная церковь предпочитала вообще не упо-
минать о своих «прениях» со старообрядцами о существовании
рукописей «Соборного деяния» и «Требника митрополита Фео-
гноста». Однако, замалчивая рукописи, она вовсе не отказалась от
признания достоверности самого собора 1157 г., изобретая для
этого все новые и новые доказательства, а подчас идя и на откро-
венный подлог. В этом смысле весьма характерен «аргумент»,
приведенный в послании 1780 г. архиепископа херсонского Ни-
кифора к раскольникам: «Деяния оного собора рукописные, даже
до сих пор находятся в Риме в библиотеке Ватиканской, почерком
преизрядным начертанные и собственноручным подписанием
епископов утвержденные, как свидетельствует очевидный свиде-
тель Аллатий в своей книге, нарицаемой “Беспрерывное восточ-
ной и западной церкви согласие”»21. Таким образом, скептикам,
не имевшим возможности ознакомиться с оригинальной руко-
писью киевского собора 1157 г., предлагалось еще менее осуще-
ствимое дело: обратиться в библиотеку Ватикана, чтобы воочию
Убедиться в наличии определения о Мартине Арменине констан-
35
з*
тинопольского собора 1158 г., которое якобы имело все признаки
подлинности, отсутствующие в русской рукописи.
«Прения», которые вела официальная русская церковь со ста-
рообрядцами по поводу осуждения в XII в. еретика Мартина, ес-
тественно, попали в сферу внимания ученых. Развивавшаяся оте-
чественная историческая наука не могла пройти мимо столь важ-
ного факта древнерусской истории. И весьма символично, что
одному из лучших историков XVIII в. Г. Ф. Миллеру принадлежа-
ла хоть и осторожная, но публичная постановка вопроса о под-
линности «Соборного деяния». В 1771 г. при открытии Вольного
Российского Собрания при Московском университете он предло-
жил желающим защитить «Соборное деяние» от нападок расколь-
ников. По словам Евгения Болховитинова, за это взялся прото-
иерей московского Успенского собора П. А. Алексеев. Однако
сделал он это «столь кратко, что решение сие не для всех, а особ-
ливо противников, может показаться достаточным ответом»22.
Труд Алексеева не сохранился, но можно легко догадаться, что
его автор шел по стопам своих предшественников.
В начале XIX в. под руководством блестящего знатока древне-
русской истории Евгения Болховитинова студентом Петербург-
ской духовной академии И. Лавровым была подготовлена специ-
альная диссертация, посвященная доказательству реальности
факта осуждения Мартина23. Это был замечательный образец рас-
суждений, призванный запутать в схоластических умозаключени-
ях проблему подлинности и достоверности «Соборного деяния».
Основное внимание в диссертации сосредоточено на доказа-
тельстве возможности осуждения в XII в. ереси Мартина и опро-
вержении в этой связи соответствующих аргументов «Поморских
ответов».
Отсутствие каких-либо известий о соборе 1157 г. в сохранив-
шихся источниках Лавров объясняет тем, что такой собор мог
быть тайным из-за опасения разгласить еретическое учение.
Списки «Соборного деяния» или записи в источниках о них, раз-
мышляет он, погибли во время ордынского нашествия. Наконец,
о соборе могли просто долгое время не знать, как не знали до
1800 г. «Слова о полку Игореве», или же скрывать известия о нем
вплоть до XVIII в., так как церковные соборы «имели предметом
научить триперстному сложению, а не повествовать о его зло-
употреблении». Рассуждение авторов «Поморских ответов» отно-
сительно отсутствия в житии киевского митрополита Константи-
на упоминания о каком-либо участии его в суде над еретиком
Лавров пытается опровергнуть тем, что житие содержится в крат-
кой редакции «продолжений Несторовой летописи». По его мне-
нию, события 1154—1161 гг. в Киеве, когда князья поочередно
захватывали город, породили у киевлян растерянность, они запу-
тались в том, кого считать своим великим князем. Поэтому в
«Соборном деянии» Ростислав ошибочно назван как княживший
36
в Киеве в 1157 г. Впрочем, замечает Лавров, в «Соборном деянии»
вовсе не говорится, что Ростислав присутствовал на самом киев-
ском соборе, а сказано только, что осуждение еретика Мартина
состоялось при нем, то есть при его жизни.
Пытается Лавров опровергнуть и другие аргументы «Помор-
ских ответов». Касаясь расхождений между пергаментным спис-
ком «Соборного деяния» и списком Питирима, он пишет, что оба
они не являлись оригиналами, восходя к разным протографам.
Летоисчисление от Рождества Христова, наличие «предречий» в
конце страниц пергаменной рукописи он объясняет традициями,
существовавшими якобы в России и в европейских странах еще с
XVII и даже с XV в. Останавливаясь на подмеченном авторами
«Поморских ответов» смешении в «Соборном деянии» «славян-
ских и российских речений», Лавров замечает, что «кроме цер-
ковных мы ни в одной древней книге не имеем чистой славянской
(речи.— В. К.}. Сами писатели древних русских книг в употребле-
нии речений не согласны, и мы ясно видим различие между пи-
саниями киевскими, волынскими, новгородскими, московскими,
белорусскими и другими».
Лавров вынужден признать, что отсутствие имен и подписей
епископов в «Соборном деянии» необычно. Однако «не может
статься,— пишет он,— чтобы подлинное “Соборное деяние” на
Мартина не было подписано всеми присутствующими на соборе
отцами». Во всем, по его мнению, виноват переписчик, не поже-
лавший даже упомянуть епископов или не имевший их имен в том
оригинале, с которого изготовил пергаментную рукопись, обна-
руженную в начале XVIII в.
Диссертация Лаврова проблему подлинности и достоверности
«Соборного деяния» последовательно переносила в плоскость
рассмотрения «внешних обстоятельств» собора 1157 г. и внутрен-
него его содержания. Иначе говоря, она подменяла рассмотрение
вопроса о том, насколько можно доверять рукописи «Соборного
деяния», вопросом о том, что такой собор мог состояться в XII в.
По существу, в диссертации на основе своеобразной презумпции
желательности осуждения еретика в XII в. был дан свод призрач-
ных доказательств этого вымышленного исторического факта.
Автор старательно и не без успеха стремился обойти все аргумен-
ты «Поморских ответов». Для доказательства своей точки зрения
он использовал даже ряд бесспорных наблюдений по текстологии
древних рукописей, накопленных к тому времени исторической
наукой. Он, например, говорит по меньшей мере о двух редакци-
ях «Соборного деяния», отразивших два разных протографа, апел-
лирует к переписчику документа, учитывает, что переписчики
древних рукописей могли сокращать или дополнять свои ориги-
налы, и т. д.
Диссертация Лаврова — первый опубликованный и наиболее
Продуманный свод возражений против «Поморских ответов». В
37
работе над ней чувствовалась рука Евгения Болховитинова. От-
ношение к «Соборному деянию» самого Болховитинова претер-
пело известную эволюцию. В 1807—1814 гг. он выступал побор-
ником подлинности этого документа, о чем свидетельствует его
руководство названной выше работой Лаврова. Но в «Описании
Киево-Софийской церкви» Болховитинов уже более осторожен в
своем отношении к памятнику. Говоря о сочиненной Питири-
мом «Пращице», он заметил, что в ней помещено «Соборное де-
яние», «бывшее якобы на некоего еретика Мартина Арменина в
Киеве 1157 г ...Но раскольники оспаривают бытие сего собо-
ра»24. В «Словаре русских писателей духовного чина» Болховити-
нов лишь бегло упомянул (в биографии Питирима) о написан-
ной им «Пращице», в издании которой помещено и «Соборное
деяние»25.
Отстаивал реальность собора на еретика Мартина и другой
знаток отечественных древностей начала XIX в.— И. И. Григоро-
вич. Подробно рассказывая в своем исследовании о соборах, быв-
ших в России до воцарения Ивана Грозного, Григорович обещает
в будущем написать специальное «суждение», «в котором разре-
шаются важнейшие возражения поморских или олонецких рас-
кольников»26.
Новый этап в отношении к «Соборному деянию» и «Требнику
митрополита Феогноста» начинается с 10-х гг. XIX в., когда оба
источника становятся предметом внимания Н. М. Карамзина и
молодого, но уже известного своими историческими изыскания-
ми ученого К. Ф. Калайдовича. Сохранившийся дневник Калай-
довича живо рисует существовавшую в научных кругах Москвы
атмосферу споров вокруг этих документов. Получивший возмож-
ность непосредственно познакомиться с рукописями Синодаль-
ной библиотеки Калайдович внимательно изучил «Требник». В
1814 г. он сумел получить его даже на руки. «Я,— пишет ученый
в своем дневнике,— привозил Карамзину два древних требника,
переведенных с греческого,— известный Феогностов и другой,
хранящиеся в Синодальной библиотеке. Он долго не соглашался
со мною, чтобы письмо по листам требника, переведенного при
Феогносте, было подложное; он был уверен, что почерк сей дей-
ствительно принадлежит к 14 веку и есть рука самого митрополи-
та Феогноста. Я ему возражал, приводя причины, заставившие
наше духовенство употребить сие непозволительное средство про-
тив раскола; скорописное письмо, едва ли бывшее в начале сего
века, свежесть чернил и самый образ сочинения этого известия»27.
Касаясь же «Соборного деяния», Калайдович убеждал Карамзина:
«Мнимый собор на еретика Арменина относится к 1157 г., но все
деяние сего собора вымышлено в улику старообрядцев. Слог нов,
и в происшествиях видны анахронизмы»28. После жарких споров
Карамзин, как свидетельствует дневник Калайдовича, «признал
доказательства мои несомнительными».
38
Действительно, в «Истории государства Российского» Карам-
зин заявил, что подпись на «Требнике» ему кажется «сомнитель-
ною то есть новейшею времен Феогностовых»,— иначе говоря,
сделанной уже после смерти митрополита Феогноста29. Не менее
решительно историограф высказался и о «Соборном деянии»:
«Мы должны заметить, что ни в летописях, ни в Степенной книге,
ни в Стоглаве о том не упоминается; что слог сего деяния кажется
не весьма древним ...и что в 1157 году княжил не Ростислав, а
Изяслав в Киеве. Подлинник действительно хранится в Сино-
дальной библиотеке, под № 518, но запечатан»30.
Замечания Карамзина о «Требнике митрополита Феогноста» и
«Соборном деянии» были первыми печатно высказанными со-
мнениями в подлинности и достоверности этих источников. Сво-
им авторитетом Карамзин впервые подтвердил публично основа-
тельность изобличения фальшивок в «Поморских ответах».
Однако вскоре на точку зрения Карамзина началось мощное
наступление. В 1829 г. некий автор, скрывшийся под инициалами
«Н. Т.», написал обширную работу, посвященную истории цер-
ковных соборов в России31. Специальный раздел в ней занял рас-
сказ о «Соборе Киевском», по расчетам автора третий, но «первый
по своей важности и предмету». Весьма вольно пересказав дело
Мартина, «Н. Т.» затем специально остановился на мнении Ка-
рамзина, выдвинув против него четыре контраргумента: 1) кро-
ме собора 1157 г. есть немало событий прошлого, о которых не
упоминается в летописях; 2) междукняжеские «смущения» в XII в.
могли быть причиною того, что в 1157 г. Ростислав, «не имея в сем
году скипетра, имел титул великого князя»; 3) по языку («слогу»)
трудно отличить древнее произведение от новейшего; 4) список
«Соборного деяния», дошедший до нас, может быть не подлинни-
ком, а позднейшей копией.
Более изощренная аргументация подлинности «Соборного
деяния» была дана Н. Рудневым в его «Рассуждении о ересях и
расколах, бывших в русской церкви»32. Впервые полно и точно
изложив содержание памятника, автор оставлял потомству «рас-
крыть и подтвердить все подробности истории» его главного ге-
роя. Тем не менее он привел целый ряд действительных истори-
ческих фактов о жизни армянских христиан на территории Древ-
ней Руси и их попытках в XII в. «узнать истину веры», что, по
мнению Руднева, выступало вескими доводами «в защищение
подлинности дела о Мартине».
Большое и многословное «Рассмотрение возражений против
исторической достоверности соборного деяния о мнихе Мартине
Арменине, бывшем в Киеве 1157 года», было помещено митропо-
литом Игнатием в его вышедшей в 1849 г. книге «История о рас-
колах церкви российской»33. С «удивлением» отметив, что «даже»
Карамзин, как российский историограф, сомневался в подлин-
ности и достоверности «Соборного деяния», Игнатий далее при-
39
водит целый набор аргументов против этой точки зрения. Их
можно свести к следующему. Список «Соборного деяния» был
представлен Питириму таким авторитетным человеком, как
Д. Ростовский; документ написан на пергамене древним почер-
ком; копия с него, заверенная многими иерархами, послана Пи-
тириму с царской грамотой, оригинал находится в официальном
хранилище; по указу императора «Соборное деяние» опубликова-
но, вообще сам Петр I принимал активное участие «в этом деле»34.
По мнению Игнатия, не было никакой возможности подделать
список «Соборного деяния». «Мнимые ревнители старины (ста-
рообрядцы.— В. К.),— пишет он,— сами своими глазами могли
видеть список, как были приглашаемы к тому и, без сомнения,
видели, как того требовали; по крайней мере никто из них после
не имел о нем сомнений».
Далее, останавливаясь на критических выводах Карамзина,
Игнатий трактует собор 1157 г. как региональный, а не всерос-
сийский. А раз это региональный собор, то не было необходимо-
сти широко освещать его результаты, почему в источниках и не
отразилось известие о нем. К тому же татарское нашествие, пожа-
ры могли уничтожить другие списки «Соборного деяния».
Подробно разбирает Игнатий и аргументацию «Поморских
ответов». Он обращает внимание на то, что московский собор
1667 г. в своем определении дважды упомянул о двуперстном сло-
жении как об армянской ереси. Иначе говоря, заключает автор,
собор 1667 г. знал о Мартине, но не захотел подробно говорить о
нем, либо его участникам «Соборное деяние» не было известно.
Расхождения между списком Дмитрия Ростовского и обнаружен-
ным в Киеве Игнатий, как и Лавров, объясняет их восхождением
к разным оригиналам.
В «Соборном деянии», продолжает митрополит, не говорится
о том, что собор был при князе Ростиславе, то есть что тот при-
сутствовал на нем,— Ростислав являлся законным великим кня-
зем в 1157 г., почему он и упоминается.
Касаясь летоисчисления «Соборного деяния», Игнатий объ-
ясняет его следующим образом. Время от Рождества Христова
употребляется только в речах Мартина, знавшего тогдашний ев-
ропейский обычай летоисчисления, в «Сказании» же о самом
соборе в начале и в конце употребляются оба хронологических
стиля — от сотворения мира и от Рождества Христова, что могло
быть характерно для древних рукописей юго-западного проис-
хождения35.
Возвращаясь к замечанию Карамзина о «слоге» «Соборного
деяния», Игнатий утверждал, что никто не может поручиться за
знание «слога» XII в. Наконец, объясняя изъятие списка «Собор-
ного деяния» из общественного оборота, он восклицает: «Поми-
луйте/ Сочинитель “Истории Пугачевского бунта” сказал также,
что подлинное следственное дело о Пугачеве хранится в Государ-
40
ственном архиве, но под печатью. Следует ли из сего, что и след-
ствия о Пугачеве не было или что оно якобы подложно, поддель-
но и Пугачева не было?! На все есть свои причины — не одне
справочные и ученые. Еще менее может быть подозрения на Со-
борное деяние о Мартине. Акт в свое время свидетельствован
был..., был показан... После означенных теперь свидетельств дав-
но должно, кажется, Соборное деяние на Мартина остаться сво-
бодным от всякого подозрения и без нового чьего-либо свиде-
тельствования»36.
После работы Лаврова книга Игнатия оказалась наиболее сис-
тематизированным сводом «доказательств» подлинности «Собор-
ного деяния». Автором, кажется, был использован весь набор схо-
ластических умозаключений и даже логических правил, призван-
ный отстоять фальшивку. Нельзя не отдать ему должное и в остро-
умии подбора аргументов, производивших на неискушенного
читателя впечатление солидности и научности.
И тем не менее после заключения Карамзина подавляющее
большинство серьезных исследователей, в том числе и из церков-
ных кругов, старалось либо не касаться вопросов о подлинности
«Соборного деяния» и «Требника митрополита Феогноста», либо
вовсе не упоминать о соборе, осудившем еретика Мартина. Ис-
ключением можно считать лишь С. М. Соловьева, который пишет
об этом как о факте реально происшедшем37.
Есть объективные причины такой позиции исследователей.
Карамзин, освобожденный от всякой, в том числе и духовной,
цензуры, имел возможность, хотя и в крайне осторожной форме,
высказать свое суждение о подделках. Для других ученых долгое
время это было невозможно. О том, как ревниво оберегала цер-
ковь фальшивки, красноречиво свидетельствует эпизод, проис-
шедший в 1849 г.
В этом году граф Д. Н. Блудов получил личное разрешение
императора Николая I на просмотр рукописей в библиотеках и
архивах империи для выявления в них материалов, заслуживаю-
щих помещения в задуманное правительством «Государственное
древлехранилище». Разрешение касалось и рукописей Синодаль-
ной библиотеки, не исключая и те, которые «хранятся в онех за
печатью Святейшего Синода, но по существу своему не подлежат
какой-либо государственной тайне». Рукописи надлежало пере-
слать в Петербург. В ответ на официальный запрос Блудова мит-
рополит Филарет, которому Синод поручил исполнение, сооб-
щал, что в Синодальной библиотеке «в числе запечатанных руко-
писей и книг нет памятников, важных для отечественной словес-
ности, а также и для отечественной государственной истории,
которые могли бы составить существенную принадлежность пред-
полагаемого государственного хранилища древностей». Филарет
рьяно отстаивал право духовной власти на владение и исключи-
тельное знакомство с запечатанными материалами, отмечая, что
41
запечатывание «употреблено, конечно, не для чего иного, как для
предупреждения неблагоприятных последствий гласности». В
крайнем случае он предлагал произвести распечатывание рукопи-
сей в Синоде, после чего принять решение «в предосторожность
от неблагоприятных последствий»38.
Однако Блудов сумел настоять на своем. По поручению Сино-
да Филарет вскрыл запечатанные рукописи, в том числе и руко-
пись «Соборного деяния». Впервые за многие десятилетия у ис-
следователей могла появиться возможность ознакомиться с па-
мятником. Однако, направляя «Соборное деяние» в Петербург,
Филарет не упустил случая предотвратить такую возможность. В
сопроводительном письме он предупредил Блудова: «Рукопись
содержит то, что означено в заглавии, и более ничего и потому
есть древность церковная, церковному хранилищу принадлежа-
щая, и не представляет ничего, следующего ко внесению в состав
государственного хранилища. Из рассматривания сей рукописи с
вероятностью можно вынести заключение, почему она в прежнее
время печатью Синода закрыта от любопытства. Известно, что,
сделавшись известною в 1718 году, она употреблена была защит-
никами православия против раскольников как оригинальный акт
собора XII века, и что раскольники не признавали ее подлин-
ность. Признаки палеографические не благоприятствуют мнению
о глубокой древности сей рукописи. И ее содержание имеет вид
не столько соборного деяния, сколько исторического повествова-
ния...»39
Таким образом, даже в служебной переписке митрополит
Филарет, констатируя ряд признаков, свидетельствующих о под-
ложности «Соборного деяния», проявил завидную изобретатель-
ность в отстаивании права на контроль за рукописью со стороны
церкви. Оказывается, это все-таки «древность», закрытая печатью
всего-навсего «от любопытства», что только раскольники отрица-
ли ее подлинность. Немудрено поэтому, что в конце концов Блу-
дов был вынужден уступить давлению церкви: рукопись была за-
ново опечатана и возвращена на хранение в Синодальную библио-
теку.
Сторонники подлинности «Соборного деяния» могли после
этого праздновать победу: «Соборное деяние» вновь на долгие
годы стало недоступным исследователям, что создавало условия
для изобретения схоластических доказательств его подлинности.
Однако время шло, историческая наука овладевала все более
широким комплексом приемов критического анализа источни-
ков, да и сам корпус источников непрерывно пополнялся. Есте-
ственно, все это не могло не отразиться и на аргументах защитни-
ков подлинности «Соборного деяния». Несомненно, наиболее
остроумные соображения были выдвинуты во втором издании
«Истории русского раскола» митрополита Макария40. Макарий
обратил внимание на сочинение игумена Углицкого монастыря
42
Андроника (1713 г.), в котором приведены выдержки из «Собор-
ного деяния». Это, по его мнению, говорит о том, что оно было
известно уже за несколько лет до того, как Питирим предъявил
его старообрядцам. Кроме того, Макарий привел из работы исто-
рика Н. А. Маркевича текст окружного послания униатов к пра-
вославным 1596 г., где прямо упоминалась ересь Мартина: «А
московское христианство, бывши нам теж единоверными, зарази-
лось с давних лет расколом стриголыцины, от жидов произшед-
шим, и ересью, недавно внесенною от армянского мниха Марти-
на в Константинополе осужденного и в Киеве всенародно со-
жженного»41.
Иначе говоря, согласно Макарию, «Соборное деяние» было
известно уже в XVI в., что являлось серьезным подтверждени-
ем его подлинности. Однако такое подтверждение лишь на пер-
вый взгляд казалось весомым. Это блестяще показал историк
Е. Ф. Шмурло. Он обратил внимание на то, что в сочинении игу-
мена Андроника на самом деле ни словом не упоминается о ереси
Мартина, а говорится только о спорах по поводу перстосложения,
которые после никоновской реформы были чрезвычайно актуаль-
ны. Не вызывает у Шмурло доверия и окружное послание униатов
1596 г. Во-первых, отмечает он, в нем говорится, что ересь Мар-
тина появилась «недавно», после ереси стригольников, а значит
всего-навсего в XVI, а не в XII в. Во-вторых, здесь сообщается,
что Мартин сожжен в Киеве, а не в Константинополе, как следует
из «Соборного деяния». «Все это,— заключает Шмурло,— вместе
с полным отсутствием указаний у Маркевича на происхождение
его источников, не дает нам права делать из окружного послания
тех выводов, к каким пришел Макарий»42. Действительно, в своем
последнем заключении Шмурло оказался абсолютно прав. Текст
окружного послания, использованный Макарием, взят им из кни-
ги Маркевича43, который, в свою очередь, позаимствовал его из
анонимного сочинения середины XVIII в. «История руссов», в
основе которого лежит огромный комплекс подложных источ-
ников44. Автор «Истории руссов», изобретя текст окружного по-
слания униатов, в полном соответствии со своим временем упо-
требил в нем слово «недавно», имея в виду появление в начале
XVIII в. «Соборного деяния» на еретика Мартина Два подложных
документа, таким образом, встретились, чтобы взаимно поддер-
жать друг друга в критические моменты своего существования.
Книга Шмурло окончательно ставила точку над «ь> в спорах
вокруг «Соборного деяния». В конце XIX — начале XX в. о под-
ложности памятника заговорили открыто. Так, П. И. Мельников-
Печерский возникновение идеи подлога прямо связал с именем
Петра I, полагая, что Дмитрий Ростовский был «неповинен в этом
нехорошем деле»45. Н. П. Лихачев в 1901 г. «с грустью» упомянул
«Соборное деяние» как «недостойную подделку»46.
Однако, очевидно, и в это время опубликовать подробный
43
разбор фальсификации оказалось невозможно, о чем говорит хотя
бы тот факт, что в фундаментальном описании рукописей Сино-
дальной библиотеки, подготовленном историками А. И. Горским
и К. И. Невоструевым, о «Соборном деянии» не было даже упо-
мянуто. Зато в вышедшей уже после их смерти последней части
этого описания был помещен подробный разбор «Требника мит-
рополита Феогноста». Палеографический анализ рукописи пока-
зал, что ее почерк не соответствует ни одному из рукописных
памятников XIV в. Язык и содержание свидетельствуют, что
«Требник» имеет своим источником один из исправленных в
XVII в. изданий памятника (1689 г.). «По рассмотрении сей руко-
писи,— заключали Горский и Невоструев,— открывается, что
Требник, именуемый Феогностовым, представляет много такого,
что могло бы служить к обличению упорствующих раскольников
в различных их заблуждениях... Если рукопись подлинно принад-
лежит времени Феогноста митрополита и если перевод ее вполне
соответствует подлиннику, как утверждается в подписи, то надоб-
но будет предположить, что не только в России в то время, но и
в Греции, откуда привезен подлинник, открывалась потребность
в опровержении тех же заблуждений, какие постепенно возросли
на русской почве и вполне открылись в XVII столетии... Этот
памятник стоит совершенно одиноко среди несомнительных па-
мятников той древности, которую он себе присвояет; тогда как
историческими явлениями второй половины XVII столетия он
хорошо объясняется»47.
В наше время «Соборное деяние» и «Требник митрополита
Феогноста» стали классическими примерами фальсификации
письменных исторических источников России. Действительно,
они стоят у истоков истории сознательных подлогов с отчетливо
выраженной идеологической целью, имеют многие из характер-
ных для подделок признаков, а также замечательны историей сво-
его бытования в общественном сознании. История с «Соборным
деянием» и «Требником митрополита Феогноста» красноречиво
показывает, что в отношении подлогов истина неизбежно тор-
жествует. Наука всегда побеждает в споре со схоластикой, обма-
ном и лицемерием, сколь бы ни был труден путь к обнародованию
истины.
Глава третья
«ОТДАЙТЕ ВСЕ...»
Где не можешь перескочить, там
подлезть надобно.
Ф. Эмин. Нравоучительные басни
Хотя всякий, кто лжет, хочет скрыть
истину, но не всякий, кто хочет скрыть
истину, лжет... Ибо большей частью мы
скрываем истину не при помоши лжи, а
с помощью умолчания.
Августин Блаженный
Подделка, о которой пойдет речь в этой главе, необычна.
Прежде всего, она, видимо, не существовала, если так
можно выразиться, физически не только как подлинный
документ, но и как фальсификация. Это — всего-навсего неясное
по смыслу словосочетание «Отдайте все...». Тем не менее чита-
тель, знающий хотя бы в самых общих чертах русскую историю
XVIII столетия и, в частности, во многом определявший ее поли-
тические события запутанный порядок престолонаследия, конеч-
но, сможет оценить значение этих двух слов — единственное, что
смог якобы написать Петр I перед смертью в незаконченном за-
вещании.
На первый взгляд в этих словах нет ничего конкретного отно-
сительно судьбы императорского трона. Однако два обстоятель-
ства заставили ученых отнестись к ним с пристальным внимани-
ем. Во-первых, они свидетельствовали о намерении умирающего
императора в соответствии с уставом о наследии престола 1722 г.
составить письменное завещание о своем преемнике. Во-вторых,
незаконченная фраза завещания придавала трагический оттенок
последним распоряжениям великого преобразователя страны.
Кого видел Петр I накануне смерти своим преемником: короно-
ванную в мае 1724 г. императрицей Екатерину, чье положение
затем сильно пошатнулось в связи с нашумевшим делом ее лю-
бимца и правителя вотчинной канцелярии И. Монса; сына царе-
вича Алексея — Петра Алексеевича; одну из своих дочерей или же
еще какое-то лицо согласно уставу о престолонаследии: «кому
оный (император.— В. К.) хочет, тому и определит наследство...»?
Незаконченность фразы петровского завещания, естественно,
накладывала особый отпечаток на представления о всей последу-
ющей эпохе дворцовых переворотов в России, невольно порожда-
ла мысль о том, что одной из их причин было неисполнение
намерения Петра I в отношении своего преемника на троне.
45
Ставшая знаменитой, эта фраза Петра I впервые была приве-
дена в книге Вольтера о русском императоре, написанной по за-
казу русского правительства и не раз, начиная с 1759 — 1763 гг.,
публиковавшейся в Западной Европе. Кончина Петра I описана
Вольтером следующим образом. «Но того же числа (28 января
1725 г.— В. К.) в исходе второго часа по полудни государь, почув-
ствовав приближающуюся уже кончину, потребовал бумаги и,
взяв перо, стал быстро писать, но рука его начертала только не-
сколько неявственных строк, в конце могли разобрать одни толь-
ко сии слова: “Отдайте все...” И когда перо выпало из рук его, то
повелел призвать к себе старшую дщерь цесаревну Анну Петровну
и хотел сказать ей, что писать, но как сия к нему подошла, он не
мог уже ничего говорить»1. Продолжая свой рассказ, Вольтер от-
метил: «Многие думали, да и напечатали, будто бы император в
духовной своей назначил супругу свою Екатерину наследницею
престола, но то истинно, что он духовной не сделал, или, по
крайней мере, никто оной не видел. Удивительная беспечность в
законодательстве, и которая явно показывает, что он не считал
болезнь смертельной»2.
Освященное авторитетом Вольтера описание последних дней
жизни Петра I в России было использовано трудолюбивым и ста-
рательным биографом императора И. И. Голиковым в его знаме-
нитых многотомных «Деяниях Петра Великого». «Господин Воль-
тер,— писал здесь Голиков,— основательно надежде сей припи-
сывает, что сей толико мудрый законодатель и толико попечи-
тельнейший отец народа своего не сделал никакого завещания,
кому наследовать престол»3. Сообщение Вольтера в целом не
вызывало серьезных сомнений у последующих исследователей.
С. М. Соловьев, например, писал, что незадолго до смерти «Петр
потребовал бумаги, начал было писать, но перо выпало из рук его,
из написанного могли разобрать только слова: “Отдайте все...”,
потом велел позвать дочь Анну Петровну, чтоб она написала под
его диктовку, но когда она подошла к нему, то не мог сказать ни
слова»4. И сегодня писатели и историки нередко используют эту
фразу для эффектной художественной концовки рассказа о Пе-
тре I. «Перед кончиной,— пишет, например, В. И. Буганов, автор
одной из последних книг о Петре I,— он слабеющей рукой успел
написать на бумаге: “Отдайте все...” Кому? Кто знает...»5
Но существует и иная, противоположная точка зрения. Реши-
тельно отрицал достоверность незаконченной фразы завещания,
например, Е. Ф. Шмурло. Проанализировав донесения иностран-
ных дипломатов о событиях 1725 г., он писал, что они «согласно
пишут, что при жизни Петр не сделал никакого завещания —
устного или письменного,— в течение же своей болезни он был
слишком слаб и страдал, чтобы царица осмелилась заговорить с
ним об этом»6. Наиболее убедительную аргументацию эта точка
зрения получила в статье советского историка Н. И. Павленко.
46
гт гЬпазу «Отдайте все...» мифом, рожденным политическими
назвав Чгн j
обряжениями, Павленко в подтверждение своего мнения при-
вел ряд серьезных доказательств7.
ПреЖДе всего, отмечает он, современники кончины Петра I
ни словом не упоминают о намерении императора в последние
ни жизни отдать какое-либо распоряжение. Молчат иностран-
ные резиденты, для которых была небезразлична судьба россий-
ского трона, молчат русские историки (Феофан Прокопович,
Д Н. Нартов), у которых не было никаких видимых причин не
сказать о таком важном факте.
Откуда же тогда появилась эта версия о незаконченном Пет-
ровском завещании? В ее выдумке трудно обвинить Вольтера —
известна тщательность, с которой он изучал источники, описывая
жизнь своего героя. Среди них находились как материалы, специ-
ально подготовленные для него в России стараниями Г. Ф. Мил-
лера, М. В. Ломоносова, И. И. Тауберта, так и документы, разыс-
канные им самим. В числе последних, как установил еще Шмур-
ло, находилась анонимная рукопись, озаглавленная «Пояснения
многих событий, относящихся к царствованию Петра Великого,
извлеченные в 1761 году по желанию одного ученого из бумаг
покойного графа Геннинга Фридерика Бассевича, тайного совет-
ника их императорских величеств Римского и Российского, Ан-
дреевского кавалера»8.
Г. Ф. Бассевич (1680—1749) — голштинский тайный советник,
находившийся в свите герцога голштинского Карла-Фридриха. В
1721 г. герцог прибыл в Россию, намереваясь жениться на одной
из дочерей Петра I. Через Бассевича он вел переговоры с русским
двором относительно своего намерения. Нам неизвестно, когда
Бассевич начал вести записки о пребывании в России, равно как
и то, насколько анонимные выдержки из них, оказавшиеся у
Вольтера, соответствовали подлинному тексту Бассевича. Однако
несомненно, что Бассевич был в курсе многих дел петербургского
двора, старательно описывал сквозь призму личных впечатлений
и интересов события русской внутриполитической жизни, заодно
не забывая подчеркнуть и свою, действительно немалую роль в
них.
Не обошел Бассевич своим вниманием и последние дни жиз-
ни Петра I. «Очень скоро после праздника св. Крещения 1725 года
император почувствовал припадки болезни, окончившейся его
смертью. Все были очень далеки от мысли считать ее смертель-
ною, но заблуждение это не продолжалось и восьми дней. Тогда
он приобщился Св. Таин по обряду, предписываемому для боль-
ных греческою церковию. Вскоре от жгучей боли крики и стоны
его раздались по всему дворцу, и он не был уже в состоянии
думать с полным сознанием о распоряжениях, которых требовала
его близкая кончина. Страшный жар держал его в постоянном
бреду. Наконец, в одну из тех минут, когда смерть перед оконча-
47
тельным ударом дает обыкновенно вздохнуть несколько своей
жертве, император пришел в себя и выразил желание писать; но
его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было
разобрать, и после его смерти из написанного им удалось про-
честь только первые слова: “Отдайте все... (Render tout а’...)”. Он
сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтоб позвали
к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать. За ней бегут;
она спешит идти, но когда является к его постели, он лишился
уже языка и сознания, которые более к нему не возвращались. В
этом состоянии он прожил однако ж еще 36 часов»9.
Свидетельство Бассевича (или его неизвестного интерпрета-
тора) в «Пояснениях» примечательно. Во-первых, наряду с други-
ми многочисленными и независимыми источниками оно подтвер-
ждает, что смерть Петра I сопровождалась страшными муками.
Во-вторых, в донесении саксонского резидента при русском дво-
ре, племянника знаменитого Ф. Я. Лефорта — Ж. Лефорта, также
сообщалось, что император незадолго до смерти намеревался что-
то написать: «Ночью ему захотелось что-нибудь написать, он взял
перо, написал несколько слов, но их нельзя было разобрать»10.
Иначе говоря, Бассевич и в этой части своих записок отразил
либо действительный факт, либо устное предание, распростра-
ненное среди современников и зафиксированное также Ж. Ле-
фортом. Последний, однако, не приводит знаменитой записи
Петра I, хотя ее значимость не могла бы пройти мимо его внима-
ния. Ясно, что если Петр I и написал что-либо, то из-за неразбор-
чивости это не имело в глазах Лефорта никакой цены.
Таким образом, лишь в извлечениях из записок Бассевича
приведена сакраментальная фраза Петра I. Чрезвычайно важно в
этой связи и то, что только здесь приводится и факт вызова уми-
рающим императором своей дочери Анны, которой он решил что-
то продиктовать. Введение в число лиц, присутствовавших при
последних часах жизни Петра I, Анны было не случайно. Благо-
даря усилиям Бассевича еще 24 ноября 1724 г. голштинский гер-
цог был обручен с этой цесаревной, а 25 мая 1725 г., уже после
смерти Петра I, в Троицком соборе состоялся их брак. Несмотря
на то, что в брачном договоре, утвержденном еще Петром I, его
старшая дочь отказывалась за себя и свое потомство от всех при-
тязаний на русский престол, ее кандидатура рассматривалась в
качестве претендентки на императорский трон Впоследствии,
кстати, когда Екатерина I назначила своим наследником сына
Анны Петровны — Петра Федоровича, голштинская линия на
русском троне восторжествовала.
Вопреки твердому желанию Петра I, выраженному в брачном
контракте Анны Петровны и герцога голштинского, в извлечени-
ях из записок Бассевича настойчиво проводилась мысль о том,
что покойный император связывал со своей старшей дочерью и ее
потомством судьбы российского трона. Анну Петровну автор на-
48
т всеми мыслимыми и немыслимыми государственными и
де веческими добродетелями. «В руки этой-то принцессы желал
Пето Великий передать скипетр после себя и супруги своей»,—
ищет он11- Даже брак Анны Петровны с голштинским герцогом
вопреки действительности подан им как шаг, рассчитанный имен-
но на «такие виды». Сообщаются и вовсе фантастические подроб-
ности «Чувствуя упадок сил,— говорится здесь о Петре I,— и не
вполне уверенный, что после его смерти воля и коронование
Екатерины будут настолько уважены, что скипетр перейдет в руки
иностранки, стоящей посреди стольких особ царской крови, он
начал посвящать принцессу Анну и герцога тотчас после их обру-
чения во все подробности управления государством и системы,
которой держался во все свое царствование. Но не довольствуясь
приготовлением любимой дочери к мудрому управлению государ-
ством после смерти матери, монарх, одушевленный заботами об
общественном благе и о прочности своей реформы, не оставлял
без внимания и случайностей, для него ненавистных»12
Как заметил Павленко, объяснение этой «проницательности»
Бассевича, его умения «наблюдать за событиями, ускользнувши-
ми от современников», а попросту говоря, выдумывать несуще-
ствовавшие факты, как в случае с приглашением к смертному
одру Анны Петровны, кроется в цели, месте и времени составле-
ния его воспоминаний. Они написаны в год смерти Елизаветы
Петровны, преемником которой на русском троне должен был
стать Петр Федорович, сын Анны Петровны и герцога голштин-
ского. Однако Елизавета Петровна была готова лишить Петра
Федоровича права наследования, так как все хорошо знали о его
симпатиях к Фридриху П, воевавшему с Россией. В этих условиях
голштинский двор был очень заинтересован в формировании в
Европе выгодного мнения о родителях наследника. Бумаги Бассе-
вича в этом смысле приобретали важное политическое значение.
Через Вольтера «намерения» Петра I в отношении Анны поста-
рались сделать общеизвестными13. В 1775 г. они были изданы и
А. Ф, Бюшингом14.
В бумагах Бассевича Анна Петровна выступает на историче-
ской сцене как естественный продолжатель великих замыслов и
дел Петра I. Бассевич прекрасно знал, что в соответствии с уста-
вом о престолонаследии Петр I должен был назвать своего преем-
ника. В извлечениях сказано о первых словах завещания Петра I,
прочитанных уже после того, как он потерял окончательно созна-
ние. В контексте всего рассказа о последних часах императора
читатель тонко и неназойливо подводился к мысли о том, что
«отдать все» Петр I намеревался Анне Петровне.
Любопытна трансформация этого известия в изложении рус-
ского историка И. И. Голикова. По его рассказу, император, ког-
да перо выпало из его руки, «напрягши остальные силы свои,
произнес сие слово: после Не знали, что сие слово значило, осво-
49
4-45
бодиться ли он желал от беспокойства нашедших к нему в комна-
ту во множестве людей, или о следующем времени по смерти
своей, однако, слово сие почтя все приказом, вышли вон»15. До-
мысел Голикова представлял собой, несмотря на деликатные ого-
ворки, скорректированное последующими событиями (избрание
Екатерины I) вполне логичное развитие свидетельства Бассевича:
Анна Петровна должна была стать, согласно воле Петра I, русской
императрицей после Екатерины I.
Сам Бассевич, принимавшей участие в составлении брачного
контракта, естественно, знал, что Анна Петровна вместе со своим
потомством была лишена Петром I права наследовать русский
трон. Из этого Павленко заключает, что весь рассказ о кончине
Петра I принадлежит не Бассевичу, а кому-то из голштинцев,
который либо не знал об этом контракте, либо сознательно про-
игнорировал его, преднамеренно вводя Вольтера «в заблуждение,
чтобы тот подкрепил в общественном мнении Европы “закон-
ные” права Голштейн-Готторпской династии на русский престол
в годы, когда династия Романовых по мужской линии иссякла»16.
В одной из последующих глав мы увидим, что для обоснования
прав этой династии были изобретены еще две фальшивки в форме
завещаний. Это говорит о том, что в разбираемую сейчас поддел-
ку эпизод с Анной Петровной и незаконченной фразой Петра был
введен совершенно сознательно, а не по незнанию брачного кон-
тракта и мог принадлежать даже самому Бассевичу.
На примере разобранной подделки мы сталкиваемся со случа-
ем, когда не сам фальсифицированный источник, а лишь легенда
о нем рождает мифический исторический факт. Доказать, досто-
верен или недостоверен такой факт, как правило, необычайно
трудно, порой вообще невозможно. Он нередко концептуально
необычайно привлекателен, в данном случае — благодаря недого-
воренности, художественно выразителен и потому легко внедря-
ется в историческое сознание. Со временем «отрываясь» от поро-
дивших его реальных исторических обстоятельств, такой «факт»
становится едва ли не хрестоматийным. Апокриф «Отдайте все...»
пережил столетия. Если в первые десятилетия своего бытования
он имел немалый политический смысл, ради которого и был со-
здан, то в более позднее время приобрел и художественно-траге-
дийное звучание. Знаменательно, что даже в XIX в. этот апокриф
оставался принадлежностью официальной историографии, ока-
завшись выгодным и Александру I, и Николаю I, и их преемни-
кам, поскольку все они так или иначе связывали себя с голштин-
ской династией, тем самым освящая свое правление фальсифици-
рованной интерпретацией несуществовавшего завета Петра I.
Рассказанный в этой главе эпизод говорит о том, что вымысел
может быть красив и одновременно политически значим, что обес-
печивает ему долгую жизнь. Но и это не спасает его от разоблаче-
ния.
Глава четвертая
«ВИД ИСТИНЫ ИМЕЕТ»
«Дедушка!— девицы
Раз мне говорили,—
Нет ли небылицы
Иль старинной были?»
А. Дельвиг. Песня
Хорошо известно, что личность и преобразовательская
деятельность Петра I, его внешняя политика, военные
кампании стали предметом пристального изучения уже
при жизни императора. На протяжении всего XVIII в. интерес к
фигуре Петра I, к истории России в период его правления не
ослабевал, а во второй половине столетия даже усилился. Именно
в это время появляются фундаментальные публикации переписки
Петра I, исследования о нем И, И, Голикова, П. Н. Крекшина,
многих других отечественных и зарубежных ученых. В ряду этих
публикаций и исследований книга современника Петра I, немец-
кого ученого, ставшего членом Санкт-Петербургской академии
наук, Я. Я. Штелина заняла далеко не последнее место. В течение
многих лет Штелин старательно записывал устные свидетельства
современников и сподвижников Петра I, собирал письменные
документы по истории его царствования. Все это составило со-
лидный том, который в 1775 г, был издан в Лейпциге на немецком
языке1, а затем в 1786 г. дважды переиздавался в России2.
Среди многочисленных (более 100) «сказаний» книги Штели-
на обращало на себя внимание письмо Петра I 1711 г. в Сенат из
военного лагеря на реке Прут, где русские войска оказались окру-
женными турками и были на грани поражения. Публикуя это
письмо, Штелин следующим образом изложил обстоятельства,
при которых оно было написано и отправлено в Сенат: «Коль
скоро сей неустрашимый ирой увидел, что уже находится в самой
крайней и неизбежной опасности, и почитал себя погибшим со
всем своим войском, то, сев в палатке своей с бодрым духом,
написал письмо, запечатал оное, велел позвать одного из верней-
ших офицеров и спрашивал его, может ли он действительно сам
на себя надеяться. Что пройдет сквозь турецкую армию, дабы
отвезти в Петербург оное письмо? Офицер, которому все дороги
и проходы в тамошней стране были известны, донес государю,
51
4*
Портрет академика
Я. Штелина.
что действительно может в том на него положиться, что он счаст-
ливо в Петербург доедет. Поверив такому обнадеживанию, вручил
ему царь своеручное письмо с надписью: в Правительствующий
Сенат в Санкт-Петербурге; поцеловал его и ничего более не ска-
зал, кроме сих слов: ступай с богом!
Офицер в девятый день по своем отъезде благополучно при-
был в Петербург и письмо подал в полное собрание Сената. Но в
какое удивление приведены были собравшиеся сенаторы, когда,
запершись, распечатали царское письмо и нашли оное следующе-
го содержания»3.
Согласно публикации Штелина, текст письма гласил: «Сим
извещаю вас, что я со всем своим войском без вины или погреш-
ности со стороны нашей, но единственно только по полученным
ложным известиям, в четыре краты сильнейшею турецкою силою
так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и
что я без особливыя божия помощи ничего иного предвидеть не
могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий
плен; если случится сие последнее, то вы не должны меня почи-
тать своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною,
хотя бы то по собственноручному повелению от вас было требу-
емо, покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если
52
огибну И вы верные известия получите о моей смерти, то вы-
п иге между собою достойнейшего мне в наследники» Далее
азывалось: «Подлинник сего письма находился в Кабинете
Петра Великого при императорском дворе в Санкт-Петербурге
между множеством других собственноручных писем сего монарха,
и от высочайше приставленного к сему Кабинету начальника
князя Михаила Михайловича Щербатова было показываемо мно-
гим знатным особам»4.
Письмо Петра I к Сенату представлялось ценнейшим истори-
ческим источником. Во-первых, оно характеризовало положение
русских войск в пругском лагере как отчаянное, даже безнадеж-
ное. Петр I предстает в нем человеком, едва ли не смирившимся
с тем, что он либо погибнет, либо попадет в плен, но и в такой
ситуации думающим о судьбе государства. Во-вторых, и это, по-
жалуй, главное, царь в случае своей смерти предлагает «выбрать»
из числа сенаторов престолопреемника. Не говоря уже о том, что
письмо Петра I давало Сенату право выбора царя, то есть времен-
но закрепляло за Сенатом высшую власть, оно поражало реше-
нием Петра I уже в 1711 г. отстранить от престола законного
наследника - сына Алексея Петровича. Иначе говоря, письмо
содержало принципиальной важности сведения о внутриполити-
ческой расстановке сил в России в 1711 г. Не случайно на это
обстоятельство в первую очередь обращал внимание читателей
сам Штелин, когда предисловие к письму Петра I начал словами:
«Все сие столь известно, сколь горесть и соболезнование, каковы
он (Петр I.— В. К.) имел о сыне своем Алексее Петровиче, кото-
рый ему во всех его благих намерениях сопротивлялся и коего он
принужден был привесть к признанию пред всем светом неспо-
собности своей к царствованию и от оного открещися Таким-то
образом побуждаем едино токмо любовию к общему благу, ис-
ключил он из наследства к престолу родного своего сына»5.
Авторитет Штелина долгое время служил гарантией достовер-
ности получившего название в литературе «Прутского письма»
Петра I. Как абсолютно достоверный источник «Прутское пись-
мо» использовал, например, Голиков, исправив, правда, в своей
публикации численное превосходство турецких войск над рус-
скими из четырехкратного на семикратное в соответствии со
своими подсчетами6. В 1830 г. в «Полном собрании законов Рос-
сийской империи» письмо было вновь напечатано, но уже с датой
(10 июля 1711 г.) и рядом разночтений (обращение в начале пись-
ма — «Господа Сенат!», «семь крат» вместо «четырех крат» и др.).
Правда, письмо помещено в подстрочном примечании и с оговор-
кой: «В тексте и под особым номером указ сей потому не помеща-
ется, что подлинного в рукописях императора Петра I не отыска-
но»7. В эти же годы «Прутское письмо» Петра I привлекло внима-
ние А С. Пушкина. Видимо, именно он первым высказал сомне-
ние в его подлинности. «Штелин уверяет,— писал Пушкин,— что
53
славное письмо в Сенат хранится в Кабинете его величества при
Императорском дворе. Но, к сожалению, анекдот, кажется, выду-
ман и чуть ли не им самим. По крайней мере письмо не отыска-
но»8. Историк М. П. Погодин позже сообщил, что Пушкин вскоре
окончательно уверился в подлоге «Пругского письма». По его
свидетельству, Пушкин с горечью говорил ему, что нашел доказа-
тельство этого. Погодин «до такой степени был уверен Пушки-
ным, что даже на лекции не смел говорить о происшествии под
Прутом без оговорки»9.
Таким образом, первые сомнения в подлинности письма осно-
вывались на том, что отсутствует (и до сих пор) его оригинал. Со
временем письмо получило более всестороннюю оценку ученых.
Мнения их разошлись: одни (Н. Г. Устрялов, П. К. Щебальский,
Ф. Витберг и др.) отвергли его в качестве достоверного и подлин-
ного источника, другие (С. М. Соловьев, Е. А. Беляев, Г. 3. Ели-
сеев и др.) видели в нем заслуживающий полного доверия доку-
мент. В дореволюционной историографии эти противоположные
мнения наиболее отчетливо нашли отражение в полемике Вит-
берга с Беляевым.
Специальная статья Витберга и сегодня представляет наибо-
лее завершенную работу, доказывающую фальсифицированный
характер «Прутского письма». Эти доказательства исходили из
анализа обстоятельств написания и отправки Петром I письма в
Сенат и его содержания.
Витберг развил аргументацию Устрялова. Во-первых, считал
он, письмо не могло быть адресовано Сенату в Санкт-Петербург,
поскольку Сенат со времени его утверждения (февраль 1711 г.) и
до апреля 1712 г. находился в Москве. Во-вторых, невозможно
было в то время с берегов Прута за девять дней доехать до Москвы
или Санкт-Петербурга. В-третьих, скептические соображения
вызывает рассказ Штелина о «вернейших офицерах», из числа
которых был выбран посыльный в Москву. Если это был русский,
то как ему могли быть известны «все дороги и проходы» в незна-
комой стране; если же это был местный житель, то каким образом
он стал настолько «верным», что Петр доверил ему столь важный
документ. Иначе говоря, Витберг вслед за Устряловым полностью
опроверг рассказ Штелина об обстоятельствах и времени написа-
ния «Прутского письма».
Касаясь же содержания письма, Витберг, как и Устрялов, на-
ходит в нем целый ряд сомнительных данных. Прежде всего,
Петру I не было смысла оправдываться перед Сенатом за положе-
ние, в котором оказалась русская армия на берегах Прута («без
вины и погрешности нашей»). Далее, сравнивая «Прутское пись-
мо» с письмом, действительно отправленным Петром I 15 июля
того же года, Витберг обнаружил ряд противоречий. Фраза пись-
ма-рескрипта Петра I от 15 июля («хотя я николи б хотел к вам
писать о такой материи (то есть о встрече с турецким войском.—
54
и к)» говорит, что прежде царь не уведомлял Сенат о создавшей-
незадолго до этого ситуации. Письмо от 10 июля изображает
Сложение русских войск отчаянным. Письмо же от 15 июля про-
тиворечит этому: «Господь бог,— пишет в нем Петр I,— так на-
ших людей ободрил, что хотя неприятели выше 100 000 числом
нас превосходили, но, однако ж, всегда отбиты были». Как и
Устрялов, Витберг обратил внимание на отсутствие данных, по-
зволяющих утверждать, что Петр I уже в 1711 г. не питал никаких
иллюзий относительно царевича Алексея. Наоборот, в брачном
соглашении Алексея Петровича с принцессой Шарлоттой Воль-
фе нбюттельской (1711 г.) сказано, что их брак направлен и на
«пользу, [к] утверждению и наследству российской монархии», то
есть Петр I еще признавал Алексея своим наследником. Сам ца-
ревич, которому, конечно же, должно было стать известно это
письмо, не говорит ни слова об этом документе после своего по-
бега и во время следствия над ним. Между тем письмо могло бы
являться в его руках сильным доказательством нелюбви к нему
отца (Алексей же начало недовольства Петра I им относит ко
времени после своей женитьбы). Царь, продолжает Витберг, не
мог в письме написать членам Сената «выберите между собою
достойнейшего мне в наследники», ибо ближайшие сподвижники
Петра I (А. Д, Меншиков, Г. И. Головкин, П. М. Апраксин),
которые, казалось бы, и должны были в этой ситуации претендо-
вать на трон, не являлись членами Сената10.
Обратил внимание Витберг и на язык письма, который, по его
мнению, не мог принадлежать Петру I,— это язык Штелина, со-
общившего читателям о попавшем в его руки документе. Не со-
гласен Витберг и с трактовкой письма Штелина. В его представ-
лении письмо свидетельствует о «малодушии» царя, «невыдер-
жанности его характера» в критический момент. «Необходимо
допустить,— писал в другой статье Витберг,— что во времена
Штелина и Щербатова ходило по рукам какое-то письмо, выдава-
емое за письмо Петра, но оно было без признаков достоверности
и подлинности, то есть было кем-то и с какою-то целью сочи-
нено»11.
Аргументацию Витберга попытался опровергнуть Беляев. Он
предложил разграничить «историю письма и вопрос о его досто-
верности». В первом случае Беляев по существу согласился с вы-
водами Устрялова и Витберга. История письма, пишет он, воз-
можно, недостоверна и даже полностью искажена. Но это иска-
жение «нисколько не решает вопроса подлинности или подлож-
ности его».
Беляев считает, что «Прутское письмо» представляет собой
«не приказания, а полномочия, на известный случай данные Се-
нату» (в случае гибели или пленения царя) — Петр I письмом
своим «предоставлял своей дружине промыслить о себе». Проти-
воречия «Прутского письма» Петра I и его же послания Сенату от
55
15 июля Беляев объясняет просто: когда беда прошла, царю не
было никакого смысла в письме от 15 июля вспоминать о пред-
шествующем послании, дававшем «случайное право» в решении
вопроса о престолонаследии. Оба письма «примиряет» инструк-
ция царя П П. Шафирову, содержавшая условия, на которых
Петр I был готов заключить мир с турками. «Рассыпаются в прах»,
по словам Беляева, и доказательства Устрялова—Витберга об от-
ношении Петра I к Алексею Петровичу. Последнему за границей
было выгодно говорить, что недовольство им Петра I началось
после его брака, поскольку Шарлотта Вольфенбюттельская была
родственницей Карла VI. Не было у царевича нужды говорить об
этом письме и во время следствия: ясно, что он знал о нем не от
отца, а от какого-то другого лица, которое ему пришлось бы в
таком случае выдать12.
Аргументации Витберга и Беляева с тех пор стали основой
двух противоположных точек зрения на «Прутское письмо» Ав-
торам, в той или иной степени касавшимся трагического эпизода
Прутского похода русских войск, оставалось выбирать, к какой
точке зрения присоединиться. Правда, еще в 1859 г. Г. 3, Грыцко
в рецензии на статью Устрялова занял компромиссную позицию
По его мнению, «трудно считать рассказ Штелина выдуманным,
по крайней мере самим Штелиным Такие вымыслы, как анек-
дот Штелина, если только он вымышлен, нельзя считать ложью
Это скорее удачно созданные народною фантазией поэтические
образы, которые характеризуют иногда историческую личность
метче и наглядней для всех, чем многие томы ученых сочинений»
Признавая, таким образом, мифологический характер «Прутско-
го письма», Грыцко тем не менее высказал критические сообра-
жения в адрес Устрялова и Витберга Посланный офицер, пишет
он, мог очень спешить, используя для доставки письма самые
отчаянные средства. Петр I, не видя достойного преемника в
сыне, спешил женить его, чтобы получить наследника. Выраже-
ние «между собою достойнейшего» Грыцко трактует расшири-
тельно, включая сюда не только членов Сената, но все дворянское
сословие. Трудно представить, продолжал он, чтобы в книге, по-
священной императрице, да еще при жизни Щербатова Штелин
столь легкомысленно мог бы сослаться на источник получения
«Прутского письма». Наконец, отмечает он, если «Прутское пись-
мо» — это выдумка Штелина, то неясно появление его второй
редакции в «Полном собрании законов Российской империи»'3.
Вопрос в подлинности «Прутского письма» заново был рас-
смотрен уже в советское время историком Е П. Подъяпольской.
Точку зрения Витберга она сочла «бездоказательной», а анализ
«Прутского письма», проведенный Беляевым, «блестящим».
Подъяпольская, разделяя точку зрения Беляева, попыталась аргу-
ментировать ее новыми доказательствами. По мнению Подъ-
япольской, язык письма близок краткостью, выразительностью к
56
Петра I- Книга Штелина, продолжает она, вышла при жиз-
ЯЗЫШеобатова, который не опроверг ссылки на него автора и «тем
НИ тм подтвердил свою причастность к анекдоту о “Прутском
саМьме”»_ Сам Щербатов не мог придумать этого письма, по-
ПИоЛьку он знал обстановку на Пруте лишь из рассказов своего
с.ша участника Прутского похода, а «сочинить» такое письмо,
° ля’по его литературному опыту, он не был способен. Подъ-
япольская не видит в «Прутском письме» каких-либо противоре-
чий с исторической ситуацией 1711 г Так, например, в письме
говорится, что русская армия была окружена в четыре раза пре-
восходящими неприятельскими силами. Первая реляция о Прут-
ском сражении (25—28 июля 1711 г.) сообщала, что турки превос-
ходили русских в пять раз В 1720 г в «Истории Свейской войны»
было сказано, что турки превосходили русских «в семь крат». «Эта
цифра,— замечает Подъяпольская,— нередко проникала в позд-
нейшие издания “Прутского письма”, по-видимому, как редак-
ционная фантастическая поправка. Если бы письмо было сфаль-
сифицировано в последние годы царствования Петра I или позже,
в его текст неизбежно попала бы цифра “в семь крат”». Вслед за
Беляевым Подъяпольская соглашается с тем, что необходимо раз-
личать рассказ о письме, который явно вымышлен, и текст пись-
ма. Штелин придумал этот рассказ, придал литературное обрам-
ление оригинальному тексту письма, полученному от Щерба-
това14.
Готовя к публикации «Прутское письмо» в очередном томе
«Писем и бумаг Петра Великого», Подъяпольская вновь верну-
лась к вопросу о его подлинности. Прежде всего, по ее мнению,
к этому документу не следует предъявлять излишних требований
с точки зрения языка и слога, поскольку перед нами всего-навсе-
го перевод (с недошедшего русского оригинала) на немецкий и
французский Далее Подъяпольская провела тщательный и все-
сторонний анализ содержания письма, сопоставила его с истори-
ческой ситуацией июля 1711 г. Она обратила внимание на то, что
фраза письма о «полученных ложных известиях» находит под-
тверждение в «Поденной записке» Петра I и в одном из списков
«Истории Свейской войны», где говорилось о лживости рапорта
генерала Януса от 7 июля о переправе неприятеля через Прут и
изобилии провианта в Валахии Находит подтверждение и сооб-
щение Петра I о четырехкратном превосходстве турецких войск
над русскими: в позднейшей реляции царя указывалось, что ту-
рок было 119 665 (не считая 70 000 крымских татар), а русских
38 246 Выражение письма «все пути к получению провианта пре-
сечены» подтверждается свидетельством «Поденной записки» Пе-
тра I («провианта в той разоренной Волощской земле, почитай,
ничего не сыскано») и одним из списков «Истории Свейской
Войны» («Во всем сем марше от Прута.. хлеба у наших ничего не
было.,, иные полки от Днестра ни единова сухаря не имели, но
57
питались скотом, который господарь волоской Кантемир присы-
лал»), Следующему известию «Прутского письма» («иного пред-
видеть не могу, кроме совершенного поражения») Подъяполь-
ская находит аналогию в «Поденной записке», где сказано,
«...пришло до того: или выиграть или умереть». Фраза письма
«Или что я впаду в турецкой плен...», по ее мнению, подтвержда-
ется письмом царя от 11 июля к Шафирову, отправлявшемуся на
переговоры к туркам («И ежели подлинно будут говорить о миру,
то стафь с ними на фее, чего похотят, кроме шклафства (то есть
плена, рабства.— В. К.)»15.
Наконец, касаясь главного сюжета письма — передачи права
выбора царя Сенату из числа его членов,— Подъяпольская пола-
гает, что это не противоречит тем полномочиям, которые Петр I
возложил на Сенат, отправляясь в поход. В указе Петра I от
2 марта 1711 г. предписывалось всякому сенатским распоряжени-
ям быть «послушен так, как нам самому». Сравнив проект брач-
ного договора Алексея Петровича, составленный в Вене, с окон-
чательным текстом, принятым в Яворе, Подъяпольская обратила
внимание, что в последнем Петр I исключил слово «государство-
вание», уменьшив тем самым шансы своего сына и его супруги на
наследование престола.
Как и Беляев, Подъяпольская согласилась с критикой расска-
за о составлении и отправке «Прутского письма», хотя, по ее
мнению, это «не решает вопроса о подложности или подлинно-
сти» документа. Не беспокоит автора и отсутствие подлинника
письма — она повторила здесь соображение Соловьева, который
полагал, что Петр I мог позже его уничтожить.
В заключение Подъяпольская признает, что у Штелина или
Щербатова могли быть побудительные причины к изготовлению
подделки. Но «обоим, особенно Штелину, не под силу было сочи-
нить письмо, полностью соответствующее исторической обста-
новке, а князь Щербатов вряд ли позволил бы себе подлог царско-
го письма»16.
Однако точка зрения Подъяпольской не только не встретила
поддержки, но и вызвала серьезные возражения. С. А. Фрейгина,
например, сочла неубедительными доводы Подъяпольской про-
тив авторства «Прутского письма» Щербатова, который «мог при-
дать литературное оформление рассказу, услышанному им за сто-
лом у князя И. Ю. Трубецкого»17. Легендой, созданной самим
Штелиным, считает этот документ и Н. И. Павленко18.
Читателю, вероятно, уже пора отдохнуть от сложных, даже
запутанных аргументов сторонников и противников подлинности
«Прутского письма» Петра I. Для автора же настало время подве-
сти некоторые итоги бытования этого документа в общественном
сознании на протяжении более двухсот лет и высказать свои со-
ображения, в соответствии с которыми он включил рассказ о
«Прутском письме» в книгу о подделках.
58
г
Прежде всего отметим, что, несмотря на разногласия, имеется
ая точка зрения на рассказ Штелина об обстоятельствах со-
0? ния и отправления «Прутского письма». Исследователи едино-
в том, что он “ плод литеРатУРн°й фантазии Штелина.
Оригинал письма, как свидетельствовал Штелин, ссылаясь на
ТПеобатова, сохранился в Кабинете Петра I. Так как он не
обнаружен, авторитет Щербатова является единственным аргу-
ментом в пользу подлинности «Прутского письма» Петра I и у
Беляева, и у Подъяпольской, тем более что сам Штелин упомина-
ет о том, как Щербатов «за несколько лет пред сим (то есть 1785 г.)
выпросил у меня на короткое время для прочтения французский
перевод (его книги.— В. К.) и оной недели через две возвратил
мне со своим советом и желанием, чтоб я оной напечатал»19.
Однако со Щербатовым дело обстоит не столь просто. Во-
первых, Штелин не пишет, что он получил копию письма непо-
средственно от него, говорит лишь, что письмо тем «было пока-
зываемо многим знатным особам». Во-вторых, сам Щербатов
позже относительно этого документа писал: «Не утверждаю я на-
печатанного его письма в анекдотах, которое по крайней мере вид
истины имеет»20. Иначе говоря, Щербатов, видевший, по словам
Штелина, «Прутское письмо» в подлиннике и даже показывав-
ший его другим, на самом деле имел в руках не оригинал, а по
меньшей мере копию. Штелин же не имел и таковой, приведя
текст явно по рассказу неизвестного нам лица. В пользу этого
говорит следующий факт.
В книге Штелина много «анекдотов» приведено по устным
воспоминаниям. Как показал Павленко, часть их неточны, а не-
которые и вовсе выдуманы21. Правда, Штелин указывал, что он
видел «знатное количество» всевозможных документов, относя-
щихся к истории царствования Петра I, в архивах Шереметевых,
Чернышевых, Апраксиных, даже имел копии 354 писем Петра I к
Апраксину. Но в своей книге Штелин практически не дает ссылок
на письменные источники и публикует «по спискам» только про-
ект документа об учреждении Санкт-Петербургской академии
наук, письмо Петра I (ранее нигде не публиковавшееся) к Апрак-
сину о победе под Полтавой и «Сказание о зачатии и о рождении
Петра Великого» П Н. Крекшина. Весьма показательно, что эти
опубликованные документы чисто полиграфически отличаются
от рассказов Штелина — здесь иной шрифт, иное расположение
текста и т. д Прутское же письмо опубликовано в обычной мане-
ре «сказаний» — с литературным вступлением, текстом письма,
заключенным в кавычки (как и в тех случаях, когда Штелин из-
давал воспоминания), политическими и нравственными сентен-
циями. Иначе говоря, перед нами — даже не текст письма, при-
веденный по копии, а в лучшем случае зафиксированный Штели-
ным рассказ — «сказание» или «анекдот», бытовавший в русском
обществе XVIII в. и известный Щербатову. Если к этому добавить
59
придуманную Штелиным легенду о создании письма, если учесть,
что «анекдот» явно получен им даже не от Щербатова, который
сам не решался утверждать о его подлинности, если принять во
внимание, что Штелин должен был его перевести на немецкий и
французский языки, становится очевидным, что проблема под-
линности, точности идей «Прутского письма» Петра I остается
открытой.
Не выдерживают критики аргументы сторонников подлинно-
сти и достоверности «Прутского письма», В самом деле, строго
говоря, можно допустить существование этого документа, кото-
рый из-за деликатности своего содержания затем был уничтожен,
например по распоряжению того же Петра I Но такой документ
не имеет никакого отношения к «анекдоту» Штелина, который
неизбежно отражал всего лишь слухи, домыслы о «Прутском пись-
ме». Любопытно, что содержание письма, как показала Подъ-
япольская, находит много параллелей в документах начала
XVIII в. Для Подъяпольской это служило доказательством досто-
верности письма. Но это не говорит о его подлинности: достовер-
ным может быть любой подложный документ, когда он написан
на подлинных и достоверных источниках. Именно так и следует
смотреть на «Прутское письмо» В его основе — хорошо извест-
ные в XVIII в. материалы, которые могли быть использованы при
изготовлении фальшивки.
В этой связи чрезвычайно важным оказалось остававшееся
неизвестным исследователям до 1982 г. письмо А. А. Нартова,
сына царского механика А. К. Нартова, к Штелину. Ввиду его
прямой связи с «Прутским письмом» приведем полностью текст
этого документа.
«По изустным преданиям от находившихся при Петре Вели-
ком приближенных, в том числе был собственный его механик
А. Нартов, который тоже сказывал, повествуется: якобы государь,
положа твердое намерение с армию своею при Пруте храбро про-
биться сквозь многочисленное войско турецкое, будучи оным со
всех сторон окружен, и опасаясь несчастного приключения, нака-
нуне такого предприятия в предосторожность написал в Сенат
своеручный указ, изъявляющий горячейшую любовь его к отече-
ству своему и беспримерный великий дух, превышающий его
выше смертных, какого примера ни в древних, ни в новых деяни-
ях не находится и который доказывает, что он государство свое
любил паче, нежели самого себя.
Сие повеление якобы состояло в том, чтоб в случае несчаст-
ного плена его не почитали бы уже его с того часа государем
своим, но избрали бы на место его главою своею достойнейшего;
и по присылаемым из плена подписанным рукою его указам не
только никакого исполнения его не чинили, да и оным бы не
верили.
Из сего доказывается, что Петр Великий лучше желал великое
60
частие претерпеть сам один, нежели что-либо уступить от оте-
Не тиа своего неприятелю, и общую пользу предпочитал самому
О сем слушал я неоднократно от отца моего А. Нартова, при
Петре Великом неотлучно 22 года бывшего, которого сей монарх
любил. То же слышал я и от г-на сенатора князя Михаила Михай-
ловича Щербатова, которому вверена архива Петра Великого для
разбора.
Но послан ли был такой указ и существует ли он где в храни-
лищах, того сказать не могу, а надлежит осведомиться о сем луч-
ше у князя Щербатова»22
Текстологическое сопоставление «анекдота» Штелина и пись-
ма Нартова убеждает: последнее являлось источником для перво-
го. «Анекдот» Штелина озаглавлен: «Петра Великого удивитель-
ная любовь к своему государству и отечеству». Но это — не что
иное, как легкая перефразировка слов Нартова, писавшего о «го-
рячейшей любви» царя к «отечеству своему». По Штелину, Петр I
«пекся ...больше об отечестве, нежели о себе самом», фраза, по-
вторяющая слова Нартова, который писал, что указ с берегов Пру-
та «доказывает, что он (царь.— В. К.) государство свое любил
паче, нежели самого себя». В письме Нартова встречаем: «...в слу-
чае несчастного плена его не почитали бы уже его с того часа
государем своим, но избрали бы на место его главою своею до-
стойнейшего; и по присылаемым из плена подписанным рукою
его указам не только никакого исполнения его не чинили, да и
оным бы не верили». «Прутское письмо» сообщает: «Если случит-
ся сие последнее (плен.— В. К.), то вы не должны меня почитать
своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною хотя
бы то по собственноручному повелению от вас было требуемо,
покаместь я сам не явлюся между вами в лице своем, но если я
погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выбе-
рите между собою достойнейшего мне в наследники» (в послед-
нем случае при общем совпадении Штелин поправил известие
Нартова, согласно которому преемника Петра I надлежало изби-
рать при живом царе, но одновременно ввел другую несуразность,
не указав, кому принадлежит управление государством во время
плена Петра I).
К. В. Малиновский, опубликовавший письмо Нартова, пола-
гал, что оно подтверждает подлинность «Прутского письма». Од-
нако Павленко убедительно показал, что дело обстоит как раз
наоборот. Он обратил внимание на то, как сам Нартов в своем
письме относится к сообщаемым им сведениям. Он трактует их
как «изустные предания», дважды употребляет слово «якобы» о
распоряжениях Петра I с берегов Прута, наконец, заявляет, что не
знает, «послан ли был такой указ и существует ли он где в храни-
лищах». Из письма Нартова ясно и почему появилась фамилия
Щербатова в первом издании «анекдотов» Штелина (из последу-
61
ющих она была изъята): согласно Павленко, «свидетельств о Щер-
батова котировалось неизмеримо выше свидетельства А. А. Нар-
това», который сам «навел» Штелина в своем письме на этого
известного историка и публициста, действительно разбиравшего
архив «Кабинета Петра Великого»23.
«Анекдот» о «Прутском письме», опубликованный Штели-
ным, по меньшей мере следует рассматривать как домысел о,
возможно, реально существовавшем документе, отправленном
Петром I Сенату. Оформление этого домысла в «анекдот» отрази-
ло определенную политическую конъюнктуру. Престолонасле-
дие — один из самых злободневных на протяжении всего XVIII в.
вопросов русской внутриполитической жизни, восходивший к
конфликту Петра I с Алексеем Петровичем. Если отвлечься от
деталей «Прутского письма», главное в нем — принцип престоло-
наследия, создание прецедента, по которому наследник трона
избирается Сенатом из его членов. Сенат провозглашается дей-
ствительно «правительствующим», решающим важнейший вопрос
внутриполитической жизни. «Анекдот» не противоречил той
практике престолонаследия, которая имела место в России ко
времени его публикации. Сенат, Синод и генералитет избрали
Екатерину I. Анна Иоанновна в 1730 г. была избрана на престол
Верховным тайным советом, сама Екатерина II была возведена на
престол группой гвардейских офицеров. Поэтому не случайно
«Прутское письмо» с его принципами престолонаследия прошло
через цензуру 80-х гг. XVIII столетия. Замечательно, что, прися-
гая Екатерине II, подданные обещали свою верность не только
ей, но и Павлу Петровичу как законному (выделено нами.— В. К.)
наследнику престола, который должен был стать императором по
достижении совершеннолетия. 20 сентября 1772 г. ему исполни-
лось 18 лет, но этот день не был никак отмечен. Павел Петрович
оставался в полной зависимости от матери. Все это заставляет нас
думать, что оформление слухов о «Прутском письме» в «анекдот»
произошло в 70-х гг. Его публикация, представляя собой своего
рода попытку идеологического обоснования возможности отказа
от принципа «первородства» при наследовании русского трона,
психологической атаки на Павла Петровича, встретила негласную
благосклонную поддержку Екатерины II.
Подводя итоги рассмотрения «Прутского письма» Петра I,
скажем, что фальсификация исторического источника подчас в
силу именно своей примитивности может поставить исследовате-
лей в тупик. Простота небылицы — гарантия ее долгой жизни.
Глава пятая
«ВСКЛЕПАВШАЯ НА СЕБЯ ИМЯ»
Кто чем воюет, от того и сам часто
пропадает.
Кто безрассудно ищет невозможно-
го, тот тратит и то, что имеет, и находит
беду.
Ф. Эмин Нравоучительные басни
т февраля 1775 г. русская эскадра, стоявшая на рейде Ли-
/ I ворно, торжественно встречала молодую и богато одетую
1 женщину, которая после завтрака у английского консула
пожелала познакомиться с русскими кораблями. Под звуки музы-
ки, царский салют, крики «ура» она была поднята в специальном
кресле на флагманский корабль «Три иерарха». В каюте адмирала
Грейга сопровождавшие и встречавшие гостью лица подняли за ее
здоровье наполненные вином кубки. Счастливым взглядом жен-
щина смотрела на присутствующих, выделяя среди них статную
фигуру графа Алексея Григорьевича Орлова, героя Чесменской
битвы, главнокомандующего русским флотом в Ливорно. Совсем
недавно он предложил ей руку и сердце и поклялся возвести ее на
русский престол.
Начались маневры русской эскадры. Увлеченно наблюдая за
движением кораблей, гостья не заметила исчезновения Орлова и
Грейга. Внезапно перед ней появился гвардейский капитан и со-
общил, что по именному повелению царствующей в России импе-
ратрицы Екатерины II она арестована. Женщина лишилась
чувств. Придя в себя через некоторое время, гостья увидела, что
она заперта в каюте, охраняемой часовым1.
В последующие дни события развивались стремительно и не-
ожиданно. Под всеми парусами корабль «Три иерарха» поспешил
в Россию. В мае он прибыл в Кронштадт, пленница была заклю-
чена в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, князь
А. Д. Голицын, назначенный по распоряжению Екатерины II ру-
ководителем специальной следственной комиссии, приступил к
ее Допросам2.
Так Алексей Орлов старательно и не без блестящей актерской
игры выполнил деликатное поручение Екатерины П, положившее
конец политической интриге, которая в течение нескольких лет
разворачивалась в ряде государств Западной Европы.
63
Орудием интриги выступила красивая, образованная женщи-
на, окруженная многочисленными поклонниками. Впервые на
политической сцене она появилась в Париже после первого раз-
дела Польши под именем госпожи Тремуйль, а спустя некоторое
время присвоила себе странный титул «принцессы Володомир-
ской». Более чем за три года похождений в Европе она неизменно
оставляла после себя долги, скандальные любовные истории и
ореол таинственности. В декабре 1773 г. впервые пронесся слух,
что под именем «принцессы Володомирской» скрывается прямая
наследница русского престола — дочь покойной императрицы
Елизаветы Петровны от ее законного, но тайного брака с фельд-
маршалом графом А. К. Разумовским, получившая при крещении
имя Елизаветы3. В мае 1774 г. «Елизавета» объявляется в Венеции,
требуя к себе внимания как к законной наследнице русского тро-
на, в июне на корабле она отправляется в Константинополь, но
из-за непогоды вынуждена задержаться в Рагузе. Здесь у нее окон-
чательно созревает авантюрный план. «Постараюсь,— писала она
одному из своих корреспондентов,— овладеть флотом, находя-
щимся в Ливорно; это не очень далеко отсюда. Мне необходимо
объявить, кто я, ибо уже постарались распустить слух о моей
смерти... Я издам манифесты, распространю их по Европе, а Пор-
та открыто объявит их во всеобщее сведение. Друзья мои уже в
Константинополе, они работают, что нужно»4.
Но молодая авантюристка просчиталась Граф Орлов, которо-
му она предложила перейти на свою сторону, тотчас сообщил об
этом Екатерине II, и та немедленно распорядилась «поймать
всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало». Граф притво-
рился влюбленным и предложил самозванке брачный союз, а
вместе с ним и помощь в получении короны Российской импе-
рии. И любвеобильная и честолюбивая «принцесса Володомир-
ская» поверила в искренность заверений своего нового поклон-
ника. Дальнейшее читателю уже известно.
Мы сознательно сократили рассказ о скандальных похожде-
ниях претендентки на русский трон, именовавшей себя Елизаве-
той II. В конце концов о судьбе этой женщины, по странным
причудам истории известной как княжна Тараканова, писалось
не раз5. Поэтому, оставляя в стороне многие детективные сюжеты
и загадочные обстоятельства, связанные с делом лжекняжны Та-
ракановой, сосредоточимся на сюжетах, относящихся к теме на-
шей книги.
Еще разрабатывая план ареста самозванки, Орлов и Екатери-
на II были, помимо прочего, озабочены захватом находившихся у
нее бумаг. Интерес к ним с их стороны объяснялся не только
надеждой найти конфиденциальные документы, раскрывающие
подлинную историю замыслов авантюристки. В одном из писем к
Орлову «принцесса Володомирская» сообщала, что она является
обладательницей копий с завещаний Петра I, Екатерины I и Ели-
64
Портрет Григория Орлова
и его письмо Екатерине II
из Пизы 30 января 1775 г.
а*
Sow Гf £ wi’e.- U1 &
4и££<(п£у <Ггь*/Ь,я.
ТТ/аО/Л**.
^Г^ггУ, ^ffaiw Au<*& TT^fiKi m<
й&£<^«л«Ргг&1 Д (ih^s eiwnl(,
тгил. шгпачГг'Д.. &£t<\ шг^ялтгиеь iio&rrft
lUP«u 4 «л» Л /^etrn*e '«У’и >«??р ПН
'Г[сл,Ал NH<st, Mno% n»<<«e Ma'hlMHL. 6ашГ?С W^tlTt,'f<itrn«?A<ic«74
£7>к^Ап1бо, , om\ /Ивл,шжс1<«дЛ чтДни^Г&й гго&и?^
rt^ На осйли^н^-яД «тепй Лд». с\
^в<лСь ^«Нй“ггв1чтттакчЛи\ башЛ’С «Am£At/n«A Но^ф
($> Л t Г< ГТ < &Uz> !
Та
Х<г<я
<!*' . СУ '•*''<'
5-45
заветы Петровны, оригиналы которых, по ее словам, находятся в
«надежных руках». При всей самоуверенности Екатерины II это
известие насторожило ее: сообщение о завещаниях могло иметь
реальное основание — многие считали, что русский оригиналь-
ный текст завещания Екатерины I (если он вообще был) исчез6.
В августе 1774 г. самозванка прямо заявила Орлову и своему
окружению, что для обоснования прав на российский престол она
собирается обнародовать в европейских газетах названные доку-
менты, в особенности завещание Елизаветы Петровны. Находясь
в Рагузе, «принцесса Володомирская» следующим образом объяс-
няла свое право на русский престол: «Я родилась в 1753 г. и до
девятилетнего возраста жила при матери. Когда она скончалась,
правление Русскою империей принял племянник ее, принц Гол-
штейн- Готторпский и, согласно завещанию моей матери, был
провозглашен императором под именем Петра III. Я должна была
лишь по достижении совершеннолетия вступить на престол и
надеть русскую корону, которую надел Петр, не имея на то права.
Но через полгода по смерти моей матери жена императора Екате-
рина низложила своего мужа, объявила себя императрицей и ко-
роновалась в Москве мне принадлежащею, древнею короной ца-
рей московских и всея России...»7
Бумаги «принцессы Володомирской» в конце концов оказа-
лись в руках Екатерины II: Орлов вовремя отправил верных людей
в Пизу, где они хранились, и документы попали в Петербург даже
раньше, чем самозванка была доставлена в Россию.
Екатерина II теперь могла полностью удовлетворить свое лю-
бопытство: в ее распоряжении оказалась не только переписка
«принцессы Володомирской», но и копии не раз упоминавшихся
ею завещаний.
«Завещание» Петра I в копии имело шесть пунктов. Первым
император назначал наследника престола — Екатерину. Другие
пункты содержали следующие распоряжения. Преемником Ека-
терины I должен был стать великий князь Петр Алексеевич, сын
царевича Алексея Петровича, а также его потомство. Своим доче-
рям покойный император завещал «удовлетвориться областями,
зависимыми от округа Эзель, Эстляндией и Лифляндией», а также
доходом от рижской таможни. Внуку Петр I предлагал жениться
на принцессе из Любекского дома. В случае его смерти без закон-
ного наследника императорская корона должна была перейти к
Анне Петровне, жене герцога Голштинского, и к ее детям, исклю-
чая тех, кто волею обстоятельств окажется на шведском престоле.
В случае отсутствия наследников у Анны Петровны империя «по
разделу» передавалась Елизавете Петровне и ее потомкам8.
Завещание Екатерины I представляло собой извлечение из
действительно существовавшего завещания императрицы, зачи-
танного после ее смерти перед членами Верховного тайного сове-
та, Синода, Сената и генералитета 7 мая 1726 г. В нем отменялся
66
тповский указ о праве царствующего государя назначать себе
П еемника и устанавливался порядок престолонаследия: Петр
Алексеевич, затем, в случае отсутствия у него детей,— Анна Пе-
овна со своим потомством, затем Елизавета Петровна и т. д.9 В
бумагах «принцессы Володомирской» текст этого завещания со-
провождался пояснениями и заключительной фразой о том, что
«будущее покажет законную цель и право, определяющие тех лиц,
которые могли и должны научиться думать о тех, кто совсем этого
не могут»10.
Наиболее пространным и замечательным оказалось «завеща-
ние» Елизаветы Петровны. В нем императрица указывала, что ее
дочь, Елизавета, «наследует мне и управляет Россиею так же са-
модержавно, как я...», а после нее — ее потомки по мужской и
женской линиям. В случае отсутствия таковых право наследова-
ния трона переходило к потомкам Петра, герцога Голштинского,
то есть будущего Петра III Он же, согласно «завещанию», объяв-
лялся регентом Елизаветы II «с тою же властью, с какою я управ-
ляла» и с титулом императора до своей смерти, если согласие на
использование этого титула даст Елизавета II. Будущий муж Ели-
заветы II получал титул императора только после смерти герцога
Голштинского11
Далее «завещание» содержало развернутый план государствен-
ного переустройства, который должна была осуществить Елизаве-
та II. Прежде всего предполагалось восстановить Верховный со-
вет с его «прежними правилами». На него возлагалась обязан-
ность рассмотрения раз в три года отчетов всех «присутственных
мест» (военных и гражданских). В этом совете дела должны ре-
шаться «по большинству голосов» его членов, но с обязательным
утверждением императрицей. Ей «одной предоставляется право
отменять или изменять законы». Она же еженедельно устраивает
публичные приемы. На них принимаются все обращения, прось-
бы, жалобы, решаемые исключительно самой Елизаветой II.
Верховный совет назначает уполномоченных, «которые будут че-
рез каждые три года обозревать отдаленные провинции и вникать
в местное положение дел духовных, гражданских и военных, в
состояние таможен, рудников и других принадлежностей ко-
роны».
Состоянию управления в «отдаленных провинциях» были по-
священы еще два специальных пункта завещания. Их губернато-
ры обязывались «от времени до времени представлять отчеты по
своему правлению в высшие учреждения» государства. Кроме
того, в «Азиатской России» предлагалось создать «особые учреж-
дения для споспешествования торговле и земледелию и завести
колонии, при непременном условии совершенной терпимости
всех религий. Сенатом будут назначены особые чиновники для
наблюдения в колониях за каждою народностию. Поселены будут
разного рода ремесленники, которые будут работать на импера-
67
5’
трицу и находиться под непосредственной ее защитой» Одновре-
менно наследнице трона рекомендовалось не назначать на «важ-
ные государственные должности» иностранцев и лиц, не принад-
лежащих к православной вере
«Завещание» содержало и ряд указаний социального и куль-
турного характера Елизавета II должна была перевести на казен-
ное содержание все церкви и духовенство, организовать ежегод-
ные переписи населения, «приобретать, променивать, покупать
всякого рода имущества, какие ей заблагорассудится, лишь бы
это было полезно и приятно народу», учредить военную и
гражданскую академии для обучения, начиная с девяти лет, сыно-
вей чиновников Ей же вменялось в обязанность создать особые
заведения для подкидышей, сиротские дома для незаконнорож-
денных, организовать в каждом городе под надзором местного
духовенства казенные народные училища
Необычным оказался специальный пункт «завещания», регла-
ментирующий порядок рассмотрения и реализации изобретений
и открытий «Если кто сделает какое-либо открытие,— говори-
лось в нем,— клонящееся к общей пользе или к славе императри-
цы, тот о своем открытии секретно представляет министрам и,
шесть недель спустя, в канцелярию департамента, заведывающего
тою частию, через три месяца после того дело поступает на реше-
ние императрицы в публичной аудиенции, а потом в продолже-
нии девяти дней объявляется всенародно с барабанным боем» и с
последующим вознаграждением автора
Несколько пунктов «завещания» были посвящены междуна-
родным делам «Завещаю,— писала императрица,— чтобы рус-
ский народ всегда находился в дружбе со своими соседями Это
возвысит богатство народа, а бесполезные войны ведут лишь к
уменьшению народонаселения» Заодно предполагалось напра-
вить во все страны мира посланников, меняя их раз в три года
Принципиально важными оказались два последних пункта
«завещания» Ими Елизавете II предоставлялось право подтвер-
ждать или отменять любые войны, международные договоры, за-
коны, уставы, вообще «уничтожать и отменять все сделанное до
вступления ее на престол»
В заключение Елизавета Петровна заклинала, чтобы «вся рус-
ская нация от первого до последнего человека исполнила сию
нашу последнюю волю и чтобы все, в случае надобности, поддер-
жали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и един-
ственную наследницу Российской империи»12
Таким образом, перед Екатериной II и будущими историками
ее царствования оказалось три последовательно связанных Друг с
другом документа Все они были объединены общей концепцией
порядка престолонаследия, заключительным аккордом в которой
становилась воля Елизаветы Петровны передать русский престол
своей законной дочери от тайного брака с Разумовским Иначе
68
f/Vbr фи* it «Легйи^«
,iw f
^rWuV ^X^i&^TF', -tf •Vfeu
f et-------------thwfw^f
4Я.Г^е^ 9l4
(fllu V^U »
Дг 44>г-.Лл?. ^^лел«л4^.
t/nttiM
Cfr'j'-r
2^.г'ол^ Ui*-,
t-ijrf Л*«> Л #>A
a Jz^a'.rt.t «« »
£C4k^ VWM^jA . (Mr J/'nfnefLl.l ^ItX ПМЛ^ПЛ^^А^ r-^4f
jfairt a -^NtXlHr ixet i>C rrar^t-\>ii-
•Wf- errfyn'n
ffocbMo «принцессы Володомирской» из Рагузы 24 августа 1774 г. (подписано
«Елизавета»).
1
говоря, «завещания» утверждали линию прямых потомков Петра
I в порядке наследования русского трона и, с одной стороны
показывали незаконность передачи императорской короны Ека-
терине II, а с другой — пресекали претензии на русский престол
потомков брата Петра I — Ивана Алексеевича (некоторые из них
в результате дворцовых интриг сумели побывать на троне после
смерти Петра I и до воцарения Елизаветы Петровны)
Екатерине II незадолго до этого с большим трудом удалось
подавить восстание Е И Пугачева, который объявил себя сыном
Петра II — Петром III Теперь появилась еще одна претендентка
на императорский титул — опять прямой потомок по линии Пе-
тра I Будь «завещания» подлинными, они бы внесли известную
ясность в запутанный вопрос о престолонаследии, и все права
Екатерины II теряли какую-либо законность
Однако подлог был явным. Сын герцога Голштинского Петр
Федорович (Петр III) являлся по матери родным внуком Петра I,
и его воцарение после смерти Елизаветы Петровны не вызывало
сомнений с точки зрения и происхождения, и воли покойной
императрицы, и завещания Екатерины I Правда, по «Завеща-
нию» Петра I, фигурировавшему в бумагах самозванки, Петр III
не мог стать императором, ибо по бабке он был двоюродным
внуком Карла XII и поэтому являлся наследником шведского
престола Но «Завещания» Петра I не существовало Так две под-
делки, встретившись, разоблачали друг друга
«Завещаниям» Петра I и Елизаветы Петровны, обнаруженным
в бумагах «принцессы Володомирской», была суждена недолгая
жизнь Оказавшись в ее следственном деле, они были исключены
из общественного оборота вплоть до 1867 г , когда публицист
В Н Панин впервые опубликовал их вместе с другими материа-
лами следственного дела Из него стали известны все похождения
загадочной авантюристки и ее печальный конец в Петропавлов-
ской крепости 4 декабря 1775 г С тех пор эти подложные за-
вещания в исторической и художественной литературе фигури-
руют лишь как дополнение, некий литературный фон в рассказе
о бурной жизни и авантюрных планах таинственной женщины
XVIII столетия
Тем не менее повествование о подделках, оказавшихся в руках
«принцессы Володомирской», было бы неполным, если бы мы не
остановились на обстоятельствах, связанных с возникновением
«завещаний» и их политической ролью, выходившей за рамки
чисто династического вопроса, что волновало Екатерину II
Отчаянно защищая свою жизнь во время следствия, самозван-
ка, касаясь «завещаний», в одном из писем императрице показа-
ла, что из-за опасения интриг «сожгла все присланные ко мне
подлинные бумаги, сняв с важнейших копии»13 Эти копии, про-
должала подследственная, она «списала, чтобы со временем пере-
слать их к графу Орлову, с тем, чтобы он представил их импера-
70
Трон Елизаветы
Петровны и заметки
Екатерины II
о «последних мыслях»
Елизаветы Петровны
о престолонаследии
после ее смерти.
/т « <*-*> .
^jfoi РгЛ. *«-*»-<**« |
«?2-Л> ‘L‘r-n£f j
, 914 J* to f
ffrid vr****^
lyre
'
A леи e^fjU
»// &-Л М ТТЦ,Л-^ вЛ ;
трице». Иначе говоря, «принцесса Володомирская» как бы под-
тверждала подлинность «завещаний», но одновременно успокаи-
вала Екатерину II: оригиналы она самолично сожгла, копии же не
только не собиралась использовать против соперницы, но сама
торопилась доставить их ей.
На следствии самозванка вскоре была вынуждена сделать еще
одно признание. Когда Голицын показал ей «завещания», она
сообщила: «Это те самые документы, что были присланы ко мне
при анонимном письме из Венеции 8 июля 1774 г.» В дальнейших
своих показаниях «принцесса Володомирская» упорно говорила,
что автор «завещаний» ей неизвестен. «Если бы меня не подверг-
ли аресту в Ливорно,— говорила она,— мне, при многочисленных
моих связях, давно бы удалось узнать, кто сочинил все эти духов-
ные завещания, манифесты и другие присланные ко мне при ано-
нимном письме бумаги»14. Несмотря на грубый нажим, самое
большее, что решалась сообщать следствию арестантка, это то,
что в авторстве она подозревает то Версальский кабинет, то ту-
рецкий Диван, то лиц из России.
Сокрытие авторства для самозванки означало доказательство
ее невиновности. На следствии она представляла себя человеком,
случайно оказавшимся орудием интриги неизвестных людей. По
ее словам, только ознакомившись с присланными при анонимном
письме «завещаниями», она, до этого ничего не зная о своем про-
исхождении, поверила в то, что могла быть действительно до-
черью Елизаветы Петровны, но, понимая, сколь это опасно для
нее лично и неприятно Екатерине II, предпочитала молчать.
И все же следствию в конце концов удалось вырвать у нее
важнейшее признание, проливающее свет на то, кто был в дей-
ствительности главной пружиной интриги. «Принцесса Володо-
мирская» рассказала о своей встрече с главой польской эмигра-
ции во Франции Карлом Радзивиллом. Она сообщила: он «намек-
нул, что я могу быть весьма полезною для Польши, так как ему от
сопровождающих его французских офицеров положительно из-
вестно, что я законная дочь покойной русской императрицы Ели-
заветы Петровны, имею неотъемлемое право на русскую корону,
и если достигну престола, то в награждение за содействие, кото-
рое при этом случае окажут мне поляки, должна буду возвратить
Польше Белоруссию и заставить Пруссию и Австрию восстано-
вить Польшу в пределах 1772 г.»15 Встреча произошла в начале
1774 г., и с тех пор направляющая рука Радзивилла неизменно
сопровождала самозванку. Постепенно легенда усложнялась: сна-
чала появилась «принцесса Володомирская», затем она преврати-
лась в дочь Елизаветы Петровны, наконец, было объявлено, что
ее родной брат по отцу — Разумовский — под именем Пугачева
поднял восстание для возведения законной претендентки на рус-
ский престол.
Политическая интрига, задуманная Радзивиллом, требовала и
72
Княжна Тараканова.
С картины художника
К. Д. Флавицкого.
J72*7,
ТЛ(с1ПаА<Г*ГП1- ^ул«Л*»А4^ 771лн*<^- рЗг^ —
О7>нту|Гсйтл.1й £ji
ГЛялХ
TTltrr^
, 1 лС
7Г^/д
Фрагмент подлинного
завещания Екатерины I
(с подписями,
удостоверяющими его
подлинность).
^ментального обоснования. Так появились «завещания» Пе-
I и Елизаветы Петровны, обосновавшие законность притяза-
й самозванки. Сейчас невозможно определить их автора; ско-
нИ вСего, это был плод коллективного творчества польской эми-
Ре и, выступавшей за восстановление разделенной Польши, но
озможно, что в какой-то степени к составлению «завещаний»
г быть причастен и Голштинский двор, и кто-то в России, за-
интересованный в возведении на русский трон представителей
этой династии. Именно им могла принадлежать идея составления
и «Завещания» Петра I. В уже упоминавшихся ранее извлечениях
из записок Бассевича помимо известия о фразе «Отдайте все...»
имелось и еще одно любопытное показание. Рассказывая о сове-
щании, на котором решился вопрос о провозглашении Екатери-
ны I императрицей, Бассевич или его неизвестный интерпретатор
писал: «Князь Меншиков открыл совещание, обратившись с во-
просом к кабинет-секретарю Макарову, не сделал ли покойный
император какого-нибудь письменного распоряжения и не при-
казывал ли обнародовать его? Макаров отвечал, что незадолго до
последнего своего путешествия в Москву государь уничтожил
завещание, сделанное им за несколько лет перед тем, и что после
того несколько раз говорил о намерении своем составить другое,
но не приводил этого в исполнение, удерживаемый размышлени-
ем...»16 Не исключено, что именно это свидетельство и подтолкну-
ло фальсификаторов на изготовление «Завещания» Петра I, в
котором русский престол наследовала голштинская династия.
Извлечения из подлинного завещания Екатерины II призваны
были соединить две фальшивки, придать им вид большей досто-
верности и, несомненно, выполнили эту задачу. И все же главная
роль в этом комплексе документов отводилась «Завещанию» Ели-
заветы Петровны. Оно не только подтверждало обоснованность
притязаний самозванки на основе законной линии престолона-
следия. По существу «Завещание» представляло собой манифест
государственных преобразований в России, рассчитанный на по-
нимание в стране, где бушевало восстание Пугачева и постоянно
плелись дворцовые интриги. Эта программа в целом носила до-
вольно сумбурный характер и в основном исходила из мероприя-
тий, уже осуществленных или задуманных покойной императри-
цей Елизаветой Петровной. Вместе с тем в ней был ряд пунктов,
отвечавших политическим планам авторов фальсификаций. Речь
Идет о восстановлении «прежнего», то есть установленного еще
Екатериной I, значения Верховного тайного совета, и умалении
роли Сената, а самое главное — о передаче Елизавете II права
ликвидации всех принятых ранее законов, международных со-
глашений и т. д. Разумеется, что в последнем случае имелась в
ВиДУ ликвидация соглашений относительно Польши и других
стран.
Если «Завещание» Петра I и часть «Завещания» Елизаветы
75
Петровны обосновывали претензии самозванки на русский пре_
стол, то основная часть «Завещания» Елизаветы Петровны факти-
чески развязывала ей руки в политических действиях, что был0
очень выгодно фальсификаторам: заявив о проведении в Жизнь
ряда мероприятий непринципиального характера (исключая во-
прос о новой роли Верховного тайного совета), они оставляли за
будущей императрицей Елизаветой II возможность самых разно-
образных политических маневров.
Арест самозванки и ее заключение помешали достижению
целей, которые ставили «принцесса Володомирская» и окружав-
шие ее лица. Фальсифицированные завещания так и не смогли
выполнить свои политические задачи, сыграв лишь зловещую
роль в судьбе «принцессы Володомирской». Случается, что фаль-
сификатора исторического источника или его пропагандиста су-
дят по законам его Времени. Суд же науки, несомненно, всегда
гуманнее, хотя нередко истина торжествует и много позже, чем
хотелось бы.
Глава шестая
«ЛЮБИМЫЙ ПРОЕКТ ПЕТРА ВЕЛИКОГО»,
ИЛИ РАЗОБЛАЧЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ
ПРОШЛОГО
У собаки, например, хотя хвост от-
рубишь, однако не сделаешь ее конем.
Ф. Эмин. Нравоучительные басни
Читатель, вероятно, уже приходит к выводу, что подделки
завещаний русских самодержцев в XVIII в.— некий сим-
вол эпохи. Надеемся, что после всего рассказанного выше
он не проявит неудовольствия и при чтении этой главы, в которой
речь пойдет опять-таки о завещании, на этот раз третьем, Петра I.
Готовясь к рассказу о третьем завещании Петра I, автор чув-
ствовал определенную неуверенность. С одной стороны, это наи-
более знаменитая и скандальная фальсификация русского ис-
торического источника, пройти мимо которой было бы просто
невозможно. С другой — фальшивка, ставшая плодом, как гово-
рится, нерусского умоделия, имеет столь богатую историю быто-
вания, столь огромную литературу, что простой рассказ только об
этом достоин специальной книги, а не главы в нашем исследова-
нии. Поэтому здесь мы ограничимся в значительной степени из-
ложением фактов и выводов уже известных.
В декабре 1812 г., когда русская армия, перейдя границу, раз-
вернула наступление на Кенигсберг—Данциг, Полоцк и Варшаву,
в Париже увидела свет книга французского историка Лезюра «О
возрастании русского могущества с самого начала его до XIX сто-
летия»1. Книга, написанная по заказу французского правитель-
ства и адресованная европейскому читателю, была призвана
оправдать планы Наполеона и породить страх перед русским сол-
датом, победоносно шедшим по землям западноевропейских
стран. Она вызвала интерес современников и уже почти 180 лет
находится в сфере внимания из-за своей тенденциозной пропа-
гандистской направленности. Среди прочих рассуждений автора
внимание читателей привлекает одно сенсационное сообщение:
«Уверяют, что в домашнем архиве русских императоров хранятся
секретные записки, писанные собственноручно Петром I, где от-
кровенно изложены планы этого государя, которые он поручает
77
I
вниманию своих преемников и которым многие из них действу
тельно следовали с твердостью, можно сказать, религиозной»2
Далее Лезюром была изложена, как он пишет, «сущность» этих
планов. Согласно им, Петр I советовал своим преемникам не-
уклонно преследовать в своей внутренней и внешней политике
ряд целей: «Ничем не пренебрегать для освоения русским наро-
дом европейских форм и обычаев», для чего приглашать «различ-
ных людей, особенно ученых»; «поддерживать государство в со-
стоянии непрерывной войны для того, чтобы закалить солдата в
бою и не давать народу отдыха, удерживая его во всегдашней
готовности к выступлению по первому знаку»; расширять преде-
лы империи к северу вдоль Балтийского моря и к югу вдоль Чер-
ного моря. Ради этого наследникам предлагалось поддерживать
вражду к Швеции в Англии, Дании и Бранденбургу, всячески
заинтересовывать Австро-Венгрию в изгнании турок из Европы.
Император завещал «покорить» Польшу, предварительно всеми
мерами способствуя в ней «безначалию» и раздробленности Да-
лее Петр I намечал пути достижения еще одной цели — создания
мощного русского флота. Для этого, по его мнению, необходимо
всячески поддерживать хорошие торговые отношения с Англией,
даже позволить ей «пользоваться некоторого рода монополией
внутри страны», что могло открыть хорошие возможности для
беспрепятственного усвоения опыта английского кораблестрое-
ния и мореплавания. Императором ставилась задача овладения
торговлей с Индией. Тот, у кого она будет в руках, завещал Петр I,
«станет и истинным властителем Европы».
В «секретных записках» Петра I русским правителям рекомен-
довалось также «вмешиваться, не взирая ни на что, силою или
хитростью в распри Европы и особенно Германии», для чего ис-
пользовать всевозможные средства по ослаблению Австрии и
формированию враждебного отношения к ней со стороны евро-
пейских государств, в супруги русским великим князьям брать
исключительно германских принцесс, усиливая тем самым рус-
ское влияние в этом государстве. Кроме того, русский император
настойчиво советовал использовать для этого религиозное влия-
ние «на дезунитов или схизматиков» Венгрии, Турции, южной
части Польши3.
В двух заключительных пунктах своих рекомендаций Петр I,
согласно Лезюру, писал: «Тогда каждая минута будет дорога. Не-
обходимо в тайне подготовить все средства для нанесения силь-
ного удара, действовать обдуманно, предусмотрительно и быстро,
чтобы не дать Европе времени прийти в себя. Надлежит начинать
чрезвычайно осмотрительно, с отдельного предложения сперва
Версальскому двору, потом Венскому, относительно раздела ими
между собой власти над всем миром, давая им в то же время
заметить, что это предложение не может казаться им подозри-
тельным, ибо Россия на деле уже повелительница всего Востока
78
этого титула, больше ничего не выигрывает. Без всякого
КР°ния этот проект не преминет увлечь их и вызовет между
с°мН войну насмерть, которая вскоре сделается всеобщей, вслед-
НИМе обширных связей и отношений этих двух соперничающих
СТВпов естественно враждебных друг другу, а равно вследствие
участия, которое по необходимости примут в этой распре все
яоугие европейские дворы.
Среди этого всеобщего ожесточения к России будут обра-
щаться за помощью то та, то другая из воюющих держав и после
долгого колебания — дабы они успели обессилить друг друга — и
собравшись с силами, она для виду должна будет, наконец, вы-
сказаться за Австрийский дом. Пока ее линейные войска будут
двигаться к Рейну, она, вслед за тем, вышлет свои несметные
азиатские орды. И лишь только последние углубятся в Германию,
как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими
же ордами два значительных флота, под прикрытием вооружен-
ных флотов — черноморского и балтийского. Они внезапно по-
явятся в Средиземном море и океане для высадки этих свирепых,
кочевых и жадных до добычи народов..., которые наводнят Ита-
лию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, дру-
гую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут
у остальных всякую возможность к свержению ига. Все эти дивер-
сии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать со
всею силою, в полнейшей уверенности в победе и в покорении
остальной Европы»4.
Как видим, в книге Лезюра помещен не документ как таковой,
а его изложение. Какое-то время это изложение, очевидно, оста-
валось достоянием сравнительно узкого круга лиц. Во всяком
случае, нам ничего не известно о первых откликах на публикацию
Лезюра вплоть до 30-х гг. XIX в. Однако события 1830 г. в Поль-
ше, Адрианопольский, Ункиар-Искелесский договоры вновь вы-
зывают к жизни разговоры о завещании или о мемуарах Петра I.
Так, в четвертом томе «Философской и политической истории
России» (1830 г.), изданной Эссно и Шеншо в Париже5, прямо
сообщалось (вновь без ссылок на источник), что в некоей библио-
теке русских царей имеются секретные мемуары Петра I, в кото-
рых содержится план покорения Европы и всего мира. Здесь же в
сокращении приводится текст, опубликованный Лезюром. Четы-
ре года спустя о плане Петра I упомянул Мохнацкий, утверждая,
что им предусматривалось покорить Турцию, предварительно за-
воевав Польшу6.
Новый этап в судьбе «завоевательного плана» Петра I начался
с 1836 г., когда в Париже увидели свет «Записки кавалера д’Эона,
напечатанные в первый раз по его бумагам, сообщенным его род-
ственниками, и по достоверным документам, хранящимся в Ар-
хиве иностранных дел», подготовленные к печати Ф. Гайярде7.
Среди прочих материалов в этой книге Гайярде поместил текст
79
л
«плана европейского господства», прямо назвав его завещание^
Петра I. По словам издателя, «в 1757 г. кавалер д’Эон привез [s
Париж] драгоценный документ, открытый им, благодаря его тес-
ной, безграничной дружбе [с императрицей] и бесконтрольны^
изысканиям в самых секретнейших царских архивах. Документ
этот, о котором с тех пор заговорил весь свет, существование
которого было известно, но который никто не мог достать или
списать, был тайно вручен д’Эоном вместе со специально напи-
санным им сочинением о России [французскому] министру ино-
странных дел аббату Берни и королю Людовику XV. Это, по сло-
вам д’Эона, буквально верная копия с завещания, оставленного
Петром Великим его потомкам и преемникам на троне»8.
Для Гайярде обнаруженный документ оказался политической
сенсацией. «Завещание», пишет он, «вместо того, чтобы стареть и
терять значение, наоборот, приобретает все большее значение»
Действительно, в условиях, когда русский царизм «примерял» на
себя мундир жандарма Европы, документ, вышедший якобы из-
под пера Петра I, должен был служить красноречивым историче-
ским подтверждением давних и тайных замыслов российской мо-
нархии в отношении своих соседей. «Завещание» в это время раз-
венчивало имперские амбиции правительства Николая I.
Текст публикации Гайярде существенно отличался от сообще-
ния Лезюра. Он содержал ряд элементов, позволяющих говорить
о нем уже как о собственно документе: в начале помещено всту-
пление, представляющее текст именно как завещание («Во имя
святой и нераздельной Троицы, мы, Петр, император и самодер-
жец всея России и проч., всем нашим потомкам и преемникам на
престоле и правительству русской нации...»); имеется концовка
(«Так можно и должно будет покорить Европу»). В публикации
Гайярде по сравнению с изложением Лезюра иной порядок ста-
тей, имеются и смысловые разночтения, что фактически говорит
о другой редакции «Завещания». Так, например, существенно
расширен пункт о целях русских монархов в отношении Польши:
здесь рекомендовалось «вводить туда русские войска и временно
оставлять их там... Если же соседние государства станут создавать
затруднения, то их успокаивать временным раздроблением стра-
ны, до тех пор, пока можно будет отобрать назад то, что было им
дано»9. Более определенным оказался пункт о политике в отноше-
нии Англии: «Преимущественно добиваться союза с Англией в
видах торговли, ибо это именно та держава, которая для своего
флота наиболее нуждается в нас и которая может быть наиболее
полезною для нашего флота. Обменивать наш лес и другие произ-
ведения на ее золото и установить между ее и нашими торговцами
и моряками постоянные сношения, которые приучат нас к тор-
говле и мореплаванию»10. Существенно изменен пункт, касаю-
щийся Индии. Здесь Петр I, полагая, что обладатель не только
Индии, но и Турции «будет обладателем мира», советует «возбуж-
постоянные войны то против турок, то против персов..., про-
ДаТЬ ь дО Персидского залива, восстановить, если возможно,
нИКвнюю торговлю Леванта через Сирию и достигнуть Индии, как
пвпго складочного пункта. По овладении ею можно обойтись
без английского золота»11.
В иной редакции дан пункт о политике России по отношению
Австрии- Петр I рекомендует постепенно установить протекто-
к над ней с целью «подготовки полного ее порабощения в буду-
щем», предварительно использовав австрийский дом для изгна-
ния турок из Константинополя. Отличия имеются и в двух по-
следних пунктах «Завещания» Петра I12.
Публикация Гайярде не оставляла у читателей сомнения отно-
сительно политической важности обнаруженного им документа.
Об этом красноречиво говорил заголовок, предпосланный им
«Завещанию»: «Копия плана европейского господства, оставлен-
ного Петром Великим своим преемникам на русском троне и
хранящегося в архивах Петергофского дворца, близ СПб». Книга
Гайярде, выдержавшая на протяжении нескольких десятилетий
не одно издание, несмотря на существенные изменения, непре-
менно содержала текст «Завещания».
В 1839 г. этот текст был переиздан с рядом поправок польским
историком Л. Ходзко в его книге «Польша историческая, литера-
турная, монументальная и иллюстрированная»13. Здесь «Завеща-
ние» квалифицировалось уже как «политическое», а также одно-
значно указывалось без каких-либо доказательств, что оно было в
черновом виде составлено в 1709 г., после Полтавской битвы, а в
1724 г. окончательно отредактировано. Почему появились эти
даты, становится ясно из комментария Ходзко. Карл Великий,
Карл V, Наполеон, пишет он, мечтали о мировом господстве, но
их желание «умерло вместе с ними, они не сказали своим преем-
никам: желайте того, чего желал я, завершите дело, начатое мной.
Те думали, что мировое господство может быть завоевано в тече-
ние жизни одного человека. Петр же... глядел вперед на века, и,
составив свое политическое завещание в начале царствования, ан
двадцать лет трудился над осуществлением сваей программы завое-
вания мира (курсив наш.— В. К.)»14.
Таким образом, книга Ходзко впервые связала планы «Заве-
щания» с реальной внешнеполитической деятельностью Петра I.
Сыграв решающую роль в популяризации в европейских странах
Идеи о завоевательных намерениях русских монархов, она только
в 1839—1847 гг. выдержала шесть изданий. Ходзко предупреждал
европейские народы о росте угрозы со стороны России, призывая
их никогда не забывать о «Завещании» Петра I. Российская мо-
нархия с ее завоевательными планами прямо противопоставлялась
им европейскому революционному процессу. «Через 50 лет,—
писал он,— Европа будет республиканской или казацкой». Ход-
зко призывал создать священную лигу революционных сил про-
81
6-45
тив самодержавной России и восстановить Польшу в ее древцц*
границах как «средство» от «казацкой Европы».
В 1841 г. к «новому крестовому походу против русских варва-
ров» призвал французский историк Ф. Кольсон. Он писал: «g
начале XVHI в. Петр I, остановив взгляд на карте мира, восклик-
нул: “Бог создал только Россию”, и тогда он задумал те грандиоз-
ные планы, которые оформил потом в завещании»15. Кольсон, как
и Ходзко, обращается к общественному мнению Европы и, ис-
пользуя «Завещание», требует восстановления Польши, вплоть д0
включения в ее состав всех украинских и белорусских земель. В
его интерпретации «Завещание» становится программой завоева-
ния Россией уже едва ли не половины мира, включая Бирму. Даже
столицу империи «Завещание», по Кольсону, намечало перенести
в Константинополь.
В 1849 г. сокращенный текст «Завещания» (по публикации
Гайярде) был использован в книге венгерского посла во Франции
Л. Телеки «Русская интервенция». Как и в книге Кольсона, здесь
вновь фигурируют «русские варвары», угрожающие, в строгом
соответствии с предначертаниями Петра I, европейской цивили-
зации. Ссылаясь на отраженные в «Завещании» замыслы относи-
тельно Австрии, автор призывал к укреплению этого государства,
могущего стать, по его мнению, реальной силой, способной пред-
отвратить угрозу Европе со стороны России16.
В середине 50-х гг. в связи с Крымской войной вновь усилился
интерес к «Завещанию». Только в 1854 г. оно публикуется в со-
кращенном варианте в книге анонимного автора «Der Russisch —
Turkische Streit und der Widerstand Europas gegen die Russische Po-
litik», в одной из французских газет и в книге А. Равержи «Исто-
рия России и ее завоеваний со времен царствования Петра Вели-
кого до наших дней»17. Через год в книге французского военного
историка Корреара «Восточный вопрос» «Завещание» было по-
мещено в качестве иллюстрации к карте расширения пределов
Российской империи со времен Петра I до середины XIX в. (по
публикации Ходзко). В отличие от Ходзко, Корреар, также не
приводя никаких доказательств, отнес составление «Завещания»
к 1710 г. По его мнению, оно было переработано после Ништадт-
ского мира, в 1722 г., и затем окончательно отредактировано
А. И. Остерманом уже после смерти Петра I в 1730 г.18
В 1857 г в книге французского историка А. Баллейдье «Исто-
рия императора Николая I» в приложении под заголовком «Со-
ставленный Петром Великим план увеличения своей империи»
была опубликована третья, сокращенная и восходящая к тексту
Лезюра редакция «Завещания», опять без указания источника
заимствования19.
Популярность «Завещания» за рубежом контрастировала с
абсолютным молчанием о нем отечественных ученых, конец ко-
торому был положен рижским городским библиотекарем Г. Берк-
82
пеМ. В 1859 г. в Риге на немецком языке им были выпущены
хоЛцала статьи, а затем брошюра (перепечатанные в немецких
сНаТах), где впервые заявлено о фальсифицированном характере
^вещания». Обращая внимание читателей на то, что книга Ле-
« я объявившая о конфиденциальном документе, оставленном
Петром Г написана по заказу французского правительства, Берк-
ол&и попытался раскрыть и политическую подоплеку составле-
йя «Завещания». По его мнению, оно было изготовлено для
оправдания завоевательных планов Наполеона «каким-то дипло-
матом»20-
В I860 г. в связи с польскими событиями «Завещание» вновь
публикуется по тексту Гайярде в анонимной книге «Завещание
Петра Великого, или План европейского господства, оставлен-
ный им своим потомкам и преемникам на русском троне». В по-
следующие годы споры вокруг «Завещания» резко расширяются.
Как о явном подлоге о нем бегло упомянул русский историк
Г. Куник21. Французский же историк Шницлер, вновь опублико-
вав текст, прямо заявил, что хотя, возможно, «Завещание» и явля-
ется «чистейшей выдумкой, но оно прекрасно служит целям анти-
русских выступлений»22. В ряде других печатных публикаций на-
чала 60-х гг. петровский «план» завоевания Европы использовал-
ся для обоснования выступления против России коалиции
европейских государств. Защитникам подлинности «Завещания»
в 1863 г. вновь ответил Беркхольц (на французском языке) В этой
работе, в отличие от первых, он называет возможного автора «За-
вещания». Им, по мнению Беркхольца, мог быть сам Наполеон I.
Тем самым Беркхольц дискредитировал племянника знаменитого
французского императора — Наполеона III, вынашивавшего пла-
ны войны с Россией для поддержки восстаний в украинских и
белорусских губерниях. По заключению Беркхольца, бесконеч-
ные перепечатки «Завещания» и статьи в поддержку его подлин-
ности выгодны тем, кто мечтает о расчленении России, и в част-
ности выходе из ее состава Польши23
Беркхольц в своей работе неосторожно заметил, что во Фран-
ции уже мало кто верит в подлинность обсуждаемого документа.
Ответ последовал незамедлительно: в 1863 г. увидело свет второе
издание книги Гайярде с публикацией «Завещания»24.
Начиная с 70-х гг. в связи с освободительными войнами сла-
вянских народов «Завещание» снова выходит на сцену. В книге
аббата М. Гома «Завещание Петра Великого, или Ключ к будуще-
му» оно приводится по тексту Гайярде, а затем для подтверждения
призыва к объединению всех католиков в крестовом походе про-
тив России Гом дает картину «исполнения» петровского плана,
причем в нем фигурируют уже «коварные замыслы» России и
против Японии23. В это же время активизируются и выступления
Русских ученых с дискредитацией подделки. В. Р. Зотов в статье
0 д’Эоне назвал «Завещание» «мнимым» и «нелепым», заметив,
83
что оно стало известно в Европе еще в эпоху Семилетней войны
из архива Министерства иностранных дел Франции26. В 1875 г,
впервые появляется изложение «Завещания» на русском языке с
критическим анализом этого документа (Е. П. Карновича), в
основном построенным на аргументации Беркхольца. Вместе с
тем автор статьи, в отличие от Беркхольца, полагает, что к состав-
лению «Завещания» оказался причастен не Наполеон, а д’Эон27.
«Диким мифом» и «басней» назвали «завоевательный план» Пе-
тра I К. Н. Бестужев-Рюмин и О. Ф. Миллер28.
В 1877 г. в России увидело свет первое большое исследование,
специально посвященное доказательству подложности «Завеща-
ния», написанное С. Н. Шубинским29. Долгие годы работа Шу-
бинского оставалась единственным подробным исследованием об
этом документе. Здесь помещено как лезюровское «изложение»
«Завещания», так и текст, опубликованный Гайярде. Вслед за
Карновичем Шубинский считает автором «Завещания» д’Эона.
По его мнению, этот французский авантюрист, вращавшийся при
дворе Елизаветы Петровны, мог слышать какие-то разговоры о
планах Петра I и, чтобы выслужиться перед Людовиком XV, облек
их в форму завещания с включением сюда своих домыслов и фан-
тазий. В этой связи Шубинский впервые обратил внимание на
сходство «Завещания» с инструкцией, данной французской мис-
сии, куда входил и д’Эон, в 1755 г. при ее отправлении в Россию.
В ней поручалось тайно собирать сведения о стране пребывания,
настоящих и будущих планах России в отношении Польши, Тур-
ции, Швеции. По мнению Шубинского, «Завещание» было отве-
том на эту инструкцию, однако в связи с тем, что личность д’Эона
у французского правительства не вызывала доверия, оно проигно-
рировало представленный д’Эоном документ, сдав его в архив,
где на него натолкнулись Лезюр и Гайярде.
Вновь «Завещание» начинает активно муссироваться накану-
не и в годы первой мировой войны. В 1912 г. в связи с событиями
на Балканах оно публикуется в одной из французских газет в
качестве иллюстрации давних намерений России относительно
этого региона и Персии30. Спустя три года «Завещание» публи-
куется иранскими газетами. Фактически это была четвертая ре-
дакция документа, в котором особый акцент сделан на расшире-
ние южных и юго-восточных рубежей Российской империи. В
этих публикациях рекомендации Петра I своим наследникам об-
лечены в цветистую литературную форму. «Мы,-- пишет, напри-
мер, Петр I,— нашли государство сперва источником разума, я же
при помощи водолаза мыслей довел корабль до предназначенной
цели, до берегов назначения и знаю, что мои наследники путем
энергичных мероприятий приступят к увеличению этого государ-
ства и сделают из него обширный океан...»31
Империя, указывает Петр I, «может считаться великой только
тогда, когда столицей ее будет Константинополь — ключ к сокро-
там Азии и Европы»-. Чтобы захватить этот город, русский
Оператор советует сеять вражду между Персией и Турцией, ис-
И ттьзуя разногласия между шиитами и суннитами, помогая уси-
П нно влиянию мусульманского духовенства на светские дела. «По
этим двум причинам скоро исчезнет из Азии имя ислама, а рос-
сийские правители распространят здесь культуру христианства».
Одновременно император призывает своих наследников быть
бдительными в отношении православного духовенства внутри
своей страны32.
Далее указывалось, что как только «ланцет русского господ-
ства» перережет Грузию и Кавказский край — «артерию Пер-
сии» — последняя станет для России «послушным верблюдом»,
после чего останется лишь погасить «пламень горящей Турции».
Для покорения же Индии император советует своим преемникам
завоевать предварительно Хиву и Бухару. Он же в духе «сокраще-
ния» Лезюра и текста Гайярде вновь повторяет свои замыслы от-
носительно Англии, Австрии, Франции и т. д. Наряду с этим в
«Завещании» появляется новый пункт — о политике по отноше-
нию к Греции: «Поддерживать дружественные отношения, чтобы
в военное время она оказывала нам помощь».
«Тогда,— сказано в конце “Завещания”,— нетрудно будет за-
владеть оставшимися государствами, не встретив никакого пре-
пятствия, и стать диктатором всей Европы. После этого довер-
шится завоевание всех других государств и вы сделаетесь прави-
телями всего мира»33.
Публикацию в иранских газетах можно считать последней
накануне длительного угасания интереса к «Завещанию», если не
считать статью об этом документе, опубликованную в газете «Рус-
ское слово» с разоблачением фальшивки34.
Однако накануне и в самом начале Великой Отечественной
войны «захватнические планы» Петра вновь начинают муссиро-
ваться, теперь уже в фашистской прессе. К дню так называемого
Берлинского конгресса (25 ноября 1941 г.) «Завещание» как обра-
зец притязаний «московских варваров» на мировое господство
было опубликовано в гитлеровских газетах. Советская печать была
вынуждена ответить на это статьей историка Н. Яковлева, кото-
рый показал политическую подоплеку составления фальшивки,
связав ее с именем д’Эона35- Спустя четыре года «Завещанию»
была посвящена специальная статья Е. Н. Даниловой, до сих пор
являющаяся самой фундаментальной работой об этом документе.
В ней дана наиболее полная библиография публикаций и иссле-
дований этого памятника, показана трансформация текста в зави-
симости от внешнеполитической конъюнктуры, новыми данны-
ми подтверждены подложность и авторство д’Эона36.
В настоящее время фальсификация рассматривается преиму-
щественно как курьез, сыгравший, однако, негативную полити-
ческую роль в формировании в Европе «образа врага» — России.
85
В учебных пособиях для студентов исторических факультетов, в
популярных статьях «Завещание» представляется как классиче-
ский образец фальсификации исторического источника, выпод,
ненный достаточно грубо, но в течение многих лет не терявший
от этого своей политической злободневности.
На этом можно было бы и закончить рассказ о «Завещании»
Петра I, однако в соответствии с задачами данной книги нам
представляется целесообразным продолжить его, учитывая инте-
ресные обстоятельства возникновения этого документа, да и саму
историю его бытования.
Касаясь последнего, следует отметить ряд важных с точки
зрения истории фальсификации письменных источников явле-
ний. И первое сообщение в печати об этом документе, и затем его
многочисленные публикации или известия о нем оказались син-
хронными очередному обострению ситуации в Европе. Как акту-
альный политический документ, его неизменно использовали за
рубежом для доказательства исконной агрессивности русского
государства, правители которого с железной последователь-
ностью, несмотря на отдельные неудачи, претворяли в жизнь план
европейского и даже мирового господства, начертанный их вели-
ким предшественником. В такой интерпретации «Завещания»
оказались едва ли не в равной степени заинтересованы как реак-
ционные силы, так и прогрессивная европейская общественность,
стремившаяся, например, во имя восстановления независимости
Польши любыми средствами скомпрометировать русский царизм.
В соответствии с политическими целями трансформировался и
текст «Завещания»: в нем подчеркивались «зловредные козни»
России то относительно Швеции, Австрии, то в отношении Поль-
ши, то Индии, Ирана и т. д. По существу за период около 180 лет
возникло четыре вполне самостоятельных текста «Завещания»,
которые в значительной степени лишь формально связаны друг с
другом.
Уже отсутствие оригинала «Завещания», неопределенность
указаний первых публикаторов на место его хранения, обстоя-
тельства получения с него копии, явная трансформация текстов
документа в зависимости от общеевропейской международной
ситуации давали основание для сомнений в его подлинности.
Однако в принципиальном плане все это еще не может служить
доказательством поддельности «Завещания»: мы знаем немало
случаев, когда подлинные документы имели аналогичную судьбу.
При этом следует иметь в виду, что при рассмотрении вопроса о
подлинности «Завещания» не может быть использован в качестве
сколько-нибудь решающего аргумента его язык и стиль. Перед
нами — переводы (причем в ряде случаев едва ли не двойные).
Поэтому и выражения типа «азиатские орды», «водолаз мыслей»,
«ланцет русского господства», «схизматики» и прочие, совершен-
но немыслимые в устах Петра I, можно было бы отнести на счет
86
ного творчества переводчиков оригинала или издателей «За-
воЛЬаНИЯ». Не могут рассматриваться в качестве решающих аргу-
ве в фальсификации «Завещания» и общие соображения о том,
что нам неизвестны факты о каких-либо геополитических замыс-
лах Петра I.
Как справедливо заметила Данилова, главным основанием
аскрытия фальсификации должен стать анализ содержания. Она
хе привела и целую систему аргументов, убедительно показыва-
ющцх, что Петр I не мог быть автором документа с таким содер-
жанием. Во-первых, Петр I своими реальными действиями проде-
монстрировал, что он никогда не имел столь «коварных замыс-
лов» в отношении Швеции. Его главной политической задачей
являлось возвращение исконно русских земель, захваченных
Швецией. Во-вторых, Петр I не использовал внутреннюю борьбу
в Польше даже для воссоединения украинских и белорусских зе-
мель, поддерживая законного, по его мнению, короля Польши
Августа II. В-третьих, чистейшей авантюрой выглядят «планы»
Петра I относительно Индии и Константинополя. В этой же связи
странной выглядит и заинтересованность Петра I «левантской
торговлей». В-четвертых, не вписывается в реальную политиче-
скую ситуацию XVIII в. рекомендация Петра I об участии Ав-
стрии в рещении вопроса об изгнании турок из Европы — задачи,
всегда являвшейся актуальной для большинства европейских го-
сударства. В-пятых, и без участия России Версальский и Венский
дворы бесконечно враждовали друг с другом.
На фоне реальных целей внешней политики Петра I странным
выглядит в «Завещании» умолчание русского императора о делах,
особо волновавших его: политике в отношении Голландии, Ки-
тая, присоединения побережья Каспийского моря.
Иначе говоря, перед нами — документ, который представляет
внешнеполитические интересы Петра I в противоречии с его дей-
ствительными планами и действиями, невольно обнажая внешне-
политические цели, в достижении которых была заинтересована
какая-то другая сторона.
Какая же это сторона? В «Завещании», как уже отмечалось,
указывалось на несвойственную русской внешней политике заин-
тересованность в «левантской торговле». Торговля в Леванте —
исконная сфера интересов Франции. В меморандуме по случаю
войны России с Турцией, представленном Брольи-Фавье Людо-
вику XV в 1772 г., не раз высказывалось опасение, что русские
намерения в отношении Черного моря могут нанести сильный
Удар французским интересам в Леванте37. Следовательно, следы
«Завещания» опять-таки ведут нас во Францию.
При каких обстоятельствах и в связи с чем возникла в этой
стране фальшивка? Прежде чем отвечать на этот вопрос, скажем,
что сама легенда о неких глобальных внешнеполитических за-
мЬ1слах России возникла еще при Петре I. В 1716 г. в Лондоне, а
87
через год во Франции была опубликована книга анонимного ав-
тора, посвященная Петру I. В ней неоднократно упоминалось 0
«хорошо задуманных и точно выполняемых» внешнеполитиче-
ских планах русского императора, составленных с проницатель-
ностью и осторожностью, достойными изумления38. В 1760 г.
д’Эон, возвратившийся в Париж из России, привез Людовику XV
загадочные «инструктивные» записки о России, а также ее «планы
на будущее»39. Спустя двенадцать лет в уже упоминавшемся се-
кретном меморандуме Брольи-Фавье вновь всплывают «проекты
Петра Великого», которые он вынужден был оставить на Время
из-за Прутского мира, но о которых ни Петр I, ни его преемники
ни на минуту не забывали.
Во время Семилетней войны слухи о «Завещании» Петра I
обретают уже устойчивый характер легенды, в создании которой
принимали активное участие Людовик XV и французское прави-
тельство, видя в этом одно из средств создания барьера на пути
проникновения России в Европу. О «коварных планах» Петра I в
отношении европейских государств и их последовательной реали-
зации его преемниками в той или иной степени говорится в кни-
гах Лафортеля (1779 г.), в анонимных книгах (1789 и 1807 гг—
последняя приписывается служащему французского министер-
ства иностранных дел Андрэ-Арбелю)40
В 1797 г. польский эмигрант граф Сокольницкий сообщил
французской Директории о «Завещании» Петра I, пытаясь таким
образом убедить Францию начать войну с Россией для восстанов-
ления Польши в ее древних границах. Этот текст не получил
широкого общественного звучания — лишь в 70-х гг. XIX в. он
был обнаружен в прусском государственном, а затем в одном из
австрийских архивов (сюда они попали в связи с процессом о
тайных польских обществах в Австрии)41.
Таким образом, слухи о «Завещании» Петра I, приобретя
устойчивый характер легенды, и подготовили условия для его до-
кументального оформления сначала в книге Лезюра, а затем в
работе Гайярде. Сама идея, а также целый ряд положений «Заве-
щания» стали плодом коллективного авторства.
Впрочем, в литературе уже давно сложилось аргументирован-
ное мнение о том, что к письменной фиксации «Завещания» ока-
зался прямо причастен д’Эон. Долгое время исследователям, да и
некоторым современникам, он представлялся человеком с сомни-
тельной репутацией. Сегодня же ясно, что д’Эон — человек не без
способностей, автор многочисленных работ, в том числе и по
русской истории. Он выполнял ряд строго конфиденциальных
поручений Людовика XV, в качестве члена французской диплома-
тической миссии находился в России с 1755 по 1760 г. Как уже
упоминалось выше, д’Эон привез с собой из России заметки о
планах ее правителей на будущее. Что это были за заметки, сейчас
сказать невозможно. Ряд исследователей полагают, что это были
88
еТы д’Эона на вопросы инструкции, данной при направлении
? анЦузской миссии в Россию в 1755 г. Среди прочего этой ин-
тпУКйией предписывалось собирать сведения об отношении Рос-
Сци к войне и миру, ее намерениях относительно Польши, Шве-
ции Турции, Франции, Австрии, Англии и пр.42 Любопытно, что
инструкции ни словом не упоминается о «плане» Петра I отно-
сительно Европы, зато в другой, аналогичной инструкции, со-
ставленной в 1760 г. герцогом Шуазелем французскому послу в
России де Бретейлю, об этом «тщательно скрываемом» русскими
«плане» уже говорится вполне определенно. В ответном письме
де Бретейля было недвусмысленно заявлено, что «сведения д’Эона
0 России могут сделаться исключительно полезными для дел ко-
роля»43- Наконец, и сам д’Эон, по словам Лафортеля, выражал
сожаление по поводу того, что его «записки» о тайных намерени-
ях России, привезенные во Францию в 1757 г., проигнорировало
французское правительство44.
Из всего сказанного выше можно сделать несколько выводов.
Во-первых, бесспорно, что д’Эон записал свои соображения о
внешней политике России, которые затем оказались в руках фран-
цузского правительства. Во-вторых, можно спорить о форме этих
соображений, это могла быть просто записка, но не исключено,
что д’Эон оформил их в виде завещания, чтобы придать большую
убедительность своим мыслям. Важно, что именно это ныне не-
известное сочинение д’Эона легло в основу ряда последующих
редакций «Завещания» Петра I. Очевидно, что документ, состав-
ленный д’Эоном, представлял собой результат его размышлений
об истории международных отношений в Европе и внешней по-
литике России с элементами прогноза такой политики. Не ли-
шенная оригинальности идея облечь их в форму завещания, при-
надлежавшая либо самому д’Эону, либо тем, кто впоследствии
получил возможность ознакомиться с его заметками, сразу же
усилила политический вес этого документа: обычный конъюнк-
турный обзор-прогноз развития политической ситуации в Европе
превратился в строго конфиденциальный геостратегический
план, выполнение которого должно было сделать Россию едва ли
не властительницей мира.
С точки зрения истории фальсификаций письменных истори-
ческих источников «Завещание» Петра I представляет интерес в
плане его бытования. Оно формировало в общественном мнении
«образ врага» — России. При этом совершенно очевидно, что этот
образ как бы раздваивался. Монархическая Европа должна была
поразиться коварством русской монархии, которая во имя дости-
жения мирового господства разработала далеко идущие планы.
Для прогрессивной общественности Европы «Завещание» пред-
ставлялось очередным доказательством имперских устремлений
России.
Глава седьмая
«МОНУМЕНТ
ТАЙНОЙ ДИПЛОМАЦИИ РОССИЙСКОЙ»
Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столба
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.
С. Морешалъ. Стихотворное переложение
концовки «Завещания» Ж Мелье (перевод на
русский язык приписывался А. С. Пушкину)
Французские читатели вышедшей в 1802 г. в Париже ано-
нимной книги «История России, сокращенная до изло-
жения только важных фактов» должны были поразиться
не столько самому сочинению неизвестного автора, сколько при-
ложенному к нему пространному документу. Он назывался «Доб-
рые и последние наставления Екатерины II Павлу I-му, найден-
ные между бумагами императрицы российской после ее смерти».
В предисловии издателя книги сообщалось, что «один русский
литератор, находящийся в службе при дворе Петербургском, До-
ставил нам копию императорского манускрипта, добытого им с
великим трудом». «Люди слабые» не советовали ему публиковать
этот документ во французском переводе, однако его важность,
политическая значимость побудили издателя решиться сделать
достоянием гласности тайные советы русской императрицы сво-
ему наследнику^
Иначе говоря, в приложении к книге «История России» речь
шла ни больше ни меньше как о «Завещании» Екатерины II, ко-
пия которого загадочными путями, через некоего русского лите-
ратора, оказалась в Париже. Из самого содержания «Завещания»
можно было понять, что оно написано в 1796 г. Об этом говорили
два факта. Во-первых, в документе упоминался как живущий
преемник прусского короля Фридриха II Фридрих-Вильгельм,
находившийся на троне в 1786—1797 гг. Во-вторых, автор, говоря
о современных политических событиях, указывал, что они проис-
ходили на седьмом году Французской революции, то есть в 1796 г
Публикация «Завещания» завершалась словами издателя:
«Окончание отсутствует», а также двумя его текстуальными При-
мечаниями. Одно из них относилось к словам «Завещаний», Б
которых Екатерина II сравнивала себя с Мессалиной — женой
императора Клавдия (I в.), известной своим распутством. «На
90
й е в полном собрании,— комментировал издатель,— предста-
сетедь польский Немцевич дерзнул означить Екатерину II под
БЙеНем Мессалины Северной. Она жаловалась в одном объявле-
|8 Мая 1792 г.». Второе примечание издатель сделал к тому
Н стУ «Завещания», где автор сравнивал себя с пчелой: «Ежели
аш девиз есть пчела, то вы имеете ужасное улье (Письмо Воль-
а к императрице Екатерине II)»,— комментировал издатель,
бнаруживая свое знакомство с кельтским (1784—1787 гг.) изда-
нием переписки Екатерины II с Вольтером2.
«Завещание» по стилю и форме не походило на государствен-
ный акт. Это скорее торжественное повествовательное сочинение
без четкой структуры, с нередким повторением одних и тех же
мыслей. «Мой достойнейший, почтеннейший и любезнейший
сын’— обращалась к Павлу I Екатерина II.— Я оставляю вам на-
следие самое пространнейшее в Европе, как и самое блистатель-
ное... Я царствовала, могу сказать, со славою и справедливостью
и уношу с собою в могилу достойное убеждение, что я доставила
моим подданным ту степень счастья и свободы, к которым они
были способны и которых им нельзя было во зло употребить для
своей и моей пагубы»3. Сравнивая Петра I с основателем Рима
Ромулом, в себе Екатерина II без ложной скромности видит рус-
ского Нуму (римский законодатель). «Петр I положил истинные
основания Российской империи, Екатерина II соорудила и укра-
сила его, Павел I призван, чтоб его утвердить»,— заключает Ека-
терина обращение к сыну.
Свою задачу она видит в том, чтобы дать советы Павлу Петро-
вичу как мать, как русская императрица, но главным образом
«как современница революции политической отдаленной, могу-
щей нас настичь, ежели не остановить гигантские шаги, уже со-
вершенные в продолжение семи лет». Искусство царствовать, се-
тует императрица, становится трудней, европейским монархам
все чаще грозят потрясения от «народных бурь». В этих условиях
она считает долгом передать наследнику весь опыт своего много-
летнего царствования.
К «главнейшему» завету наследнику Екатерина II относит вве-
дение строжайшей цензуры на все, что поступает в Россию из-за
границы. В империю, советует она Павлу I, должно допускаться
только то, что «кажется... полезным..., блюдите, чтобы ни единая
книга, ни единая газета, даже карикатура не входили в Россию без
вашего позволения». Только царь должен определять степень
просвещения народа, который вообще не должен быть «излишне
Учен» или научен слишком рано4.
Правитель, пишет далее Екатерина II, обязан стремиться овла-
деть общественным мнением, управлять им, содержать «на своем
Коште», подчинить его религии, «чтобы мысль всегда находилась
Между цензорами и попами». Необходимо страшиться любопыт-
ства народа, скрывать от него европейские «возмущения», а в
91
случае, если этого не получается, рисовать их самыми отврати-
тельными красками.
В империи должны царствовать общественные и семейные
добродетели. «Не надобно,— пишет Екатерина П,— чтобы народ
думал: ничто не может быть труднее в управлении, когда он тре-
бует отчета в делах. Пусть он работает и молчит!»5
Перо мыслителя, утверждает императрица, может принести
трону больше вреда, чем пушки. Она советует Павлу I: «Отдалите
в Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государ-
ственным человеком. Покровительствуйте поэтам, трагикам, ро-
манистам, даже историкам времен прошедших. Уважайте геомет-
ров, натуралистов, но сошлите всех мечтателей, всех производи-
телей платонических республик...»6
Род человеческий, философствует она, «заслуживает бедствия
его времен». Кто бы мог подумать, пишет Екатерина II, чтобы
«эта французская нация, столь остроумная, дошла до такой степе-
ни тупости и самоотвержения, что преклонила голову под иго,
обагренное кровью и грязью, в тысячу разов тяжелее носимого ею
в продолжение стольких веков». В этой связи Екатерина II закли-
нает сына «налететь» на Францию, выждав, когда она «совершит
все преступления, когда сделается предметом ненависти, впадет в
анархию»7.
Размышляя над судьбами Карла I и Людовика XVI, импера-
трица полагает, что роковую роль сыграла их нерешительность.
«Не допускайте никого владеть собою»,— советует она Павлу I и
рекомендует написать в своем кабинете: «Горе царям слабым».
Нужно обладать искусством устрашать толпу, продолжает
Екатерина II, быть прагматиком в политике. К счастью для пра-
вителей, все мыслители умеют лишь «искусно начертывать пре-
красную теорию политическую, но благодаря благому провиде-
нию, жаждущему спокойствия мира, они дети в практике». Толпа
неминуемо освобождается от их «обольщений» и приносит прави-
телям головы мыслителей.
Возвращаясь к своему завету Павлу I вовремя напасть на
Францию, Екатерина II пишет: «Нехорошо оставлять надолго в
бездействии народ и армию, напротив того, держите их в беспре-
станной готовности».
Императрицу заботит авторитет царской власти: «Надобно,
наконец, чтобы русские видели в вас существо не только ниже
Бога, но превыше всех смертных: без этой магии престола... вы
ничего не произведете великого».
Предметом любви монарха должно быть войско. «Народ ниче-
го, солдат — все!» — восклицает императрица. Царь — отец ар-
мии, но «предохраните навсегда ваше пространное государство от
этих вооруженных конфедераций, доведших Польшу в бессилие
управлять самой собою и составлять сословие государственное в
Европе». В этой же связи она рекомендует действовать «не менее
92
оГО и благоразумно» против «другого рода конфедераций, не
СТРпуженных, называемых клубом в Англии, и которые под име-
В°°Р общества или собраний политических привлекли на Фран-
сей поток злодейств и бедствий»8.
ПИЮ
Император не должен допускать, чтобы народ высказывал свое
мнение о нем. «Итак, закройте ваши порты всем военным и ком-
мерческим кораблям, приходящим из страны, худо управляе-
мой..., бросьте в глубину погреба или в море всех тех, которые
розносят дерзновенный взор на ваше управление и осмелились бы
[нарушить] это единство действий, силы и власти, доселе состав-
ляющее величие России».
Справедливость должна стать «первой драгоценностью» в цар-
ской короне. Она — в предупреждении или немедленном наказа-
нии зла, в стремлении всеми средствами ликвидировать нищету.
«Наблюдайте за духовенством,— советует Екатерина II,— это
другое сословие, менее опасное, нежели клубы, но движимое
только честолюбием».
Она обращает внимание на финансы государства, рекомендуя
«поставить их в уважение», но не скупиться в мелочах, даже при-
бегать к роскоши, которая является «матерью коммерции и про-
мышленности»: «Находясь в конце Европы, без роскоши мы слы-
ли бы варварами».
Екатерина II осуждает Елизавету Петровну за отмену смерт-
ной казни по уголовным и политическим преступлениям. Смерт-
ная казнь, уверяет она, предотвращает другие преступления, еще
долго придется «управлять народами с железным прутом»9.
«Завещание» содержало и еще ряд нравоучительных сентен-
ций. «Граждане,— писала императрица,— должны все делать для
государства и отечества, но отечество и государь не обязаны им
ничем... Благо общее прежде всего и превыше всего». «Не допус-
кайте,— предупреждает она Павла I,— чтобы какое-либо чувство
патриотическое или другое предписывало вам законы». Среди
маленьких тайн «искусства царствовать» она называет умение
• использовать слабости и тщеславие людей. «И после искусства
хорошо употреблять людей,— убеждает Екатерина II наследни-
ка,— не менее нужно и то, чтобы уметь раздавать милости и на-
грады. Сими мелкими подробностями, которыми я никогда не
пренебрегаю, привязываешь к себе людей»10.
Таким образом, в 1802 г. французским читателям был предло-
Жен оригинальный конфиденциальный документ русской импе-
. ратрицы, содержавший ее размышления о французской истории
последних десятилетий, решительно осуждавший Французскую
Революцию и советовавший преемнику на троне в нужный мо-
Мент разгромить республику. Одновременно «Завещание» содер-
жало откровенный, хотя и явно недостаточно систематизирован-
ной свод рекомендаций по управлению Российской империей.
к поражал своим цинизмом или, как отметил в предисловии
93
издатель, макиавеллиевским духом в искусстве управлять госу,
дарством.
Книга, в которой было впервые напечатано «Завещание», Ви,
димо, пользовалась успехом во Франции. Об этом свидетельству,
ет ее переиздание в 1807 г., причем с указанием на то, что ее
написал автор многотомного сочинения, вышедшего в свет в
1799 г. под названием «Путешествие Пифагора». Это был извест-
ный поэт, писатель, драматург и публицист, участник бабувист-
ского «Заговора равных», активный пропагандист идей утопиче-
ского коммунизма Сильвен Марешаль.
Имя его было знакомо русскому читателю начала XIX в. От-
рывки из его произведений не раз публиковались в России в пер-
вое десятилетие века. В 1804—1810 гг. на русском языке вышли
шесть томов «Путешествия Пифагора», представлявшие собой
текст первых пяти томов французского оригинала. Цензура жес-
токо обошлась с переводом, но, даже несмотря на это, издание,
обличавшее деспотизмом, рабство крестьян, церковное мракобе-
сие, было необычно для того времени11.
По цензурным соображениям было невозможно ожидать по-
явления в России перевода того сочинения Марешаля, с которого
мы начали наш рассказ. И все же неведомыми для нас путями
французский текст книги Марешаля «История России, сокращен-
ная до изложения только важных фактов» попал в Россию. Разу-
меется, у русских читателей в первую очередь интерес должно
было вызвать помещенное здесь «Завещание» Екатерины II. Зна-
комство с «Завещанием», как представляется нам, обнаружил уже
Н. М. Карамзин. В его знаменитом историко-публицистическом
трактате, написанном в 1810—1811 гг. и переданном Алексан-
дру I,— «Записке о древней и новой России» — мы находим не
только сходство ряда мыслей с «Завещанием» (например, о необ-
ходимости «питать дух ратный в Империи», о роли церкви в само-
державном государстве, о Екатерине II как «второй образователь-
нице новой России» и т. д.), но и едва ли не полные текстуальные
совпадения. «Умейте обходиться с людьми!» — советует, напри-
мер, Карамзин Александру I вслед за «Завещанием», подчеркивая
этот совет. «Люди в главных свойствах не изменились,— пишет он
далее,— соедините с каким-нибудь знаком понятие о превосход-
ной добродетели, т. е. награждайте им людей единственно пре-
восходных, и вы увидите, что все будут желать оного, несмотря на
его ничтожную денежную цену!» «Сие искусство избирать людей
и обходиться с ними есть первое для Государя Российского; без
сего искусства тщетно будете искать народного блага в новых
органических уставах1»12 Конечно, для Карамзина, ратовавшего за
развитие в России просвещения, были неприемлемы многие идеи
«Завещания», в том числе требование жесткой цензуры. Но его
возможные заимствования носили глубокий символический
смысл: напомнив в «Записке» о намерении Александра I царство-
94
«по сердцу» Екатерины II, Карамзин остроумно обращал
В&имание императора на ряд «заветов» его бабки.
ВГ< Но если о связи карамзинской «Записки» с «Завещанием»
Екатерины II мы вправе говорить предположительно, то бесспор-
& iM фактом является знакомство с этим документом в первые два
НЬсЯТИлетия XIX в. русского «вольтерьянца в рясе» — историка,
библиографа, краеведа митрополита Евгения Болховитинова.
цМенно среди его бумаг обнаружен список русского перевода
«Завещания», изготовленный до 1825 г. К первой же четверти
XIX в. относится еще один перевод, оказавшийся у библиографа
у Н. Геннади и восходящий к ныне неизвестному списку. Третий
дошедший до нас список французского оригинала в XIX в. хра-
нился в секретном отделе Военно-ученого архива13. В конце XIX в.
с него известным историком Н. К. Шильдером была снята копия.
Шильдер намечал использовать попавший в его руки документ в
своей книге «Император Павел Первый. Историке-биографиче-
ский очерк». Однако в этой книге, вышедшей в 1901 г., упомина-
ния о «Завещании» нет — цензура воспрепятствовала этому.
Таким образом, «Завещание» Екатерины II в России на протя-
жении всего XIX в. оставалось принадлежностью рукописной тра-
диции — его политическое звучание смущало царскую цензуру.
Лишь однажды (в 1868 г.) известие об этом документе и даже
отрывки из него (по списку Евгения Болховитинова, текст ко-
торого был скорректирован и с французским оригиналом) по-
явились в статье профессора Киевской духовной академии
Ф. А. Терновского14.
Использование Терновским в своей статье, посвященной рус-
скому вольнодумству при Екатерине II, «Завещания» не было
случайно. По его мнению, Екатерина II, зараженная идеями про-
светительства, под воздействием Французской революции смогла
избавиться от них ко благу русского общества и предприняла ряд
мер карательного характера, способствовавших оздоровлению
общественной жизни России. В политике Екатерины II Тернов-
ский увидел образец для обуздания современных освободитель-
ных идей. Обеспокоенный каракозовским выстрелом, уже в са-
мом начале своей работы Терновский писал: «Не так давно в
Русской литературе и в русском обществе господствовали зане-
сенные с запада социалистические и материалистические идеи,
По отношению к существующему порядку вещей враждебные и
отрицательные. 4 апреля 1866 г. ясно показало всему русскому
миру разрушительность модных идей и обозначало собою пово-
рот в мнении русского правительства и общества и вполне закон-
НУЮ реакцию против нигилизма. Как ни молодо русское обще-
СТво> но Не в первый раз оно переживает подобный кризис. Во
второй половине прошлого столетия, в царствование Екатерины
Л также господствовала на Руси модная отрицательная филосо-
фия и также господство ее кончилось, когда ход событий доказал
ее разрушительность. Не безынтересно будет в настоящее вре^я
припомнить эту эпоху из недавнего минувшего, имеющую такое
близкое сходство с настоящим»15.
«Завещание» Екатерины II для Терновского в этих условиях
оказалось важной находкой. В нем он увидел актуальный пр0,
граммный документ для борьбы с расширявшимся революциощ
ным движением в России. Вот почему «заветы» Екатерины II ав.
тор впервые смог провести через цензуру, старательно пригладив
ряд из них, исключив те, которые каким-либо образом могди
скомпрометировать императрицу.
Политические соображения предопределили и отношение
Терновского к опубликованному им документу. «Мы,— писал
он,— не верим подлинности этого завещания, во-первых, потому
что Екатерина II, как известно, скончалась скоропостижно, тогда
как надеялась прожить еще по крайней мере лет 20, следователь-
но, могла рассчитывать сама выполнить те меры, которые излага-
ются в завещании. 2) Известно, что отношения между императри-
цею Екатериною и ее сыном Павлом Петровичем были очень
натянуты и дурны... Екатерина знала это, и могла ли она ожидать,
что Павел Петрович, осуждавший ее внешнюю и внутреннюю
политику при жизни, сделается внимателен к ее наставлениям
после ее смерти. 3) Известно также, что императрица думала от-
странить от наследства престола Павла Петровича и передать ски-
петр непосредственно внуку своему Александру Павловичу. Мо-
гла ли она, имея это в виду, адресовать свои посмертные настав-
ления Павлу Петровичу?»16 Заявив о фальсифицированном харак-
тере «Завещания», Терновский в заключении своей работы тем не
менее высоко оценил его общее значение; «Вообще, о нем можно
сказать словами итальянской пословицы: если оно не подлинно,
[то] по крайней мере хорошо выдумано»17.
В общественном сознании России 60-х гг. XIX в. отношение
Терновского к «Завещанию» Екатерины II не вызвало сколько-
нибудь серьезных возражений. Для части русского общества вто-
рой половины XIX в. сохраняла актуальность вся совокупность
идей «науки царствовать», отраженная в «Завещании». Об этом
свидетельствует тот факт, что статья Терновского с небольшими
сокращениями была вскоре перепечатана публицистом В. И. Ас-
коченским в его журнале «Домашняя беседа»18.
Однако «Завещание», несмотря на признание его важности для
понимания общественных движений на рубеже XVIII—XIX вв,
все же долгие годы оставалось вне детального изучения. Лишь в
1959 г. о нем вновь напомнил историк литературы Г. П. Макого-
ненко в монографии о Н. И. Новикове. По мнению Макогоненко,
«трудно утверждать достоверность этого документа; спорной мо-
жет быть сама форма завещания, сама идея обращения с настав-
лениями к Павлу». Но, подчеркнул он, следует признать, что
описанные в нем «обстоятельства точно воспроизводят картину
96
пствования Екатерины, высказанные мысли и убеждения почти
U словно совпадают с тем кругом идей, о которых нам известно из
писем, записок, показаний близких к ней людей...». Приведя
eLeM ряд выдержек из «Завещания», Макогоненко заключил, что
Сдержавшиеся в них идеи отражают опыт борьбы Екатерины II с
перед°выми деятелями русского просвещения19.
Книга Макогоненко сыграла свою роль в оживлении интереса
к «Завещанию» Екатерины II. Оно начало жить как документ
общественно-политической мысли конца XVIII — начала XIX в.
О «Завещании», например, беседуют герои исторической повести
Н И- Рыленкова «На старой Смоленской дороге», его использова-
ли дРУгие писатели и ученые, не вдаваясь, впрочем, подробно в
обстоятельства создания и бытования этого документа.
Наконец, «Завещание» стало предметом тщательного и все-
стороннего рассмотрения в специально посвященной ему книге
литературоведа Г. А. Лихоткина. Впервые полностью опублико-
вав текст французского оригинала и русский перевод начала
XIX в., Лихоткин провел большую работу по доказательству его
подложности, установлению автора фальшивки и определению
мотивов, которыми он руководствовался при ее изготовлении.
Выводы Лихоткина настолько убедительны и интересны, что
мы позволим себе лишь кратко изложить их, дополняя по воз-
можности своими соображениями и отчасти новым фактическим
материалом.
Прежде всего Лихоткин установил автора «Завещания» Екате-
рины II. По его мнению, императрица не могла составить такой
документ. Во-первых, в «Завещании» ни слова не говорится о
престолонаследии, что чрезвычайно волновало Екатерину II. Во-
вторых, она не могла обращаться с завещанием к Павлу Петрови-
чу, которого в последние годы своего царствования не желала
видеть своим-преемником. В-третьих, было бы странным слы-
шать из уст самой императрицы ее сравнение с распутной Месса-
линой.
Если исходить из предисловия к первой публикации «Завеща-
ния» и иметь в виду, что Екатерина II не являлась его автором,
рассуждает далее Лихоткин, можно было бы считать, что автор
документа — русский. Однако, справедливо пишет Лихоткин,
против этого говорят по меньшей мере три обстоятельства. «Заве-
щание» рисует идиллическую картину взаимоотношений Екате-
рины II и Павла Петровича, тогда как в России было хорошо
известно об их неприязни друг к другу. Далее, из уст русского
автора «Завещания» странно звучит совет беспощадно бороться с
клубами и обществами, не получившими в России в конце XVIII в.
столь бурного развития, как, например, в предреволюционной и
Революционной Франции. Наконец, автор «Завещания» в основ-
н°м пишет о событиях и личностях западноевропейской истории,
Упоминая лишь одного А. В. Суворова, да в словах: «Отдалите в
197
7-45
Сибирь первого писателя, захотевшего выказать себя государ.
ственным человеком» — можно видеть намек на А. Н. Радищева26
Итак, Лихоткин убедительно показал, что «Завещание» це
являлось произведением Екатерины II и не могло принадлежать
перу русского человека. Иначе говоря, перед нами — очередцая
фальшивка зарубежного происхождения. Кто и почему решился
на ее изготовление?
Лихоткин и на эти вопросы дает аргументированные ответы.
Вслед за французским биографом Марешаля, М. Домманже, он
считает автором «Завещания» Марешаля. В пользу этой точки
зрения Лихоткин приводит несколько соображений. Он обратил
внимание на то, что «История России», где в качестве приложе-
ния было помещено «Завещание», доведена до 1789 г.— года на-
чала Французской революции. Между тем общая концепция рус-
ской истории у Марешаля исходила из главной идеи: история
России является «суммой преступлений» ее правителей. Точно
так же автор пишет и об эпохе царствования Екатерины II, кото-
рую, по его мнению, можно разделить «на две части: частные
преступления и публичные злодеяния». «Завещание» являлось
историко-публицистическим продолжением «Истории России».
Оно, пишет Лихоткин, рисует образ «идеального во всех отноше-
ниях деспота, в совершенстве постигшего сложную и тонкую на-
уку угнетения», для которого хороши все средства в достижении
неограниченного самовластия, который прошел школу просвети-
тельства и понял, насколько оно опасно для самодержавия21. Этот
образ резко контрастировал с тем образом русской самодержицы,
который стал известен Европе после издания в 1784—1878 гг. ее
переписки с Вольтером.
Собственно говоря, «Завещание» написано на основе и как бы
в противовес этой переписке. Уже сам стиль «Завещания» — эпи-
столярный — подражал доверительному тону писем Екатерины II
к Вольтеру. Но если в переписке императрицы с Вольтером перед
читателем представал идеальный монарх, стремящийся действо-
вать по правилам «просвещенного абсолютизма», то со страниц
«Завещания» вырисовывался его подлинный облик правителя
макиавеллиевского типа, использующий ложь, жестокость, веро-
ломство. «Этот контраст,— подчеркивает Лихоткин,— между Ека-
териной из переписки с Вольтером и Екатериной наедине с собой
был метким и точным ударом по теории просвещенного абсолю-
тизма, уроком, учившим людей не доверять самым гуманным,
самым щедрым заверениям правителей облагодетельствовать че-
ловечество»22.
Итак, разоблачая макиавеллизм Екатерины II, «Завещание»
компрометировало и теорию «просвещенного абсолютизма». В
контексте общеевропейских событий начала XIX в. оно призыва-
ло к консолидации революционных сил Франции — ведь в нем
Екатерина II заклинала своего преемника на троне покончить с
98
еволюпионной страной, как только обнаружится слабость рес-
публиканской власти. Одновременно «Завещание» предупрежда-
п об опасности набиравшей силу власти Наполеона для истин-
ных идеалов революции.
Подделка Марешаля была обращена прежде всего к европей-
скому читателю. Свергая с пьедестала Екатерину П, она развен-
чивала иллюзии веры в просвещенного монарха у идеологов фран-
цузской революции. Не случайно в «Завещании» Екатерина II с
нескрываемым цинизмом говорит о своих связях с Вольтером и
Дидро, которые придали блеск ее царствованию.
Марешаль, создавая «Завещание», не шел на сделку с соб-
ственными убеждениями. Его мистификация — не прямое публи-
цистическое изобличение, не попытка эзоповым языком или с
помощью сатирической зарисовки достигнуть надлежащего эф-
фекта, а совершенно оригинальный способ «саморазоблачения
персонажа». Сделано это было с большим мастерством, тем более
что за плечами автора уже был немалый опыт всевозможных мис-
тификаций. Еще в 1784 г. он издал свою «Книгу, спасшуюся от
потопа, или Вновь открытые псалмы», в которой в форме религи-
озных текстов изложил демократические убеждения, выразил
протест против религиозного засилья, частной собственности,
монархии. Примечательно, что, публикуя «Завещание», Маре-
шаль не слишком старался убедить читателя в его подлинности,
использовав всего два средства прикрытия подделки: легенду о
получении списка от неизвестного русского литератора и марги-
налий «Окончание отсутствует», намекающий на то, что из-за
скоропостижной смерти Екатерина II не успела завершить свои
наставления сыну. Марешаль оставил как бы и намеки на свое
авторство: в тексте «Истории России» он написал, что «Завеща-
ние» «не чуждо данному сочинению», а также сообщал об извест-
ной ему переписке Екатерины II с Вольтером.
Подделка Марешаля, полемически заостренная против про-
светителей, встретила живой отклик в русском обществе. Разуме-
ется, русскому читателю XIX в. нелегко было разобраться в ис-
тинных целях фальсификации, а тех, кто догадывался о них, «За-
вещание» привлекало по разным соображениям. Высказанные в
«Завещании» мысли не могли не вызвать возмущения у одних и
желания своевременно, как, например, Терновский, пропаганди-
ровать их — у других. Политически острое сочинение Марешаля
полностью издать долгое время никто не решался. Сегодня оно
Для нас — один из документов эпохи Французской революции,
плод размышлений ее видного идеолога.
7*
Глава восьмая
МОСКОВСКИЙ ПАЛЕОТАФ А. И. БАРДИН
Свиток истлевший с трудом развернули.
Напрасны усилья:
в старом свитке прочли книгу,
известную всем...
А Дельвиг. Эпиграммы
У каждого свои причуды
И свой аршин с своим коньком...
П А Вяземский Очерки Москвы
О московском мещанине Антоне Ивановиче Бардине (умер
в 1841 г.) нам известно до обидного мало. Судя по уважи-
тельным, хотя и немногочисленным отзывам современ-
ников, человеком Бардин был незаурядным, знатоком рукопис-
ного и книжного наследия, старинных вещей, икон, в течение
многих лет вместе с сыном промышляя их перепродажей. Благо-
даря этому он стал хорошо знаком московским собирателям и
любителям древностей — в его антикварной лавке, например,
археографы К. Ф. Калайдович и П. М. Строев приобретали не раз
ценные рукописи и редкие книги1. Калайдович, готовя в 1882 г.
статью «О книгопродавцах духовных книг и гражданских», наме-
ревался посвятить ему специальный раздел как торговцу светски-
ми книгами2. И вместе с тем современники, собираясь посетить в
очередной раз этого торговца антиквариатом, неизменно преду-
преждали друг друга: необходимо остерегаться, здесь может быть
подделка Бардина.
По свидетельству хорошо знавшего Бардина историка
М. П. Погодина, немало приобретшего через него ценных мате-
риалов, Бардин был «мастер подписываться под древние почер-
ки»3. Этот своеобразный дар Бардин использовал для фабрикации
подделок письменных источников, поставив дело их изготовле-
ния на широкую ногу. В настоящее время известно не менее 25
подделок Бардина в различных хранилищах нашей страны4 надо
полагать, что это еще далеко не все, что вышло из-под его пера.
Трудно сказать, с какого времени Бардин увлекся изготовле-
нием фальшивок. Известны две его подделки с экслибрисами
архангельской библиотеки князей Голицыных, что дает основа-
ние отнести их изготовление к первому десятилетию XIX в., когда
рукописи этой библиотеки еще не были приобретены графом
Ф. А. Толстым. Несомненно же, что «расцвет» творчества Барди-
на приходится на время после 1812 г.
100
Миниатюра А. И. Бардина
(возможно, с элементами
автопортрета) в одной из
подделанных им рукописей
и его запись «руническими
буквами» на одном из
подложных списков «Слова
о полку Игореве».
Если до этого его подделки оставались незаметными, то после
-1812 г. некоторые из них приобрели скандальную известность.
Случилось это из-за неосторожности и увлеченности самого фаль-
сификатора. Зная о гибели в огне московского пожара 1812 г.
рукописно-книжной коллекции графа А. И. Мусина-Пушкина, в
которой хранилось и «Слово о полку Игореве», он решил своеоб-
разно «восполнить» утрату древнерусской поэмы, изготовив два
ее пергаменных списка. Сохранилось несколько противоречивых
свидетельств о последующих событиях, суть которых приблизи-
тельно можно восстановить следующим образом. В мае 1815 г. к
одному из участников подготовки первого издания «Слова»,
директору Московского архива Коллегии иностранных дел
А. Ф. Малиновскому, пришел московский мещанин Петр Архи-
пов и предложил купить харатейный список поэмы, переписан-
ный в 1375 г. Леонтием Зябловым. По словам Архипова, рукопись
была выменяна «иностранцем Шимельфейном на разные вещицы
в Калужской губернии у зажиточной помещицы, которая запре-
тила ему объявлять о имени ее». Серьезный знаток рукописного
материала, каким был Малиновский, искренне поверил в подлин-
ность списка и немедленно заплатил за него 170 руб. Воодушев-
ленный приобретением, он тотчас приступил к подготовке изда-
ния текста памятника, предварительно написав для публикации в
журнале «Известие об открытии другого древнейшего списка
“Слова о полку Игореве”», В нем сообщалось об обстоятельствах
находки, давалось подробное описание самой рукописи. По сло-
вам Малиновского, после гибели мусин-пушкинского списка
поэмы «не оставалось уже никакого убедительного доказательства
для сумнящихся в подлинности сего сочинения» и лишь вновь
открытый «древний свиток» наконец-то закроет рот скептикам.
«Почерк букв,— утверждал Малиновский,— настоящий устав-
ной», а в заключение он сообщал: «Сия редкая по древности и по
виду своему рукопись будет издана вновь мною с исправлениями
в переложении оной на употребляемое ныне наречие, ибо и в
первом ее издании я имел честь участвовать с его сиятельством
графом Алексеем Ивановичем Пушкиным и покойным действи-
тельным статским советником Николаем Николаевичем Бантыш-
Каменским. Апо исполнении сей приятной пред учеными росси-
янами моей обязанности останется сей свиток навсегда в библио-
теке Московской государственной Коллегии иностранных дел
архива»5.
Однако ни текст «Известия», ни текст «зябловского списка»
«Слова» не появились в печати. Слухи о находке проникли в мос-
ковские научные круги, встретив откровенно скептическое отно-
шение. С недоверием к открытию отнесся брат известного кол-
лекционера графа Н. П. Румянцева — С. П. Румянцев. По словам
Калайдовича, последний имел «сильное предубеждение» относи-
тельно этого и многих других современных ему открытий в обла-
102
сти древней письменности6. Решительно как о подлоге, даже не
видя рукописи, о «зябловском списке» «Слова» высказался
Н. М. Карамзин, назвав его «любопытным»7. По запросу Н. П. Ру-
мянцева описание рукописи со снимком ее первых 16 строк было
направлено на экспертизу известному петербургскому палеогра-
фу А. И. Ермолаеву. В июле 1816 г. мнение Ермолаева стало из-
вестно и Малиновскому. Секретарь Румянцева И. Нестерович
сообщал ему: «Быв свидетелем невыгодного отзыва г-на Ермола-
ева о найденном древнем списке Песни о полку Игореве, будто
список сей подделан, приятнейшим для себя почел долгом сооб-
щить о сем вашему превосходительству»8.
Однако до окончательного разочарования было еще далеко.
Между июнем и ноябрем 1815 г. о находке нового списка поэмы
стало известно Строеву, который сообщил о нем, как о подлин-
ном, в своей журнальной статье «Нечто о мифологии славян рос-
сийских и в особенности о богине Золотой бабе», вышедшей за-
тем отдельной книгой9. По меньшей мере еще год Строев не со-
мневался в подлинности «свитка» и даже с недоумением писал
Калайдовичу, что Карамзин, «не знаю, по каким причинам, почи-
тает его подложным»10.
Вероятно, Малиновский все-таки решился бы на публикацию
«Известия» и «зябловского списка» «Слова», а слухи о находке
еще долго бы продолжали будоражить воображение современни-
ков, если бы все не разрешилось само собой, почти анекдотиче-
ским образом.
Воодушевленный тем, что удалось провести такого знатока и
одного из участников первого издания «Слова», как Малинов-
ский, Бардин изготовил еще один пергаментный список поэмы, в
виде книги. С дерзкой смелостью он уже сам предложил свое
изделие владельцу подлинной рукописи поэмы — Мусину-Пуш-
кину. И граф также поверил фальшивке’ Последующие события
оказались достойны знаменитой заключительной сцены в гого-
левском «Ревизоре». В восторге Мусин-Пушкин приехал в Об-
щество истории и древностей российских при Московском уни-
верситете и торжественно сообщил о приобретенной им «драго-
ценности». «Все удивляются, радуются, один Алексей Федорович
[Малиновский] показывает сомнение. “Что же вы?” “Да ведь и
я, граф, купил список подобный...” — “У кого?” — “У Бардина”.
При сличении списки оказались одной работы»11.
Итак, две подделки, встретившись, разоблачили друг друга.
«Шутка» московского библиофила обошлась двум его землякам-
коллекционерам в круглую сумму, заодно нанеся серьезный удар
по их научному авторитету. Зато Бардин с тех пор приобрел не
только дурную славу фальсификатора, но одновременно и уваже-
ние за умение писать под древний почерк. Впрочем, в оправдание
Малиновского и Мусина-Пушкина все же хотелось бы сказать,
что подобная «шутка» с ними могла произойти только в той про-
103
и где?
tTTS €П Г**ГФ1ЛА
ft 4 Г* л К И*Ц 1ЧА
IM' лги* A ♦
н к! V ГХ ш 8
rr**Z» sf^rrif
i WA МцМ<
С 7Г0 SEf h L
**»
n 0 iK-jf CTfM М/П«й
лиЯ[ itrvff eft
и Г0р ГД C KI'XT’fr
(AXBAVri. НА
Удгг^тЬ'НТСлн
Flr^iHM пбГЫДИ
ндуга. (€Г0Кре
НИ» AK«n ♦
s|4 b*wxfhi|«
£ РГЛ И М К в га Н72Г
£в к.|£ь^ iw • Arpf
ие^вЧ/Т«гг‘
им t л г|~СН t П^К*
|Ff nr*****3*fri Д J.
Начало одного
из списков «Слова
о полку Игореве»,
изготовленного
А. И. Бардиным.
низанной духом первооткрывательства, сенсационных находок
древностей атмосфере, которая была характерна для первых деся-
тилетий XIX в. Эти находки прямо или косвенно касались и «Сло-
ва». Почти одновременно с появлением бардинских подделок ста-
новятся известны и «Задонщина», и «Сказание о Мамаевом побе-
йте», и знаменитая приписка на Псковском Апостоле 1307 г. с
фразой, сходной с одним из мест поэмы. И казалось, что вот-вот
будет действительно найден еще один или даже несколько спис-
ков «Слова». Азарт поиска и создал тот фон, на котором оказалось
возможно обмануть двух участников подготовки первого издания
поэмы.
А бардинские списки «Слова» и после их разоблачения про-
должали свою жизнь. «Пергаменный свиток», приобретенный
Малиновским, начал странствия по букинистам и собирателям
(возможно даже, что одно время он хранился у наследников Му-
сина-Пушкина), пока в конце концов не оказался в государствен-
ном хранилище в качестве курьеза12. Правда, несколько лет назад
советскую печать облетело сенсационное сообщение о том, что
Малиновский имел второй, подлинный список поэмы, который и
предлагалось искать энтузиастам13. Об авторитетном заключении
специалиста на это сообщение14 авторы сенсации благоразумно
предпочли промолчать.
Неясной сегодня представляется судьба списка, приобретен-
ии
ного Мусиным-Пушкиным Возможно, что это — одно из ныне
известных бардинских изделий, рукопись «Слова», хранящаяся в
Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Ее
судьба, не менее любопытная, еще раз убеждает нас в том, что
подделки Бардина находили спрос, становились своего рода ра-
ритетами, украшавшими коллекции, владельцы которых либо не
сомневались в их подложности, либо, наоборот, были уверены в
том, что в их распоряжении — необычайные редкости.
Список «Слова», о котором идет речь, в конце 30-х гг. XIX в.
оказался в коллекции крупного петербургского собирателя
П Я. Актова15 Как попал он к нему, сказать трудно. Может быть,
он был непосредственно приобретен у Бардина, а возможно, как
считает историк М. Н. Сперанский, это и есть список Мусина-
Пушкина Важно не столько это, сколько то, что Актов, не сомне-
ваясь в его подлинности (даже зная, что его список — не един-
ственный имеющийся у коллекционеров), включил рукопись в
каталог своей библиотеки, где она описана следующим образом*
«Слово о полку Игореве, на славяно-русском языке, писано уста-
вом в 2 столбца, с золочеными заглавными буквами и знаками
препинания, в 4 д[олю] листа, на 55 страницах. Эта рукопись
имеет свойства и вид старинного почерка и представляется древ-
нее известных ныне списков, отличаясь от них даже некоторыми
особенностями Сначала помещена в кругу надпись руническими
литерами» (в другом экземпляре каталога это описание дополне-
но: «Эта рукопись может служить живым подтверждением мнения
некоторых скептиков, почитающих эту древнейшую русскую по-
эму новейшею сербскою»)16 Немудрено поэтому, что слухи о ру-
кописи многие годы волновали коллекционеров. Так, например,
брат Актова, костромской краевед М. Я. Дивов, сообщил в 1837 г.
историку И. М. Снегиреву об этой «примечательной», по его сло-
вам, рукописи17. После распродажи коллекции Актова рукопись
также оказалась на антикварно-книжном рынке и от Вс. ф. Мил-
лера поступила в 70-х гг. в Румянцевский музей.
Неизвестны первые владельцы еще двух пергаменных списков
поэмы, изготовленных Бардиным, один из которых (в виде свит-
ка) в 50-х гг. прошлого века хранился в собрании известного кол-
лекционера А С. Уварова, другой (в виде книги) в настоящее
время находится в библиотеке Академии наук18.
Принадлежностью антикварно-книжного рынка стали и дру-
гие подделки Бардина. Это прежде всего пять пергаменных спис-
ков Русской правды: владелец одного из них неизвестен; второй
в XIX в принадлежал писателю А Ф Вельтману, затем коллек-
ционеру А И. Хлудову; третий находился в коллекции купца
И. И. Царского, от него перешел к Строеву, а от того — к Пого-
дину, четвертый в начале XIX в. был собственностью некоего
В. М Изергина; пятый принадлежал все тому же Царскому, а
затем оказался в библиотеке графа Уварова19.
105
,<лГО
САЛ ЛЛ И.ЛА
**А
JR^RfC®
бу К *л fr •'г'ГК At <5 у
л\*к At су -гл л-*г’О
л< I ггг<а ггм Б |а
*?»-£> у
Л г? Е0 fi»f И 0 И н
U?*>л . лХ К 9 -
i *Го » н
л А С 0 вг^л п”^
чл«Дгсу ли) Б о cf
/ *Т,'|> и н 1> у (М8к
н £ Бгу^ГТ*;
»4*r»o f Г0 АЛ1 « П*«1
rr^if пг л С>Л< ♦’•т"И
♦й**< r<j a a <sCy гт
Начало одного из
списков «Русской
Правды»,
изготовленного
А. И. Бардиным.
Титульный лист
списка «Повести
о новгородском
посаднике Щиле»,
изготовленного
А. И. Бардиным.
Фрагмент текста
изготовленного
Л И. Бардиным
списка «Повести
о новгородском
посаднике Щиле».
tmpjuffio ноши
nojik tfrfarrto^
notttiHKijMitfif
Ц1мп,нги1^
CytfKf
ГЮЪШГргЕЁ
EO ЕГ0Г4П^ БМЬ
MtL нммпмл
^ААШ1 fOfftpO
Миниатюра А. И. Бардина в одной
из подделанных им рукописей.
Миниатюра А. И. Бардина в одной
из подделанных им рукописей.
В среде коллекционеров пользовались спросом такие изделия
Бардина, как Устав князя Ярослава о мостовых (был в библиотеке
Голицыных, затем попал в коллекцию П. Ф. Карабанова), Устав
о торговых пошлинах 1571 г. (находился в коллекции Н. Ф. Ро-
манченко), «Поучение» Владимира Мономаха (владельцы неиз-
вестны), отрывок Никоновской летописи (последним владельцем
в XIX в. был Хлудов), Сказание об основании Печерской церкви
(хранилось у Царского, затем Строева и Погодина), Сказание о
Борисе и Глебе (находилось в библиотеке Голицыных, затем пе-
решло в собрание Карабанова), Повесть об иконе Николая Зарай-
ского (в 80-х гг. XIX в. находилась в коллекции зарайского купца
А. И. Локтева), Житие Иосифа (хранилось в собрании Погодина),
Послание Александра Македонского славянам (оказалось в со-
браиии графа Уварова), Сулвджк в таделяо праьоглавпук» (вла-
дельцы неизвестны), «Правила» митрополита Иоанна (приобре-
107
тены графом Толстым), Каноны на Рождество Христово (владель-
цы неизвестны), Сказание о Данииле Пророке (владельцы неиз-
вестны), Житие Александра Невского (приобретено графом Тол-
стым)20
Названные и другие рукописи уже в XIX в в основном были
известны как подделки Бардина Ряду из них посвящены специ-
альные исследования, разоблачающие фальсификации на основе
палеографического и кодикологического анализа Это облегчает
нашу задачу при характеристике типологии бардинских подделок,
что является, пожалуй, наиболее интересным в его «творчестве»
Прежде всего отметим, что все подделки, за некоторым ис-
ключением, связаны с памятниками исторического содержания,
как правило, уникальными, представляющими большую ценность
для науки Более того, фальсификатор не сочинял тексты ранее
неизвестных памятников Он изготовлял списки реально суще-
ствовавших исторических источников, ставших известными в
конце XVIII — начале XIX в В основе подделок лежат либо изда-
ния таких источников (первое издание «Слова о полку Игореве»,
издания Русской Правды 1792 или 1799 гг , Синодального списка
того же памятника 1815 г , первое издание «Поучения» Владимира
Мономаха в 1793 г , первое издание Никоновской летописи и
т д ), либо их подлинные списки Иначе говоря, Бардин не при-
думывал содержание своих подделок — явление достаточно ред-
кое в истории фальсификаций Более того, он не фальсифициро-
вал и тексты оригиналов, как правило, передавая не только их
содержание, но и правописание Малиновский в свое время срав-
нил приобретенную им рукопись «Слова» с первым изданием
поэмы и установил между ними 140 разночтений, подавляющая
часть которых являлась следствием описок, небрежностей фаль-
сификатора и лишь незначительное число, возможно, отразило
его попытки осмыслить по-своему текст поэмы («Славою» вместо
«славию», «Клим» вместо «кликом», «жита» вместо «живота» и
т д )21 Вероятно, не обладая достаточной фантазией либо прояв-
ляя известную осторожность, Бардин отталкивался от подлинных
известных текстов источников, допуская по отношению к ним
несколько видов фальсификаций
Во-первых, он подделывал внешние признаки древних руко-
писей Значительная часть его подделок изготовлена в виде ко-
дексов, в кожаных переплетах, на пергамене как новой выделки
(состаренном им сознательно), так и старинном, с предваритель-
но смытым текстом (палимпсесте) У него была, очевидно, свое-
образная «мастерская» изготовления, старения или смывания пер-
гамена Свои подделки Бардин изготовлял и в виде свитков (пер-
гаменных) В единственном случае — при изготовлении Торгово-
го устава 1571 г — Бардин использовал чистую бумагу XVII в
Внешними признаками он стремился «удревнить» свои изделия
Этому же служили и разработанные им типы почерков — под
108
Сравнительная таблица начертаний букв в подделанных А. И. Бардиным
рукописях. Таблица составлена М. Н. Сперанским.
Устав, полуустав и даже под скоропись. Бардин подражал в основ-
ном почеркам рукописей ХШ—XIV вв. Он употреблял также вязь,
Для выделения заголовков текстов или названий рукописей ис-
пользовал киноварь, золото, рисовал всевозможные заставки и
Миниатюры, то есть создавал «лицевые» рукописи.
109
Во-вторых, понимая, что внешний вид подделки не всегда
может убедить покупателя-коллекционера в ее древности и под-
линности, Бардин снабжал свои изделия послесловиями. Они
содержали, как правило, указания на имя писца и время перепис-
ки рукописей.
Иначе говоря, не вмешиваясь в подлинный текст источника,
Бардин фальсифицировал его списки. Именно здесь он отступал
от роли «копииста», переступал зыбкую черту, отделяющую сти-
лизатора такого рода от фальсификатора. Так, список «Слова о
полку Игореве», проданный Малиновскому, сопровождался по-
слесловием с точной датой и именем писца*: «Написася при бла-
говерном и великом князе Дмитрии Константиновиче. Слово о
походе полку Игорева Игоря Святославля внука Ольгова калуге-
ром убогим Леонтием Зябловым в богоспасаемом граде Суздали в
лето от сотворения мира шесть тысящь осмь сот осемьдесят тре-
тиаго»22. Другой список «Слова», хранившийся у Актова, Бардин
снабдил «рунической» записью, лишь недавно расшифрованной:
«Найдена бысть книга сиа. Преписав с тыия Слово о полку Иго-
рев е Игоря Святославлиа внука Олгова в лето 7326 (1818.— В. К.)
генваря дня 22». Третий список поэмы дополнен в начале записью
о рождении князя Игоря Святославича, его военных походах и
смерти23. Изготовленный Бардиным список Сказания о Борисе и
Глебе содержит послесловие с датой — 1389 г.; «Правила» митро-
полита Иоанна — глаголическую запись об изготовлении рукопи-
си и т. д. В одном случае Бардин с помощью фальсифицирован-
ной записи рискнул удревнить подлинную рукопись XVII в.24
Для ряда подделок Бардина характерно прямое указание на их
автора. Так, в одной рукописи Русской Правды в послесловии он
сообщил, что она списана в «богоспасаемом граде Москве» «мос-
квитянином Антоном Ивановым Бардиным» в феврале 1816 г.
Фальсификатор, видимо, был не лишен чувства юмора и по-
зволял себе посмеиваться над незадачливыми покупателями его
изделий. В поддельной рукописи Жития Александра Невского, в
послесловии, оканчивающемся тайнописью, читаем: «Начата
бысть писанием книга сия житие великого князя благоверного
Александра Невского в лето 7318 (1809.— В. К.) месяца декабря 18
дня, совершена же того же лета марта 10 дня в царствующем граде
Москве москвитяном Антоном Ивановым Бардиным...»25
Кажется, последнее обстоятельство проясняет то, почему,
несмотря на известность Бардина как фальсификатора, его изде-
лия приобретались не только людьми, плохо разбиравшимися в
древних источниках, но и понимавшими в них толк. По существу,
Бардин в какой-то момент своей «деятельности» перешел на ле-
гальное изготовление «под древность» списков различных источ-
* Здесь и далее в книге подобные записи приводятся в упрощенной транс
крипции.
110
ников. Известно, например, что по заказу купца Царского он
изготовил пергаменный список Русской Правды с подлинной
рукописи, принадлежавшей Мусину-Пушкину26. Бардин стремил-
ся (и, очевидно, нередко по просьбе заказчиков) к тому, чтобы
снабдить свои изделия всеми теми аксессуарами древности и под-
линности, которые могли бы поднять их значение, а заодно и
польстить честолюбию богатых коллекционеров. Легальность та-
кого рода изделий Бардина дает нам основание поставить его как
бы между фальсификатором и художником, даже «копиистом»
редких памятников. Его деятельность в этом смысле можно рас-
сматривать не только как эпизод в истории отечественных фаль-
сификаций, но в еще большей степени — как примечательное
явление в истории отечественного коллекционирования. Сам
Бардин из освоенного им ремесла сделал доходный промысел. В
его деятельности мы обнаруживаем элементы некоего «кодекса
правил поддельщика», в основе которого лежал принцип: ничего
не выдумывать, а только подражать внешним признакам подлин-
ных источников и рукописей, «удревнять» изготовленные списки
фальсифицированными записями.
Бардин именно подражал признакам древности. Несмотря на
то, что через его руки прошло много подлинного рукописного
материала, несмотря на несомненные художественные способ-
ности и умение писать «под древность», несмотря на многочис-
ленные и прочные связи с действительными знатоками древно-
стей, благодаря которым он был в курсе новейших открытий (до-
статочно в этой связи указать, что Бардин фабриковал подделки
с разных списков, представлявших разные редакции памятников
письменности), его изделия не были свободны от промахов. В
свое время они были подробно перечислены и проанализирова-
ны М. Н. Сперанским. Их можно распределить на три группы.
Первая группа касается почерка подделок. Их почерк — это
внешнее механическое подражание отдельным особенностям
подлинных древних памятников, без знания изменений во вре-
мени типов почерков. Поэтому в уставном бардинском почерке
можно встретить скорописные начертания, и наоборот. Избегая
вообще сокращений в своих изделиях, Бардин распространял это
и на слова, обычно писавшиеся в подлинных рукописях с сокра-
щениями или под титлами («бог», «господь», «человек», «отец» и
т. д.). В то же время он неожиданно вводил сокращения, чуждые
подлинным памятникам письменности («влкого», «хрбрый»,
«чдтвць», «двькы» и т. д.). Бардин рисовал фантастические, не
встречающиеся в подлинных рукописях инициалы. В своем пись-
ме он злоупотреблял начертаниями йотованного большого юса,
не признавая юса малого, последовательно писал «и» десятерич-
ное перед гласной, а не в конце строки при недостатке места для
«и», как в подлинных рукописях, придавал «и» десятеричному
современное начертание — с одной, а не с двумя точками, ставил
111
знак переноса, несвойственный древним памятникам письмен-
ности, и т. д.27
Вторая группа промахов Бардина относится к внешним при-
знакам рукописей. В древних рукописях существует устойчивая
зависимость между форматом и числом листов в тетрадях, кото-
рые их составляют (например, рукописям в четвертую долю листа
соответствует 8 или 16 листов в тетради). Бардин же составлял
свои рукописи в четверку из тетрадей, насчитывающих 4 листа. Те
же самые рукописи, за редчайшим исключением, в древности не
писались в два столбца, что характерно для изделий Бардина. Не
знала русская письменность и формы пергаменных свитков, к
которым часто прибегал Бардин в своих подделках28.
Третья группа промахов Бардина касается грамматики его
изделий — здесь можно встретить многочисленные, невозможные
для подлинных текстов описки, ошибки в правописании.
После всего сказанного становится понятной роль и личности
Бардина, и его подделок в истории отечественных фальсифика-
ций. «Проделки» Бардина выглядят как мастерски для того време-
ни выполненные шутки, без притязаний на подлинность текстов.
Его «творчество» было своеобразной реакцией на тот поток от-
крытий подлинных памятников письменности, которыми оказа-
лось богато начало XIX в. Одновременно это был деловой ответ
энергичного и знающего торговца-антиквария на сложившуюся
на книжном рынке, благодаря развитию частного коллекциони-
рования, конъюнктуру. Пожалуй, как никто из отечественных
фальсификаторов исторических источников, Бардин преуспел в
своем деле, превратив его в доходный, даже уважаемый коллегами
промысел. И кто знает, может быть, мы еще встретимся не с
одной подделкой, вышедшей из-под пера этого человека. Желаю-
щий быть обманутым да будет обманут, скажем мы в заключение.
Глава девятая
«ВОЗБУДИТЬ ВЕЛИЧАЙШИЕ ОЖИДАНИЯ»
Пресвятая Богородица, почто рыбка
не ловится?— Либо невод худ, либо нет
ее тут.
Русская народная пословица
Подделке, о которой пойдет речь в этой главе, была сужде-
на долгая и славная жизнь. На это, может быть, даже не
рассчитывал ее автор, когда в тишине своего рабочего
кабинета, охваченный достаточно прозаическими целями (о них
мы узнаем позже) и осененный неожиданной идеей, торопливо
набрасывал ее первый вариант.
Речь идет о так называемой «Записке анонима» или «Рукопи-
си профессора Дабелова». Полторы-две страницы текста этой ру-
кописи вот уже более 160 лет вызывает ожесточенные споры, под-
держивает так свойственные людям романтические надежды ни
больше ни меньше как на находку библиотеки Ивана Грозного.
Рукопись содержит краткую опись древнегреческих и латинских
книг, якобы находившихся в этой библиотеке в XVI в., увиденных
и даже частично переведенных неизвестным дерптским пастором
во время его пребывания в России.
Для большей ясности оговоримся сразу: мы отнюдь не склон-
ны сомневаться в существовании библиотеки Ивана Грозного. На
это бесспорно указывает ряд сохранившихся источников, тща-
тельно проанализированных в отечественной и зарубежной лите-
ратуре2. Назовем лишь некоторые из них. Это свидетельство Мак-
сима Грека о книгах библиотеки московского царя, увиденных им
после приезда в Россию, а также указание в ливонской хронике
Ф. Ниенштадта. Последнее особенно важно. Под 1565 г. Ниен-
штадт, со слов побывавших в России при Иване Грозном дерпт-
ского пастора И. Веттермана и дипломата Шреффера, сообщил,
что царь показал Веттерману библиотеку и попросил его переве-
сти находящиеся в ней сокровища.
Надежда на открытие всегда поддерживает поиск, интуиция
ему помогает, но только знания направляют его по верному пути.
Вот почему в историческом поиске важно, чтобы он опирался на
истинные знания. Не являются в этом отношении исключением и
113
8-45
Портрет
Ивана Грозного.
поиски библиотеки Ивана Грозного, поиски, в которых «Записке
анонима» отводилась (и отводится иногда до сих пор) чрезвычай-
но важная роль.
Первое известие о «Записке анонима» принадлежит профес-
сору римского и германского права Дерптского университета
X. X. Дабелову (1768—1830). До прибытия в 1818 г. в Дерптский
университет и во время преподавания в нем Дабелов снискал из-
вестность своими историко-правовыми исследованиями. В 1806—
1807 гг. он работал в библиотеках и архивах Италии и Франции,
в 1813 г.— Гейдельберга и Геттингена. Это позволило ему собрать
богатый материал, обобщенный в ряде книг: «Очерки по истории
Римского государства и его права» (1818), «Историко-догмати-
ческие очерки древнегерманского частного права» (1819), «Древ-
неримское право» (1822) и др.
В 1822 г. в статье «О юридическом факультете в Дерпте» Дабе-
лов опубликовал выдержку из названного им «Указателя неизвест-
ного лица» — список рукописей юридического содержания, не-
114
когда находившихся в библиотеке русского царя. По словам Да-
белова, после приезда в Дерпт, в процессе архивных разысканий
среди неопубликованных бумаг им и был обнаружен этот список2.
Сообщение Дабелова вызвало живой интерес в зарубежных
научных кругах. Находка была высоко оценена в ряде откликов.
Но наряду с этим зазвучали и скептические голоса. Так, в одном
из журналов, выходивших в Галле, неизвестный автор высказал
удивление по поводу находки Дабелова и его доверия к содержа-
нию обнаруженной «Записки анонима»3.
Сообщение Дабелова, вероятно, так и затерялось бы на
многие годы, если бы им не заинтересовался молодой ученый
ф В. Клоссиус (1795 -1838 г.), изучавший право в Тюбингенском
университете и снискавший к этому времени авторитет в ученых
кругах своим открытием (в АмброзианскоЙ библиотеке в Милане)
и изданием новых отрывков из «Юридического кодекса» визан-
тийского императора Феодосия. В 1824 г. Клоссиус прибыл в
Дерпт и в апреле того же года стал ординарным профессором
кафедры уголовного судопроизводства, истории, права и юриди-
ческой словесности. Здесь он и познакомился с Дабеловым и его
находкой.
Уже в ноябре 1824 г в письме к одному из своих коллег,
опубликованном в 1825 г., Клоссиус сообщал, что «существует
рукописный кагалог библиотеки князя Ивана Васильевича Вели-
кого, супруга принцессы Софьи, племянницы последнего грече-
ского императора Этот князь купил много рукописей на Восто-
ке». В письме к другому знакомому, Бюхеру, от 6 мая 1826 г.
Клоссиус вновь указал на этот «каталог», а затем упомянул о нем
и в своей актовой речи в 1829 г.4
Удивительно, но сообщения Дабелова и Клоссиуса либо оста-
лись неизвестными русским ученым, либо не заинтересовали их.
О «Рукописи профессора Дабелова» заговорили во весь голос
лишь после того, как Клоссиус в 1834 г., незадолго до своей смер-
ти, опубликовал большую статью «Библиотека великого князя
Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича»5
Здесь впервые были сообщены и проанализированы все известия
об этом хранилище, а также полностью опубликованы «Записка
анонима» и подробный рассказ о ее находке.
По словам Клоссиуса, Дабелов в Дерите занимался поиском
материалов по истории лифляндского права и «получал с разных
сторон документы, которые сообщались ему частию от разных
посторонних лиц». В 1826 г. Клоссиус узнает от Дабелова, что
среди этих бумаг находились четыре «связки или тетради», обо-
значенные им как «Collectania Pernaviensia». Одна из них, под
№ 4, «была писана не одною рукою, а разными почерками, на
бумаге разных форматов, большего и меньшего, и, по-видимому,
состояла из документов, которые были сшиты вместе без всякого
порядка» Среди этих документов, относящихся к истории Дерпта
115
8*
и Пярну, «находилось на 1,5 или 2 листах (чего он не мог вспом-
нить с точностью) известие одного дерптского пастора, который
имел в своих руках рукописи московского царя». Оно, свидетель-
ствовал Клоссиус со слов Дабелова, «было написано на простона-
родном немецком наречии... мелкими буквами и чрезвычайно
нечетко, желтыми некрасивыми чернилами и на бумаге, также
совсем пожелтелой»6.
Клоссиус привел текст сообщения дерптского пастора, пере-
данный ему Дабеловым:
«Сколько у царя рукописей с Востока.
Таковых было всего до 800, которые частию он купил, частию
получил в дар
Большая часть суть греческие, но также много и латинских.
Из латинских видены мною:
Ливиевы истории, которые я должен был перевести.
Цицеронова книга de republica и 8 книг Historiarum.
Светониевы истории о царях, также мною переведенные.
Тацитовы истории.
Ульпиана, Папиниана, Павла и т. д. Книга Римских законов.
Юстиновы истории.
Кодекс конституций императора] Феодосия.
Вергилия Энеида и 1th.
Calvi orationes et роёт.
Юстинианов кодекс конституций и кодекс новелл.
Сии манускрипты писаны на тонком пергамине и имеют золо-
тые переплеты.
Мне сказывал также царь, что они достались ему от самого
императора и что он желает иметь перевод оных, чего, однако, я
не был в состоянии сделать.
Саллюст[ия] Югурт[инская] война и сатиры Сира.
Цезаря комментарий] de bello Gallico и Кодра Epithalam.
Греческие рукописи, которые я видел, были:
Полибиевы истории.
Аристофановы комедии.
Basilica и Novelloe Constitutiones, каждая рукопись также в
переплете.
Пиндаровы стихотворения.
Гелиотропов Gynothaet
Гефестионовы Geographica
Феодора, Афанасия, Lamoreti и других толкования новелл.
Юстин[иановы] зак[оны] аграр[ные].
Zamolei Mathematica.
Стефанов перевод пандектов.
. реч (и) и ... Hydr
116
Иван Грозный показывает сокровища английскому послу Горсею. С картины
художника А. Д. Литовченко.
... пиловы Истории.
Кедр? ...Char и эпиграммы
Baphias Hexapod и Evr».
Далее Клоссиус писал, что по приезде в Дерпт в 1824 г. его
первым желанием было отыскать оригинал «Рукописи профессо-
ра Дабелова», «ибо я предполагал вместе с г. профессором Дабе-
ловым, что оный находится в архиве перновского городского со-
вета». Однако поиски оказались тщетными, даже старые архиви-
сты не могли припомнить указанной связки. Не значилась она и
ни в одной из описей. Похожая по характеру документов тетрадь
была, правда, в 1820 г. передана Дабелову городовым фискалом
Пярну Э. Франтценом. «Так как и г. Франтцен,— продолжал
Клоссиус,— не помнил, чтоб он сообщал профессору Дабелову
что-нибудь, кроме этого одного тома, и осведомления мои в дру-
гих местах остались без всякого успеха, то я принужден был вовсе
отказаться от надежды увидеть собственными глазами этот до-
стопримечательный документ»7.
Заключая свою публикацию, Клоссиус писал: «Вот список
творений, который во всяком случае, если даже и отнесен мною
к неточности и незнанию автора, должен возбудить величайшие
ожидания. БакмеЙстер сомневается вообще во всем повествова-
нии Ниенштадта, но ему было неизвестно, что сей последний
117
приводит в свидетели самого Веттермана и что существование
библиотеки подтверждается известиями жизнеописателей Мак-
сима Грека, а теперь и открытием, которое сделал профессор
Дабелов»8.
Таким образом, в 1834 г. научная общественность впервые
получила возможность познакомиться с обширным перечнем
книг библиотеки московского царя. Перечень производил силь-
нейшее впечатление. В самом деле, в нем содержалась ценнейшая
информация: «Рукопись профессора Дабелова» сообщала о спо-
собе комплектования библиотеки московского царя (за счет даре-
ний и покупки); становилось известно общее число рукописей —
до 800 (греческих и латинских); приводился перечень тех из них,
которые наиболее заинтересовали дерптского пастора, причем
назывались авторы и произведения, не только известные ученому
миру («История» Тита Ливия, «Жизнь цезарей» Светония, «Исто-
рия» Тацита, «Энеида» Вергилия, «Югуртинская война» Саллю-
стия, «История» Полибия, «Комедии» Аристофана, «Песни» Пин-
дара), но и малоизвестные, а то и вовсе неизвестные («О респуб-
лике» и 8 книг «Истории» Цицерона, «Оратории и поэмы» Каль-
вия, «Сатиры» драматурга Сира, «Корпус» Ульпиана, Папиана и
Павла, «Gynothaet» Гелиотропа и др.). «Записка анонима» сооб-
щала, что неизвестный дерптский пастор «должен был» и перевел,
по всей видимости, на русский язык «Историю» Ливия, «Жизнь
цезарей» Светония и целый ряд произведений других латинских
авторов.
Публикация Клоссиуса была воспринята как исключительно
добросовестное и тщательное исследование. Это была первая,
наиболее полная работа о библиотеке Ивана Грозного и его отца.
В общем контексте положительного отношения к выводам Клос-
сиуса воспринималось и его известие о «Записке анонима». Она
рассматривалась как достоверное свидетельство о рукописных
богатствах, сохранявшихся в России на протяжении многих ве-
ков. В качестве бесспорного источника «Записка» была использо-
вана в работах С. П. Шевырева9, И. Н. Жданова10, В. С. Иконни-
кова11 и других исследователей. Постепенно неясные обстоятель-
ства открытия и утраты «Рукописи профессора Дабелова», неопре-
деленность ее содержания отходили на задний план, и сама она
стала рассматриваться как органическое продолжение известия
«Хроники» Ниенштадта о пасторе Веттермане. Так, например,
Шевырев прямо утверждал, что «Грозный показал Веттерману
свою библиотеку, который составил ей каталог, найденный Дабе-
ловым»12.
В сферу серьезного научного внимания «Рукопись профессора
Дабелова» вновь попала в начале 90-х гг. XIX в. В 1891 г. в Россию
прибыл профессор Страсбургского университета Э. Тремер, объ-
явивший о своем намерении осуществить поиски в московских
хранилищах и в кремлевских дворцовых подвалах старинной цар-
118
ской библиотеки. Планы Тренера вызвали живой интерес в рус-
ских ученых кругах. Здесь не место рассказывать о том, какую
оживленную полемику породили соображения Тремера относи-
тельно возникновения и сохранности царской библиотеки13. Важ-
но подчеркнуть, что Тремер и его сторонники полностью прини-
мали «Записку анонима» как подлинный и достоверный истори-
ческий источник, тогда как их критики высказали целый ряд серь-
езных возражений.
Едва ли не первым с сомнениями относительно «Рукописи
профессора Дабелова» выступил историк Н. П. Лихачев. 19 марта
1893 г. он сделал доклад в Обществе любителей древней письмен-
ности о библиотеке московских царей. Коснувшись в нем «Запис-
ки анонима», он констатировал «странную забывчивость профес-
сора Дабелова, открывшего известие о списке рукописей царской
библиотеки», и, как сказано в информации о докладе, «счел воз-
можным игнорировать этот список до нахождения дабеловской
связки»14.
В книге, вышедшей спустя год после прочтения доклада, Ли-
хачев более подробно остановился на «Рукописи профессора Да-
белова». Отметив неясность обстоятельств открытия и исчезнове-
ния ее оригинала, Лихачев особо подчеркнул другие факты, за-
ставляющие, по его мнению, сомневаться в подлинности и досто-
верности этого источника. Прежде всего, ряд известий о
сочинениях и авторах, имевшихся, согласно «Рукописи профес-
сора Дабелова», в библиотеке московских царей, удивительно
совпадает с тем, что стало известно об этих сочинениях и авторах
в зарубежной научной литературе в 1822—1826 гг. Это дает осно-
вание подозревать, что такие публикации могли послужить одним
из источников «Записки анонима». Далее у Лихачева вызвало
недоумение и то обстоятельство, что Дабелов, тщательно скопи-
ровав перечень книг библиотеки, вплоть до указания многоточи-
ем непрочитанных слов и даже отдельных букв оригинала, в то же
время не потрудился переписать начало рассказа неизвестного
дерптского пастора. Более того, подчеркнул Лихачев, Дабелов не
записал, а впоследствии «забыл» имя пастора, составившего ката-
лог библиотеки, утверждая лишь, что им был не Веттерман. «Са-
мая забывчивость Дабелова относительно имени пастора,— за-
ключал Лихачев,— с скептической точки зрения объясняется
осторожностью человека, знакомого с тщательностью, с какой
немцы разрабатывают свою историю: у немцев и пасторы XVI
столетия могли оказаться на счету»15.
Лихачев, таким образом, не только привел ряд соображений,
Доказывающих фальсифицированный характер «Записки анони-
ма», но и, по существу, связал фальсификацию с именем профес-
сора Дабелова. Д
Знаменательно, что историк С. А. Белокуров, книга которого
о библиотеке Ивана Грозного оспаривала многие выводы работы
119
Лихачева относительно «Рукописи профессора Дабелова», занял
аналогичную позицию, подкрепив ее рядом новых аргументов.
Отметив, что данные языка источника не позволяют его дати-
ровать хотя бы приблизительно, Белокуров также обратил внима-
ние на то, что из «Записки анонима» не ясно, о библиотеке какого
московского царя в ней идет речь. «Записка» написана таким
образом, что упоминаемый в ней царь может быть отнесен не
только к XVI, но даже к XVIII в. Далее Белокуров констатировал
несомненную связь данных «Рукописи профессора Дабелова» с
показаниями пастора Веттермана в «Хронике» Ниенштадта, под-
черкнув, что нет оснований считать анонимом Веттермана, ибо
автор «Записки» демонстрирует в ней широкую эрудицию. «Весь-
ма сомнительно», считает Белокуров, чтобы Иван Грозный поже-
лал иметь переводы классиков античности. «Весьма странно» так-
же, что не сохранился ни один из сделанных дерптским пастором
переводов, о них нет даже никаких упоминаний в известных ис-
точниках. Наконец, отметил Белокуров, «вселяет недоверие к
рассказу» анонима сам перечень книг — только очень редких или
известных по упоминаниям, хотя в царской библиотеке, судя по
рассказу анонима, их было множество. По мнению Белокурова,
фальсификатор «Рукописи профессора Дабелова» положил в ее
основу известие Веттермана, впервые опубликованное в XVIII в.
в труде историка И. Г. Арндта, а значит, изготовление подделки
можно отнести к середине XVIII в., когда вышел в свет труд Арнд-
та. Касаясь автора фальсификации, Белокуров склонялся к тому,
чтобы считать им Дабелова, не отрицая, впрочем, что и Дабелов
мог быть введен в заблуждение неизвестным лицом16.
По предложению Белокурова в 1895 г. прибалтийские ученые
обратились через газету с просьбой помочь в поисках оригинала
«Рукописи профессора Дабелова». Поиски оказались тщетными17.
В рецензии на труд Белокурова его точку зрения на «Записку
анонима» поддержали Д. А. Корсаков и М. Г. Соколов, прямо
назвавшие ее фальсификацией18.
С выводами Белокурова и Лихачева, однако, решительно не
согласился такой авторитетный ученый, как А. И. Соболевский. В
рецензии на книгу Белокурова он заметил, что у современных
исследователей нет оснований подозревать Дабелова, ибо в этом
случае остаются неизвестными мотивы подделки. «Если, может
быть, и было в его интересах сказать что-нибудь неизвестное о
Corpus’e Ульпиана, Папиана и Павла,— писал он,— то какую цену
могло иметь для его славы простое указание на нахождение этого
Corpus’a в московской библиотеке давних времен?»19 По мнению
Соболевского, необходимо самое пристальное внимание к свиде-
тельству анонима, который, конечно, «много налгал», но «был в
Москве (судя по всему, во второй половине XVI в.) и ...имел
какие-то сведения о богатой ценными и редкими книгами цар-
ской библиотеке»20.
120
После скептических соображений Лихачева и Белокурова ре-
цензия Соболевского вновь открывала надежды на достоверность
и подлинность «Рукописи профессора Дабелова», Однако преодо-
леть зародившиеся сомнения было уже нелегко. Не случайно
Иконников, первоначально полностью принимавший «Записку
анонима», после книг Лихачева и Белокурова признал, что доку-
мент, опубликованный Клоссиусом, «по обстоятельствам его от-
крытия и исчезновения... действительно возбуждает большие со-
мнения и требует более основательного подтверждения»21.
Жаркие споры «Рукопись профессора Дабелова» вызвала на X
Археологическом съезде в Риге в 1896 г. В прениях до докладу
Белокурова профессор Р, Гаусманн достаточно осторожно выра-
зил свое отношение к этому документу. С одной стороны, он
«признавал известие Дабелова очень сомнительным», но с дру-
гой — подчеркивал важность того, что «Клоссиус относится к
нему с полным доверием»22. На иную позицию встал Ю. А. Кула-
ковский, отметивший, что в «Записке анонима» названы произве-
дения, «или совершенно исчезнувшие для нас, или сохранившие-
ся в ничтожных фрагментах, а такое сочинение, как Historiarum
Цицерона, даже никогда не существовало»23.
Осторожно выразил свое отношение к «Рукописи профессора
Дабелова» Н. Н. Зарубин, ограничившись краткой историографи-
ческой справкой и замечанием, что «Записку анонима» «как по
обстоятельствам ее открытия, так и по сообщаемым ею сведениям
считают не внушающей доверия, и ряд исследователей ее досто-
верность отрицает»24. Немногословны в своих заключениях и
многие из позднейших исследователей. Так, М. Н. Тихомиров в
работе о библиотеке Ивана Грозного ничего вообще не говорит о
«Рукописи профессора Дабелова»25, А, А. Зимин ограничился за-
мечанием, что находка оригинала этого источника существенно
помогла бы «разгадать тайну библиотеки Ивана Грозного»26,
Правда, продолжают звучать и голоса сторонников подлин-
ности этого источника. Книговед М. И. Слуховской полагал, что
«Записка анонима» «наиболее заманчивый, хотя и “ненадежный”,
то есть подлинный, но не во всем достоверный, источник о биб-
лиотеке московских царей»27. Много внимания анализу и розыску
«Рукописи профессора Дабелова» посвятил археолог и писатель
И. Я. Стеллецкий. Вот как передает он рассказ Клоссиуса о на-
ходке и утрате «Записки анонима». Дабелову, пишет Стеллецкий,
«посчастливилось найти в архивной связке, выписанной из пер-
новского архива, черновую, неоконченную Веттермановскую
опись библиотеки Ивана Грозного..., по использовании (он.—
В. К.) вернул [ее] в Пернов. Затем, под нажимом профессора Клос-
сиуса, Дабелов потребовал ее обратно для доследования, но уже
не получил»28. Более того, по сообщению Стеллецкого, сам он,
готовясь в 1913 г. к XV Археологическому съезду в Новгороде,
нашел эту связку «в Пернове и лично просмотрел всю опись»!29
121
Как источник, абсолютно не подверженный каким-либо со-
мнениям, «Записку анонима» использовал в своих книгах писа-
тель Р, Т. Пересветов30. Немало усилий на ее поиск и изучение
потратил и писатель В. Н. Осокин, опубликовавший в свое время
в газетах и журналах целый ряд очерков о библиотеке Ивана Гроз-
ного. По его словам, покойный Стеллецкий, говоря ему о своей
находке в 1913 г. оригинала «Рукописи профессора Дабелова»,
убеждал: «Поезжайте в Пярну..., быть может, там все-таки уцелел
список Дабелова. Я старый и больной и не могу туда поехать»31.
Осокин в конце концов внял настойчивому пожеланию Стел-
лецкого. Побывав в Пярну и Тарту, он заявил, что ему удалось
обнаружить «следы» «Записки анонима»: свидетельство о заметке
в пярнской газете о состоявшейся в городе в 30-х гг. выставке
«древних пярнуских актов, а среди них и считавшийся потерян-
ным список библиотеки Ивана Грозного». По словам Осокина,
его добрый знакомый тартуский краевед Пент Нурмекунд взял на
себя нелегкий труд просмотреть в поисках этой заметки весь ком-
плект газеты за 1930—1934 гг. Увы, положительных результатов
мы пока не имеем.
Да и как им быть, если сам Осокин спустя несколько лет после
столь обнадеживающего сообщения уже ни слова не говорил о
разысканиях Нурмекунда. Как им быть, если в писательском во-
ображении Осокина, как и Стеллецкого, даже пересказ статьи
Клоссиуса о находке и утрате «Рукописи профессора Дабелова»
весьма далек от оригинала. Послушаем, однако, Осокина, а заод-
но сравним его рассказ с приведенным выше рассказам Дабелова.
«Все началось с того, что в 1822 г. на имя профессора Дерпт-
ского университета Христиана Дабелова пришел пакет, отправ-
ленный из небольшого приморского городка тогдашней Эстлянд-
ской губернии Пернова. Дабелова это не удивило. По его прось-
бе — а был он к тому времени уважаемым ученым-юриспруден-
том — из разных городских архивов то и дело присылали ему для
публикации в специальных изданиях старинные документы...
Однако, вскрыв пакет, на этот раз Дабелов не мог не удивиться...
пунктуальный Дабелов тщательно снял копию, отправил письмо
обратно и, верный своей привычке публиковать каждый важный
документ, напечатал о нем сообщение в одном из рижских изда-
ний». И далее: «Мы, конечно, не можем документально точно
восстановить происходившую между ними (Дабеловым и Клосси-
усом.— В. К.) беседу, но из дальнейшего хода дела выясняется,
что Клоссиус спросил Дабелова, имеется ли у него подлинная
рукопись, и огорчился, узнав, что он отправил ее назад... Успоко-
ившись, Клоссиус подумал, что, собственно говоря, эта странная
потеря не так уж велика: важна в конце концов не бумага, а сама
библиотека»32.
Итак, «пунктуальный» Дабелов и «успокоившийся» Клоссиус
должны исключить какие-либо сомнения и у критически настро-
122
енного современного читателя — в конце концов, говорит Осо-
кин, «Записка анонима» — это всего-навсего «бумажка». Была она
или нет — не имеет значения, важно, что она могла быть в роман-
тическом воображении Дабелова, Клоссиуса, Осокина. Правда,
остается непонятным, зачем нужно было стремиться в Пярну,
выполняя завещание умирающего Стеллецкого? Что же касается
выводов Лихачева, Белокурова, осторожной позиции других ис-
следователей, то о них просто можно умолчать: не стоит тратить
бумагу на их сколько-нибудь критический разбор, если Осокину
и так все ясно.
Легенда оказалась живучей. Будоража воображение пылких и
увлекающихся людей, она обрастала новыми подробностями.
Совсем недавно, например, А. Иванов писал: «По неполному
списку, дошедшему до наших дней, в книжном собрании царя
находилось около 800 рукописей на греческом и латыни, древне-
еврейском и арабском языках... А какая ценность сочинения ав-
торов, побывавших на нашей прародине — земле древних славян
и скифов — и описавших ее!»33
На этом мы могли бы закончить обзор литературы, посвящен-
ной «Записке анонима», если бы к ней не обратился серьезный и
авторитетный исследователь А. А. Амосов.
Рассуждения Амосова представляют наиболее завершенный,
продуманный свод аргументов, призванных подтвердить досто-
верность и подлинность «Рукописи профессора Дабелова». По-
этому мы остановимся на них подробнее.
Прежде всего Амосов пытается определить характер «Рукопи-
си профессора Дабелова». По его мнению, «форма построения»
этого источника говорит о том, что это «нечто вроде памятной
записки (в другом месте — «деловое письмо».— В. К.), адресован-
ной неизвестным пастором какому-то лицу, запросившему его о
книгах царя Ивана»34. В таком утверждении имеется по меньшей
мере две натяжки. Во-первых, как подметил еще Белокуров, нет
ясности, о библиотеке какого московского царя идет речь в «За-
писке анонима». Во-вторых, она не содержит абсолютно никаких
данных, свидетельствующих, что памятная записка или письмо
адресовано одним неизвестным другому, да к тому же по просьбе
последнего. С равным основанием ее можно назвать и личной
памятной запиской, и выпиской из какого-то сочинения.
Далее Амосов предполагает, что оригинал дабеловской копии
был черновиком, иначе «вряд ли возможно объяснить то, что за-
частую названия произведений обозначены лишь начальными
буквами первого слова»35. Однако объяснения этому также могут
быть самые разные. Достаточно представить ёебе, что переписчик
«Записки анонима» копировал оригинал в спешке, не всегда раз-
бирал его, в том числе из-за дефектов. Наконец, это могло быть
просто-напросто ловким приемом фальсификатора (о чем свиде-
тельствуют уже известные нам подделки).
123
Пытаясь объяснить поразительную осведомленность неиз-
вестного дерптского пастора о книжном собрании московского
царя, Амосов пишет, что тот, как человек с богословским образо-
ванием, «не только мог, но и обязан был свободно ориентиро-
ваться в книжности. Беглого просмотра хорошо сохранившихся
рукописей (что оговорено в сообщении анонима) было вполне
достаточно для определения (хотя бы на основании предисловий
и выходных записей) автора и названия памятника»36. Здесь что
ни слово, то домысел. В самом деле, пастор обнаруживает велико-
лепные знания не только сочинений отцов церкви, что вполне
естественно, но и классической литературы античности, а также
проявляет особый интерес к материалам юридического содержа-
ния. Каким был просмотр, беглым или внимательным (вспомним,
что пастор перевел ряд книг),- - нам неизвестно. Амосов, сам
много сделавший для собирания и описания памятников, не мог
не понимать, что значит пересмотреть если не 800, то хотя бы и
пару сотен рукописей и тем более идентифицировать их. Воисти-
ну пастор должен был быть фантастически работоспособным че-
ловеком, уникальным энциклопедистом, да и полиглотом тоже.
По мнению Амосова, «Записка анонима» делится отчетливо на
две части: перечень того, что царь желал видеть переведенным, и
остальное. Отмечая, что в первой части в основном находятся
исторические и законодательные памятники, Амосов связывает
интерес к ним русского царя с начавшейся на рубеже 70-х гг. XVI в.
работой по созданию летописи, известной под названием Лицево-
го свода. Но если исходить из такой логики, то можно приурочить
контакт анонима с русским царем и к 1497 г., и к 1550 г., и даже
к 1649 г., когда велись работы над Судебником 1497 г., Судебни-
ком 1550 г. и Соборным Уложением 1649 г. Впрочем, дело даже не
в этом. Если о жанре «Рукописи профессора Дабелова» еще можно
спорить, то ее структура бесспорна: первая часть — перечень ла-
тинских рукописей, а вторая — греческих. И эта структура, как
увидим, была не случайна — именно в ней просматривается один
из признаков подлога.
Касаясь обстоятельств открытия и утраты «Записки анонима»,
а также сомнений в ее подлинности, Амосов пытается доказать,
что все связанное с этим легко объясняется другими аналогичны-
ми случаями: находкой и гибелью в конце XVIII — начале XIX в.
ряда действительно древних памятников, типологией действи-
тельных подделок и их мотивами и т. д Однако все приведенные
им примеры не отражают какой-либо закономерности, в которую
можно «вписать» «Рукопись профессора Дабелова», и не служат
подтверждением ни подлинности, ни поддельности ее.
Наконец, говоря о самом Дабелове, Амосов старается убедить
читателя в том, что у него не обнаруживается ни явных мотивов
фальсификации, ни необходимых знаний для изготовления под-
делки. Относительно мотивов фальсификации мы поговорим поз-
124
же, что же касается эрудиции профессора Дабелова, нельзя не
признать странным, что Амосов, приписывающий обширные по-
знания неизвестному пастору, отрицает их у Дабелова — автора
целой серии книг, специально посвященных истории права, и к
тому же человека с европейским университетским образованием.
Анализ содержания «Записки анонима» Амосовым не дал ни-
каких новых доказательств ее подлинности. Остались неопроверг-
нутыми и все те соображения, которые были высказаны Лихаче-
вым и Белокуровым об обстоятельствах появления и исчезнове-
ния «Записки анонима». Однако справедливости ради нужно от-
метить, что в статьях и комментариях Амосова к изданию книги
Зарубина о библиотеке Ивана Грозного не утверждается подлин-
ность «Рукописи профессора Дабелова» и даже констатируется,
что уверенность Осокина в существовании этого документа и его
полной достоверности пока не подкреплена должным анализом
всех источников.
Сомнения в подлинности «Рукописи профессора Дабелова» и
до сих пор являются чрезвычайно важными. Мы не будем их пов-
торять здесь, приведем лишь в развитие и дополнение ряд новых
соображений.
Прежде всего укажем на противоречие в словах Дабелова,
переданных Клоссиусом. По показанию Клоссиуса, Дабелов по-
лучал материалы для своих ученых «штудий» как из официальных
хранилищ, так и от «посторонних лиц», то есть из частных собра-
ний. Между всеми этими бумагами им и была обнаружена связка,
обозначенная самим Дабеловым номером 4. То есть происхождение
«Рукописи профессора Дабелова» совершенно не ясно: попала ли
она к нему из официального хранилища или из архива (коллек-
ции) частного лица. Поэтому представляется непонятным реши-
тельное намерение Дабелова и Клоссиуса разыскивать оригинал
«Записки анонима» в официальных хранилищах. Объяснить это
можно только одним — стремлением связать происхождение до-
кумента именно с официальным хранилищем, оттенив тем са-
мым один из формальных признаков его подлинности.
В сообщении Клоссиуса имеются и хронологические неувяз-
ки. Он определенно указывает, что по приезде в Дерпт в 1824 г.
его первым желанием было найти оригинал «Записки анонима».
Однако далее следует, что, с одной стороны, сам Дабелов уже в
1820 г. разыскивал его, а с другой стороны — их совместные по-
иски относятся к 1826 г.; именно этим годом Клоссиус датировал
описание рукописи, сделанное для него Дабеловым, а следова-
тельно, он не мог проводить разыскания раньше — бессмысленно
Искать то, о чем не имеешь представления. Мы не беремся объяс-
нить эти несоответствия, отметим лишь, что сами по себе они
Довольно странны.
Обратим внимание и на ряд других моментов. В первом извес-
тии о «Записке анонима», приведенном Дабеловым, говорится
125
только о рукописях юридического содержания из библиотеки
московского царя. Документ, опубликованный Клоссиусом, со-
держит перечень не только юридических, но и исторических и
литературных сочинений античности, порождая естественные
подозрения в доработке, дополнении «Записки анонима» после
1822 г. Ряд включенных в нее сочинений соответствуют тому, что
стало о них известно в 1822 г. или позже. Так, в «Рукописи
профессора Дабелова» упоминаются «Светониевы истории о ца-
рях» и сказано об их переводе немецким пастором. Примечатель-
но, что еще хронист П. Иовий в своей книге о Московском цар-
стве, изданной в 1600 г., сообщил, что русским известен перевод
некой «Истории римских императоров». Это было использовано
Н. М. Карамзиным в 7-м томе «Истории государства Российско-
го»: «Мы имели в переводах сочинения св. Амвросия, Августина,
Иеронима, Григория, Историю римских императоров (вероятно,
Светонову), Марка Антония и Клеопатры...»37
Далее «Рукопись профессора Дабелова» упоминает «Цицеро-
нову книгу de republica и 8 книг Historiarum». Если о «Historiarum»
ничего не известно и поныне, то о «de republica» первое известие
появилось в 1822 г., когда были опубликованы найденные фраг-
менты этого сочинения, а в 1823 г. появился их французский
перевод. Более того, в 1824 г. в «Лейпцигской литературной газе-
те» со ссылкой на записки о России Л. Мюллера (Меллера), из-
данные в 1585, 1586 и 1606 гг., сообщалось, что волынский дворя-
нин Войнуский имел у себя это сочинение. Год спустя известие об
этом было опубликовано в России П. И. Кеппеном. «Мы не теря-
ем надежды,— писал он, — чтобы случай, а особливо усердие по-
чтенных соревнователей истинного просвещения не открыли нам
рукописи, коея погибель можно бы почесть существенною поте-
рею для классической литературы, а утайку — литературным пре-
ступлением»38.
Приведенные факты обращают на себя внимание примеча-
тельным совпадениех( появившихся в 20-х гг. XIX в. известий о
ряде произведений античности с данными «Рукописи профессора
Дабелова».
Но для окончательного решения вопроса о фальсификации
этого источника попробуем выяснить, что было известно о биб-
лиотеке московских государей к тому времени, когда «Записка
анонима» попала в поле зрения ученых.
Еще в 1776 г. библиотекарь Императорской Академии наук
И. Бакмейсгер, приводя рассказ Арндта о том, как Иван Грозный
показывал Веттерману свою библиотеку, отметил, что этот рас-
сказ недостоверен39. В 1780 г. профессор Московского универ-
ситета X. Ф. Маттеи также выразил сомнение на этот счет, хотя и
заметил: «Если и истинно то, что передают о библиотеке, то нуж-
но думать, что в ней были греческие и латинские печатные
книги»-4.
126
В начале XIX в. наиболее полный, хотя и специально не сис-
тематизированный свод известий о библиотеке был помещен в
«Истории» Карамзина, ее первых девяти томах, вышедших в
1818-1821 гг.
Уже в пятом томе своего труда, говоря о состоянии страны «от
нашествия татар до Иоанна III», историограф коснулся Сино-
дальной (Патриаршей) библиотеки, полагая, что в основе ее «была
митрополитская, заведенная во время господства ханского над
Россией и богатая не только церковными рукописями, но и древ-
нейшими творениями греческой словесности»41. В следующем
томе Карамзин пространно рассказал о женитьбе Ивана III на
Софье Палеолог и отметил, что после этого «многие греки» «обо-
гатили спасенными от турецкого варварства книгами московские
церковные библиотеки»42.
Седьмой том «Истории» содержал еще более любопытные,
ранее вовсе неизвестные сведения из обнаруженной Карамзиным
в библиотеке Троице-Сергиевой лавры «Рукописной повести, или
Сказания о Максиме иноке Святогорце Ватопедские обители».
Василий III, писал, основываясь на этом сказании, Карамзин, «в
самые первые дни своего правления, осматривая богатства, остав-
ленные ему родителями, увидел множество греческих духовных
книг, собранных отчасти древними великими князьями, отчасти
привезенных в Москву Софиею и лежавших в пыли без всякого
употребления. Он хотел иметь человека, который мог бы рассмо-
треть оные и лучшие перевести на язык славянский: не нашли в
Москве и послали в Константинополь...»43 Рассказав, далее, о
приезде Максима Грека, Карамзин продолжал: «Увидев нашу
библиотеку, изумленный Максим сказал в восторге: “Государь,
вся Греция не имеет ныне такого богатства, ни Италия, где латин-
ский фанатизм обратил в пепел многие творения наших богосло-
вов, спасенные моими единоземцами от варваров Магомето-
вых”»44.
Наконец, в девятом томе «Истории» читатели познакомились
с рассказом дерптского пастора Веттермана из «Хроники» Ни-
енштадта, изложенным Карамзиным по изданным в середине
XVIII в. сочинениям Гадебуша и Арндта. «Царь,— писал Карам-
зин,— отменно уважал сего добродетельного мужа (Веттермана.—
В. К.) и велел ему разобрать свою библиотеку, в коей Веттерман
нашел множество редких книг, привезенных некогда из Рима,
вероятно, царевною Софиею»45. Заметим, что Карамзин достаточ-
но точно передал рассказы Гадебуша и Арндта по «Хронике»
Ниенштадта. Гадебуш писал о Веттермане как о бывшем на от-
личном счету у русского царя, а Арндт добавил, что Веттерман
должен был «привести в порядок превосходную царскую библио-
теку, которая некогда пришла из Рима и, наверное, более ста лет
лежала спрятанной за тремя сводами»46.
Попытаемся теперь сопоставить данные «Рукописи профессо-
127
ра Дабелова», свидетельства Ниенштадта—Веттермана по Арндту,
интерпретацию их у Карамзина и оригинальный текст из «Хрони-
ки» Ниенштадта. которая была издана полностью только в 1834 и
1839 гг. Сразу же заметим, что «Записка анонима» далеко отстоит
от оригинального рассказа Ниенштадта. Последний, например,
сообщил, что Веттерман видел в библиотеке Ивана Грозного не
только греческие и латинские, но и еврейские рукописи, полу-
ченные из Константинополя (в других списках — из Рима) и хра-
нившиеся не менее ста лет замурованными. Именно из их числа
Веттерману было предложено перевести «какую-нибудь». Намно-
го ближе сообщение «Рукописи профессора Дабелова» к интер-
претации свидетельства Ниенштадта у Арндта, сочинение кото-
рого, как мы отмечали, было использовано Карамзиным. «Запис-
ка анонима» совпадает с пересказом Карамзина и еще в одном
существенном обстоятельстве: в ней, как и у Карамзина, нет ни-
какого намека на то, что библиотека московских царей в течение
столетия была замурована.
Однако важнее в данном случае не совпадения «Рукописи
профессора Дабелова» с рассказом Карамзина, а расхождения,
говорящие, что именно «История» лежала перед глазами автора
«Записки анонима», который свое сочинение как бы противопо-
ставил повествованию Карамзина.
В чем это выразилось? Карамзин уверял читателей, что соби-
рание древних рукописей имело в России давние традиции. При-
чем, по Карамзину, эти традиции касались исключительно грече-
ских рукописей. Их привозили греки, собирали великие князья. В
«Записке анонима» все наоборот: всего лишь некий «царь» отчас-
ти купил, отчасти получил в дар сочинения античных авторов.
Знаменательно, что какое-то количество латинских рукописей
«царю» досталось от императора Священной Римской империи.
Противопоставление усиливается еще больше фигурой перевод-
чика. Карамзин рассказал о том, как Василий III, желая перевести
греческие сочинения, пригласил в Россию православного инока
Максима Грека. В «Рукописи профессора Дабелова» говорится,
что по просьбе «царя» неизвестный пастор перевел или должен
был перевести латинские книги.
Итак, нетрудно заметить, в чем суть противопоставления. В
«Записке анонима» автор старательно стремится подчеркнуть
интерес некоего русского царя к латинской книжной традиции.
Это коснулось даже такой малозаметной, но символической дета-
ли: Карамзин сообщал, что Максим Грек увидел в библиотеке
Василия III греческие рукописи в пыли, а аноним отметил, что
латинские книги находились в прекрасном состоянии и имели
даже золотые переплеты.
Тонкая и неназойливая полемическая позиция анонима по
отношению к рассказу Карамзина основывалась не только на тек-
сте «Истории». Примечаниями к этому тексту была навеяна и
128
сама загадочная фигура переводчика в «Рукописи профессора Да-
белова». В примечаниях Карамзина к 8-му тому «Истории» был
помещен документ, в котором говорилось о предложении Ивана
Грозного саксонцу Шлитту привезти из Германии в Москву ху-
дожников, аптекарей и «людей, искусных в древних и в новых
языках, даже феологов» и упоминалось со ссылкой на сочинения
Шлитта и Гадебуша о том, что первый привез-таки в Россию
четырех «феологов», то есть переводчиков47. В одном из примеча-
ний, продолжая эту тему, Карамзин привел текст письма Шлитта
к Карлу V от имени Ивана Грозного. Среди прочего в нем гово-
рилось: «Желая соединения вер, мы хотели иметь ученых бого-
словов немецких, чтобы они узнали наш закон, а мы ваш латин-
ский»48.
Итак, становится ясно, почему в «рукописи профессора Дабе-
лова» нет никаких данных о переводчике, а сам Дабелов говорил
Клоссиусу, что им был пастор, имя которого он запамятовал.
Фальсификатор находился перед выбором: либо связать каким-то
образом «Записку анонима» с пастором Веттерманом, либо пре-
вратить «Рукопись профессора Дабелова» в сочинение неизвест-
ного лица, имея в виду, что читатель мог подразумевать под ним
одного из четырех «феологов», прибывших при Иване Грозном в
Россию.
Однако и в том и в другом случае факт биографии неизвестно-
го переводчика неизбежно оказывался связанным с событиями
второй половины XVI в. Но как раз именно этого не хотел фаль-
сификатор, поскольку «про себя» он не мог игнорировать сведе-
ния, приведенные Карамзиным о Максиме Греке и библиотеке
Василия III. Поэтому для соединения разновременных истори-
ческих фактов фальсификатор нашел остроумный выход: он сде-
лал «Записку анонима» как бы вневременной. Мы уже обращали
внимание на то, что из документа невозможно понять, о библио-
теке какого русского «царя» идет в нем речь. С точки зрения
фальсификатора, упоминание именно «царя», а не, скажем, «ве-
ликого князя» (что сразу же указывало бы на создание «Записки
анонима» до венчания на царство Ивана Грозного) полностью
соответствовало историческим реалиям XV—XVI вв. Здесь он так-
же опирался на Карамзина, который писал, что еще Иван III «в
сношениях с иностранцами принимал имя царя»49.
На наш взгляд, фальсификатор пользовался еще одним источ-
ником при фабрикации подлога. Еще в XVIII в. в Европе стало
известно сочинение Веспасиано да Бистиччи «Жизнеописания
замечательных людей XV века». Среди прочих здесь было поме-
щено и жизнеописание герцога Урбинского Федерико. Веспаси-
ано да Бистиччи, рассказывая о жизни своего героя, писал, что
тот не только хорошо владел ремеслом воина, но и знал латин-
скую, греческую литературу, теологические сочинения. Желая
приобрести светское образование, Федерико «прочел и часто пе-
129
9-45
речитывал поэтов и исторические сочинения Ливия, Саллюстия,
Квинта Курция, Юстина, комментарии Цезаря, которые без кон-
ца восхвалял; прочитал все сорок восемь жизнеописаний Плутар-
ха в разных переводах; Эмилия Прода, Корнелия Тацита, Свето-
ния «Жизнь двенадцати цезарей...». Безмерно почитая латинских
и греческих авторов, как духовных, так и светских, он замыслил
то, что тысячу лет не замышлял ни один из государей, а именно:
устроить библиотеку... В этом деле он пошел по тому пути, по
какому должен идти всякий, кто желает собрать достойную и
прославленную библиотеку: он начал с латинских поэтов, а также
с комментариев к ним, если были таковые; потом собрал всех
ораторов, все их произведения, все сочинения Туллия и латин-
ских авторов, все наилучшие грамматики, так что не осталось ни
одного латинского писателя, которого бы он не заказал для своей
библиотеки. Затем он собрал все истории, какие можно найти из
латинских авторов, и из греческих тоже, переведенных на латин-
ский язык. Что касается моральной и естественной философии,
как латинской, так и переведенной на латынь с греческого, то не
было ни одного автора, которого бы герцог не приобрел для своей
библиотеки. У него были все произведения отцов церкви на ла-
тинском языке. И какие сочинения! Какие книги! Какое исполне-
ние! Особенность же этой библиотеки, равной которой мне нигде
не приходилось встречать, в том, что все писатели, как духовные,
так и светские, все сочинения, как оригинальные, так и переве-
денные, представлены в ней целиком, до последней страницы»50.
Нетрудно заметить параллели в «Записке анонима» и рассказе
Веспасиано да Бистиччи. Герцог Урбинский, воин-библиофил,
оказался как бы прообразом некоего могущественного москов-
ского царя — собирателя древних греческих и латинских авторов.
Итак, из всего сказанного мы можем сделать теперь уже безу-
словный вывод о фальсифицированном характере «Записки ано-
нима», написанной на основе «Истории» Карамзина. «Записка
анонима» подчеркивала прокатолические симпатии некоего мос-
ковского царя и в этом отношении не только развивала соответ-
ствующий рассказ Карамзина, но и полемизировала с той его
частью, которая указывала на интерес русского общества к гре-
ческой духовной культуре.
Кто же мог быть автором этой фальсификации? Ответ на этот
вопрос напрашивается сам собой: Дабелов. И дело здесь не только
в том, что фальсификатор решил поспорить с Карамзиным, изо-
бретя для этого столь оригинальную форму. Им руководили и
более прозаические интересы.
Уже ко времени появления «Записки анонима» в зарубежных
ученых кругах сложилось твердое убеждение о наличии в храни-
лищах России ценнейших древних рукописей на греческом и ла-
тинском языках. Оно сформировалось прежде всего благодаря
трудам профессора Маттеи. Саксонец по происхождению, он в
130
1772—1784 гг. и в 1804—1811 гг. жил в России, активно занимаясь
изучением греческих и латинских рукописей, хранившихся в
Синодальной библиотеке. Его классическое многотомное описа-
ние греческих рукописей этой библиотеки не потеряло своего
научного значения до сих пор. Вышедшее в свет в 1776—1895 гг.
в Лейпциге, оно породило среди европейских ученых серьезные
надежды на возможность открытия в библиотеках и архивах Рос-
сии классических раритетов. Здесь упоминались произведения
Галена, Гесиода, Плутарха, Пиндара, Софокла, Страбона. Эти
надежды разделял и Дабелов. Напомним, что 19 октября 1819 г. он
обратился к попечителю Дерптского университета с предложени-
ем издать на казенный счет «Guris eivilis» и через два года получил
на это субсидии от министра духовных дел и народного просве-
щения. Но Дабелова опередили с аналогичной публикацией в
Германии, и поэтому 26 ноября 1822 г. он официально попросил
прекратить субсидировать его издание. Отметим совпадение во
времени появления «Записки анонима» и выхода публикации в
Германии, на которую Дабелов написал разгромную рецензию,
отмечая ее неполноту. Судя по первому известию о «Записке ано-
нима», в ней перечислялись только рукописи исключительно
юридического содержания. Иначе говоря, Дабелов подчеркивал,
чем могла бы обогатиться вышедшая в Германии книга в случае,
если бы ее издатели обратились в русские хранилища. «Записка
анонима» как бы подтвердила это.
Немало значила «Рукопись профессора Дабелова» и для Клос-
сиуса. Воодушевленный своими архивными находками в Италии,
он после приезда в Дерпт обратил внимание на русские хранили-
ща. В 1824 г. Клоссиус установил связь с организатором и главой
русских археографов графом Н. П. Румянцевым, рисуя ему заман-
чивый план «сделать путешествие по всей России и первым пло-
дом оного издать полное описание состояния всех в России биб-
лиотек и хранящихся в них сокровищ, подобно тому, как посту-
пил Блуме в отношении к библиотекам итальянским»51. В руках
Клоссиуса «Рукопись профессора Дабелова» становится чрезвы-
чайно важным документом, призванным заинтриговать уже рус-
ское правительство возможностью уникальных находок. В 1825 г.
Клоссиус добился своей цели — «высочайшего дозволения» на
осмотр русских хранилищ52.
Знал ли Клоссиус, что в его руках находится фальшивый ис-
точник? Думается, что знал, а возможно, даже и приложил руку к
его «пополнению» новыми данными. Иначе трудно объяснить тот
факт, что в 1825 г. Клоссиус «Записку анонима» прямо назвал
описью библиотеки великого князя Ивана III. Откуда такая уве-
ренность, если из «Рукописи профессора Дабелова» невозможно
понять, с каким царем имел дело дерптский пастор? Можно, ко-
нечно, предположить, что Клоссиуса ввел в заблуждение профес-
сор Дабелов. Но тогда совершенно невозможно объяснить, поче-
131
9*
му Клоссиус в своей статье 1834 г., где, подробно сообщено о
«Записке анонима», полностью обошел вопрос о том, к какому
времени следует отнести свидетельство анонима. В контексте на-
звания этой статьи («Библиотека великого князя Василия (IV)
Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича») «Записка анони-
ма» опять же представлена как вневременной документ, равно
относящийся к царствованию и Василия III, и Ивана Грозного.
Видимо, осознавая это, Клоссиус осторожно заметил (обнаружи-
вая прекрасное знание всех фактов об этих библиотеках по «Ис-
тории» Карамзина): историограф безосновательно полагает, что
«библиотека князя Василия собрана отчасти древними великими
князьями, отчасти привезена в Москву великой княгиней Со-
фиею из Рима; сие последнее происхождение приписывается
Карамзиным также библиотеке царя Иоанна IV, вовсе не упоми-
ная, впрочем, о связи ее с библиотекою его родителя»53.
«Рукопись профессора Дабелова», безусловно, одна из наибо-
лее мастерски выполненных фальсификаций. Ее автор не пошел
по пути выдумывания новых фактов или механической «склейки»
кусков, частей текстов подлинных источников. «Записка анони-
ма» составлена по ассоциативному принципу. Отталкиваясь от
действительных исторических фактов (предложение Ивана Гроз-
ного пастору Веттерману перевести какую-нибудь книгу его биб-
лиотеки, приглашение через Шлитта четырех немецких «феоло-
гов», свидетельство Максима Грека о великокняжеской библио-
теке и т. д.), автор фальсификации создал документ, в котором
читатель вроде бы находил факты, действительно имевшие место
в прошлом. Но все содержание «Записки анонима» оказалось как
бы покрытым дымкой неопределенности. В значительной степе-
ни именно это обстоятельство и обеспечило ей длительную, более
чем стошестидесятилетнюю жизнь как одного из источников све-
дений о таинственной библиотеке московских царей. Подделка
описи библиотеки московских правителей еще раз подтверждает:
в науке нет таких целей, которых можно было бы достичь обма-
ном, даже если он основан на искренней вере и горячем энтузи-
азме.
Глава десятая
СУДЕБНЫЕ ПРЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЯ БОРИСА
— Пусть присяжные решают, вино-
вен он или нет,— произнес Король в
двадцатый раз за этот день.
— Нет!— сказала Королева.— Пусть
выносят приговор! А виновен он или
нет — потом разберемся!
Льюис Кэрролл Алиса в Стране чудес
И загремели за его дела
Благословенья и — проклятья!..
К Рылеев. «Борис Годунов»
В 1825 г. на страницах журнала «Северный архив» под
названием «Записки о делах Московских, веденные с
1598 года Гримовским и представленные Сигизмунду III,
королю польскому» были опубликованы тексты двух донесении
секретаря польского посольства в России Голята Гримовского с
записями речей боярина В. Г. Годунова и окольничего А. П. Кле-
шнева, произнесенных ими в доме патриарха во время избрания
на царство Б. Ф. Годунова1. В сноске к публикации редактор жур-
нала Ф. В. Булгарин сообщал читателям: «Сия статья найдена в
Варшаве одним русским путешественником и переведена им с
латинского языка. Мы обязаны почтенному А. М. Спиридову
(один из сыновей сенатора и генеалога М. Г. Спиридова — Ан-
дрей, Алексей или Александр.— В. К.) за сообщение оной в наш
журнал, но, не видав подлинника, не ручаемся в достоверности
исторической»1.
Первое донесение содержало пересказ речи В. Г. Годунова.
Почти шесть недель, говорил он, прошло со времени смерти царя
Федора Ивановича. Сегодня наступил день решительного выбора
нового царя. От того, кто станет им, зависит судьба государства.
Вас, обращался В. Г. Годунов к присутствующим, ожидает про-
клятие потомства, если «вручите благоденствие граждан беспо-
койному честолюбцу, свирепому тирану, замышляющему возвы-
ситься подобно богам древнего идолопоклонства единственно для
того, дабы попирать ногами законы и человечество»3.
Весь пафос своей речи В. Г. Годунов обращает на обличение
Бориса. Он прослеживает жизненный путь претендента на цар-
ский престол. «Счастье» Бориса началось при Иване Грозном,
благодаря родственным связям с царским домом, недостатку здо-
ровья и благодушию наследника Грозного — царя Федора. Как,
133
спрашивает оратор, его родственник смог пробиться сквозь «ряд
особ, сияние престола окружавших, последнею волею Грозного
определенных к тому, дабы направлять» царя Федора Ивановича,
и стать фактическим главой огромного государства? И отвечает,
что только с помощью беспощадного уничтожения всех, кто сто-
ял на его пути к царскому престолу.
Сначала, продолжал В. Г. Годунов, Борис «поколебала дове-
ренность к опекунам, советникам Федора Ивановича, затем вы-
думал опасности, «могущие произойти от единодушия трех му-
жей», наконец, использовал свой «обширный ум». Результатом
этого стали удаление от государственных дел князей И. Ф. Мсти-
славского, И. П. Шуйского, боярина Н. Р. Романова-Юрьева и
приближение к царю сонма проходимцев Пятнадцать лет «сви-
репствовало сие адское чадо» — Борис как ближайший советник
царя. Подозрения, клевета, доносы, выдуманные им несправед-
ливые законы поселили «порчу» в народных нравах — «показа-
лись неслыханные пороки, открылись черные преступления, по-
явились новые роды злодейств».
Боярин приводит конкретные примеры злодеяний, совершен-
ных Борисом. Претендент на царский престол воспользовался
доверчивым характером князя Б. Я. Бельского, спровоцировал его
в 1584 г. на бунт, а затем обвинил в «домогательстве» царской
власти. Он убедил Федора Ивановича отправить вдовствующую
царицу в Углич, объясняя, что это предупредит бунты, подобные
выступлению Бельского Борис «обнадежил» своим расположени-
ем вдову ливонского короля Магнуса Марию Владимировну, жив-
шую в Пильтене, и, воспользовавшись ее возвращением в Рос-
сию, вынудил ее постричься в монахини, а затем убил ее дочь,
возможную претендентку на царский престол
Каждое государственное преступление Бориса Годунова, за-
ключал его обвинитель, служило ему ступенькой для восхождения
к трону. Любая попытка пресечь злодеяния немедленно жестоко
каралось. Так, например, случилось в 1585 г., когда «первейшие
чиновники», поддержанные жителями Москвы, решили отравить
Бориса, но были разоблачены и обвинены в оскорблении царя.
Последствия оказались для них печальными’ Ивана Мстислав-
ского заключили в монастырь, князей Воротынских сослали, а
Иван Шуйский был вынужден мириться с Борисом, расплатив-
шись «головами своих доброжелателей»
После этого антигодуновская оппозиция решила действовать
иначе. Ссылаясь на бесплодие царицы Ирины, сестры Годунова,
она обратилась к Федору Ивановичу с просьбой расторгнуть брак.
Тем самым появилась возможность порвать родственную связь
Бориса с престолом. Для него это был один из самых опасных
моментов. Но хитрость царского шурина оказалась сильнее за-
мысла честных москвичей Годунов сумел убедить митрополита
высказаться против развода, ссылаясь на то, что имеется закон-
134
Портрет Бориса Годунова.
ный наследник царской власти — царевич Дмитрий. Федор Ива-
нович согласился с мнением митрополита.
Тогда митрополит Дионисий и архиепископ Крутицкий Вар-
лаам прямо обратились к царю с просьбой об ограничении власти
его шурина. Однако и на этот раз Борис убедил царя в том, что оба
иерарха — льстецы и лицемеры, опасные проповедники, наруши-
тели порядка. Смелые пастыри после этого были заключены в
монастыри.
С тех пор власть Годунова укрепилась еще больше. От царской
она отличалась «только именем, но в неимении сего единого, ему
казалось недоставало всего, и, обладая всем, он думал, что не
имеет ничего». Путь к трону ему преграждал царевич Дмитрий, и
Борис решил его убить. Предварительно злодей распустил слух о
жестокости наследника, чтобы сделать царевича ненавистным в
глазах народа. «Время обнаружило ехидну,— говорит В. Г. Году-
нов,— обстоятельства открыли завесу, под коею таилось черное
сердце. Собственное признание мучимых совестью убийц, жесто-
кое наказание жителей Углича, с жаром свидетельствовавших об
истине исследуемого преступления, принужденное пострижение
матери царевича и заточение братьев ее не дозволяют ни мало
сомневаться о имени чудовища, обагрившегося невинною кро-
вью... наследника российского престола»4.
Не признает оратор и патриотизма Бориса Годунова, обвиняя
его в том, что он, мечтая стать польским королем, был готов
«превратить царство Московское в область Польского».
После того как В. Г. Годунов закончил свое выступление,
пишет Гримовский во втором донесении, «в то самое время, когда
всеобщее негодование, живо на лицах сынов отечества изобра-
зившееся, и громогласный ропот, грозными выражениями изъяв-
ляемый, явно обнаруживали чувствования присутствующих мос-
квитян», взял слово «в защиту своего покровителя окольничий
А. П. Клешнев».
Слава, начал он, не нуждается в защите от клеветы. Но невоз-
можно и молчать, когда всенародно поносится благодетель госу-
дарства, возможно, для сведения личных, родственных счетов.
Нет ничего необычного в том, что карьера Бориса Годунова на-
чалась при Иване Грозном. «Природа,— говорит Клешнев,—
украсила юного Бориса душевными и телесными качествами;
необычайное, с детских почти лет обнаружившееся в нем устра-
нение от забав, свойственных юношеству, остроумие, растороп-
ность и осмотрительность его при дворе удостоены были внима-
ния Грозного и вкупе справедливейшего из царей»5. Годунов за-
тем стал другом Федора Ивановича, а дружба требует доверен-
ности.
Результаты такого союза справедливого монарха и умного,
деятельного советника не заставили себя ждать. «Благодеяния
полились от престола на достойнейших, и действительное право-
136
судне не зрело еще до него пред собою столь благоговейного по-
клонника, истина — подобного ему поборника, ревность — рев-
ностнейшего защитника»6.
Клешнев требует более веских доказательств обвинений,
предъявленных кандидату на российский престол. Иначе можно
обвинить всякого человека в каком угодно преступлении, «пото-
му единственно, что есть, были и будут являться между людьми
преступники и злодеи» В частности, такими доказательствами не
подтверждено обвинение Бориса Годунова в убийстве царевича
Дмитрия. Среди нас, говорит оратор, находится В. И. Шуйский,
руководивший следствием в Угличе. Зачем Борису Годунову нуж-
но было проливать кровь, когда реальная власть была в его руках.
Нет ничего странного в том, что царевич был отправлен в Углич,
являвшийся его уделом. Если бы Борис Годунов сейчас находился
среди нас, заключал Клешнев, он мог бы только с горечью при-
знать, что все его усилия в обеспечении «славы России», благо-
денствия народа встречают теперь лишь неблагодарность, злоб-
ную зависть и клевету.
Пересказав речь Клешнева, Гримовский сообщал, что она
произвела сильное впечатление на присутствующих, которые под
ее воздействием и высказались за избрание царем Бориса Году-
нова.
Публикация в «Северном архиве» (далее мы условно будем
называть ее П-1) положила начало большому числу изданий и
многолетнему обсуждению в печати «донесений» Гримовского.
Второй раз этот источник был издан братом декабриста А. О. Кор-
ниловича М. О. Корниловичем в 1834 г. под тем же названием7
(далее — П-2). Здесь сообщалось, что подлинник «с латинского
перевода получен мною от бывшего казанского вице-губернато-
ра, а ныне председателя новгородской гражданской палаты...
С. К. Целова»8. П-2 существенно отличалась от П-1. Помимо от-
личий стилистического, синтаксического и грамматического ха-
рактера, которые можно объяснить различиями в переводе, име-
лись и более важные разночтения.
Прежде всего, в П-2 появились два риторических выраже-
ния в речи В. Г. Годунова («Живые судьбы толикого множества
мыслящих тварей», «Размыслите!») и обращение Гримовского в
его втором донесении Сигизмунду III («Ваше величество! Спе-
шу удовлетворить ожиданию Вашему!»). В П-2 было включено
также отсутствующее в П-1 рассуждение об «ошибках Владими-
ра», разделившего Русь на уделы: «Ошибки царя,— говорил
В. Г. Годунов,— дорого стоят народу; посему-то потребны были
века для уврачевания оных»9. Далее, в П-2 оказалось исключен-
ным риторическое восклицание В. Г. Годунова: «Теперь спра-
шивается: где станет искать обиженное человечество справед-
ливости, прямодушия, чистосердечия, когда сильные бесчестят
звание свое насильственным ниспровержением коренных зако-
137
нов общежития?»10 Имеется ряд разночтений смыслового по-
рядка Приведем несколько примеров существенных расхожде-
ний.
П-1
Борис Годунов «привлек» на
свою сторону войско.
«Не говорю уже о земледель-
цах; не понимаю лишь, почему
некоторые знаменитые люди столь
чувствительны к славе происхож-
дения и к блеску имени своего. .»н
«...Итак, скажем чистосердеч-
но: если злодеи могут быть награж-
дены, то Борис Годунов достоин
награды»13
П-2
Борис Годунов «подкупил»
войско
«Не говорю уже о земледель-
цах, с недавнего времени придав-
ленных железною рукою самовлас-
тия к земле, ими возделывае-
мой...»12
«Итак, скажем чистосердечно:
если злодеи могут быть награжда-
емы, то Борис Годунов достоин
быть венчанным злодеем»14.
Третий раз «донесения» Гримовского появились на страницах
журнала «Сын Отечества» в 1847 г. с примечаниями известного
писателя К. П. Масальского под названием «Донесения секретаря
посольства Голята Гримовского польскому королю Сигизмун-
ду III о делах Московских с 1598 года и об избрании Бориса
Федоровича Годунова на престол Перевод с латинского»15 (да-
лее — П-3). В предисловии редактор журнала писал: «Любопыт-
ный исторический материал, который не был известен Карамзи-
ну, но этот материал послужит подтверждением повествования
нашего знаменитого историографа в X и XI томе его “Истории”»16.
В послесловии к публикации содержалось обещание поместить
разбор этого источника и говорилось: «Притом полагать можно,
что Голят Гримовский, передавая письменно изустные речи, из-
ложил их на латинском языке собственным своим слогом, с неко-
торыми реторскими прикрасами и изменениями»17.
Текст П-3 также отличается от П-2 и П-1 стилистикой пере-
вода и содержанием. В целом П-3 повторяла П-1 и одновременно
была как бы сокращением П-2.
Четвертый (и последний) раз «донесения» опубликовал
О М. Бодянский в 1858 г. под названием «Дипломатическое доне-
сение Сигизмунду III, королю польскому о делах Московских
Перевод с латинского»18 (далее — П-4).
П-4 существенно отличалась от всех предшествующих публи-
каций. Если П-1, П-2, П-3 можно считать краткой редакцией
«донесения», то П-4 - редакция пространная. Здесь имелись
многочисленные чтения, отсутствовавшие в предыдущих издани-
ях. Так, в речи В. Г. Годунова по П-4 читаем: «Царь есть первый
гражданин в государстве»19; «В самом деле, что иное оставалось
делать, когда у всякого было не более свободы, как сколько доста-
вало сил к защищению оной? Борис Федорович был сильнее всех,
138
и притеснение было естественным следствием его владычества»20.
В. Г. Годунов в своей речи еще больше, чем в предшествующих
публикациях, блистает знанием греческой и древнеримской ми-
фологии и истории. Если, согласно первым трем публикациям,
Борис Годунов творил произвол «подобно Андрею Шуйскому», то
в П-4 — «подобно Сеяну» Если в первых публикациях Борис
Годунов, как Ярополк (убивший своего брата Олега), плакал над
трупом царевича Дмитрия, то, по «донесению» в П-4, В. Г. Году-
нов вместо этого восклицал: «И Цезарь плакал над головою Пом-
пеевою». Здесь же В. Г. Годунов, рассуждая о тиранстве, говорит:
«Калигулу не потому назвали тираном, что он в младенчестве
своем убивал мух, но потому, что будучи уже властителем, посту-
пал с людьми как с мухами»21.
В П-4 В. Г. Годунов высказал еще два любопытных сообра-
жения: «Коварство умеет подрядиться и под жертвенники; весы
правосудия и кинжал, светильник веры и скипетр в вероломных
руках его считаются одинаковыми орудиями, споспешествую-
щими к произведению в действо предполагаемых намерений»22;
говоря о причастности Бориса Годунова к убийству царевича
Дмитрия, оратор продолжал: «Ссылаясь в этом на общее мне-
ние, заменяющее своею важностию недостаточные в подобных
случаях признаки достоверности; глас народный есть глас бо-
жий, сей громкий глас столь сильно поразил уже настоящего
преступника, что он заботился уже об отводе оного. Не дорожа
святостию законов касательно безопасности государства, он
подкупил крымского хана Казигирея сделать нападение на сто-
лицу, чтобы русских заставить более заниматься угрожающею
опасностию, нежели его преступлениями. Чего он хотел, то и
сделалось: обратили внимание туда, откуда поднималась буря,
сделали над нею несколько опытов: умысел открылся, исчез
обольщающий призрак, обман стал очевиден, узнали лжеца и
снова занялись прежним. Пытки и мучения не переменили об-
раза мысли: они только свидетельствовали о слабости правосу-
дия и стыде тирана»23.
Но П-4 существенно отличалась от остальных не только изло-
жением речей В. Г. Годунова и Клешнева. Если в первых публи-
кациях сопроводительные письма подписаны Г. Гримовским, то в
П-4 автором донесений выступает польский дипломат Л. Сапега.
Более того, написаны они на следующий день после избрания
Годунова на царство, вследствие «тайного наставления, недавно
из Варшавы нами полученного», тогда как П-1, П-2, П-3 состав-
лены Гримовским на третий день после избрания Бориса Годуно-
ва, в соответствии с «данным мне наставлением». Иначе говоря,
перед нами вроде бы два разных официальных документа, близ-
кие по содержанию, поскольку рассказывают об одном и том же
событии, но написанные разными авторами.
Необходимо отметить, что все публикации «донесений» Гри-
139
мовского—Сапеги в качестве элемента археографического оформ-
ления содержали обширные исторические примечания. ₽ П-1
таких примечаний «переводчика» дано 19, в П-2 — 12, в П-3 — 3,
в П-4 — 14. Подавляющая часть примечаний П-2, П-3, П-4 вос-
ходит к примечаниям П-1, представляя собой либо их сокращен-
ный вариант (например, без ссылок на источники), либо даже
дословное повторение. Вместе с тем имеются и случаи отличия.
Так, в П-3 помещены дополнительные примечания, отсутствую-
щие в других публикациях: родословная Годуновых и рассказ о
гонениях Бориса Годунова на митрополита Дионисия, взятые из
«Истории» Карамзина. Ряд примечаний в П-4 носят более про-
странный в сравнении с примечаниями в остальных публикациях
характер. Таковы примечания о намерении Годунова присоеди-
нить Россию к Польше, о смерти Н. Качалова и Д. Битяговского.
Интересно содержание примечаний, которые в П-1 носят наи-
более продуманный, систематический характер: они никогда не
противоречат в фактическом отношении речам Годунова и Плет-
нева, а, наоборот, подтверждают все сказанное ими (примечания
о Гримовском как секретаре польского посольства, Мстислав-
ских, Шуйских, Романове как советниках царя Федора Иванови-
ча, опалах Бельского, Воротынского и т. д.); подавляющая часть
примечаний содержит ссылки на источники: «Летопись о многих
мятежах», «Ядро российской истории» Манкиева, так называе-
мую «Подробную летопись», изданную Львовым, Никоновскую
летопись, родословные и разрядные книги. Примечания тем са-
мым придавали речам Годунова и Клешнева большую убедитель-
ность, достоверность.
Еще за три года до первой публикации «донесений» в «Север-
ном архиве» они стали известны в кругах московских ученых.
13 ноября 1822 г. К. Ф. Калайдович, активно занимавшийся со-
биранием источников для богатейшей рукописной коллекции
графа Н. П. Румянцева, сообщал ему: «На днях я имел удоволь-
ствие слышать чтение любопытнейших бумаг. Это донесения се-
кретаря польского посольства Гримовского королю своему, ве-
денные в продолжение 30 лет, относительно исторического и по-
литического состояния России. Оригинальные, на латинском
языке записки, принадлежат профессору Московского универси-
тета Василевскому, который приобрел оные в Польском Ярослав-
це. В первой бумаге, которую читал г. профессор в доме его пре-
восходительства Алексея Федоровича (Малиновского.— В. К,), со-
держатся две речи: Григория Васильевича Годунова против изби-
раемого царем Бориса и другая — дьяка Клементия (так.— В- К.),
говоренная в его защиту. Обе исполнены силою чувств и выраже-
ний, но первая несравненно превосходнее.
В ней видно тонкое знание сердца человеческого и ясно изо-
бражены ухищрения правителя к достижению престола. Григорий
Васильевич, обвиняя его в убийстве царевича Дмитрия, разреша-
140
ет историческое сомнение в отношении сего важного происше-
ствия»24.
Сообщение известного ученого живо заинтересовало Румян-
цева (его предок, боярин А. А. Матвеев, был одним из поздней-
ших обличителей Бориса Годунова). Со свойственными ему в
ученых предприятиях увлеченностью и решительностью граф
28 ноября 1822 г. просил Малиновского: «Описание, каковое мне
сделал Константин Федорович Калайдович, рукописи, которую
имеет в своих руках профессор г. Василевский, заставляет меня
очень желать, чтобы ее перевод и издание с примечаниями не
замедлились»25. В ответ на это 11 декабря 1822 г. Малиновский
писал: «Издание рукописи, находящейся в руках профессора Ва-
силевского, не может вскорости последовать, ибо, как я приме-
чаю, он поджидает появления в свет десятого тома “Истории”
Карамзина, чтоб воспользоваться его сведениями для пояснения
сего любопытного отрывка»26. Одновременно Малиновский по-
ставил в известность о «донесениях» и Карамзина, который в это
время приступил к работе над 10-м томом своей «Истории», по-
священным Борису Годунову, и энергично разыскивал через Ма-
линовского новые источники для своего повествования. 11 декаб-
ря 1822 г., получив от Малиновского информацию о наличии в
Москве донесений Гримовского, он писал ему: «Выдуманные
речи Григория Васильевича Годунова и Клешнина не прельщают
моего воображения: пусть издает их г. профессор. У нас избрание
Борисово описано весьма подробно в государственных бумагах»27.
Скептическое отношение Карамзина к «донесениям» Гримов-
ского было поддержано и П. М. Строевым, который после их
первой публикации выступил с критической статьей. По мнению
ученого, «донесения» представляют собой «апокрифическое про-
изведение», где отчетливо просматриваются «признаки подлога».
Читателям не сообщено, «где, как и кем сыскана рукопись». Не-
понятно, каким образом автор «донесений» в течение нескольких
дней смог написать и перевести на латинский язык такие большие
речи, тогда не было «тахиграфов» (то есть стенографов), русские
бояре не знали правил риторики. Допустим, размышляет Строев,
Годунов приготовил речь свою заранее и Гримовский смог до-
стать ее список, но как смог он записать речь Клешнева, произ-
несенную экспромтом? В «донесениях» имеется существенная
ошибка: А. П. Клешнин назван Клешневым. Строев также заме-
чает явно сфальсифицированный «слог» сопроводительного пись-
ма Гримовского к королю — его непохожесть на тогдашний и
даже начала XIX в. язык дипломатических депеш. Явно «несооб-
разен с духом времени» и язык речей Годунова и Клешнина. «Кро-
ме того, что риторическая правильность в обеих речах,— пишет
ученый,— не сходна ни с каким другим памятником того време-
ни, Клешнин, например, опровергает ученым образом речь Году-
нова как оратор парламента», употребляя к тому же, вопреки всем
141
известным письменным памятникам конца XVI — начала XVII в.,
слова и выражения, немыслимые для тогдашней речи русских,
ибо те «не имели даже понятий, которые находим в мнимых речах
Годунова и Клешнина»28. Откуда, например, в конце XVI в. могло
появиться слово «мещанин», какое латинское слово соответствует
русскому прилагательному «богатырский» и т. д. Все фактическое
содержание речей Годунова и Клешнина полностью соответству-
ет тому, что говорится в известных летописях, здесь нет ни одного
какого-либо неизвестного исторического факта. «Из сего,— дела-
ет вывод историк,— видно, что речи составлены в новейшее вре-
мя, в сходственность летописцев»29.
Заключая свой разбор, Строев замечает, что русский путеше-
ственник, может быть, действительно где-то нашел «донесения»
Гримовского. «Но в наш век,— пишет он,— трудно заставить
просвещенных знатоков истории верить выдумкам, ничем не под-
тверждаемым, не заруленным ученою критикою. По крайней мере,
мы вправе почитать записки Гримовского подложными, пока
подлинность их не докажется ясными и несомнительными палео-
графическими и историко-критическими доказательствами»30.
Строевский разбор «донесений» Гримовского представлял
собой классический источниковедческий анализ, основанный на
логических правилах критики памятников. Не случайно редактор
«Северного архива», которого историк еще в начале своей статьи
прямо обвинил в неразборчивости публикаций, ничего не смог
ему противопоставить и был вынужден промолчать. Но как пока-
зали дальнейшие события, оптимизм Строева относительно не-
долговечной жизни подделки оказался преждевременным.
Вновь в печати сомнения в достоверности «донесений» Гри-
мовского высказал в 1834 г. А. А. Краевский. В рецензии на П-2
он заметил, что речи Годунова и Клешнина, очевидно, являются
выдумкой Гримовского, который в угоду Сигизмунду III, врагу
Москвы, описал претендента на русский престол самыми черны-
ми красками. По мнению Краевского, Гримовский, придумав
речи, вложил в них «такие мысли, такие соображения, такие цве-
ты латинской риторики, которые не только тогда, но и спустя,
может быть, сто лет после того, никому на Руси не могли прийти
в голову. Притом же беспрестанные упреки в цареубийстве, в
кознях, коварстве, тайных злодеяниях Бориса едва ли могли быть
произносимы тогда столь гласно»31. Обратил внимание Краевский
и на разительное отличие ораторского мастерства Годунова и
Клешнина. Если речь первого очень эмоциональна и производит
сильное впечатление, то второго — кратка и бесцветна. Трудно
представить себе, чтобы присутствующие, выслушав ее, согласи-
лись с мнением Клешнина, как сообщал Гримовский.
Таким образом, Краевский, не отрицая подлинности «донесе-
ний», полагал, что они недостоверны, придуманы одним из оче-
видцев избрания Бориса Годунова на царство. Именно поэтому
142
он заключал: «донесения» интересны тем, что наряду с другими
свидетельствами конца XVI ~ начала XVII в. (М. Бэра, П. Петрея
и т. д.) показывают существование в то время разных мнений о
Борисе — «одни хотели в нем видеть изверга, другие видели муд-
рого благодетеля России»32.
Иначе были оценены «донесения» Гримовского—Сапеги в
отечественной печати после их четвертой публикации. В рецен-
зии «Библиографических записок» неизвестный автор подверг со-
мнению их подлинность. По его мнению, речи Годунова и Клеш-
нина должны быть отнесены «к области риторических вымыслов;
такие ораторские ошибки были не в характере нашего обществен-
ного устройства и не в духе образования, какое получали русские
люди той эпохи»33. Кроме того, отмечал рецензент, в «донесени-
ях» имеется ряд исторических несообразностей. Во-первых, сле-
дует учесть, что Сапега в 1598 г. не был в Москве, он приезжал
сюда в качестве посла в 1584 г. и в 1600 г. Что же касается Гримов-
ского, то о нем ничего не известно. По всей видимости, это —
неудачное переложение фамилии секретаря польского посольства
1600 г. Е. Пельгржимовского. Он действительно оставил собствен-
ные записки, опубликованные в Гродно в 1848 г., но в них нет
ничего похожего на рассматриваемые «донесения».
В заметке Н. В. Сушкова также отмечалось, что «донесения»
по своей форме представляют «совершенное подражание класси-
ческим речам древних». Обращаясь к П-4, подписанным Сапегой,
Сушков допускал возможность его авторства. Но, писал он, как
осмелился Гримовский на следующий день отправить аналогич-
ное донесение от своего имени, наконец, как объяснить «одина-
ковость выражений в двух русских переводах» разных донесений,
хотя и повествующих об одном событии? Вопросы, поставленные
Сушковым, подразумевали единственный ответ: «донесения» яв-
ляются фальсификацией позднейшего времени34.
Бодянский, по существу, признал справедливость замечаний
Сушкова и фальсифицированный характер «донесений». Однако,
подчеркнул Бодянский, от этого «донесения» не утрачивают сво-
его исторического значения. Необходимо выяснить, какие по-
буждения руководили автором фальсификации, почему он выска-
зал именно в такой форме и именно такие мысли о Годунове.
«Решение такого вопроса,— продолжал Бодянский,— может по-
вести к некоторым плодотворным соображениям об отношении
Польши к нам вообще, духа польского народа, в особенности
высшего сословия, духовенства и пишущего люда. Тогда цель
этого сочинения не трудно будет открыть. Еще больше: я даже
того мнения, что оно никогда не было писано по-латыни и едва
ли даже по-польски кем бы то ни было, Сапегой ли, секретарем
ли его Голятом Гримовским... С этой точки зрения и “Диплома-
тическое донесение” может быть историческим материалом, что
и имелось мною при печатании его»35.
143
Несмотря на то, что вслед за Бодянским в 1893 г. С. Л. Пта-
шицкий назвал «донесения» «позорнейшей подделкой»36, в том
же году известия об этом документе попали в Энциклопедиче-
ский словарь Брокгауза и Ефрона. «Все, что делалось в Москве,—
сказано здесь,— по кончине царя Федора Ивановича Гримовский
доносил своему королю; между прочим, он доставил ему в латин-
ском переводе весьма любопытную речь, которую говорил будто
бы Григорий Васильевич Годунов в Государственной думе против
избрания на царство своего родственника Бориса Федоровича
Годунова, и речь окольничего Клешина (Клешнина.— В К.), про-
изнесенную тогда же в защиту Годунова, его покровителя»37.
После публикации в Энциклопедическом словаре Брокгауза и
Ефрона «донесения» Гримовского—Сапеги на много десятилетий
исчезли из сферы внимания исследователей. Тем более неожи-
данной и даже сенсационной, по трактовке этой подделки можно
считать статью И. И. Полосина, опубликованную в 1926 г.38
Охарактеризовав основные работы о «донесениях», Полосин
заключил: «Подлог настолько очевиден, что доказательства его
излишни». Однако автор продолжил более углубленный анализ
подделки, начатый еще Строевым, и пришел к ряду новых выво-
дов. Прежде всего он высказал мысль об отдельном существова-
ний речей В. Г. Годунова и Клешнина. Так, во введении автор
обещает представить королю лишь одну речь. В пользу этого гово-
рят и несколько других фактов. Самостоятельность бытования
речи Годунова подтверждается случайно сохранившейся в П-2
концовкой — «с латинского», отсутствующей в конце речи Клеш-
нина. Об этом же свидетельствует «двойственность» отношения
самого Гримовского к Борису Годунову: сначала он восхищается
речью В. Г. Годунова, а затем склонен признать справедливость
выступления Клешнина. Составитель или «редактор» «донесе-
ний», считает Полосин, не заметил еще одного противоречия. Во
введении изобличитель Бориса Годунова именуется Василием
Григорьевичем Годуновым, о существовании которого ничего не
известно. Во второй же части «донесений» Клешнин спорит с
Григорием Васильевичем Годуновым, который, согласно ряду
источников, был отравлен своим знаменитым родственником.
Иначе говоря, заключил Полосин, речи Годунова и Клешнина
написаны разными лицами, возможно, в разное время и, безу-
словно, с разными целями.
Говоря об этих целях, Полосин обращает внимание на то, что
в речи Годунова, в основном построенной на «Новом летописце»,
имеются существенные дополнения, связанные с гонениями Бо-
риса Годунова на В. В. Голицына. По мнению Полосина, читате-
лям 20-х гг. XIX ь было не трудно догадаться, что в речи Годунова
подразумевается не современник Бориса князь В. В Голицын,
а князь Александр Николаевич Голицын, отстраненный 15 мая
1824 г. от поста министра народного просвещения и духовных дел
144
в результате многолетней интриги против него графа А. А. Арак-
чеева. В связи с этим Полосин замечает, что в речи Василия-
Григория Годунова очень редко Борис Годунов упоминается по
имени; его изобличитель, как правило, пользуется эпитетами
«злодей», «змей». Но именно так в придворных антиаракчеевских
кругах называли Аракчеева.
Иначе говоря, согласно Полосину, автор речи Годунова, под-
черкивая исторические параллели событий конца XVI и начала
XIX в., стремился в образе Бориса Годунова нарисовать зловещий
портрет временщика Аракчеева. Так, по его мнению, читатели
первых десятилетий XIX в. не могли не вспомнить военные посе-
ления, когда Василий-Григорий Годунов восклицал, что в руках
Бориса Годунова «вся действительность правительства, дворян-
ства и распоряжение воинства». Картина гонений Бориса Году-
нова на знатных бояр, нарисованная его критиком, неизбежно
должна была напомнить разгром «партии знатных господ»: от-
странение от реальной власти в 20-х гг. XIX в. П. М. Волконского,
В. П. Кочубея и их сторонников в результате интриги Аракчеева
и продвижение его ставленников — И. И. Дибича, Б. Б. Кампен-
гаузена, Д. П. Татишева, Е. Ф. Канкрина и др. «Мотив гонения на
знатность происхождения, и в частности на князя Голицына,
мотив приближения к престолу «злодея», окруженного «толпою
бродяг»,— пишет Полосин,— протягивает нити от речи Григория
Годунова к группе придворной антиаракчеевской по своему на-
строению знати, именно голицынского круга»39. Пользуясь исто-
рическими параллелями XVI в., автор (или авторы), по мнению
Полосина, создал памфлет на Аракчеева, «примитивный по своим
литературным достоинствам, но выразительный по настроению».
Увидев в «донесениях» и тему протеста, восходящую к декаб-
ристским настроениям, Полосин определил их и как памятник
декабристской публицистики.
Судьба этого памфлета, по Полосину, могла выглядеть следу-
ющим образом. Булгарин, к которому попала фальсификация,
прекрасно понял ее направленность. Решившись напечатать под-
делку в «Северном архиве», он сделал это только для того, чтобы
«ответным ударом прочнее закрепить свою политическую репута-
цию преданного “сына отечества”». Ему, считает Полосин, и при-
надлежит авторство речи Клешнина.
В этой речи Полосин видит два главных мотива. Первый —
политический: утверждение об обязанности каждого гражданина
почитать «мудрых правителей». Второй — исторический: стремле-
ние в споре с современной историографией (прежде всего с «Ис-
торией» Карамзина) реабилитировать Бориса Годунова как исто-
рического деятеля. Булгарин «заставил Клешнина полемизиро-
вать со своими собственными историко-литературными против-
никами и, таким образом, навел исследователя на свой след»40.
Апология политической системы Аракчеева и деятельности Бори-
145
10-45
са Годунова как советника царя Федора, а затем российского са-
модержца — таковы, по мнению Полосина, мотивы речи Клеш-
нина.
Останавливаясь на времени создания «донесений», Полосин
определяет его следующим образом. Речь Василия-Григория Го-
дунова составлена между 15 мая 1824 г. (днем отставки Голицына)
и началом ноября 1825 г. (публикацией в «Северном архиве»).
Если же замечание Василия-Григория Годунова об «обители», в
которую заключил себя Борис накануне избрания его царем, свя-
зать с отъездом Аракчеева в свое имение в Грузино в связи с
убийством его любовницы Настасьи Мининой, то написание речи
Годунова отодвигается ко времени после 10 сентября 1825 г. Речь
Клешнина соответственно была создана между 10 сентября —
началом ноября 1825 г.
Статья Полосина подводила итог столетней истории поддел-
ки. В ней был убедительно показан процесс составления «донесе-
ний» Гримовского разными авторами, памфлетный характер до-
кумента. Вместе с тем ряд выводов Полосина оказался плодом его
увлеченности собственной концепцией. Впрочем, определенную
роль сыграла не только увлеченность автора. Вспомним, что свою
статью Полосин опубликовал в 1926 г., когда исторические парал-
лели могли быть связаны уже с иным историческим деятелем. Для
мыслящих людей этого времени карьеры Годунова и Аракчеева
приобрели уже зловещий смысл в связи с фигурой И. В. Стали-
на — вольно или невольно Полосин своей статьей указывал на
новые исторические параллели, не менее злободневные, чем в
начале XIX в.
Очевидно, трактовка Полосиным «донесений» как вышедше-
го из голицынского окружения памфлета на Аракчеева и булга-
ринского ответа на него и сегодня нам представлялась бы вполне
убедительной, по-своему интересной и важной с точки зрения
общественно-политической борьбы в начале XIX в. и в 20-х гг.
XX в., если бы не необходимость внесения в нее некоторых кор-
рективов.
В рассуждениях Полосина одно из центральных мест занимает
определение времени создания «донесений». К сожалению, оно
оказалось не просто неточным, но и неверным по существу. Выше
мы привели оставшиеся неизвестными Полосину факты бытова-
ния и речи Василия-Григория Годунова, и речи Клешнина уже в
ноябре 1822 г. Следовательно, отпадает предположение и о связи
речи Годунова с отставкой Голицына, и об авторстве ответной
речи, что ставит под сомнение и саму трактовку «донесений»
Полосиным.
Это заставляет нас вновь обратиться к их рассмотрению. От-
метим, что все публикации воспроизводили перевод не оригина-
ла «донесений», а списков, находившихся в разных руках: П-1
найден в Варшаве неизвестным русским путешественником; П-2
146
получен Корниловичем от бывшего новгородского губернатора
Целова; П-4 достался Бодянскому от неизвестного лица. Неясно
только происхождение П-3. Само по себе это ни в коей мере не
может считаться признаком подложности «донесений». Однако
бросается в глаза, что все публикации в своей основе восходят к
первой и имеют отчетливые черты переработки — дополнения
или сокращения П-1. Так, например, появившаяся в П-2 вставка
о «земледельцах», которые «с недавнего времени» придавлены
«железною рукою самовластия к земле», своим источником име-
ла 10-й том «Истории государства Российского» Карамзина. В
нем упомянут не дошедший до нас указ 1592 или 1593 г. об отме-
не свободного перехода крестьян и указ 1597 г., в котором назы-
вался указ 1592—1593 гг. По мнению Карамзина, тогда, в 1592
или 1593 гг., был запрещен переход крестьян41. Особенно реши-
тельно текст П-1 был переделан в П-4. Автор П-4 показывает
гораздо большую осведомленность в событиях русской истории
конца XVI в., черпая ее из «Истории» Карамзина или, возможно,
из труда С. М. Соловьева. О его эрудиции в области греческой,
римской истории и мифологии мы уже говорили выше. Он широ-
ко оперирует такими понятиями, как «мнение народное», «ору-
дие» (машина) и т. д
Иначе говоря, мы должны признать, что по крайней мере со
времени публикации «донесений» в 1825 г. в печатной, а возмож-
но, и в рукописной традиции они неоднократно перерабатыва-
лись, что в наибольшей степени отразилось на П-4. Следователь-
но, для решения вопроса о подлинности «донесений» мы должны
прежде всего обратиться к П-1 как списку, наиболее близкому к
неизвестному нам оригиналу.
Даже его беглое чтение обнаруживает наличие многочислен-
ных неологизмов, невозможных как для русского, так и польского
оратора или писателя XVI—XVII вв. Среди них — «потух патрио-
тизм в Греции», «правление», «опыты», «колосс», «отечество»,
«словарь», «общественное делопроизводство», «боги древнего
идолопоклонства», «мстительный демон», «слезы крокодиловы»,
«волшебный фонарь» и т. д., которые лишь условно можно отнес-
ти на счет попыток переводчика конца XVIII — начала XIX в.
модернизировать имевшийся перед ним древний латинский текст
записей устных речей Годунова и Клешнина. Однако и эта услов-
ность тотчас исчезает, если мы вспомним, что именно эти и дру-
гие неологизмы являются своеобразными «опорами» в рассужде-
ниях Годунова и Клешнина. Без них «донесения» потеряли бы не
только свою содержательную специфику, но и пафос, публици-
стичность.
П-1, как и последующие публикации, содержит ряд экскурсов
в область древнегреческой и древнеримской истории с весьма
широкими и несвойственными XVI или XVII в. историческими
обобщениями. «Величие Греции и Рима с тех пор поколебалось,—
147
ю*
рассуждал, например, Годунов,— как стали уклоняться от строго-
го наблюдения сей истины (быть гражданином.— В. К.) и истол-
ковали ее наоборот. Гибельны были следствия сего заблуждения.
Вскоре выгоды частные взяли перевес над выгодами обществен-
ными; восклицания корысти заглушили голос любви к Отечеству;
повреждение нравов не препятствовало порыву страстей; число
продажных душ увеличилось; потух патриотизм в Греции; в Риме
не видно стало ничего римского... Наконец, преступления и по-
роки, терпимость злодеяния и бесчеловечия приблизили минуту
разрушения сих колоссов, которая и теперь еще изумляет нас»42.
Не отстает в эрудиции от Годунова и Клешнин. Человеку не-
далекому, говорит он, «непонятно, каким образом колосс Родос-
ский может стать одною ногою посреди океана, а другою ступить
на берег, но так шествуют к величию мужи, назначенные промыс-
лом располагать судьбою народов»43. Объясняя отсутствие Бориса
Годунова при своем избрании, он упоминает «одного славного
римлянина» (очевидно, Сципиона Африканского.— В. К.), кото-
рый в ответ на несправедливые обвинения уничтожил документы,
подтверждающие его невиновность44.
Строго говоря, эти и другие рассуждения людей конца XVI в.
могли быть результатом свободного перевода позднейшего време-
ни, наконец, даже плодом немыслимой для XVI в. образованно-
сти секретаря польского посольства, расцветившего простые речи
русских сановников. Поэтому мы должны признать их лишь вто-
ростепенными признаками недостоверности «донесений», имея в
виду, однако, что они составляют весьма значительную часть ре-
чей Годунова и Клешнина.
Поэтому посмотрим на фактическую сторону «донесений».
Здесь речь идет о Земском соборе, состоявшемся 17 февраля
1598 г. Упоминаемые в «донесениях» боярин Василий-Григорий
Годунов и окольничий Андрей Петрович Клешнев (Клешнин) —
реальные исторические лица. Клешнин был одним из ближайших
к Борису Годунову людей, входил в состав следственной комис-
сии по делу о смерти царевича Дмитрия, в ряде источников об-
винялся в причастности к его убийству. Он вполне мог выступить
на соборе в защиту Бориса Годунова. Что же касается Годунова,
то здесь дело обстоит сложнее. Василий Григорьевич Годунов —
лицо сравнительно малоизвестное для XVI в. В «Летописи о
многих мятежах», а вслед за ней и в «Ядре российской исто-
рии» А. И. Манкиева сказано, что он был отравлен Борисом Го-
дуновым за противление его избранию на царство. Другими ис-
точниками это не подтверждается. Нет никаких подтверждений и
факту, изложенному в П-1, о поддержке его выступления на со-
боре князьями Воротынскими. В «Новом летописце» и Никонов-
ской летописи сообщается, что избранию Бориса Годунова про-
тивились князья Шуйские. Однако, пожалуй, самое главное за-
ключается в том, что многочисленные источники, рассказывая о
148
политической борьбе накануне собора, ни разу не упоминают о
каких-либо выступлениях против Бориса Годунова на самом со-
боре.
Бросается в глаза и еще одна немаловажная деталь чрезвы-
чайная скудность рассказа в «донесениях» о пути Бориса Годуно-
ва к власти. По существу, в речах Годунова и Клешнина нет ни-
чего, что не могло быть известно в конце XVIII — начале XIX в.
образованному человеку из исторических сочинений и опублико-
ванных источников о возвышении и царствовании Бориса Году-
нова. В главном — в вопросе о его причастности к смерти цареви-
ча Дмитрия — оба оратора, по существу, ограничились ритори-
кой, не приведя ни одного нового факта, который бы не был
известен на рубеже XVIII—XIX вв. Василий-Григорий Годунов,
обвиняя Бориса в причастности к убийству Дмитрия, как указы-
валось выше, приводит следующие доказательства: признание
«мучимых совестью убийц»; «жестокое наказание» жителей Угли-
ча, показывавших на убийство царевича; насильственное постри-
жение вдовствующей царицы, матери Дмитрия, и заточение ее
братьев. В свою очередь, Клешнин, не только современник собы-
тий в Угличе, но и непосредственный участник их расследования,
призывая «иметь надлежащее сведение о всех сопровождающих
оное обстоятельствах», не смог привести ни одного фактического
довода против обвинений Василия-Григория Годунова. Он даже
не знает о существовании следственного дела об убийстве цареви-
ча, ограничиваясь следующими аргументами: нельзя верить слу-
хам, порожденным праздностью или озлоблением против «прави-
тельствующих особ»; Борис Годунов обладал реальной властью, и
ему не нужно было проливать кровь царевича; В. Шуйский может
подтвердить непричастность Бориса Годунова к смерти Дмитрия,
поскольку «дело сие исследовал со всяким подобающим благора-
зумием и рассудительностью». Видимо, именно поэтому соответ-
ствующее реальным источникам указание на противодействие
избранию Бориса Годунова со стороны Шуйских в «донесениях»
изменено на сопротивление со стороны Воротынских.
Таким образом, дипломатические «донесения» Гримовского
не содержат ни одного факта о событиях русской истории конца
XVI в., который не был бы известен в начале XIX в. Они обраща-
ют на себя внимание другим: пространными рассуждениями о
«должности» царя, власти самодержца и ее пределах, его государ-
ственных и личных качествах, критериях оценки его деятельно-
сти, «народном благе» и т. д. Содержащиеся в речах Василия-
Григория Годунова и Клешнина идеи на этот счет, используемая
ими терминология изобличают в авторе (авторах) «донесений»
человека, хорошо знакомого с идеологией «просвещенного абсо-
лютизма».
Он решительный сторонник сохранения «коренных законов
общежития», прежде всего в той их части, которая связана с «не-
149
отъемлемостью собственности» и «личной безопасностью». Да-
лее, по его мнению, в благоустроенном обществе каждый человек
обязан быть гражданином, то есть любить Отечество, «обществен-
ные выгоды» ставить выше личных, быть нетерпимым к злодея-
ниям. Горе тому государству, восклицает автор словами Василия-
Григория Годунова, в котором нет таких граждан: «Надлежит
ожидать страшного переворота, дабы все стало паки на своем
месте»45.
В речах Годунова и Клешнина при всей противоположности
оценок Бориса Годунова, по существу, речь идет об одном: каким
должен быть «идеальный монарх». Важнейшие черты такого мо-
нарха — кристальная честность, доброта, умение вести государ-
ственные дела с учетом мнений своих мудрых советников, посто-
янная забота о «благе подданных», щедрое вознаграждение по-
следних, учет «мнения народного», энергичные и постоянные за-
нятия делами безопасности государства.
Прежде чем остановиться на времени, авторе и, самое глав-
ное, мотивах, которыми он руководствовался при создании своей
фальсификации, отметим ряд обстоятельств.
Согласно «донесениям» Гримовского, в конце XVI в. в палате
патриарха перед участниками собора проходило свободное «сло-
вопрение» двух светских государственных деятелей по чрезвычай-
но важному для судеб государства вопросу — о кандидатуре на
русский трон.
Два действующих лица «донесений» по всем правилам оратор-
ского искусства убеждают присутствующих как бы проголосовать
за или против Бориса Годунова. Земский собор 1598 г. в «донесе-
ниях» выглядит своеобразным парламентом. В этом нельзя не
видеть стремления автора фальсификации подчеркнуть наличие
демократических традиций в русской истории, что могло бы сви-
детельствовать о демократических взглядах самого автора. Одна-
ко ход и результаты заседания Земского собора в его интерпрета-
ции выглядят двусмысленно. В самом деле, присутствующие на
соборе явно поступают эмоционально, под воздействием сиюми-
нутных настроений: сначала, выслушав речь Василия-Григория
Годунова, они изображают «всеобщее негодование» против Бори-
са Годунова, а затем, послушав Клешнина, тотчас меняют свое
мнение на противоположное. Иначе говоря, автор как бы подчер-
кивает нестабильность «мнения народного», стихийность реше-
ния такого важного вопроса, как избрание на царство. Не было не
только единодушия в этом деле, как бы говорит он, но и достаточ-
ной продуманности, взвешенности в окончательном решении.
Автор подделки не склонен идеализировать демократические тра-
диции в русской истории. Он как бы заставляет читателей «доне-
сений» поразмышлять над тем, что стоило России свободное из-
брание на царство Бориса Годунова.
По существу, в «донесениях» предложены и два подхода к
150
оценкам исторических деятелей. Если для Василия-Григория Го-
дунова характерно оперирование нравственными категориями, то
его оппонент склонен выступать с позиций гражданского и уго-
ловного права как адвокат Бориса Годунова. В этом просматрива-
ется не только «двойное»' авторство, но и своеобразный литера-
турный прием, ответ на дискутировавшийся в первой четверти
XIX в. в исторической литературе вопрос о применимости нрав-
ственных и правовых критериев при рассмотрении действий ис-
торически значимых людей прошлого46.
Переписка членов Румянцевского кружка содержит важные
детали о включении «донесений» в общественный оборот. Во-
первых, уже в ноябре 1822 г. «донесения» стали известны в Мос-
кве, то есть известна дата, позже которой они не могли быть
созданы. Во-вторых, появление «донесений», по крайней мере в
Москве, связано с профессором политического и народного пра-
ва Московского университета Д. Е. Василевским. Сын священни-
ка Калужской губернии, он родился в 1781 г., в 1805 г. по реко-
мендации Сперанского был направлен на учебу в Педагогический
институт в Петербурге, который окончил в 1809 г. со степенью
магистра философии. В 1819 г., уже будучи доктором философии,
по рекомендации министра народного просвещения и духовных
дел князя Голицына Василевский был отправлен на три года в
Германию и Францию и по возвращении в 1822 г. стал профессо-
ром Московского университета.
Остаются неясными два вопроса. Первый: действительно ли
Василевский обладал, как пишет Калайдович, оригиналом запи-
сок Гримовского — ведь в 40-х гг., как отмечалось выше, они
хранились в библиотеке В. Пусловского? Вопрос второй: Калай-
дович говорит о том, что речь в защиту Бориса Годунова говорил
дьяк Клементий, тогда как и в «донесениях» Гримовского, и в
письме Карамзина к Малиновскому упоминается окольничий
Клешнин. Была ли здесь ошибка Калайдовича (хотя в это пове-
рить трудно), или же перед нами прямое указание на доработку
«донесений» Гримовского? В настоящее время ответить на эти
вопросы невозможно.
«Донесения» Гримовского, и прежде всего речь Василия-Гри-
гория Годунова, произвели сильное впечатление на читателей в
России. Вплоть до выхода X—XI томов. «Истории государства
Российского» Карамзина русская общественная мысль не знала
столь яркого публицистического, выполненного по всем прави-
лам ораторского искусства изобличения Бориса Годунова. «Доне-
сения» стали известны общественности до выхода этих томов,
развивая, как нам кажется, те двойственные оценки Бориса Году-
нова, которые были даны Карамзиным в его ранней работе «Ис-
торические воспоминания и замечания на пути к Троице», опуб-
ликованной на страницах «Вестника Европы» в 1803 г.
В «Исторических воспоминаниях» Карамзин своеобразно по-
151
пытался рассказать читателям о Годунове. С одной стороны, он
высоко оценил государственную деятельность Бориса Годунова
до и после его избрания на русский престол. С другой — он не
отрицает властолюбия Годунова, даже говорит о его жестокости.
Вместе с тем будущий историограф поместил в этой статье любо-
пытный пассаж. Размышляя над могилой Годунова, он писал:
«Кто не остановится тут подумать о чудных действиях властолю-
бия, которое делает людей великими благодетелями и великими
преступниками? Естьли бы Годунов не убийством очистил себе
путь к престолу, то история назвала бы его славным государем; и
царские его заслуги столь важны, что русскому патриоту хотелось
бы сомневаться в сем злодеянии: так больно ему гнушаться па-
мятью человека, который имел редкий ум, мужественно противо-
борствовал государственным бедствиям и страстно хотел заслу-
жить любовь народа! Но что принято, утверждено общим мнени-
ем, то делается некоторого рода святынею; и робкий историк,
боясь заслужить имя дерзкого, без критики повторяет летописи.
Таким образом история делается иногда эхом злословия... Мысль
горестная! Холодный пепел мертвых не имеет заступника, кроме
нашей совести: все безмолвствует вокруг древнего гроба! Глубо-
кая тишина его прерывается только благословениями или про-
клятиями идущих мимо и читающих гробовую надпись. Что есть-
ли мы клевещем на сей пепел; естьли несправедливо терзаем па-
мять человека, веря ложным мнениям, принятым в летопись бес-
смыслием или враждою? ...Но я пишу теперь не историю;
следственно, не имею нужды решить дёла и, признавая Годунова
убийцею святого Димитрия, удивляюсь небесному правосудию,
которое наказало сие злодейство столь ужасным и даже чудесным
образом»47.
Нетрудно заметить, что «донесения» в речах Василия-Григо-
рия Годунова и Клешнина, по существу, иллюстрировали эти
противоречивые размышления Карамзина о принципах оценки
деятелей прошлого. Более того, в «донесениях» мы обнаруживаем
заимствования из статьи Карамзина. Именно здесь упоминались
«приятная наружность» Годунова, его «мудрая деятельность, бла-
горазумная политика в рассуждении иностранных держав, пра-
восудие внутри государства, ласковое обхождение с боярами и
щедрость к народу», которыми он «заслужил общее уважение и
любовь». Именно здесь Карамзин заметил, что почти все престу-
пления Бориса Годунова — «мнимые», которые кажутся ему «не-
лепостями, достойными грубых невежд, которые хотели злосло-
вием льстить царствующей фамилии Романовых». Все эти оценки
мы легко находим в речи Клешнина.
С другой стороны, и в речи Клешнина обнаруживаются парал-
лели со статьей Карамзина, который также говорит о «хитрости»,
«страстном властолюбии» Бориса Годунова, «слабости» царя Фе-
дора, которая открыла Борису «дальнейшие виды властолюбия»,
152
его «беспокойной подозрительности в рассуждении некоторых
знатных фамилий», «терпимости к шпионству» и т. д.
В речи Василия-Григория Годунова есть и почти прямое заим-
ствование из статьи Карамзина:
Карамзин48
Будучи только 17-м членом
Тайного Совета (он состоял из 31
человека), он сделался единствен-
ною его душою: одних удалил, дру-
гих преклонил на свою сторону и
властвовал в России.
«Донесения»49
Управляя всеми государствен-
ными делами сам, ничего себе не
приписывал; все относил к царско-
му Тайному совету, из тридцати
одной особы состоящему, на коем
долженствовали быть рассматри-
ваемы всякие учреждения, каса-
тельно внутреннего благоустрой-
ства. Но мужи, долженствовавшие
заседать в сем совете, означали
одно лишь отвлеченное число, из
коего делал он полезное для себя
извлечение; занимая 17-е место на
бумаге, представлял на самом деле
лицо первого государственного че-
ловека.
Если верно наше предположение об использовании аноним-
ным фальсификатором статьи Карамзина, нетрудно определить
крайнюю раннюю дату создания «донесений». Статья Карамзина
увидела свет на страницах «Вестника Европы» в 1803 г. Второй раз
она была опубликована в 9-м томе «Сочинений Карамзина», вы-
шедшем в Москве в 1820 г. Таким образом, 1803—1822 гг.— наи-
более вероятное время написания «донесений».
Чем было продиктовано их создание? Нам кажется, одну из
побудительных причин указал сам автор в сопроводительном
письме к переводу речи Василия-Григория Годунова. «В самом
деле,— писал он,— что может сравняться с удовольствием видеть
в наши времена человека, не допускающего на престол злодея-
ние, противополагающего величие души желанию многочислен-
ной толпы искателей, жаждущих чести быть при дворе нового
властителя первейшими из рабов?»50 Итак, симпатии автора явно
на стороне Василия-Григория Годунова, а не Клешнина, которо-
го в этом же письме он прямо называет «тайным сообщником дум
Бориса Годунова». Василий-Григорий Годунов в речи как бы раз-
вивает главную мысль сопроводительного письма Гримовского.
«О россияне!— восклицает он.— До чего мы дожили. Между нами
есть уже люди, которые привыкли взирать сухими очами на тро-
гающее изображение плачущей невинности, не дорожат царской
кровью, издеваются над гонимою добродетелью, играют свя-
153
тостью законов, забавляются злополучием сограждан своих»51.
Иначе говоря, автор скорбит о падении нравов в русском обще-
стве, считая главным виновником этого Бориса Годунова. Он как
бы призывает читателей подумать над тем, во что обернулось это
падение в последующие годы: польско-шведская интервенция,
крестьянские волнения, династический кризис, реальная угроза
потери национальной независимости. Могло ли каким-то обра-
зом проецироваться представление о падении нравов в конце XVI
столетия на начало XIX в.? Чтобы ответить на этот вопрос, вспом-
ним «Записку о древней и новой России». Характеризуя нравы
начала XIX в., Карамзин, например, писал в ней: «Ждут доносов,
улики... Доносят плуты — честные терпят и молчат, ибо любят
покой... Указывают пальцем на грабителей и дают им чины, ленты
в ожидании, чтоб кто на них подал жалобу...»52
Уникальность, неповторимость фальсификации «донесений»
Гримовского в первой четверти XIX в. определялись тем, что они
затронули целый клубок общественно значимых событий и явле-
ний русской жизни этого времени. Фигура Бориса Годунова, ис-
тория его царствования — один из ключевых вопросов отече-
ственной общественной мысли, связанный с представлениями об
исторических судьбах, настоящем и будущем России. Автор фаль-
сификации, возможно руководствуясь каким-то одним мотивом
при изготовлении подделки, вольно или невольно затронул более
широкий круг проблем. Здесь легко просматриваются попытки
вымышленным историческим документом откликнуться на при-
дворную борьбу начала XIX в., нарисовать образ «идеального
монарха» в соответствии с идеологией просвещенного абсолютиз-
ма, ответить на дискутировавшийся в историографии вопрос о
критериях оценки исторических деятелей. Подделка оказалась
удивительно сложным для прочтения ее «задних мыслей» доку-
ментом. Из-за многоплановости «донесений» — по задумке ли
автора, в силу ли причин объективного характера — подделка и
сегодня не может считаться объясненной до конца. Ее жанр и
форма оказались на редкость пластичны, открывая возможность
обновления содержания в соответствии с политически злободнев-
ными проблемами времени ее очередного появления перед чита-
телями. Да, искра таланта не чужда фальсификаторам историче-
ских источников.
Глава одиннадцатая
ХЛЕСТАКОВ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ «АРХЕОЛОГИИ»,
ИЛИ ТРИ ЖИЗНИ А. И. СУЛ АКАД ЗЕВ А
Ты у него увидишь груды
Старинных лат, мечей, посуды...
Тут шлемы старые, гребенки,
Два телескопа,
Горшки для каши и солонки
Времен потопа.
Р. Бернс
Есть умы столь лживые, что даже
истина, высказанная ими, становится
ложью.
П. Я. Чаадаев Отрывки и афоризмы
Александр Иванович Сулакадзев — наиболее известный
отечественный фальсификатор исторических источни-
ков, «творчеству» которого посвящен не один десяток
специальных работ1. К этому необходимо добавить, что он наибо-
лее масштабный фабрикант подделок. По меньшей мере три об-
стоятельства дают нам основания для такого заключения: непо-
стижимая дерзость в изготовлении и пропаганде фальшивок, раз-
мах и «жанровое» или видовое разнообразие изделий, вышедших
из-под его пера.
В случае с Сулакадзевым исследователь фальсификаций неиз-
бежно вынужден не только обратить внимание на мотивы, техни-
ку изготовления подделок, но и попытаться пристально всмо-
треться в личность их автора, по-своему неординарную, которой
были присущи погоня за знаниями, бессистемная любознатель-
ность, романтическое фантазерство и в то же время дилетантизм,
стремление выдавать желаемое за действительное, решение про-
блем не столько с помощью знаний, сколько самоуверенным на-
пором и остроумными выдумками.
Если верить автобиографическим записям Сулакадзева, он
был потомком грузинского князя Г. М. Сулакидзе. Его отец, уже
обрусевший грузин И. Г. Сулакадзев (1741—1821), воспитывался
в одной из гимназий при Московском университете, занимал ряд
канцелярских должностей, а с 1782 г. (до увольнения в 1808 г. в
чине титулярного советника) служил рязанским губернским архи-
тектором и, как не без гордости сообщал Сулакадзев, «весь город
перестроил и даже в уездах многое»2. В 1771 г. И. Г. Сулакадзев
женился на дочери рязанского полицмейстера С. М. Боголепо-
155
ва — Е. С. Боголеповой. В том же 1771 г. у молодых супругов в их
небольшом сельце Пехлеце Рижской округи Рязанской губернии
и родился сын — А. И. Сулакадзев.
У Сулакадзева, видимо, были хорошие возможности для само-
образования (о том, где он учился, нам неизвестно). Его дед по
матери вел, по свидетельству внука, «записки своей жизни, кои
весьма драгоценны, о царствованиях и происшествиях»3. Эти «за-
писки» до нас не дошли, но, как увидим ниже, они повлияли на
творчество и интересы Сулакадзева. Любопытна и личность отца.
Он имел значительную библиотеку рукописей и печатных книг, о
чем свидетельствуют штампы на дошедших до нас книгах и руко-
писях: «Сулакадзев. 1771»4.
Рано овдовев, отец Сулакадзева в 1778 г. вновь женился на
некоей Е. Д. Сахновской. Сам Сулакадзев какое-то время служил
в гвардии, был женат на С. Шредер и с начала XIX в. обосновался
в Петербурге, где и умер в 1832 г.
От отца и деда Сулакадзев унаследовал неуемную жажду по-
знания и интерес к различным областям науки. Вслед за дедом он,
например, занялся сбором сведений о «воздушных полетах» в
России и других странах. Продолжая увлечения отца, Сулакадзев
активно пополнял библиотеку печатными книгами и рукописями.
В течение многих лет он кропотливо и систематически вел днев-
ник, а затем «Летописец» наиболее интересных современных про-
исшествий. Сохранившиеся фрагменты за 20-е гг. XIX в. позволя-
ют говорить о них как о примечательных, во многом уникальных
документах эпохи. Так, ознакомившись уже в 1826 г. с «Горем от
ума» А. С. Грибоедова, он записал' «Притом есть и колкости», а
далее мстительно вспоминает: «Разные случаи неблагодарности,
против меня разных званий людьми оказанные»5. Впрочем, здесь
не много записей о личной жизни автора, зато содержатся тща-
тельные, скрупулезные выписки из газет и журналов (русских и
иностранных) о политических событиях в стране и мире, известия
об открытиях в астрономии, химии, физике, мореплавании, воз-
духоплавании, сведения о ремеслах, театре, музыке, живописи,
книгопечатании. Кажется, нет ни одной области знаний и ис-
кусств, которые бы не интересовали Сулакадзева.
Среди многочисленных увлечений Сулакадзева особо следует
отметить его фанатический интерес к театральному искусству.
Дневники Сулакадзева пестрят записями о новостях театральной
жизни Москвы, Парижа, Берлина, Петербурга. Их автор и сам
пробовал свое перо в драматургии. Известны три пьесы, написан-
ные Сулакадзевым в 1804—1805 гг. Одна из них — «Чародей-жид»,
где в качестве действующих лиц фигурируют Астролог, Анфан
Лев, волшебник Эллим, куманская старуха Сивилла и т. д. Герои
другой пьесы — «Волшебная опера Карачун» — волхв Карачун,
чародей Полкан, молодая славянская волшебница Лада, ее сопер-
ница Мода, Кикимора, варяжский рыцарь Преал и др. Герои обе-
156
Огтезш
<КЛЗЛЪМН&.
tfZ УТ! ре Л % ^/ъ%стп-ЫЛГЛЪ
v 'А } '
&%Л$~ ^*л?
fl 3 /9 С4
Титульный лист рукописи
драмы А. И. Сулакадзева
«Волшебная опера
Карачун».
их пьес действуют в мире колдовства и романтической любви.
Третья пьеса Сулакадзева была написана им на тему русской ис-
тории. Это была драма «Московский воевода Иоанн»6.
Специалистам в области истории театрального искусства еще
предстоит, очевидно, профессионально оценить эти ранее неиз-
вестные произведения Сулакадзева. Мы же заметим со своей сто-
роны, что историческая драма Сулакадзева «Московский воевода
Иоанн» является таковой лишь по названию. Ее герои живут и
действуют все в том же мифическом мире, однако в пьесе легко
просматриваются и бытовые реалии начала XIX в. Для нас же
важно другое: склонность Сулакадзева к театральным эффектам
явно связана с его другими увлечениями, в том числе и с фальси-
фикациями исторических источников.
Пытался постичь Сулакадзев и сферу политики. Вот образец
его размышлений по этому поводу, зафиксированных в дневнике
за 1825 г' «Ия вернейшим чту, что Россия овладеет Константи-
нополем и всею европейскою частию (доколе можно) (далее не-
разборчиво.— В. К.) или восстановит правление независимое..., а
потом, усилясь, овладеет всем возможным. Ее сила возрастает, и
когда она остановит рост свой — тогда страсть укрепляться будет,
но слабеть будет вера...»
Но вместе с тем уже из дневника и «Летописца» видно, что
увлечения Сулакадзева неизменно несли на себе печать дилетан-
тизма. Им руководило не столько желание разобраться в сути
явлений и событий, сколько стремление к чему-то таинственно-
му, загадочному, от чего он получал какое-то восторженное удо-
вольствие. Тщательно записывая сведения об открытиях в самых
различных областях естествознания, Сулакадзев тут же серьезно
рассуждает о смысле увиденных им снов, хиромантии; он верит в
колдовство, восхищается графом Калиостро. Сулакадзева можно
видеть в кругу известных, просвещенных людей его времени, сре-
ди членов научных обществ, но в то же время один из современ-
ников вспоминает: «В Петербурге было одно, не очень благород-
ное общество, члены которого, пользуясь общею, господствовав-
шею тогда склонностью к чудесному и таинственному, сами со-
ставляли под именем белой магии различные сочинения,
выдумывали очистительные обряды, способы вызывать духов,
писали аптекарские рецепты курений и т п. Одним из главных
был тут некто Салакидзи, у которого бывали собрания, и в доме
его в одной комнате висел на потолке большой крокодил»7
Итак, перед нами мистик и хиромант, сумевший достать для
отправления магических действий даже такой экзотический для
России начала XIX в. предмет, как чучело крокодила Это была
одна жизнь Сулакадзева. Но не следует впадать в предубеждение
относительно личности этого человека. Помимо занятий хиро-
мантией и магией у Сулакадзева было много других интересов.
Они составляли как бы еще две его жизни.
158
Ж f Титульный лист рукописи драмы А. И. Сулакадзева «Московский воевода Иоанн». *<м~ ь~* * *? 6,_ si. •
И одна из них была в высшей степени благородной. Как и
отец, Сулакадзев был страстным коллекционером, или, как тогда
нередко говорили, «археологом» — собирателем всевозможных
древностей. Среди современников о коллекции Сулакадзева хо-
дили самые невероятные слухи. По словам С. П. Жихарева, в
марте 1807 г. Г. Р. Державин сообщил в кругу своих друзей, что у
Сулакадзева «находится большое собрание русских древностей,
между прочим, новгородские руны и костыль Иоанна Грозного»®.
«Мне давно говорили,— возразил тогда археолог А. Н. Оленин
Державину,— о Сулакадзеве, как о великом антикварии, и я, При-
знаюсь, по страсти к археологии не утерпел, чтобы не побывать у
него. Что же, вы думаете, я нашел у этого человека? Целый угол
наваленных черепков и битых бутылок, которые выдавал он за
посуду татарских ханов, отысканную будто бы им в развалинах
Сарая; обломок камня, на котором, по его мнению, отдыхал
Дмитрий Донской после Куликовской битвы, престранную кипу
старых бумаг из какого-нибудь уничтоженного богемского архи-
ва, называемого им новгородскими рунами; но главное сокрови-
ще Сулакадзева состояло в толстой уродливой палке, вроде дуби-
нок, употребляемых кавказскими пастухами для защиты от Вол-
ков,— эту палку выдавал он за костыль Иоанна Грозного...»9
В свидетельстве Жихарева можно усомниться, поскольку в
нем чувствуется воздействие рассказа Вальтера Скотта «Анти-
кварий», стремление найти «русского мистера Олдбока». («На
огромном старомодном дубовом столе,— писал В. Скотт,— гру-
дой лежали бумаги, пергаменты, книги, всякие мелочи и безде-
лушки, мало чем примечательные, кроме ржавчины и древности,
о которой эта ржавчина свидетельствовала... Ловелу была показа-
на увесистая дубинка с железным шипом на конце. Ее недавно
нашли в поле, на земле Монкбарнаса, неподалеку от старинного
кладбища. Дубинка была чрезвычайно похожа на те палки, кото-
рые берут с собой гайлэндские жнецы, когда раз в год спускаются
с гор. Однако ввиду ее своеобразной формы мистер Олдбок был
весьма склонен считать, что это — одна из тех палиц, которыми
монахи снабжали своих крестьян вместо более смертоносного
оружия»10.)
Известны и более авторитетные высказывания о коллекции
Сулакадзева. А. X. Востоков, которому Н. П. Румянцев в 1823 г.
поручил осмотреть ее для возможного приобретения, в 1850 г.
вспомнил, что «покойный Сулакадзев, которого я знал лично,
имел страсть собирать древние рукописи и вместе с тем портить
их своими приписками и подделками, чтоб придать им большую
древность...»11 П. М. Строев в 1832 г. писал Н. Г. Устрялову:
«Еще при жизни покойника (Сулакадзева.— В. К.) я рассматри-
вал книжные его сокровища, кои граф Толстой намеревался то-
гда купить. Не припомню там списка Курбского, но подделки и
приправки, впрочем, весьма неискусные, на большей части ру-
160
копи сей и теперь еще мне памятны. Тогда не трудно было моро-
чить»12.
Столь суровые, скептически-уничижительные оценки коллек-
ции Сулакадзева тем не менее далеко не во всем оказались спра-
ведливыми. За годы своей жизни он сумел собрать действительно
большую и ценную коллекцию печатных и рукописных материа-
лов. Основу ее, как уже говорилось, составили библиотека и ру-
кописное собрание деда и отца. В дальнейшем она пополнялась
покупками, дарениями, а возможно, и изъятиями при подходя-
щих случаях из церковных и государственных хранилищ и биб-
лиотек. Сулакадзев, например, получил в дар ряд книг и рукопи-
сей из библиотеки своего, как он пишет, «приятеля» — писателя,
публициста, путешественника Ф. В. Каржавина, а затем, после
смерти того, приобрел всю или большую часть его библиотеки13.
Загадочным путем в его коллекцию попали уникальные докумен-
ты — реестры рукописей, присланных в конце XVIII в. в Синод по
указанию Екатерины II (до начала XIX в. они хранились в дело-
производстве Синода)14.
В настоящее время известна рукопись, числившаяся в коллек-
ции под номером 4967, что говорит о минимуме письменных и
печатных материалов собрания15. На одной из рукописей Сула-
кадзев записал, что у него «более 2 тысяч рукописей всякого рода,
окромя писанных на баргаментах»16. Трудно проверить в настоя-
щее время достоверность этих свидетельств: сохранившиеся ката-
логи библиотеки называют от 62 до 294 славянских и западноев-
ропейских рукописей, в том числе до 12 пергаменных17. Сегодня
известно местонахождение более 100 рукописей, принадлежав-
ших Сулакадзеву. Их состояние заставляет с сомнением отнес-
тись к приведенному выше сообщению Жихарева о небрежном
отношении владельца к своим раритетам. Наоборот, Сулакадзев
явно не жалел времени и средств на то, чтобы привести их в
порядок. Он составлял сборники из разных рукописей, тщательно
переплетал их, ставил своеобразный «экслибрис» («Ма[нускрипт]
бу[мажный]») и обязательно номер по каталогу. Многие рукописи
испещрены многочисленными библиографическими справками,
всевозможными заметками владельца с оценкой их содержания,
демонстрирующими несомненную его любознательность и широ-
кую начитанность. Так, в одном из сборников, озаглавленном
самим владельцем «Источником», он сделал характерные записи:
«О вампирах-кровососах — умелое сочинение и любопытное»,
«Письмо китайского императора 1712 г,— любопытное», «Грозно-
го Курбскому письмо 1564 единственно любопытное», «Стихи
Масленнице 1746 глупо-забавные». Здесь же мы можем встретить
его выписки о ведьмах, свод известий об истории изобретения
пороха и оружия и т. д.18
Рукописно-книжное собрание Сулакадзева, к сожалению,
постигла участь многих коллекций его времени: оно было распы-
161
11-45
лено после смерти владельца, а значительная часть, по-видимому,
вообще оказалась утраченной. Немалую роль в этом сыграл сам
Сулакадзев, отпугнувший коллекционеров своими фальсифика-
циями, а также убедивший жену, наследовавшую рукописи и кни-
ги, в их огромной ценности. В 1832 г., после смерти владельца,
Устрялов с нескрываемым изумлением писал Строеву: «Я был у
вдовы его с К. М. Бороздиным..., хочет, чтобы купили все ее
книги, и притом за 25 тысяч рублей»19. Непреклонность наслед-
ницы, видимо, сыграла свою печальную роль: и петербургские и
московские коллекционеры, поначалу проявившие живой инте-
рес к коллекции Сулакадзева, вскоре объявили вдове едва ли не
бойкот. Наследнице не удалось продать полностью рукописи и
книги. Часть их была приобретена известными петербургскими
коллекционерами ГТ. Я. Актовым и А. Н. Кастериным (последний
распродавал их еще в 1847 г.)20. О печальной судьбе другой, по-
видимому, большей части рукописей и книг в 1887 г. рассказал
библиограф Я. Ф. Березин-Ширяев. В декабре 1870 г. на Апрак-
сином дворе в Петербурге в книжной лавке он увидел «множество
книг, лежавших в нескольких кулях и на полу. Почти все книги
были в старинных кожаных переплетах, а многие из них даже в
белой бараньей коже... На следующий день я узнал, что книги,
виденные мною в лавке Шапкина, принадлежали известному биб-
лиофилу Сулакадзеву, они сохранялись несколько лет, сложен-
ные в кулях где-то в сарае или на чердаке и куплены Шапкиным
за дешевую цену. В числе этих книг было много брошюр и руко-
писей, которым Шапкин, вероятно, не придавал особой ценно-
сти, и продал их на вес в соседнюю бумажную лавку»21. По
свидетельству Березина-Ширяева, в этой лавке ему удалось ку-
пить несколько рукописей, в том числе дневник Сулакадзева за
1822—1824 и 1828 гг., несколько латинских, французских рукопи-
сей, а у купца Шапкина — «все иностранные книги, которых было
более ста томов, а также часть и русских», в том числе издания
сочинений Раймонда Люли 1566 г., Генриха Корнелия Агриппы
1567 г. и др., ряд рукописей22. Как пишет Березин-Ширяев, неза-
долго до его покупок часть коллекции (по меньшей мере 70 номе-
ров рукописей) приобрел профессор математики Н. П. Дуров (ши-
ряевские и дуровские рукописи собрания Сулакадзева сохрани-
лись полностью).
В настоящее время «осколки» рукописного собрания Сулака-
дзева находятся более чем в двадцати пяти коллекциях, разбро-
санных в разных хранилищах страны и за рубежом. Среди спасен-
ных материалов Сулакадзева много рукописей исторического со-
держания. Это «История о Казанском царстве» в списке XVII в.,
Хронографическая Палея XVI в., Сказание А. Палицына, Хроно-
граф южно-русской редакции, отрывок Никоновской летописи в
списке XVII в., сборники, списки переводов исторических сочи-
нений Вебера («Переменившаяся Россия»), Вольтера («История
162
России при Петре I» — перевод с местами, исключенными в пе-
чатном издании цензурой), Страденберга, труды русских истори-
ков (А. И. Манкиева, М. В. Ломоносова и др.), сборник матери-
алов XVIII в. о Е. И. Пугачеве. Из коллекции Сулакадзева сохра-
нились публицистические сочинения С. Яворского, С, Полоцко-
го, В. Н. Татищева.
Известны рукописи коллекции литературного содержания:
список «Горя от ума» Грибоедова, три сборника пародийных сти-
хотворных произведений XVIII в., в том числе знаменитый «Сбор-
ник Ржевского», переводы «Потерянного рая» Мильтона, «Орле-
анской девы» Вольтера, языковые словари.
Среди рукописей широко представлены мистические, масон-
ские, каббалистические сочинения.
Сохранилось не менее десяти рукописных книг по домовод-
ству, сельскому хозяйству, фортификации, навигации, геодезии,
пиротехнике.
Наконец, известно несколько памятников церковно-славян-
ской и русской письменности — уставы, евангелия, жития свя-
тых, патерики, молитвенники в списках XIII—XVI вв., в том чи-
сле пергаменные.
Собрание включало, если верить библиографическим запис-
кам Сулакадзева на дошедших до нас рукописях, большую и цен-
ную коллекцию печатных книг по истории, естественным наукам,
литературе, запрещенные издания, едва ли не полную подборку
«Санкт-Петербургских ведомостей», в том числе петровского вре-
мени (материалы из нее печатались Сулакадзевым в журналах
начала XIX в.23).
И по объему, и по ценности рукописных и печатных матери-
алов коллекция Сулакадзева в его время была одной из наиболее
заметных в России. Даже несмотря на ее трагическую судьбу по-
сле смерти владельца, она могла бы принести ему истинную сла-
ву. Можно сказать, что если бы Сулакадзев не занимался фальси-
фикацией исторических источников, его с благодарностью вспо-
минали бы сейчас как известного коллекционера, немало сделав-
шего для собирания и сохранения рукописно-книжных богатств.
Но Сулакадзев одновременно с увлечением коллекционирова-
нием выбрал и еще одно занятие — изготовление и «открытие»
фальшивых, никогда не существовавших памятников письмен-
ности, безудержное, прямо-таки маниакальное «исправление»
подлинных памятников, фабрикацию своеобразных реестров,
описей, каталогов исторических материалов по отечественной и
всемирной истории.
Корни этой «страсти» (или третьей жизни) Сулакадзева следу-
ет искать в общественной и научной атмосфере первых десятиле-
тий XIX в. Начало века было ознаменовано замечательными от-
крытиями в славянской и русской литературе и письменности: в
1800 г. вышло в свет первое издание «Слова о полку Игореве»,
ц*
163
спустя три года стал известен Сборник Кирши Данилова, еще
через четыре-пять лет — Остромирово Евангелие. На страницах
периодики появились сенсационные известия о книгах Анны
Ярославны, «древлянских рукописях», писанных руническими
буквами, славянском кодексе VIII в., обнаруженном в Италии, и
т. д. Все эти подлинные и мнимые открытия будоражили умы
современников Сулакадзева. Казалось, что прошлое отечества,
все больше и больше отодвигаясь в глубь веков, начинает щедро
приоткрывать свои тайны. Энтузиазм первооткрывательства
неизвестных источников поддерживался оптимизмом, надеждой
и даже уверенностью, что от взора исследователей скрыто еще
немало памятников, способных перевернуть все исторические
знания.
Несомненно, и Сулакадзев испытывал энтузиазм и оптимизм
первооткрывателя. Его записи на сохранившихся рукописях кол-
лекции говорят, что их владелец серьезно увлекался поисками
заинтересовавших его памятников, проявляя при этом немало
энергии и деловитости. Он с жадностью ловил каждый, в том
числе и невероятный, слух о находках в области древней письмен-
ности. В дневнике за 1825 г. Сулакадзев, например, записал сен-
сационную, недалекую от действительности новость: «25 генваря
слышал от Гр[игория] Ивановича] Лисенки, что в Москве в Сер-
гиевом монастыре найден до 13 века на пергамине летописец
Несторов, хотя не оригинал, но близкий к тому веку и весьма
любопытный, найденный монахом в ризнице Троицкого Сергие-
ва монастыря в забитом шкафике, и свитки найдены любопытные
и номоканоны древние необыкновенно»24. А попавшие к нему
реестры рукописей, присланные в конце XVIII в. по указу Екате-
рины II в Синод, он не случайно озаглавил «Где есть рукописи».
В этих реестрах он увидел надежное справочное пособие по ро-
зыску древних памятников.
Но с неменьшим энтузиазмом Сулакадзев использовал свою
энергию и для фальсификации исторических источников. Как
фальсификатор Сулакадзев, судя по воспоминаниям Жихарева,
становится известным в Петербурге около 1807 г., когда он сооб-
щил Державину об имевшихся у него «новгородских рунах». Спу-
стя три года тому же Державину, работавшему в это время над
«Рассуждением о лирической поэзии», он предъявил выписки из
якобы найденной им «Бояновой песни Славену», или «Гимна
Бояну», а также известие о «Перуна и Велеса вещаниях», или
«Произречениях новгородских жрецов». Отрывки из первого со-
чинения были даже опубликованы Державиным в 1812 г. в его
собственном переводе25.
Еще до этой публикации Державин поделился известием о
находках Сулакадзева с А. Н. Олениным и Евгением Болховити-
новым. Оба тотчас выразили сомнение в их подлинности. «Вы
ездили,— писал Оленин К. М. Бороздину и А. И. Ермолаеву,— по
164
Запись
ф. В. Каржавина
в Соннике.
Нач. XIX в.
Запись
А. И- Сулакадзева
в Соннике,
продолжающая
запись
Ф. В. Каржавина.
Л Jf
<* „rlf АД
flct Styrf < А^ЛЛььЛ^-^, £A‘j.
белу свету отыскивать разные материалы к российской палеогра-
фии и едва нашли остатки какого-нибудь XI-го, а может быть,
только и XII века. А мы здесь нашли человечка, который имеет
свиток, написанный во времена дяди и тетки Олега и приписан-
ный Владимиром первым, что доказывает существование с при-
писке подьячих с самых отдаленных веков Российского царства...
Если же вам этого мало, то у нас нашелся подлинник Бояновой
песни...»26 Болховитинов же написал Державину: «Славянорун-
ный свиток и провещания новгородских жрецов лучше снести на
конец, в обозрение русских лириков. Весьма желательно, чтобы
вы напечатали сполна весь сей гимн и все провещания жрецов.
Это для нас любопытнее китайской поэзии? Сулакадзев или не
скоро, или совсем не решится издать их, ибо ему много будет
противоречников. А вы как сторонний и как бы мимоходом по-
знакомите нас с сею диковинкою, хотя древность ее и очень со-
мнительна. Особливо не надо вам уверять читателя о принадлеж-
ности ее к I-му или V-му веку»27. В письме к одному из своих
приятелей в январе 1811 г. Болховитинов еще более решительно
высказался на этот счет: «Сообщаю вам при сем петербургскую
165
литературную новость. Тамошние палеофилы или древностелюб-
цы отыскали где-то целую песнь древнего славянорусского пес-
нопевца Бояна, упоминаемого в Песни о полку Игореву, и еще
оракулы древних новгородских жрецов. Все сии памятники пи-
саны на пергаменте древними славяноруническими буквами
задолго якобы до христианства»28. В 1812 г. Болховитинов сооб-
щил присланную ему Державиным выписку из «Гимна Бояну»
Н. М. Карамзину в разгар работы того над «Историей государства
Российского». Заинтригованный открытием, Карамзин немедлен-
но просил своего корреспондента объяснить: «Кто имеет ориги-
нал, на пергаменте писаный, как сказано? Где найти и давно ли
известно? Кто переводил?» — а заодно выражал желание получить
«верную копию с Гимна Боянова, действительного или
мнимого»29.
В 1816 г., готовя второе издание своего «Рассуждения», Дер-
жавин просил писателя В. В. Капниста обратиться к Сулакадзеву
и взять у него «окончание песни Бояновой Одину»: «Скажи ему от
меня, что я его прошу убедительно еще ссудить меня списком с
той песни и с ответов новогородских жрецов, ибо та песнь у меня
между бумагами моими завалилась, что не могу найти; а ответов
новогородских жрецов, хотя и обещал мне список, но еще от него
их не получал, и мне все эти редкости хочется внесть в мое рас-
суждение для любопытства охотников, но не под моим именем, а
под его, как и в книжках “Беседы” напечатано»30.
Многие годы текст «Гимна Бояну» полностью не был извес-
тен. Ю. М. Лотман нашел его список в архиве Державина в 60-х гг.
нашего столетия. Свой оригинал Сулакадзев здесь описывает сле-
дующим образом: «Рукопись свитком на пергамине, писана вся
красными чернилами, буквы рунические и самые древние грече-
ские». Список разделен на два столбца: левый заполнен «руниче-
скими письменами», а правый содержит перевод «рунического»
текста. Весьма показательна приписка Сулакадзева: ссылаясь на
отсутствие «древних лексиконов», он сообщает читателю, что его
перевод «может быть и неверен».
Воспользуемся примером, приведенным Лотманом, который
дает возможность получить представление о «подлинном» тексте
«Гимна Бояну» и его переводе.
Меня видоч косте зратаивъ
Ряду деля славенся стру
Оже мыль мне изгоив
Ладиме не переч послухъ
Отличный самовидец сражений
Для ради престарелого Славена
И ты возлюбленный новопоселенец
Подлаживай, без противности слушате-
лям31
Данный образец «рунического» текста красноречиво показы-
вает, что в нагроможденных здесь псевдоанахронизмах, образо-
ванных от корней славянских слов, бесполезно искать какой-либо
смысл. «Рунический» текст, по замыслу Сулакадзева, должен был
166
подтвердить древность «Гимна Бояну» — чем темнее, непонятнее
такой текст, чем больше в нем заумных слов, искусственных ар-
хаизмов («удычь», «кон уряд умыч кипня», «Очи вды кнен клу
точи» и т. д.), тем более древним должен представляться источ-
ник. По словам Лотмана, древность памятника, в понимании
Сулакадзева, состояла не просто в непонятности его текста для
читателя нового времени, а в принципиальной непонятности.
Но если «рунический» текст, написанный к тому же изобре-
тенными самим Сулакадзевым буквами, отразил достаточно при-
митивные представления фальсификатора о признаках древности
славянских письменных памятников, то его перевод «Гимна Боя-
ну» вызывает куда больший интерес. Как отметил Лотман, это
«произведение, не имеющее сюжета, а состоящее из отдельных
отрывочных изречений». С этим можно согласиться в том смысле,
что в «Гимне Бояну» нет действия. Однако краткие изречения
явно объединяет фигура древнерусского певца Бояна. «Гимн Бо-
яну» представлен как чудом сохранившийся «остаток» «песнотво-
рений» древнерусского поэта и певца. Не случайно фальсифика-
тор озаглавил его: «Песнь, свидетельствующая Бояновы прослав-
ления престарелому Славену и младому Умилу, и злому Волхву
врагу». В этой песне рассыпаны многочисленные исторические
реалии «седой древности», как они представлялись Сулакадзеву.
Здесь фигурируют князь Славен и его старшины, мужественные
воины, прославившие в сражениях свои мечи еще до легендарно-
го князя Кия, упоминаются некие «Сигеевы дела», Валаам (с ним
мы еще не раз встретимся), который «злато хранит», и т. д.
И вместе с тем «Гимн Бояну» содержит еще один, пожалуй,
основной пласт информации. Он раскрывает загадочную фигуру
«песнотворца Бояна», к которой было приковано общественное
внимание России начала XIX в. в связи с очень неясным и един-
ственным упоминанием о нем в поэме «Слово о полку Игореве».
Прежде всего в «Гимне Бояну» подробно представлено родослов-
ное древо певца. Оказывается, Боян — «Славенов потомок», внук
певца Злогора, память о котором «волхвы истребили», сын Буса,
«охранителя младого Волхва». Одновременно рассказано и о са-
мом Бояне. Это — старый воин, очевиден многих сражений, едва
не погибший от «дальних народов», человек, потерявший в битвах
слух, не раз тонувший, а теперь воспевающий «Сигеевы дела».
Иначе говоря, «перевод» «Гимна Бояну», несмотря на свою
бессюжетность, представлял известную цельность. Подделка вво-
дила в общественный оборот образец творчества реально суще-
ствовавшего, но малоизвестного и загадочного исторического
лица, содержала вымышленные факты его биографии, рассказы-
вала о событиях древней истории. Более того, «Гимн Бояну» зна-
комил еще с одним, даже более древним поэтом и певцом —
Злогором. Несмотря на отсутствие в «Гимне Бояну» хронологии
событий, очевидно, что повествование ведется о глубокой древ-
167
ности. Подделка пропагандировала идею высокого уровня разви-
тия славянского народа, к которому принадлежал Боян: в обще-
стве, описанном здесь, существовали суды, славившиеся своей
справедливостью, развитые денежные отношения (оплачивался
даже труд стихотворца), были высокая письменная культура и
«песнотворчество». На первый взгляд перед нами — пример бес-
сознательной модернизации фальсификатором общественных
отношений древности, а также плод «оссианического поветрия»,
охватившего Европу после известных подлогов Д. Макферсона.
Однако дело вряд ди сводилось только к этому. Смутные пред-
ставления Сулакадзева, почерпнутые им из книг, о «варварском»
периоде в истории народов, почему-то не побудили его развивать
тему жизни своих героев того времени, когда их согревали, как
сказано мимоходом в «Гимне Бояну», только «звериные меха».
Наоборот, в патриотическом воодушевлении он последовательно
раскрывает тему славы, победоносных походов славян. Это вряд
ли можно признать случайным — фальсификатор по-своему ин-
терпретировал научные споры XVIII — начала XIX в. об уровне
общественного и культурного развития славян. Своим изделием
он явно преследовал цель пополнить доказательствами ту точку
зрения, согласно которой славяне оказались едва ли не преемни-
ками Древнего Рима, опережая по своему развитию все остальные
народы Европы. В этом смысле Сулакадзев действовал по логике
Д. Макферсона и В. Ганки, хотя, разумеется, и не столь умело.
Тем не менее «Гимн Бояну» первоначально произвел сильное
впечатление на современников-непрофессионалов. Об этом мож-
но судить и по переводу Державина, по тому, что подделка как
вполне достоверный исторический источник использована в био-
графии Бояна, опубликованной в 1821 г. в «Сыне Отечества». «В
сем гимне,— писал литератор Н. И. Греч,— довольно подробно
сам Боян о себе рассказывает, что он потомок Славенов, что ро-
дился, воспитан и начал воспевать у Зимеголов, что отец его был
Бус, воспитатель младого Волхва, что отец его отца был Злогор,
древних повестей дольный певец, что сам Боян служил в войнах
и неоднократно тонул в воде»зг.
Впрочем, как мы могли убедиться выше, в научных кругах к
«Гимну Бояна» сразу же сложилось недоверчивое и даже откро-
венно скептическое отношение, поддерживавшееся тем, что вла-
делец так и не осмелился опубликовать полностью свою «драго-
ценность». Окончательный приговор этой подделке был произне-
сен Болховитиновым. Касаясь изобретения славянской письмен-
ности и отметив, что некоторые из западных ученых хотели
оспорить первенство Кирилла и Мефодия в изобретении славян-
ского алфавита, относя его возникновение даже к IV в., Болхови-
тинов далее продолжал: «Некоторые и у нас хвалились также на-
ходкою якобы древних славено-русских рунических письмен раз-
ного рода, коими написан Боянов гимн и несколько провещаний
168
новгородских языческих жрецов, будто бы пятого века. Руны сии
очень похожи на испорченные славянские буквы, и потому неко-
торые заключали, якобы славяне еще до христианства имели кем-
нибудь составленную особую свою рунную азбуку и что Констан-
тин и Мефодий уже из рун сих с прибавлением некоторых букв из
греческого и иных азбук составили нашу славянскую!.. Такими
славено-русскими рунами напечатана первая мнимого Боянова
гимна и один оракул жреца... Но и сие открытие никого не уве-
рило»33.
Читатель, однако, ошибется, если подумает, что разоблачение
фальсификации «Гимна Бояну» смутило Сулакадзева. Отнюдь
нет, оно лишь подвигло его на более продуманные и осторожные
действия, а главное — на поиск иных форм и видов подачи и
изготовления подделок исторических источников. Более того,
постелено он перешел на поточную фабрикацию подделок.
Одна из них всплыла лишь спустя много десятилетий после ее
изготовления. В 1923 г. винницкий архиепископ Иоанн Теодоро-
вич во время объезда своей епархии в «глухом углу Подолии»
приобрел пергаменную лицевую рукопись на 113 листах. Руко-
пись поразила архиепископа своей древностью: в ней имелись
даты 999 г. и 1000 г. от Рождества Христова. Ее поля, свободные
места были сплошь заполнены многочисленными приписками
известных и ранее неизвестных исторических деятелей Руси X—
XVII вв. В их числе фигурировали первый новгородский епископ
(«Иоаким от Корсуни»), первый российский митрополит Леон,
патриарх Никон, в библиотеке которого в 1652 г. находилась ру-
копись, некие Оас, Урса, Гук, Вол од май, чернец Наленда-«пско-
вит» и т. д. Но, пожалуй, наиболее замечательны в обнаруженной
рукописи две приписки. В первой говорилось, что настоящим
молитвенником новгородский посадник Добрыня благословил
великого князя Владимира («Благословлю Володимряю. Добрыня
въ с[вя] темъ Хрещении Василию»). Вторая приписка представля-
ла собой дарственную запись Владимира, согласно которой он
возвращал молитвенник Добрыне для поминания его грешной
души34.
Приписки свидетельствовали об обнаружении самой древней
из известных до этого русских рукописей, восходящей к велико-
княжеской библиотеке, а затем бережно сохранявшейся право-
славным духовенством вплоть до патриарха Никона, после кото-
рого она попала к некоему Михаилу Чечетке.
Иоанн Теодорович не стал делать секрета из своей находки.
Она вызвала огромный интерес среди украинской интеллиген-
ции. Спустя два года «молитвеннику» великого князя Владимира,
как он стал с тех пор называться, был посвящен специальный
доклад И. И. Огиенко на заседании научного товарищества имени
Т. Г. Шевченко во Львове, на основе которого автор затем опуб-
ликовал специальную статью35.
169
Доклад и статья Огиенко вносили существенные поправки в
слухи о сенсационном открытии. Знакомство с рукописью пока-
зало, что она включала действительно молитвенник, однако была
новгородского происхождения и создана не ранее XIV в. Конста-
тировав эти бесспорные обстоятельства, Огиенко тем не менее
отнюдь не дезавуировал ее значения. Оставляя в стороне палео-
графический анализ наиболее важного в рукописи — приписок,
он решительно заявил, что «молитвенник» представляет собой
северорусскую копию подлинной рукописи 999 г. украинского
происхождения, которая зафиксировала и все имевшиеся в ори-
гинале X в. приписки.
Однако и столь хитроумная интерпретация, призванная хоть
как-то поддержать значимость «молитвенника» как древнего па-
мятника украинской письменности, не смогла спасти его от унич-
тожающего разоблачения. В 1928 г. разбору статьи Огиенко по-
святил свою работу М. Н. Сперанский. Проведя детальный палео-
графический анализ приписок, Сперанский легко и убедительно
показал, что и речи не может идти об их сколько-нибудь значи-
тельной исторической ценности. Напомнив, что рукопись «мо-
литвенника» была известна еще в 1841 г. как происходящая из
собрания Сулакадзева36, Сперанский логично связал фальсифика-
цию ее приписок с этим лицом. Перед нами, писал Сперанский,
«подлинная рукопись новгородского происхождения XIV в., но с
поддельными приписками, сделанными позднее, притом по пись-
му, подражающему с палеографической точки зрения неудачно
письму древнему,— обычная манера Сулакадзева...»37
Ко времени развенчания фальшивки Сперанский имел все
основания при атрибуции ее автора ссылаться на «обычную мане-
ру Сулакадзева» в подделках письменных источников. И из лите-
ратуры, и самому Сперанскому уже были хорошо известны не-
сколько подобных изделий Сулакадзева, в которых подлинные
рукописи «удревнялись» фальшивыми приписками.
Судьба таких рукописей оказалась во многом аналогичной
судьбе «молитвенника» великого князя Владимира. Еще в 1881 г.
князь П. П. Вяземский сослался в своей работе о монастырях на
Ладожском и Кубенском озерах на пергаменный «вселетник» нов-
городского митрополита XI в. Иллариона как на вполне достовер-
ный источник. В нем под 1050 г. говорилось: «Се лето принесоша
съ Валаама Новуградъ Великий преподобныхъ Сергия и Германа
у трети разъ»38.
Сперанский разыскал эту рукопись, представляющую собой
церковный устав в списке XV в. Здесь, как и в «молитвеннике», на
свободных местах киноварью более темного цвета, чем в подлин-
ной рукописи, Сулакадзевым все в той же безыскусной манере
письма «под древность» (примитивным уставом) сделан ряд при-
писок. Первая из них сообщала, что рукопись написана иноком
Ларионом в память пребывания в Печерском монастыре в 1050 г.
170
Вторая приписка повествовала, со ссылкой на «древнее письмо»,
о путешествии апостола Андрея Первозванного в Киев, Смоленск,
Новгород, Грузино, на Валаам.
Сперанский обнаружил еще две части этой рукописи, разде-
ленной Сулакадзевым. В них также имелись фальсифицирован-
ные приписки. В одной части сообщалось, как можно понять из
крайне туманного текста, о поминании в 1050 г. княгини Ирины
Ярославны и «окрещенных костею» Ярополка и Олега. Вторая
часть той же рукописи содержала запись о ее написании игуме-
ном (очевидно, церкви Святого Михаила) Сильвестром при киев-
ском князе Владимире Всеволодовиче с устава митрополита Ил-
лариона, написанном Ранко Ухичем39.
В руках Сперанского побывало и еще несколько подлинных
рукописей с приписками Сулакадзева, содержащими вымышлен-
ные факты прошлого. Одна из них представляла пергаменную
рукопись XIII—XIV вв., в которой Сулакадзев сделал две припис-
ки: 1367 г. «Зуты посадницы» и 1116 г. «Жарослава». Последний
молился за ладожского посадника Павла и просил Бога помочь
закончить строительство церкви Богородицы и печи в монастыре
на острове Валааме не по образцу, имевшемуся на «Ярославле
дворе», а «баннюю», как в Варяжске устроил игумен Антоний «по-
печерному»40. Вторая — бумажная рукопись конца XVII в.— со-
держала приписку, где заверялось, что рукопись еще в XII в.
принадлежала князю Игорю41. В третьей рукописи (на бумаге
начала XVIII в.) в пространной записи, сделанной Сулакадзевым,
говорилось, что написана она в 1280 г. инокиней, бывшей женой
князя Ярослава Ярославича, в знак поминания его души. Здесь же
сообщалось, что в этот год скончался митрополит всероссийский
Кирилл, были «громи мнози», упоминались дети Ярослава — Свя-
тослав, Михаил и Ярослав42. В четвертой рукописи — Хронографе
в списке XVI в.— Сулакадзев фальсифицировал запись о ее созда-
нии в 1424 г.43
Не обошел своим вниманием Сулакадзев и другие рукописи.
Так, сборник XVIII в., содержащий материалы по экономическим
вопросам, он назвал «Сокровище известных тайн и экономии
земской и о должности пахотного человека», что в целом соответ-
ствовало содержанию, но не утерпел и отнес время его создания
к 1600 г.44 Аналогичным образом Сулакадзев поступил и еще с
одной рукописью XVIII в.45 Наконец, церковный устав в списке
ХШ—XIV вв. фальсификатор удревнил припиской на последнем
листе — записью о его принадлежности великой (?) княгине Анне
Ярославне, супруге французского короля Генриха I46.
Подлинных рукописей, фальсифицированных приписками
Сулакадзева, сохранилось много, только их перечисление заняло
бы не одну страницу. Но и приведенные нами примеры красноре-
чиво говорят о мотивах, которыми руководствовался фальсифи-
катор. В первую очередь — это стремление «состарить» рукописи,
171
польстить самому себе как коллекционеру и продемонстрировать
такие «раритеты», которые могли вызвать изумление и восхище-
ние современников. Однако целый ряд фальсифицированных
приписок содержат не только даты, но и любопытнейшие по
своей значимости и уникальности исторические факты. Для чего
же они были нужны петербургскому коллекционеру?
Заметим, что «деятельность» Сулакадзева надо рассматривать
в общем контексте исторических поисков, которые вели ученые
начала XIX в., причем по проблемам, носившим дискуссионный
характер, будь то знаменитая журнальная полемика о «банном
строении» или споры о существовании так называемого Реймско-
го Евангелия Анны Ярославны. Как человек начитанный, Сула-
кадзев своими фальсификациями пытался вмешаться в такие спо-
ры и даже поставить в них точку «новыми» историческими дан-
ными.
Но дело не ограничивалось только этим. Сулакадзев выступил
еще и на поприще «историописательства», создания историче-
ских сочинений, в которых «раритеты» его собрания занимали
важнейшее место.
В своем дневнике за 1825 г. Сулакадзев оставил любопытные
заметки: «Мои мысли об истории России и о прочем». Пусть не
погневается читатель на обширную выписку из этих «мыслей» —
они по-своему любопытны и характеризуют круг увлечений и
планы фальсификатора: «Сколько мне в жизни моей не случалось
читать рукописей на пергамине и бумаге, шелковильной и хлоп-
чатой и тряпичной разных веков и после об оных рецензии, кри-
тики, своды о них извлечений, но за всеми разысканиями в оных
нахожу малое число тех мест, на кои бы можно было о пр е дел и -
тельно положиться, а особливо в тех предметах, кои меня интере-
совали, но как видеть можно, многое пропало или не открыто
еще, чему есть и примеры, ибо всякий историк открыл многое.
Татищев сказал нам многие рукописи, Щербатов сообщил извле-
чения из римских библиотек выписки Альбертранди и прочих.
Карамзин отыскал многие важные источники, Общество древ-
ностей печатает также многое любопытное и открывает оное в
рисунках. Архив Коллегии иностранных дел, печатая грамоты и
договоры на основании богатого дателя своего граф[а] Н. П. Ру-
мянцева, издал в лист ч[асти] I, II, III и сообщил любопытные
акты многие. Издатель журнала П. П. Свиньин многое сообщил
драгоценное. Северный архив А. Ф. (вместо Ф. В.— В. К.) Булга-
рина по возможности открывает полезное для истории, Вестник
Европы также иногда помещает до истории касающееся, а равно
и частные издатели многое открыли, а особливо преосвященный
Евгений [Болховитинов].
Я извлекаю из всех источников о монетах русских, о оружиях,
платьях (т. е. одежде), кушаньях (т. е. пище), названиях смесей
оных при столах княжих и царских, увеселениях до христианства и
172
по христианстве, суевериях, обрядах, жертвоприношении, поми-
новении тризненных, коммерции во всех ее видах в России, путе-
шествиях во всех веках, а особливо до ХШ века. Песни древние
Кирши Данилова я считаю все новыми XVII века, ибо в них весь
стиль и действия не древние, даже имена являют смесь выдуман-
ного с мнимыми названиями, схожими на старинные. У меня
собраны многие прибавочные имена славянские, мужские и жен-
ские, и к оным нравственные или приуроченные, в сходство фи-
зиогномии, телосложения. И лице-изображения и даже уродли-
вости, так давали имена, чему многие есть примеры в истории и
летописях»47.
«Мысли» красноречиво характеризуют личность Сулакадзева.
Перед нами, с одной стороны, человек, который, несомненно,
хорошо осведомлен в делах современной ему исторической на-
уки. С другой стороны, поражают апломб, самоуверенность его
суждений и оценок. Особенно замечательно критическое рассуж-
дение Сулакадзева о достоверности песен Сборника Кирши Да-
нилова, по поводу которых в научной литературе его времени
разгорались споры. Заслуживает внимания и свидетельство о
творческих планах Сулакадзева. Оказывается, перед собой он
поставил задачу создания свода известий о древнерусском быте,
торговле, обрядах и т. д. В свете этого становятся понятными те
многочисленные библиографические заметки, приписки, поправ-
ки фальсификатора, которыми испещрены принадлежавшие ему
рукописи.
Сохранилось и несколько его исторических упражнений. Это
уже упоминавшееся сочинение «О воздушном летании в России»,
а также «Хождения или путешествия россиян в разные страны
света» (с упоминанием путешествий Бояна в I в. и Люмира в X в.
и со ссылками на собственные подделки: «Боян. Повесть I века,
ходил повсюду. Песнь его. На пергамине свитком. У Сулакадзева
в библиотеке. 1823»; «Люмир. Певец X века в Вышеграде. О нем
в песне Забоя и Славоя...»)48, «История изобретения пороха и
оружия для оного», «О древней иконописи и живописи в Рос-
сии»49.
Красноречивым образчиком подобных произведений Сула-
кадзева стал и «Опыт древней и новой летописи Валаамского
монастыря»50. Основу этого сочинения составил труд иеромонаха
Мисаила «Историограф Валаамского монастыря, или Разыскание
о его древности и показание настоящего его положения», имев-
шийся в коллекции Сулакадзева и послуживший источником не-
которых его фальсификаций51. В «Опыте» наряду со ссылками на
подлинные источники широко цитируются уже упоминавшиеся
«Гимн Бояну», в котором обещается воспеть Невское (Ладож-
ское) озеро, «вселетник» митрополита Иллариона с рассказом о
перенесении в 1050 г. с Валаама в Новгород мощей преподобных
Сергия и Германа и путешествии Андрея Первозванного на Вала-
173
ам. В «Опыте» Сулакадзев впервые привел и выписки из «древо-
славянских проречений на пергамине V века», где говорилось, что
Андрей Первозванный «от Иерусалима прошел Голяд, косог, Ро-
ден., скеф и скиф и славян смежными лугами».
Иначе говоря, в работе Сулакадзева по истории Валаамского
монастыря его прежние фальсификации стали играть уже роль не
просто «раритетов», а исторических источников — важных «сви-
детельств» давней истории духовной обители Севера. Более того,
автор «Опыта» использовал еще одну свою фальсификацию.
Здесь он впервые сослался на принадлежащую ему рукопись
«Оповеди». В ней, по его словам, рассказывается о возникнове-
нии Валаамского монастыря в X в. и о крещении тогда же препо-
добным Сергием некоего лица «во имя Куанта». Сулакадзев при-
вел из «Оповеди» и рассказ о путешествии на Валаам Андрея Пер-
возванного, который поставил здесь крест и «мужа камени со-
дела».
«Оповеди», как и ряду других фальсификаций Сулакадзева,
была суждена долгая жизнь, хотя у многих едва ли не сразу она
вызвала и сомнения. Например, игумен Валаамского монастыря
Дамаскин в 1850 г. писал Востокову: «Титулярный советник Алек-
сандр Иванович Сулакадзев, трудившийся много лет над состав-
лением истории Валаама, приводит в рукописи, хранящейся в
нашем монастыре, следующее заимствованное им из рукописной
“Оповеди”:
Ондреи отерслима пребреде голиди
к соуги родени скефи скифи
и словени и рели соумиежни.
Бреде на емленее паки скофи
словенсти влики адлгу вланде.
Боури хринславе окроужи нево
и наваламо измъичли сюду и
союду иже и први хрсти пстави
камеиии моужа камеии содела.
...Сколь вероятно это сказание и находится ли оно в печатном
издании?»52
Ответ Востокова был категорическим: «Что касается приве-
денной вами в письме вашем выписки из сочинения Сулакадзева,
то она не заслуживает никакого вероятия... эта так называемая им
“Оповедь” есть такого же роду собственное его сочинение, ис-
полненное небывалых слов, непонятных словосокращений,
бессмыслицы, чтоб казалось древнее»53.
После рассказанного в предшествующих главах, да и в этой,
читатель уже не удивится, узнав, что «Оповедь» не исчезла как
важное «свидетельство» древности Валаамского монастыря. В
1841 г. ее данные вошли в «Материалы для статистики Россий-
ской империи», в 1852 г. в книге «Остров Валаам и тамошний
монастырь» она преподнесена как зафиксировавшая достоверное
174
«местное предание» о существовании на острове уже в X в. ино-
ческой обители, основанной преподобным Сергием, греком по
происхождению, от которого принял крещение Герман, в языче-
стве называвшийся Мунгом54. В четырех первых изданиях «Опи-
сания Валаамского монастыря», начиная с 1864 г. и вплоть до
1904 г., когда вышло пятое издание, «Оповедь» использовалась
как подлинный исторический источник. А не так давно ее опять
попытались ввести в круг исторических свидетельств: «Журнал
Московской Патриархии» со ссылкой на нее упомянул о пре-
бывании в Карелии Андрея Первозванного55, советский историк
В. Б. Вилинбахов сослался на это сочинение, как подтверждаю-
щее путешествие Андрея Первозванного на Валаам.
«Опыт» Сулакадзева, написанный им, очевидно, накануне
прибытия в Валаамскую обитель в 1819 г. Александра I, пришелся
по сердцу церковнослужителям, особенно Валаамского монасты-
ря. Во-первых, в нем «документально» подтверждалась легенда о
приходе на Русь Андрея Первозванного. Вокруг легенды бушева-
ли страсти, причем ее опровержение рассматривалось подчас,
говоря словами известного публициста и общественного деятеля
начала XIX в. В. Н. Каразина, как «легкомысленные усмешки
кощунов над религией». Во-вторых, сочинение Сулакадзева под-
тверждало древность Валаамского монастыря, его знатность и
богатство в прошлом. С помощью фальсифицированных источ-
ников Сулакадзев доказывал в своем труде, что Валаам издревле
был заселен не карелами и финнами, а славянами, создавшими
здесь государство двенадцати князей по типу новгородского,
имевшее связи даже с римским императором Каракаллой. «Опыт»
имел вполне определенную идейную направленность. Он оказал-
ся несвободным и от примитивного угодничества. Об этом свиде-
тельствует тот факт, что в выдуманном маршруте путешествия
Андрея Первозванного Сулакадзев упомянул о местечке Дроути-
но, трактуя его как «Грузино».
В селе Грузино находилось имение графа А. А. Аракчеева.
Легендарное известие Степенной книги о путешествии Андрея
Первозванного с упоминанием «Друзино» (оно было приведено
еще в 1784 г. в книге Манкиева) с имением всесильного времен-
шика попытался соединить не только Сулакадзев, но и Каразин.
В 1816 г. он в письме к Аракчееву сообщал об этом «великой
важности» известии, полагая, что оно дает «селу сему преимуще-
ство пред всеми селами и городами Российской империи». «Не
говорю,- - заключал Каразин,— чтобы оный (анекдот, как назвал
автор письма известие Степенной книги.— В. К.) был для нас в
нынешнее время столько же достоверен, как, например, события
при Петре Великом и при Екатерине Второй,— историческая
истина не бывает математическою. Довольно, что он весьма веро-
ятен, что он не противоречит ни разуму, ни истории .., что его
нельзя проходить молчанием или отвергать, яко очевидное изо-
175
бретение»56. Как видим, льстя Аракчееву, Каразин все же счел
необходимым как-то оговориться относительно достоверности
этих данных. Сулакадзеву даже таких оговорок не требовалось --
он смело использовал недостоверное известие Степенной книги в
«Оповеди», превратив его в древнее сообщение.
«Аппетит приходит во время еды» — эта поговорка точно ха-
рактеризует не только масштабы, но и характер подделок Сула-
кадзева: «аппетит» будоражил его фантазию, подталкивая на Но-
вые фальсификации, подчас чрезвычайно оригинальные. В по-
следние годы жизни Сулакадзев уже не мог удовлетвориться со-
ставлением отдельных подделок — его едва ли не болезненная
страсть требовала большего размаха. Так, в его воображении по-
степенно созревает замысел подделки целого корпуса источни-
ков — их коллекций.
Этот путь был подсказан Сулакадзеву самим развитием исто-
рической науки. Именно в период расцвета его «творчества» в
России появляются справочные пособия по рукописным и книж-
ным собраниям. В 1825 г. издается и первое печатное описание
частной коллекции рукописей, принадлежавших графу Ф. А. Тол-
стому, а в последующие годы — продолжение этого описания57.
Подготовленное известными археографами и библиографами того
времени К. Ф. Калайдовичем и П. М. Строевым, оно было состав-
лено по всем требованиям науки — здесь указывались важнейшие
палеографические признаки рукописей и книг, время их созда-
ния, названия произведений и т. д.
Описание библиотеки Толстого, ряд других ценнейших печат-
ных описаний стали для фальсификатора незаменимыми источ-
никами всевозможных сведений.
Под их воздействием у Сулакадзева созрел замысел создания
каталога или реестра, в котором можно было бы назвать рукопис-
ные и печатные редкости, неизвестные ни собирателям, ни уче-
ным. Так возникло его сочинение под названием «Книгорек, то
есть каталог древним книгам как письменным, так и печатным, из
числа коих по суеверию многие были прокляты на соборах, а
иные в копиях созжены, хотя бы оные одной истории касались;
большая часть оных писаны на пергамине, иные на кожах, на
буковых досках, берестяных листах, на холсте толстом, напитан-
ном составом, и другие»58
Таким образом, «Книгорек» обещал перечень потрясающих
по древности и уникальности содержания произведений, напи-
санных на пергаменте, холсте, бересте и буковых досках (ниже мы
увидим, как позднее трансформировались эти самые «буковые
доски» в одну из подделок другого лица, принадлежащего другому
времени) Фантастическая ценность таких памятников подчерки-
валась и разделами «Книгорека»: «Книги непризнаваемые, коих
ни читать, ни держать в домах не дозволено», «Книги, называе-
мые еретические», «Книги отреченные» и т. д.
176
«Книгорек» упоминал ряд реально существовавших, но не
известных в оригиналах или списках произведений отечествен-
ной и славянской письменности. Ученые мечтали разыскать их. О
них Сулакадзев узнал из Стоглава, «Истории» Карамзина, книги
Калайдовича «Иоанн, экзарх Болгарский» (1824 г.), впервые
включавшей сочинения С. Медведева «Оглавление книг, кто их
сложил» и «О книгах истинных и ложных»59. Кстати, именно по-
следние и подтолкнули Сулакадзева на использование этой жан-
ровой разновидности в своих подделках. Но фантазия фальсифи-
катора оставила позади «Оглавление книг, кто их сложил» и «О
книгах истинных и ложных».
При знакомстве с «Книгореком» читатель неизбежно должен
был быть повергнут в состояние даже не столько восторга, сколь-
ко нервного потрясения. Здесь назывались:
«1 ) Синадик, или Синодик, на доске вырезанной, был в Нове
городе в Софийском соборе, всех посадников и вклады их, пре-
древней;
2) Даниил, игумен черниговский, книга Странница 1105 года;
3) Криница 9 века, Чердыня, Олеха вишерца, о переселениях
старожилых людей и первой вере;
4) Жидовин, рукопись одиннадцатого века киевлянина Ради-
поя о жидах-самарянах и других, кто от кого произошел;
5) Патриарси. Вся вырезана на буковых досках числом 45 и
довольно мелко: Ягипа Гана смерда в Ладоге IX века о переселен-
цах варяжских и жрецах и писменах, в Моравию увезено;
6) Адам. Заключает: жития святых Новгородских] заму-
ченных] от идолопоклонник[ов]: холмоградскых XIII века в Сю-
зиомках, сочине[ние] Деревской пятины купца Дымки;
7) Ексох. Рукопись VIII века о видениях и чудесах, есть с нее
и копия у расколь[ников] волховских;
8) Исаино видение, рукоп[ись] 14 века, Плотинского конца
тысячника Янкаря Оленича, множество чудес, видений Древнего
и Нового Завета;
9) Лоб Адамль, X века, рукоп[ись] смерда Внездилища, о хол-
мах новгородских, тризнах Злогора, Коляде вандаловой и округе
Буривоя и Владимира, на коже белой;
10) Молниянник, 7 века Яна Окулы, о чудных сновидениях и
наветы о доброй жизни;
11) Месяц окружится, псковита Лиха;
12) Коледник V века дунайца Яновца, писанный в Киеве о
поклонениях Тройским горам, о гаданиях в печерах и Днепров-
ских порогах русалами и кикимрами;
13) Волховник... рукопись VI века колота Путисила, жившего
в Русе граде, в печере;
14) Путник IV века;
15) Поточник VIII века, Солцеслава;
16) О Китоврасе, басни и кошуны... на буковых досках выре-
177
12-45
зано и связаны кольцами железными числом 143 доски, 5 века на
славеиском...»60
Мы привели лишь малую часть уникумов «Книгорека». Сочи-
нив столь необычный документ, Сулакадзев, кажется, и сам пове-
рил в его подлинность. Он включил в эту фальшивку и ряд своих
более ранних изделий, а потом напротив этих «произведений» с
гордостью отметил, что они есть в его собрании.
И все же «Книгорек» мы вправе рассматривать как промежу-
точный этап в «деятельности» Сулакадзева. Ее итогом стал «Ка-
талог книг российских и частью иностранных, печатных и пись-
менных, библиотеки Александра Сулакадзева». Он составлен, по
всей видимости, в последние годы жизни фальсификатора и был
рассчитан на то, чтобы привлечь внимание к его библиотеке с
целью ее продажи, то есть преследовал чисто коммерческий ин-
терес.
Существовало не менее двух редакций этого каталога. Список
первой (пространной) редакции, ныне утраченный, содержал пе-
речень свыше 1438 книг и рукописей61. Второй список, являю-
щийся сокращенным вариантом первого, упоминал 290 рукопи-
сей и непосредственно перечислял 6262.
«Каталог» знаменовал «новый шаг» в освоении автором мето-
дик фальсификации источников. Он составлен с учетом многих
принципов, разработанных учеными в первые десятилетия XIX в.
при подготовке справочных пособий. «Драгоценности» библиоте-
ки распределены в нем по двум разделам: «На пергамине книги и
свитки» («Рукописи на пергамине») и «Рукописи в книгах на бу-
маге». Каждая рукопись имеет в нем свой порядковый номер,
выделенное заглавие, указывается количество ее листов, матери-
ал, на котором она написана, сообщается об имеющихся припис-
ках, даются библиографические и иные сведения о входящих в
нее сочинениях и т. д. Показательно и внимание Сулакадзева к
палеографическим признакам рукописей. Об одной рукописи он
сообщает, что «паргамент тонкий и, как атлас, гладкий, какой с
10-го века редко попадается»; о другой пишет, что в ней «буквы
в паргамент врезало»; в третьей отмечает — «паргамент и почерк
дают мысль точно XI века»; в четвертой — «паргамент старый, и
видно много лет была эта рукопись в употреблении»; в пятой —
«письмо старинное без всяких правил и без расстановок»; в ше-
стой — «в ней самый слог древнеславянский, церковный, всякого
палеографа и археолога удовлетворить может» ит. д.63 В «Катало-
ге» фигурирует даже рукопись из числа тех, «которые были кида-
емы в огонь в 642 году по повелению калифа Омара, из Александ-
рийской библиотеки», и далее, не удержав свою фантазию, Су-
лакадзев отмечает, что на ней сохранились «признаки сжения
сверху»,
«Каталог» содержит перечень как действительно имевшихся в
коллекции подлинных рукописей и произведений, в том числе с
178
приписками Сулакадзева, так и полностью сфабрикованных им.
Среди них — «Сборостар», «Родопись», «Ковчег русской правды»,
«Идоловид», уже известные нам «Гимн Бояну», «Перуна и Велеса
вещания», «Молитвенник великого князя Владимира», «Вселет-
ник» 1050 г., «Уставник», «Причник», «Канон» 1280 г. и др.
«Каталогу» не было суждено сыграть ту роль, на которую рас-
считывал автор. Стремившийся поспевать за развитием научных
исторических знаний, Сулакадзев все-таки к концу жизни отстал
от них безнадежно. В начале 30-х гг. было уже невозможно столь
примитивно дурачить не только специалистов — знатоков руко-
писной литературы, но и сколько-нибудь образованного читате-
ля, знакомого хотя бы с «Историей государства Российского»
Карамзина. «Каталог» так и остался памятником примитивной
изобретательности его автора.
Сулакадзев, как мог убедиться читатель,— один из главных
«героев» нашей книги. Именно поэтому интересно проследить за
мотивами и приемами изготовления его подделок. Из сказанного
выше видно, что фальсификатор страстно желал видеть в коллек-
ции «раритеты». Под последними он прежде всего подразумевал
древние рукописи, а также источники со свидетельствами об их
принадлежности историческим лицам. Сулакадзев также выду-
мывал события, лица, факты, стремясь с их помощью разрешить
дискутировавшиеся в науке вопросы, а то и откровенно польстить
кому-либо, будь то церковнослужители Валаама, Державин или
Аракчеев. Можно спорить относительно того, что преобладало в
его мотивах: честолюбие, меркантильные интересы или болезнен-
ное убеждение в своих возможностях с помощью фальсификаций
установить историческую истину. Скорее же всего «творчеством»
Сулакадзева руководили все эти, а может быть, и иные, неизвест-
ные нам соображения. Нельзя не признать зато целого ряда ори-
гинальных моментов в его приемах фабрикации подделок. «Кни-
гореком» и «Каталогом» он как бы связал серию своих фальсифи-
каций в единое целое, от чего должно было создаться впечатление
их большей достоверности. Безусловно, от подделки к подделке
Сулакадзев совершенствовал отдельные элементы техники своего
производства с учетом реальных достижений науки. Его первая
большая подделка — «Гимн Бояну» — в качестве первоочередного
признака древности содержала бессмысленное ело го нагроможде-
ние. То же самое можно сказать и относительно других фальси-
фикаций, например «Оповеди». Иначе говоря, какое-то время
Сулакадзев не придавал решающего значения палеографическим
приметам, отдавая предпочтение «непонятности» текста, что от-
крывало больше возможностей для его вольной и фантастической
интерпретации.
Но время шло, и действительные открытия в русской и сла-
вянской письменной старине, успехи исторической науки застав-
ляли фальсификатора быть осторожнее. Евгений Болховитинов,
i 12*
179
например, дал блестящий палеографический анализ подлинного
памятника — грамоты князя Мстислава новгородскому Юрьеву
монастырю, создав, по существу, целый трактат — пособие ио
палеографии64. Палеографические снимки почерков рукописей,
филиграней стали неотъемлемой частью научных публикаций
Румянцевского кружка. В 1823 г. появляется первое отечественное
пособие по филигранологии — труд вологодского купца Ивана
Лаптева «Опыт в старинной русской дипломатике», вскоре изда-
ется ряд аналогичных пособий.
И Сулакадзев становится более изобретательным. Он все шире
начинает прибегать к фальсифицированным припискам на неда-
тированных рукописях, надеясь, что с помощью научных при-
емов анализа его «художества» не скоро обнаружатся. Он настоль-
ко уверовал в это, что без стеснения относит рукопись, например,
XVIII в., написанную скорописью, к XII в., когда скорописи про-
сто не существовало. Сами приписки Сулакадзев старается стили-
зовать под почерк подлинной рукописи, хотя делйет это, как пра-
вило, в высшей степени неискусно. В этой связи необходимо
упомянуть еще один его труд: «Буквозор самых древних, средних
и последних времен... азбуки и письма»65. В данном случае нельзя
не отдать должного Сулакадзеву. В то время, когда ученые при-
ступили к целенаправленному и систематическому сбору и публи-
кации палеографического материала, он также решил не «отстать»
от науки. Его замысел был не лишен остроумия: поняв, что неис-
кусные подделки под древний почерк грозят возможным разобла-
чением, фальсификатор решил поставить изготовление своих
фабрикаций на «научную» основу. В «Буквозоре» старательно
срисованы наиболее характерные начертания букв разных времен
и систем алфавита. По сути дела, им была составлена своего рода
палеографическая таблица реальных графем. С ее учетом Сула-
кадзев старался подражать почеркам разного времени и даже изо-
бретал никогда не существовавшие системы письма, в том числе
и «рунического».
О том, что фальсификатор в конце концов осознал важное
значение палеографических примет и других данных в удостове-
рении «подлинности» изделий, красноречиво говорит, например,
то, как постепенно им усложнялась характеристика «Гимна БоД-
ну». В описании, представленном Державину, фигурировал пер-
гаментный свиток, исписанный красными чернилами «руниче-
скими» и греческими буквами. В «Книгореке» к произведений
дается уже подробная аннотация и вводятся новые палеографи-
ческие признаки: «Боянова песнь в стихах, выложенная им, на
Словеновы ходы, на казни, на дары, на грады, на волхвовы оба-
яния и страхи, на Злогора, умлы и тризны, на баргаменте разном,
малыми листами, сшитыми струною. Предревнее сочин[ение] от
1-го века, или 2-го века»66. В «Каталоге» «Гимн Бояну» расцвечен
новыми подробностями и признаками достоверности: «Боянова
180
песнь Славену — буквы греческие и рунические. Время написа-
ния не видно, смысл же показывает лица около 1 века по Р. X. или
позднейших времен Одина. Отрывки оной с переводом были на-
печатаны Г. Р. Державиным под заглавием: “Чтение в Беседе
Любителей Русского Слова”, 1812 г., в книге 6-й, стр. 5 и 6. В
“Записках” же императрицы Екатерины II на стр. 10, изд. 1801 г.
изъяснено: “Славяне задолго до Рождества Христова письмо име-
ли”, а по сказаниям Несторовым и иным видно, что они древние
истории письменные имели. Равномерно в сочинении Зизания
1596 г. (в Вильне) — “Сказание, како состави св. Кирилл азбуку
по языку словенску” на стр. 29 значится: “Прежде убо словяне
суще погани (язычники) чертами читаху и гадаху”. Драгоценный
сей свиток любопытен и тем, что в нем изъясняются древние
лица, объясняющие русскую историю, упоминаются места и
проч.»67 Как видим, теперь Сулакадзев снабдил описание «Гимна
Бояну» уже целым «ученым трактатом», в котором для удостове-
рения подлинности фальшивки фигурируют такие авторы, как
Зизаний, Екатерина II и Державин.
На этом можно было бы и завершить наш рассказ о Сулака-
дзеве, воздав ему должное за страсть к коллекционированию, осу-
див за фальсификации и подивившись странной, если не болез-
ненной, увлеченности его этими делами. И все же рассказ будет
неполным, если не остановиться на феномене, который можно
назвать «синдромом Сулакадзева». Давняя народная мудрость гла-
сит: «Единожды солгав, кто тебе поверит». Увы, в случае с Сула-
кадзевым эта мудрость подтверждается по меньшей мере три-
жды— именно столько нам известно случаев, когда Сулакадзеву
легко и бездоказательно приписывали подделки, возможно, и
польстившие бы его честолюбию, но... принадлежавшие другим
авторам.
Среди многочисленных увлечений Сулакадзева особое место
занимал интерес к воздухоплаванию и его истории. Фрагменты
дневника фальсификатора, дошедшие до нас, наполнены выпис-
ками из газет и журналов начала XIX в. о воздушных полетах в
разных странах и в разные времена. Видимо, в какой-то момент
Сулакадзев решил систематизировать накопленные им факты,
создать если не специальный труд, то своеобразный справочник о
всех известных ему полетах. Так возникла рукопись «О воздуш-
ном летании в России с 906 лета по Р. X.», присоединенная им к
другому аналогичному по характеру сведений и форме труду —
«Хождения или путешествия россиян в разные страны света»68.
К реализации своего замысла Сулакадзев подошел со свой-
ственным ему размахом. К «воздушным летаниям» он отнес даже
данные фольклорных записей Сборника Кирши Данилова, на-
пример о полете Змея Тугариновича. Старательно штудируя пуб-
ликации древнерусских источников, он выписывал из них все,
что хотя бы в малейшей степени имело отношение к полетам •—
181
будь то сказание, легендарные сюжеты или реальные факты,
имевшие место в прошлом. В рукописи есть данные о попытках
воздушных полетов в России в XVIII в., извлеченные Сулакадзе-
вым из дел рязанской воеводской канцелярии, а также ссылки на
записки его деда Боголепова.
Аккуратно написанная, с минимальным числом поправок,
рукопись Сулакадзева производит впечатление вполне добросо-
вестного свода таких свидетельств. Благодаря наличию ссылок на
использованные при ее подготовке материалы можно легко про-
верить каждый приводимый Сулакадзевым факт о воздушных
полетах в России. Исключение составляют лишь дела Рязанской
воеводской канцелярии и ныне неизвестные записки Боголепова.
Приведем несколько образцов таких записей Сулакадзева. «992
года Тугарин Змеевич вышиною 3-х сажен, умел палить огнем. У
Сафат реки замочило Тугарину крылья бумажные (?!). Падает
Тугарин со поднебеси.— Древние российские стихотворения,
1804 г.»; «1724 года в селе Пехлеце Рязанской провинции: приказ-
чик Перемышлева фабрики Островков вздумал летать по воздуху.
Сделал крылья из бычачьих пузырей, но не полетел... Из записок
Боголепова»; «1745 года из Москвы шел какой-то Карачевец и
делал змеи бумажные на шестинах, и прикрепил к петле. Под него
сделал седалку и поднялся, но его стало кружить, и он упал, ушиб
ногу и более не поднимался. Из записок Боголепова»69.
Эту работу Сулакадзева обнаружил в библиотеке известного
коллекционера Березина-Ширяева историк воздухоплавания
А. А. Родных. В 1901 г. он приобрел ее у наследников Березина-
Ширяева и затем опубликовал в журнале «Россия»70. Публикация
не привлекла особого внимания. Зато спустя девять лет, когда все
тем же Родных труд Сулакадзева был опубликован вторично, те-
перь уже фототипически71, он получил более широкий резонанс:
в том же году фотокопии отдельных страниц рукописи были вы-
ставлены в Мюнхенском музее истории науки и техники. В опуб-
ликованной рукописи сенсационным оказалось известие о том,
что «1731 года в Рязане при воеводе подьячей нерехтец Крякут-
ной фурвин сделал как мячь большой, надул дымом поганым и
вонючим, от него зделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подня-
ла его выше березы, и после ударила его о колокольню, но он
уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив, его выгнали
из города, он ушел в Москву и хотели закопать живого в землю,
или сжечь. Из записок Боголепова». Особый интерес к этой за-
писи вполне понятен: речь шла о первой отечественной попытке
устройства воздушного шара и полете на нем, попытке, опере-
дившей более чем на пятьдесят лет аналогичные опыты братьев
Монгольфье. Именно так сулакадзевское известие и было интер-
претировано в предисловии Родных, подчеркнувшего, что Рос-
сия имела славные страницы в истории воздухоплавания, опере-
жала в этом деле другие страны, но к началу XX в. оказалась в
182
Правка неизвестного в рукописи А. И. Сулакадзева по истории воздушных
полетов в России. Фотоснимок сделан в инфракрасных лучах.
числе отстающих из-за препятствий, чинимых энтузиастам воз-
душных полетов.
Тетрадь Сулакадзева «О воздушном летании в России» стала
использоваться как вполне авторитетное первое справочное по-
собие по истории отечественного воздухоплавания. Долгое время
не вызывало никаких сомнений и приведенное здесь известие о
полете Крякутного. Его имя вошло в одно из изданий Большой
Советской Энциклопедии; в пору борьбы с «космополитизмом»
он стал национальным героем, утвердившим отечественный прио-
ритет в воздухоплавании. 225-летнему юбилею «полета» Крякут-
ного была посвящена специальная почтовая марка, в Нерехте у
памятника подьячему принимали в пионеры. В работе историка
русской науки и техники Б. Н. Воробьева сообщение тетради
Сулакадзева уже дополнялось новыми драматическими подроб-
ностями атеистической направленности. «Необходимо,— писал
он,— разыскать... документ из истории русского воздухоплава-
ния, хранившийся до 1935—1936 гг. в одной из церквей города
Пронска (Рязанской области). В этой церкви хранилась особен-
ная книга, относящаяся к XVIII в. По ней в известные дни про-
возглашалась “анафема” (проклятие) согрешившим чем-либо
против религии. В данной книге в числе подлежавших анафеме
значился и подьячий Крякутной, совершивший “греховную” по-
пытку летать»72.
В сферу научного изучения тетрадь Сулакадзева с записью о
Крякутном вновь попала в начале 50-х гг. нашего века, когда она
поступила в Рукописный отдел Библиотеки Академии наук СССР.
Тетрадь оказалась как нельзя кстати в связи с развернутой тогда
работой над фундаментальным изданием сборника документов
«Воздухоплавание и авиация в России до 1917 г.». При непосред-
ственном знакомстве с рукописью составители сборника и со-
183
Марка, выпущенная в СССР в честь «полета» подьячего Крякугного.
трудники Библиотеки Академии наук обнаружили исправление в
записи о Крякутном. Результаты фотоанализа показали, что пер-
воначально здесь вместо «нерехтец» читалось «немец», вместо
«Крякутной» — «кршеной» (то есть крещеный), вместо «фур-
вин» —- по всей видимости, фамилия крещеного немца —- «Фур-
цель». Итак, первоначальная запись, оказывается, имела совсем
иной смысл: некий крещеный немец, по имени Фурцель, поднял-
ся в Рязани на воздушном шаре, наполненном дымом.
Прочитанная заново подлинная запись, конечно, наносила
болезненный удар по патриотизму составителей сборника «Возду-
хоплавание и авиация в России до 1917 г.». Приходилось выби-
рать: или в интересах науки прямо сказать, что не существовало
подьячего Крякутного, или, как в свое время Родных, умолчать об
имеющихся в рукописи исправлениях. Составители нашли иной и
прямо-таки достойный восхищения выход: в примечании к пуб-
ликации записи о Крякутном они невинно заметили, что в «записи
за 1731 г., рассказывающей о подъеме рязанского воздухоплавате-
ля (все так — и Фурцель, и Крякутной могут быть названы “рязан-
ским воздухоплавателем”,— В. К.), имеются некоторые исправле-
ния (и это так.— В. К.), затрудняющие прочтение части текста,
относящейся к лицу, совершившему подъем (а это уже, мягко
говоря, натяжка, граничащая с недобросовестностью.— В. К.)»13.
Но уже спустя два года после выхода названного сборника
появилась статья сотрудника Рукописного отдела Библиотеки
184
Академии наук, в которой все было поставлено на свое место74
Правда, легендарный Крякутный и после этого регулярно всплы-
вал на свет божий в качестве реального исторического лица (на-
пример, в романе В Пикуля), хотя эпизод с рукописью Сулака-
дзева стал классическим примером фальсификаций в лекциях и
пособиях по палеографии
И все же на этом история с рукописью «О воздушном летании
в России» не заканчивается В Ф Покровская, автор статьи о
результатах фотоанализа, вполне определенно заявила, что ис-
правления в рукописи были сделаны самим Сулакадзевым Одна-
ко такой вывод не подтвержден палеографическим анализом В
данном случае сработал «синдром Сулакадзева»
Не может быть использован в качестве довода и аргумент о
мотивах подделки Главная цель очевидна автор стремился дока-
зать приоритет россиянина в полетах на воздушном шаре Однако
в равной мере этим могли руководствоваться и Сулакадзев, и
позднейшие владельцы его рукописи, например Родных
В предисловии мы упомянули о «Влесовой книге», или «До-
щечках Изенбека» Примечательно, что автор первой статьи в
нашей стране, разоблачившей эту фальшивку,— Л П Жуков-
ская — заявила о ее принадлежности перу Сулакадзева75 В той
или иной степени этой точки зрения придерживались долгое вре-
мя и другие ученые, пока не стало ясно, что «Влесова книга» —
изделие ее комментатора и издателя Ю П Миролюбова И в этом
случае сыграл свою роль «синдром Сулакадзева» Пожалуй, един-
ственное, что связывает «Дощечки Изенбека» с Сулакадзевым —
это фальсифицированная запись в «Книгореке» о «буковых до-
сках», которая и могла послужить толчком для подделки Миро-
любова
Наконец, третий раз «синдром Сулакадзева» заявил о себе в
статье историка Н Н Воронина о подделанном «Сказании о Руси
и о вещем Олеге» Этой подделке посвящена специальная глава
нашей книги, поэтому здесь мы лишь скажем, что Воронин, опре-
деляя авторство «Сказания», уверенно, но без каких-либо основа-
ний связал его с именем Сулакадзева76 Таким оказался своеобраз-
ный авторитет этого фальсификатора, и сегодня невольно довле-
ющий над исследователями Случается, что и с помощью подло-
гов можно оставить о себе память в истории Кому что нравится —
скажем мы в заключение
Глава двенадцатая
«ПОВЕДАЮ ВАМ СТРАШНЫЯ СИЯ ТАЙНЫ
И БУДУ ИЗМЕННИК И ПРЕДАТЕЛЬ
ВСЕПРЕСВЕТЛОГО ДЕРЖАВЦА МОЕГО»
Где что важное услышишь, того ни-
кому не открывай, ниже самому искрен-
нейшему твоему другу, ибо заподлинно
знать не можешь, не похож ли он на
трубу и не выйдет ли тотчас из его рта то,
что ты ему на ухо сказал.
Таковый хотя после и всех уведомит
о слышанном от тебя, однако он может
выправиться, и вся беда на твой счет
останется.
Ф. Эмин. Нравоучительные басни
Не всякий, кто говорит ложь, пови-
нен в обмане, если только он думает или
верит в истинность того, что говорит...
Можно без всякого обмана говорить
неправду, если ты думаешь, что дело
происходило так, как сказано, хотя бы
это было совсем не так.
Августин Блаженный
В рукописных сборниках XIX в. можно встретить списки
письма одного из родоначальников славного рода Ру-
мянцевых — Александра Ивановича Румянцева, отца вы-
дающегося военачальника, деда знаменитого в истории отече-
ственного просвещения мецената. Достигший со временем чина
генерал-адъютанта, в молодости волею судеб он оказался непо-
средственно причастным к одной из самых трагических страниц
царствования Петра I — так называемому делу царевича Алексея.
Энергичный капитан, выполняя задание царя, вместе со своими
сослуживцами сумел организовать возвращение в Россию из-за
границы опального сына Петра и затем едва ли не до последних
минут жизни царевича был свидетелем всех происшедших с ним
злоключений. Упомянутое письмо А. И. Румянцева адресовано
некоему Д. И. Титову из Санкт-Петербурга и датировано 27 июля
1718 г., то есть месяц спустя после смерти царевича.
Письмо Румянцева впервые увидело свет в герценовской
«Полярной звезде» весной 1858 г. под заголовком «Убиение ца-
ревича Алексея Петровича — Письмо Александра Румянцева к
Титову Дмитрию Ивановичу» и с примечанием о точном сохра-
186
нении правописания «нам присланного списка». Как показал
Н. Я. Эйдельман, в данном случае наиболее вероятным коррес-
пондентом «Полярной звезды» был известный историк и публи-
цист М. И. Семевский1. Ему же принадлежала публикация пись-
ма Румянцева в России год спустя (в майских и июньских номе-
рах газеты «Иллюстрация»), которая, однако, была оборвана по-
середине, как объясняла редакция, «по причинам, от нас не
зависящим»2.
Сейчас трудно сказать, что послужило основанием для пре-
кращения публикации. Во всяком случае, весной того же 1859 г.
письмо увидело свет в России полностью — в 6-м томе «Истории
царствования Петра Великого» Н. Г- Устрялова3 (текст письма
был предоставлен Устрялову Семевским).
По свидетельству Семевского и Устрялова, письмо Румянцева
давно ходило «по рукам любителей отечественной истории». Дей-
ствительно, Эйдельманом выявлено восемь списков этого доку-
мента, не считая копий с названных выше публикаций4. Интерес
к этому письму был не случаен. Оно сообщало сенсационные
подробности из истории царствования Петра I, относящиеся к
смерти царевича Алексея.
Пространный текст письма начинается с изъявления Румян-
цевым чувства благодарности Титову за «всяческие блага», как
отцу, «мне жизнь даровавшему»: «Вашими великими зельными
трудами и старательствами, я и грамоте обучен, и на службу от-
дан, и ко двору его царского величества приписан, и ныне у все-
милостивейшего государя доверенным человеком стал, и капита-
ном от гвардии рангом почтен, и еще на большее иметь надежду
дерзаю»5. Из дальнейшего становится ясно, что письмо Румянце-
ва — это его ответ на послание своего покровителя, в котором
содержалась просьба рассказать об обстоятельствах смерти царе-
вича Алексея. Как только я узнал, пишет Румянцев, «каких вестей
требуете от меня, то страх и трепет объял мя, и на душу мою
налегли тяжкие помышления», ибо рассказать об этом, считает
автор, значило выдать тайну, доверенную ему Петром I. Однако,
вспомнив о благодеяниях Титова, он «зело усумнился, какая из-
мена жесточае будет: аще открою тайны царевы, либо аще скрою
оные от вас, коего неизреченно уважаю, и тако лишуся доверия
благотворна моего»6. В конце концов он решает рассказать о со-
бытиях, свидетелем и участником которых был.
Далее следует повествование о злоключениях Алексея Петро-
вича в России. Когда царевич был привезен из Москвы и заклю-
чен в петербургском доме, Румянцеву случилось видеть печаль
Петра I в связи со «своевольством» царевича. «Не ведяше бо го-
сударь,— пишет он,— кую меру с тем непокорным сыном содеяти,
даровать ли ему волю, постричь ли в монашество, или в вечном
заточении оставити?»7 Первое не исключало, что царевич вновь
возьмется за старое; второе и третье казалось тяжким для роди-
187
Портрет Петра I.
Портрет царевича
Алексея Петровича.
Петр I допрашивает
царевича Алексея
Петровича. С картины
художника Н. Н. Ге.
тельского сердца, да к тому же не гарантировало, что привержен-
цы старины не смогут вновь использовать в своих целях Алексея
Петровича.
Колебания Петра I при решении судьбы сына продолжались
до тех пор, пока «у некиих особ, к царевичу близких, найдены,
сверх всякого чаяния, разные зашитые в платье письма, новый
умысел на царя предвещающие». Разгневанный Петр I приказал
перевести царевича из дома в Петропавловскую крепость под
караул, лишить его всей прислуги, кроме постельничего, повара и
гардеробщика, а «знатнейшим духовного, военного и статского
чина персонам» прибыть в столицу для участия в суде над Алек-
сеем.
К этому времени из Москвы прибыл обоз с вещами царевича,
а с ним его любовница — «чухонская девка Евфросинья, кая при
следствии не только из уст своих показала, но и многие бумаги
выдала, писанные царевичем, как был в бегстве из отечества, а в
тех бумагах были письма к изменникам российским: архиереям
Крутицкому и Ростовскому, да к сенаторам некиим, в коих по-
сланиях, извествуя о своем здоровье, царевич просит пособия
словом и делом на случай, ежели бы с войском в Россию пришел
он и о престоле отеческом помыслил»8. Все названные Евфро-
синьей лица были немедленно отданы под суд, а самой ей за
искреннее признание даровали жизнь и поместили в монастырь.
«А была та девка,— пишет Румянцев,— росту великого, собою
дюжая, толстогубая, волосом рыжая, и все дивилися, как при-
шлось царевичу такую скаредную чухонку любить и так постоян-
но с нею в общении пребывать»9.
Тем временем царь повелел прибывшим на суд царевича, что-
бы его «судили не яко царского сына, а яко подданного, и его бы
буде нужно на испытание перед суд требовали». Здесь автор дела-
ет отступление и отмечает, что многие проходящие по делу царе-
вича, включая Авраама Лопухина и протопопа Якова Игнатьева,
были подвергнуты пыткам, признались в злоумышленных дей-
ствиях и «достойно смертью казнены».
Расследовав дело, высшие церковные, гражданские и военные
чины представили заключения о виновности царевича. Мнение
было единогласно: царевич должен быть казнен, хотя в воле Пе-
тра I даровать ему жизнь.
Так как царевич в то время недомогал, к нему в крепость для
объявления приговора поехали князь А. Д. Меншиков, граф
Г. И. Головкин, П. А. Толстой и Румянцев. Услышав о приговоре,
царевич пришел в сильное волнение, посланные уложили его в
кровать и поспешили вернуться к Петру I. От него Румянцев,
Толстой, И. Бутурлин, А. Ушаков получили тайный приказ ночью
прибыть вновь во дворец.
Ночью они застали печального Петра I в обществе царицы и
троицкого архимандрита Феодосия. Царь попросил у последнего
190
благословения на указ, «зело тяжкий моему родительскому серд-
цу», прося у бога прощения за свое «окаянство». Получив благо-
словение, Петр I заявил, что царевич «скрыл от нас большую
часть преступлений и общеников имея в уме, да сии последние о
другом разе ему в скверном умысле на престол наш пригодятся;
мы праведно негодуя за таковое нарушение клятвы, над ним суд
нарядили и тамо открыли многие и премногие злодеяния, о коих
нам и в помышление придти не могло»10. Как человек и отец,
продолжал царь, он скорбит об Алексее и его судьбе, но как спра-
ведливый государь, отвечающий только перед богом, больше не
может терпеть измены. «Того ради,— сказал он,— слуги мои вер-
ные, спешно грядите убо к одру преступного Алексея и казните
его смертию, яко же подобает казнити изменников государю и
отечеству». Так как он не хочет публичной казнью подвергать
поруганию царскую кровь, пусть конец жизни царевича свершит-
ся «тихо и неслышно, яко бы ему умерша от естества, предназна-
ченного смертию»11.
Со смятенными душами прибыли в крепость посланцы Пет-
ра I. Ушаков приказал часовому, стоявшему в сенях, покинуть
караул. Толстой, войдя в комнату, где спали слуги, немедленно
отправил их на допрос. После этого вошли в палату, где спал
царевич. Некоторое время исполнители воли Петра I колебались
в решении — стоит ли будить Алексея. В конце концов сошлись
на том, что он должен умереть с молитвой. Толстой разбудил
царевича и сказал, что пришли к нему исполнить решение суда и
«того ради молитвою и покаянием приготовиться к твоему исхо-
ду, ибо время жизни твоей уже близь есть к концу своему». Испу-
ганный царевич поднял крик, в ответ на который Толстой, утешая
его, заметил: «Государь, яко отец, простил тебе все прегрешения,
и будет молиться о душе твоей, но яко го сударь-монарх он измен
твоих и клятвы нарушения простить не мог»12. Далее Толстой
посоветовал царевичу согласиться со своей участью, как подобает
мужчине царской крови, и сотворить молитву. Царевич не слу-
шал, плакал и проклинал отца. Тогда его поставили на колени и
начали читать молитву. Алексей отчаянно сопротивлялся, и дове-
ренные люди царя были вынуждены действовать более решитель-
но. Они повалили царевича на спину, накрыли голову двумя по-
душками и держали их до тех пор, пока он не перестал биться.
Затем убийцы, уложив тело Алексея в кровать, покинули па-
лату. Толстой и Бутурлин отправились на доклад к Петру I, Ру-
мянцев и Ушаков остались около крепости. Вскоре из дворца
прибыла с запиской от Толстого некая Краммер, вместе с которой
они приготовили тело царевича к погребению.
Около полудня 26 июня в Петербурге стало известно о смерти
Алексея Петровича, причем, по словам Румянцева, говорили, что
он «яко бы от кровеного пострела умер». На третий день тело с
почестями было перенесено из крепости в Троицкий собор, а
191
30 июня помещено в присутствии большого числа народа и горь-
ко плакавших царя и царицы в склеп.
В заключение письма Румянцев просил передать через Титова
его сыну «и моему вселюбезнейшему благодетелю Ивану Дмитри-
евичу» поклон и вновь заклинал своего корреспондента: «Вся сия
от искренности моея поведав, паки молю, да тайно от вас пребу-
дет и да не явлюся я изменник моего пресветлого доверителя, в
чем неизменен пребываю, ибо не знав вас, того и под страхом
смерти не написал бы»13.
По словам Устрялова, в его время многие верили в подлин-
ность письма Румянцева. Сам же Устрялов полагал, что оно не
могло быть написано Румянцевым, так как наполнено «грубейши-
ми ошибками историческими». Таких ошибок и несообразностей
он выделил семь. Из письма Румянцева следует, что его корре-
спондент был человеком значительным. На самом же деле имя
Д. И. Титова мало известно во времена царствования Петра I,
Румянцев попал на службу не стараниями этого Титова, а в 1704 г.
в числе 377 недорослей поступил в солдаты Преображенского пол-
ка. По письму выходит, что заключение царевича в крепость по-
следовало после обнаружения писем близких ему людей, разобла-
чающих новые преступные замыслы. Но достоверно известно, что
Алексей попал в крепость еще 14 июня, после объявления высшим
сановникам о его преступных планах и проведенного розыска,
причем в ходе его у близких царевича не было найдено никаких
бумаг.
Любовница царевича Евфросинья прибыла в Петербург не из
Москвы, а из Берлина и не после того как Алексей был заключен
в крепость, а много раньше: во всяком случае 20 апреля она уже
оказалась в заключении. В подлинниках двух писем Алексея к
сенаторам и архиереям и их черновиках, ныне хорошо известных,
нет ни слова о его намерении идти с войском в Россию, о чем
прямо сказано в письме Румянцева. По письму, Евфросинья уже
в июле была отдана в монастырь. Однако сохранились два доку-
мента от 10 сентября и 3 ноября 1718 г. о выдаче ей пожитков. Из
них следует, что вплоть до начала ноября она еще не была мона-
хиней. Более того, 5 июля Петр I приказал «девку Евфросинью
отдать коменданту в дом и чтоб она жила у него, и куда похочет
ехать, отпускал бы ее с своими людьми». Иначе говоря, любовни-
це Алексея вовсе не была уготована жизнь монахини. Не соответ-
ствует действительности и описание внешности Евфросиньи: до-
стоверные и независимые источники свидетельствуют, что она
была «малого роста». Отметил Устрялов и одну вопиющую хроно-
логическую несообразность. Румянцев 27 июля пишет, что близ-
кие царевичу люди — Лопухин и Игнатьев — уже казнены, тогда
как их казнь состоялась только 8 декабря 1718 г.
Категорический вывод известного историка о фальсифициро-
ванном характере письма Румянцева встретил решительные воз-
192
IF
ражения в либеральном лагере. С ответом Устрялову выступил
Прежде всего Семевский, для которого было важно поддержать
авторитет заграничной публикации документа и одновременно
дискредитировать официальный характер документальной базы и
идей всего труда Устрялова. Касаясь же непосредственно самого
письма, Семевский замечал: «Нельзя же отвергать его так легко,
мимоходом, как это делает г. Устрялов. За письмо говорит мно-
гое: этот современный колорит, эта живость красок при описании
самых мелких подробностей, эта необыкновенная выдержанность
рассказа, тон — именно такой, каким должен был говорить вер-
ный денщик Петра Алексеевича... Кому бы вздумалось, для кого
и для чего составлять частное письмо с таким старанием, с таким
знанием и таким искусством, что почти каждый факт, каждое
слово, если иногда не соглашаются с официальными историче-
скими известиями, то всегда согласны с характером Петра, с ха-
рактером окружающих его лиц?»14 По мнению Семевского, все
обнаруженные Устряловым неточности связаны с работой пе-
реписчиков. Касаясь же адресата письма — Титова, Семевский
заметил, что, возможно, им был совсем другой человек.
«П. Н. Петров, близко знающий отечественную историю и зани-
мающийся ею в связи со своей специальностью — историей гра-
вирования в России,— писал он,— сообщил нам, что на одном
довольно старинном списке письма Румянцева он видел надпись:
Татищеву»15.
Не согласился с точкой зрения Устрялова в рецензии на книгу
и П. П. Пекарский16. Его аргументация в целом совпадала с рас-
суждениями Семевского. По мнению Пекарского, если бы пись-
мо было поддельным, то его автор постарался бы как раз избежать
всех тех неточностей, которые в нем имеются. Сообщив, что до-
кумент появился в Петербурге «лет пять тому назад», Пекарский
далее продолжал: «Пишущий эти строки списал несколько лет
тому назад копию письма с копии, принадлежавшей покойному
профессору Д. И. Мейеру, который сказывал притом, что она
сообщена ему одним знакомым, бывшим в отпуску в деревне и
списавшим для себя копию с этого письма у одного из соседей —
потомков Титова»17.
Легко понять деятелей либерально-демократического лагеря в
их желании отстоять подлинность письма Румянцева, в котором
они увидели документальное разоблачение одной из страниц тай-
ной истории российского самодержавия. И тем не менее они,
ограничившись общими рассуждениями, не смогли опровергнуть
наблюдения Устрялова.
В этих наблюдениях вне внимания Устрялова остался лишь
один, но чрезвычайно любопытный факт. Семевский и Пекар-
ский напомнили о давней (1844 г.) статье князя В. С. Кавкасидзе-
ва, посвященной истории царствования Петра I. Среди 14 ис-
пользованных здесь источников приводилось письмо Румянцева
193
13-45
к некоему Ивану Дмитриевичу, его «милостивцу и благодетелю»,
В нем был помещен подробный рассказ о деле царевича с начала
февраля до марта 1718 г. (встреча Алексея Петровича с отцом, его
отречение от трона, начало следствия), содержалось обещание
рассказать о последующих событиях. «А как тое случится,— пи-
шет здесь Румянцев,— к вам я паки в Рязань отпишу, когда к тому
такая же благоприятная оказия будет. Драгому родителю вашему
мое нижайшее поклонение отдайте, а об Михайлушке своем не
жалейте на меня: его сам светлейший к ученью назначил, паче же
радуйтеся, ибо его величество ученых много любит и каждоднев-
но говорить нам изволит: “учитеся, братцы, ибо ученье свет, а
неученье тьма есть”»18.
Критики Устрялова совершенно обоснованно указали на связь
письма о смерти царевича Алексея с письмом, опубликованным
Кавкасидзевым. В первом Румянцев обращается к Дмитрию Ива-
новичу Титову, передавая привет его сыну, Ивану Дмитриевичу.
Во втором письме корреспондентом выступает Иван Дмитриевич,
а «нижайшее поклонение» адресовано его родителю. Здесь же
упоминается и самый младший представитель той же семьи, от-
данный в учение,— Михаил Иванович.
Иначе говоря, в публикации Кавкасидзева содержалось фор-
мально косвенное, но серьезное подтверждение подлинности
письма Румянцева о смерти царевича. В пользу этого говорило и
его указание на источник получения своих документов — из «бу-
маг моего покойного соседа». В 1791 г. тот в имении Вишенки
получил от престарелого фельдмаршала П. А. Румянцева-Заду-
найского тетрадь исторических документов с поручением как
можно быстрее их переписать. За ночь поручение было выполне-
но, причем сосед Кавкасидзева сумел изготовить копию этих до-
кументов и для себя. Кавкасидзев заверял читателей, что именно
эта копия и находилась в его распоряжении, и далее привел имев-
шееся в ней письмо-посвяшение некоего Андрея Гри.., в котором
говорилось о том, как тот, разбирая архив Александра Румянцева,
«обрел некоторую рукопись, относящуюся к царствованию Петра
Великого», включая материалы «руки» А. И. Румянцева, сшил их
в одну рукопись и преподнес фельдмаршалу.
Опираясь на это свидетельство, Пекарский, например, обос-
нованно заключал: «Если предположить, что второе письмо (о
смерти царевича.— В. К.) подложно, то надобно заподозрить и
первое, сообщенное князем Кавкасидзевым, который говорит,
каким путем досталось оно не только ему, но и прежнему владе-
телю копии».
Казалось бы, после этого вопрос о подлинности письма Ру-
мянцева должен был быть окончательно разрешен. Тем не менее
серьезные исследователи отказываются от использования данных,
приведенных в этом документе, или, в лучшем случае, рассказы-
вая о смерти Алексея Петровича, констатируют наличие румян-
194
невской версии наряду с другими (скончался от болезни или пы-
ток, от апоплексического удара, ему отрубили голову, умер «от
растворения жил»).
«Письмо Румянцева» стало достоянием художественной лите-
ратуры, популярных исторических очерков о царевиче, Румянце-
ве и Петре I, где нередко и до сих пор используется в качестве
достоверного исторического источника.
Между тем Устрялов обнаружил далеко не все признаки под-
лога письма. Кроме того, он полностью обошел вопрос о времени,
авторе и мотивах этой фальсификации, в результате чего вплоть
до настоящего времени в отношении этого документа имеет место
известная недоговоренность.
Продолжая рассуждения Устрялова, обратим внимание на
оставшиеся не замеченными им моменты. «Письмо Румянцева»
отчетливо делится на несколько вполне самостоятельных частей.
Первая — обращение автора к своему адресату, описание его не-
легкого душевного состояния в связи с решением раскрыть тайну
смерти царевича. Вторая часть — рассказ о событиях, предше-
ствовавших объявлению Алексею Петровичу приговора. Третья —
объявление приговора царевичу и приведение его в исполнение.
Четвертая — краткое описание погребения царевича. Наконец,
пятая часть — это личные просьбы Румянцева к своему коррес-
понденту: сохранить тайну и передать поклон сыну Титова.
Из первой и пятой частей видно, что речь идет о строго кон-
фиденциальном документе, составленном в ответ на не менее
конфиденциальный письменный запрос. Уже это заставляет от-
нестись к «письму Румянцева» с осторожностью: спустя месяц
после смерти царевича два его современника письменно обмени-
ваются известиями об этом, причем один из них фактически вы-
дает государственную тайну, что грозит не только его карьере, но
и жизни. Трудно поверить, чтобы Румянцев рискнул на такой
шаг, а любящий его покровитель спровоцировал его на это.
Важно и еще одно. Если третья часть письма оказалась пол-
ностью оригинальной, то этого нельзя сказать о второй и четвер-
той частях. Во второй легко обнаруживаются куски, не только по
смыслу, но и текстологически восходящие к подлинным доку-
ментам опубликованного по распоряжению Петра I в том же
1718 г. «Розыскного дела» о царевиче.
Приведем несколько примеров таких совпадений.
«РОЗЫСКНОЕ ДЕЛО»
Из приговора над царевичем
21 июня 1718 г.
...Но однако ж по воле его то сим свое истинное мнение и
осуждение объявляем с такою чистою и христианскою совестию,
как уповаем не постыдни в том предстать пред страшным, правед-
195
13*
ным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая, впро-
чем, сей наш приговор и осуждение в самодержавную власть,
волю и милосердное рассмотрение его царского величества все-
мил остивейшего нашего монарха19.
Из допроса царевича Алексея
19 июня 1718 г.
Он же пополнил: прежде всего, как был у него, царевича, в
Питербурхе духовник его Яков Игнатьев, и он-де, царевич, у него
исповедывался и на той исповеди сказал ему Якову: «Я-де желаю
отцу своему смерти», и он-де сказал: «Бог тебе простит», мы-де и
все желаем ему смерти20.
«ПИСЬМО РУМЯНЦЕВА»
...Однако ж по воле его, сие мнение и осуждение объявляется
с такою чистою и христианскою совестию как пред страшным
праведным и нелицемерным судом всемогущего Бога, подвергая,
впрочем, оный приговор и осуждение в самодержавную власть,
волю и милосердное рассмотрение его царского величества
всемилостивейшего монарха21.
...Авраам Лопухин и протопоп Яков Игнатьев, бывший царе-
вича духовник, были водимы в застенок, весь умысел высказали и
достойно смертью казнены, ибо последний, как ему царевич,
исповедуясь, сказал: «Винюсь, отче, желаю смерти родителю мое-
му», то он на сие отвещал: «И мы того желаем»22.
Чтобы не утомлять читателя дальнейшими сопоставлениями,
отметим, что к материалам «Розыскного дела» восходит в «письме
Румянцева» большая часть «рассуждения» духовных лиц, пред-
ставляющая выписки из Библии о наказании сына, предавшего
отца и мать (в письме этот текст несколько сокращен)23, ряд дру-
гих мест.
Иначе говоря, автор письма был знаком с книгой, содержа-
щей материалы «Розыскного дела». А это, бесспорно, одно из
важнейших доказательств подложности письма. В противном слу-
чае получается, что в письме, написанном до выхода книги, со-
держатся выдержки из нее. Совершенно также непонятно, зачем
Румянцев пересказывает содержание «Розыскного дела», вместо
того чтобы просто отослать к нему своего корреспондента, сосре-
доточив внимание лишь на рассказе о вещах, не нашедших отра-
жения в книге. Наконец, фантастически быстрым выглядит раз-
витие событий, связанных с письмом: в течение всего лишь меся-
ца Титов, находившийся вне Петербурга (в Рязани), узнает о смер-
ти Алексея Петровича, обращается письменно к Румянцеву, а тот
в ответ пишет пространный документ.
196
Таким образом, фальсифицированный характер «письма Ру-
мянцева» после всего сказанного становится очевидным. Намно-
го сложнее обстоит дело с датировкой подделки, выявлением ее
мотивов и автора.
Начнем с мотивов фальсификации. Они, на наш взгляд, скры-
ваются в концепции письма. Первоначально создается впечатле-
ние о серьезном внутреннем противоречии событий, описывае-
мых Румянцевым. В самом деле, с одной стороны, подробности
убийства царевича по личному распоряжению Петра I заставляют
содрогнуться и осудить сыноубийцу. Эти подробности развенчи-
вали широко известную официальную версию о смерти Алексея
Петровича от «жестокой болезни, пресекшей сына нашего Алек-
сея живот», версию, которую царь распространял в многочислен-
ных рескриптах24. Можно было бы думать, что автор фальсифика-
ции с ее помощью постарался разоблачить одно из злодеяний
ненавистного ему Петра I. Но, с другой стороны, все содержание
письма подводит читателя к оправданию поступка царя. В самом
деле, сначала он вообще не думает о казни сына, затем, обнару-
жив новые доказательства его вины, собирает суд духовных и свет-
ских лиц, спрашивает их беспристрастное мнение, в душевных
муках принимает решение, продиктованное заботой о судьбе го-
сударства, наконец, искренне скорбит на похоронах царевича.
Приказ Петра I об убийстве сына в письме представлен как тор-
жество высшей государственной справедливости. Иначе говоря,
все симпатии автора фальсификации явно на стороне Петра I.
Как же тогда объяснить мотивы подделки? На наш взгляд, в
привычном смысле этого понятия их у автора фальсификации не
было. Уверенный в том, что Алексей был убит по приказу царя,
целиком одобряя поступок Петра I, фальсификатор попытался,
исходя из этого, реконструировать ход событий, представить, как
могла свершиться казнь над опальным царевичем. Воображение,
знание многих деталей следствия и суда над Алексеем Петрови-
чем помогли ему придумать сюжет с реальными историческими
лицами. Фальсификатор руководствовался принципом: в истории
не должно быть никаких тайн, сколь бы мрачными и страшными
они ни были. Однако это своеобразное «бескорыстие» автора
фальсификации на деле обернулось очередным, ничем не под-
тверждаемым историческим мифом, оказавшимся настолько жи-
вучим, что и теперь нельзя утверждать, что у него нет будущего.
Язык «письма Румянцева», безусловно, указывает на то, что
оно могло быть создано уже в XVIII в., по меньшей мере после
декабря 1718 г., когда были казнены упомянутые в письме как
преданные смерти Лопухин и Игнатов. Однако нам не известны
списки этого документа, относящиеся к XVIII в.25 Это обстоя-
тельство может служить косвенным указанием на то, что письмо
создано в первые десятилетия XIX в. Если же говорить об авторе
подделки, то, на наш взгляд, наиболее вероятно, что им был Кав-
197
касидзев. «Кавкасидзевский след» попытался детально разобрать
Эйдельман, Анализируя другие опубликованные им документы,
относящиеся к делу царевича Алексея, историк обнаружил в них
поразительные расхождения с подлинными текстами, а также
«монтировку» целого ряда источников на основании реально су-
ществовавших документов по делу царевича26. Манера «работы»
Кавкасидзева здесь оказалась сходной с манерой изготовления
«письма Румянцева». Правда, Эйдельман ограничился выводом о
том, что Кавкасидзев мог это сделать, не исключая возможности
обмана Кавкасидзева каким-то другим лицом. Это, на наш взгляд,
никак не увязывается с нарисованным самим же Эйдельманом
портретом этого человека как вполне профессионального иссле-
дователя, который не мог не проверить оказавшиеся в его руках
документы хотя бы по их предшествующим публикациям.
Изготовив «письмо Румянцева», Кавкасидзев шел на созна-
тельный обман, обман в высшей степени дерзкий и продиктован-
ный его глубокой уверенностью в реальности описанных им со-
бытий. Слова Августина Блаженного, приведенные в качестве
эпиграфа к этой главе, как нельзя лучше, по нашему мнению,
раскрывают замысел фальсификатора и возможные мотивы его
самооправдания. Но вера в придуманную истину ни на шаг не
приближает к ней, равно как и искренняя ложь никогда не стано-
вится правдой.
Глава тринадцатая
«ДА ПОСТЫДЯТСЯ И ПОСРАМЯТСЯ ВСИ,
ГЛАГОЛЮЩИЕ НА НЬ»
Я предпочитаю бичевать свою роди-
ну, предпочитаю огорчать ее, предпочи-
таю унижать ее, только бы ее не обманы-
вать.
П. Я. Чаадаев. Отрывки и афоризмы
Зту главу мы начнем с небольшого рассказа о жизни и дея-
тельности Ивана Петровича Сахарова (1807—1863 гг.),
человека заметного и в русской истории первой полови-
ны XIX в., и в отечественной историографии этого времени. Врач
по профессии, историк и этнограф по увлечению, он, обладая
поразительной работоспособностью, едва ли не фанатичной при-
верженностью к истории Тульского края, уроженцем которого
являлся, сделал немало для развития краеведения, изучения все-
возможных древностей, становления русской этнографии и архео-
логии. Начав свой путь в исторической науке с небольшой статьи
в московском журнале «Галатея» о тульских достопримечательно-
стях, Сахаров вскоре был признан в кругах столичной и москов-
ской интеллигенции как знаток прошлого и современного рус-
ского быта, стал вхож в дома известных московских и петербург-
ских ученых, сделался активным членом Московского общества
истории и древностей российских и других научных объединений
России, возникших в 40—50-х гг.
Его энергии, научным замыслам и настойчивости в их после-
довательном осуществлении нельзя не позавидовать. После серии
небольших статей и публикаций исторических источников Саха-
ров выступил с рядом крупных изданий. В 1836—1837 гг. из-под
его пера выходят три тома «Сказаний русского народа о семейной
жизни своих предков», в 1841 г. появляются подготовленные им к
изданию «Русские народные сказки», через год — «Русские древ-
ние памятники». В последующие годы эти книги неоднократно
переиздавались. Сахаров выступает с проектами собирания фоль-
клора, древнерусских надписей, составления родословных, сло-
варей писателей, ученых, общественных деятелей и пр., выпуска-
ет ряд новых книг1. На его труды появились многочисленные
восторженные отклики, их замечает и благосклонно оценивает
Николай I.
199
Избранная Сахаровым проблематика исследований — исто-
рия и современное состояние народной культуры, быта, много-
численных проявлений народного духа — находилась на главном
пути развития общественной мысли и отечественной историогра-
фии. Благодаря изысканиям Сахарова русская бытовая культура с
суевериями, скоморошьим весельем, пословицами и поговорка-
ми, песнями и сказаниями становилась известной и доступной,
общественно значимой. Его усилия в этих направлениях высоко
ценились В. Г. Белинским, Н. Г. Чернышевским2, положительно
характеризуются современными исследователями3.
К концу жизни Сахаров заслуженно мог гордиться сделанным.
Но сегодня нам небезразлично и то, что научные изыскания Са-
харова совпали едва ли не с пиком активного внедрения офици-
альной идеологией в общественное сознание России известной
уваровско-николаевской триады «православие, самодержавие, на-
родность» как исконных устоев могущества и процветания рос-
сийской государственности. Сахаров не просто не смог избежать
в своей деятельности воздействия этой идеологии, но и оказался
ее сторонником и пропагандистом. «Русская народность смело и
торжественно провозглашается в России»,— с радостью заявлял
он, наблюдая за внутренней политикой Николая I. «Россия нача-
ла возвращаться к основным русским началам после двухсотлет-
него испытания, после сознания своих сил, своих нужд»,— кон-
статировал Сахаров4.
В его рассуждениях звучали и националистические нотки.
Русский народ в представлении Сахарова являлся едва ли не един-
ственным в мире «историческим народом». Испытав на себе «пе-
реворот... для направления к революции», задуманной в России
«французскими тварями» и «немецкими бродягами», он должен
возвратиться к исконным патриархальным устоям и тем самым
найти силы для выполнения своей исторической миссии.
И Сахаров старательно делал все, чтобы изучать и пропаган-
дировать эти устои. «Ходя по селам и деревням,— писал он в
своих воспоминаниях,— я вглядывался во все сословия, прислу-
шивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой
старины...»5 Ему казалось, что «ложное просвещение», наступав-
шее из Европы на страну с истинными добродетелями и грозив-
шее «страшной бедой нашему отечеству», можно будет остано-
вить возрождением национального народного духа на основе идей
православия, самодержавия, народности.
Несмотря на огромную эрудицию и работоспособность, Саха-
ров остался историком-самоучкой. Факт этот тем не менее не
может не породить чувства уважения к человеку, сумевшему и по
уровню знаний, и по пониманию профессионального мастерства
встать почти в один ряд с известными учеными того времени. Но
Сахаров не смог в своем искреннем увлечении русской стариной,
современным ему русским бытом остановиться у той черты, кото-
200
рая отделяет фантазию от истинного знания. К этому его подтал-
кивали и своеобразно понимаемый патриотизм, и восторженно-
умилительное преклонение перед разрушавшимися на его глазах
патриархальными устоями.
Есть основания полагать, что Сахаров преступил эту черту не
сразу и не без внутренних колебаний и опасений перед возмож-
ными скандальными разоблачениями. Первым шагом в этом на-
правлении, видимо, следует считать поправки, которые он решил
делать в издаваемых оригинальных записях русских народных
песен. Поначалу Сахарову казалось, что нет никакого криминала
в исправлении «ошибок» устного народного творчества, в том
числе песен, с его точки зрения, обраставших за столетия всевоз-
можными искажениями. Он видел свою задачу не только в том,
чтобы издать эти песни, но и «очистить» их от имевшихся, на его
взгляд, неточностей. Так, в песне об осаде Волока и Карамышеве
он заменил «по смыслу» Волок на Псков, а Карамышева — на
И. В. Шуйского. И попал впросак: оказалось, что народная песня
точней отразила реалии прошлого, нежели ее издатель6.
Но если в случае с народными песнями поправки еще можно
было бы как-то понять и объяснить стремлением добраться до их
подлинных текстов, что не отрицается фольклористикой ни того
времени, ни современной, то «операции», проделанные Сахаро-
вым с русскими народными загадками, никак нельзя оправдать.
Его публикация загадок7 долгое время рассматривалась как впол-
не достоверный источник, пока в 1905 г. ее не проанализировал
Н. Н. Виноградов. И выяснилась убийственная для уже умершего
издателя картина. Из 240 опубликованных загадок 160 после Са-
харова не встречались в народной среде и являлись, по выраже-
нию Виноградова, «беспаспортными бродягами». О 53 из них мы
скажем ниже. Остальные же 107 были сознательно искажены
Сахаровым. Иногда, казалось бы, небольшие поправки приводи-
ли к печальным результатам. Так, например, существует с детства
известная загадка о серпе: «Маленький, горбатенький, / Все поле
обежал». Сахаров заменил «поле» на «пол», и получилась новая,
не существовавшая в народном творчестве загадка с отгадкой
«веник»8.
Однажды встав на этот путь, остановиться уже нелегко. Саха-
ров действовал все смелее в своих подделках, одновременно раз-
рабатывая систему их «прикрытия». Разоблачить фальсификации
памятников устного народного творчества гораздо сложнее, чем
памятников письменности, но Сахаров решается и на подлог по-
следних. В публикуемых подлинных текстах письменных истори-
ческих источников он делает ряд поправок, изменяя их по своему
разумению. Можно полагать, что и здесь он руководствовался
благородной задачей «очищения» памятников, как и в случае с
загадками.
Однако характер, направленность таких «исправлений» гово-
201
рят совсем о другом. Сахаров не просто фантазировал в таких
случаях, как другие, он домысливал и по своему разумению ре-
дактировал оригинальные тексты источников. Например, ему
принадлежит заслуга издания одного из первых сборников древ-
нерусских путешествий9. Но с имевшимися в его распоряжении
текстами издатель по крайней мере в двух случаях поступил, мяг-
ко говоря, очень свободно. В издании Хождения Стефана Новго-
родца появилась вставка о том, как путешественник встретил в
Царьграде своих земляков-новгородцев, занимавшихся в Студий-
ском монастыре переписыванием книг. Такого известия нет ни в
одном сохранившемся до наших дней списке Хождения. Понят-
но, почему Сахаров решился на его сочинение: этим подчерки-
вался авторитет русских книжников в одном из центров христи-
анства, каким был Царьград.
В этом же издании, в публикации «Хождения в Царьград
дьякона Троице-Сергиева монастыря Ионы Маленького», Саха-
ров пошел еще на один подлог. Он изобрел концовку Хождения:
о том, как паломник Иона возвратился в сентябре 1652 г. в Мос-
кву и «оттоле в обитель святого Сергия. Еще видех очима своима,
то и написах на почитание верным. Аминь». Это придавало за-
конченность не только всему произведению, но и создавало об-
щее впечатление завершенности предприятия Ионы. И вновь
фальсификатор оказался нерасчетлив в своем подлоге: из офици-
альных документов видно, что Иона прибыл в Москву в ноябре
1652 г., а его дальнейшая судьба неизвестна10. С еще большей
свободой делал Сахаров мелкие поправки, иногда удачные, в
большинстве случаев не очень, а нередко и вовсе искажающие
смысл памятников. Так, в том же «Хождении» Ионы Маленького
он исправил «мски» на «лошаки», «рундуку» — на «руднику»,
правильные чтения «а где мрамором», «Иоавов», «пойдохом не-
множе» — на неверные: «пол мраморян», «Иаков», «вздыхом не-
много» и т. д.11
Ту же манеру домыслов, поправок можно обнаружить и в из-
данных Сахаровым памятниках русского былевого эпоса12. На-
пример, вопреки показаниям подлинного народного эпоса са-
харовская публикация непременно поселяет и хоронит русских
богатырей Добрыню, Илью Муромца, Микулу Селяниновича в
Киеве — очевидно, согласно представлениям издателя герои-бо-
гатыри обязательно должны были быть связаны с центром древ-
нерусских святынь, в том числе религиозных. В противоречии с
реалиями устного народного творчества памятники, опублико-
ванные Сахаровым, включают части летописных записей, массу
ласкательных слов, типа «добрыих», «сладкиих», «словечушко» и
т. д.13, опять-таки исходя из его собственных представлений о
том, какой должна быть «чистая» народная речь предков.
Поправляя тексты подлинных памятников, нередко дополняя
их плодами собственного сочинительства, Сахаров не мог не ДУ'
202
мать о том, как скрыть подделки. И он сделал еще один шаг: начал
выдумывать источники своих фальсифицированных публика-
ций — якобы неизвестные еще исследователям рукописи, находя-
щиеся в его библиотеке или в библиотеках современников. Так,
издавая «Хождение» Ионы Маленького, он сообщил, что оно из-
влечено из рукописи XVII в., хранящейся в его собственной биб-
лиотеке. И снова Сахаров попал в неудобное положение. Много
лет спустя на эту публикацию обратил внимание С, Долгов. Он
сравнил изданный Сахаровым текст с текстом «Хождения», опуб-
ликованным до Сахарова М. А. Коркуновым. В результате выяс-
нилось, что сахаровский текст из «рукописи XVH в.» представляет
собой почти буквальную перепечатку коркуновского. Явно торо-
пясь, Сахаров не только воспроизвел знаки препинания, ошибки,
опечатки издания Коркунова, но даже передал без изменений
слова, напечатанные в коркуновском издании с переносом на сле-
дующую строку14.
В конце концов Сахаров изобрел и еще более «авторитетный»
источник своих подделок. В пятой части «Песен русского наро-
да», изданной спустя год после выхода в свет первой, он упомянул
о некоей «Рукописи Бельского», содержавшей, по его словам,
сказания и былины15. В 1841 г., публикуя «Русские народные сказ-
ки», часть которых была, якобы, позаимствована из этой рукопи-
си, Сахаров сообщил о ней более подробные сведения: «Писана в
поллист, скорописью, разными руками в XVIII веке. Впереди все-
го были почти все без разделения помещены былины, а после их
сказки. Бельский, постоянный житель города Тулы, как сам ска-
зывал мне, получил эту рукопись из дома Демидова и что один
рассказ: о Алексее Божием человеке, внесен был им самим в ру-
копись по напеву слепца. Из этой рукописи Бельского все были-
ны буквально перепечатаны, сказки же помещаю теперь. Всех
сказок было: Добрыня Никитич, Василий Буслаевич, Илья Муро-
мец, Акундин, о семи Семионах... Все эти сказки, удержавшие
вполне наш чистый народный язык, были приняты мною за осно-
вание текста. По крайней мере, доселе не видел ничего лучшего
ни сам я, ни кто-либо другой»16.
Разумеется, ни современникам Сахарова, ни последующим
исследователям не известна никакая «Рукопись Бельского». Саха-
ров ее выдумал. На самом деле его публикации имела источником
не эту мифическую рукопись, а Сборник Кирши Данилова, из-
данный в 1818 г. К. Ф. Калайдовичем по подлинной рукописи
XVIII в., которая во времена Сахарова считалась утраченной.
Былины из «Рукописи Бельского» оказались удивительно схожи-
ми с текстами из Сборника Кирши Данилова. Сахаров, следуя за
публикацией Калайдовича, повторил даже пропуски этого изда-
ния, сделанные по цензурным соображениям, хотя и не упустил
возможности «подправить» тексты. Примечательно, что «Руко-
пись Бельского» сохранила только сказки, ставшие известными
203
ранее. Исключение составили сказка о гуслях и сказка об Акунди-
не, на которой мы остановимся позже.
Из предисловия Калайдовича к изданному им памятнику рус-
ского былинного эпоса Сахаров знал, что к созданию или сохра-
нению Сборника Кирши Данилова имел отношение А. Н. Деми-
дов. Именно поэтому в легенде о «Рукописи Бельского» появи-
лась фамилия этого заводчика. Тем самым Сахаров связывал свой
подлог с лицом, причастным к реальному памятнику фольклор-
ных записей XVIII в. Более того, не раз критически высказываясь
об этих записях, Сахаров тем самым хотел поднять авторитет «Ру-
кописи Бельского», а значит, и своих публикаций как более до-
стоверных по сравнению со Сборником Кирши Данилова.
Задачам «прикрытия» фальсификаций служил и еще один
прием. Публикации Сахарова снабжены многочисленными при-
мерами, критическими обзорами предшествующих изданий па-
мятников, правилами их публикации, обширными вступительны-
ми статьями. Он, например, сообщает читателям, что «порча ска-
зок достигла до невероятной степени», обвиняя в этом почему-то
немцев, указывает на необходимость искать авторитетные списки
и записи устного народного творчества и т. д. Иначе говоря, Са-
харов всячески старается продемонстрировать научный характер
своего «творчества».
Увеличивая число подделок, Сахаров одновременно усложнял
и их формы. От поправок подлинных текстов, от ссылок на ми-
фические рукописи он перешел к изготовлению цельных фальси-
фикаций самих исторических источников. Выше мы отмечали,
что в изданном им сборнике русских народных загадок 53 пред-
ставляли собой либо зафиксированные только им одним загадки
на известные в фольклоре темы, либо загадки, оригинальные по
разработке темы. Например:
У нашего Дениса
Сломалась ось,
И таратайка врозь (с отгадкой: «вьют веревки»).
С размахом и азартом Сахаров на свой вкус и по своим поня-
тиям сочинял загадки, используя при этом и подлинные образцы
народного творчества. Зная, например, загадки, неприличные по
смыслу, но с приличными отгадками, и наоборот, понимая слож-
ности с их опубликованием, он шел на их модификацию. Скажем,
в загадке «Сидит птица Салога, / Нету крыльев, ни хвоста. / Выше
пояса не летает, / А по четверти куска глотает» (с неприличной
отгадкой) — ему понравился своей выразительностью образ «пти-
цы Салоги». В фальсификации он использовал этот образ, допол-
нив его частью общеизвестной загадки о глазе («Кругло, горбато, /
Около космато, / Придет беда,— / Потечет вода») и собственной
фантазией. В результате получилась новая загадка о глазе:
204
Сидит птица Салога,
Без крыльев, без хвоста;
И космата и горбата,
Куда ни взглянет,
Правду скажет17.
Целиком подделанным сочинением Сахарова стала и сказка
об Акундине, якобы почерпнутая им все из той же «Рукописи
Бельского» и впервые опубликованная в 1841 г. на страницах га-
зеты «Северная почта»18. В ней речь идет о жителе Новгорода
ХП в. Акундине, которому надоели воинские походы, и он решил
странствовать по России. Едва ли не в самом начале путешествия
Акундин встречает загадочного Калечище. Тот поставил его на
курган и показал области между Окой и Доном, происходящие
там события. Анукдин рвется туда на подвиги, Калечище чудесно
превращается в посадника, дядю Акундина, передает ему воору-
жение его отца, благословляет на подвиги и умирает.
Акундин видит — по Оке плывет Змей Тугарин, требуя дань от
жителей города Ростиславля. Во главе с юным князем Глебом
Одьговичем жители пытаются дать отпор врагу, но Змей Тугарин
начал «плескать» воду в Оке, и город стало затоплять. Акундин
приходит на помощь и побеждает захватчика. Жители восторжен-
но приветствуют его, просят остаться защищать их, но Акундин
отправляется в Муром. Здесь он видит, что город окружили тата-
ры, захватившие красавицу Настасью Ивановну. Акундин разби-
вает татар, освобождает пленницу и... влюбляется в нее. Но отец
Настасьи Ивановны, Неждан, выдает ее замуж за другого и про-
гоняет Акундина.
Герой стремится в Москву, но оказывается в Киеве, где ищет
отраду в молитвах. Здесь он узнает предсказание о том, что еще
найдет свою «утицу». И она — в лице Настасьи Ивановны, поте-
рявшей всю свою семью,— появляется в Киеве. Акундин женился
на ней, жил счастливо, состарился и умер.
Такова на первый взгляд незатейливая история об Акундине.
На самом деле все оказывается сложней и любопытней. Публикуя
сказку, Сахаров сообщил, что она взята им из «Рукописи Бельско-
го», а также намекнул на иной источник сказки. В примечании он
писал: «есть много сходного с нашею сказкою в олонецких народ-
ных преданиях. Любопытные могут видеть заметку об этом Акун-
дине в примечаниях к стихотворению ф. Н. Глинки». Сахаров
имел в виду стихотворение «Карелия», написанное Ф. Н- Глинкой
в 1830 г. во время пребывания в Олонецкой губернии. В основу
стихотворения было положено житие Лазаря Муромского, осно-
вавшего на Онежском озере обитель. В стихотворении рассказы-
валось о встрече и любви Марфы Ивановны Романовой, сослан-
ной Борисом Годуновым в Толвуйский погост, с отшельником,
пришедшим туда из Италии. Отшельник в странствиях пытался
205
развеять свою печаль из-за несчастной любви. Одновременно
являясь народу богатырем под именем Заонеги, он берег карель-
ские пределы от врагов, победил Змея Тугарина и т, д.19
Стихотворение Глинки утверждает, что смысл жизни — в ре-
лигиозном созерцании. Историческое повествование в поэтиче-
ской форме о Марфе Ивановне Романовой, религиозно-дидакти-
ческий рассказ о скитаниях отшельника, история его пережива-
ний и духовных исканий развертываются на фоне великолепного
фольклорно-этнографического описания природы, обычаев, быта
заонежцев20, Разумеется, ни в каких примечаниях к этому стихо-
творению мы не найдем упоминания имени Акундина. Глинка
указал лишь один источник своего сочинения — житие Лазаря
Муромского. Но именно против этого жития и его поэтической
интерпретации и была направлена фальсификация Сахарова: его
патриотические чувства принципиально не могли примириться с
фигурой народного героя, являющегося выходцем из другой стра-
ны, странствующего по всему свету и случайно оказавшегося в
России. Сложные религиозно-дидактические и нравственные ал-
легории Глинки вызвали у Сахарова протест, в «Карелии» он уви-
дел поползновение на истинно народную поэзию. Отталкиваясь
от стихотворения Глинки, используя его сюжет, образы и даже
отдельные эпизоды, Сахаров создал образ в его представлении
истинно русского национального героя, путешествующего по
своей стране и близко принимающего к сердцу ее беды. Отсылка
же к стихотворению Глинки стала всего лишь намеком на то, как
в сочинениях современных поэтов искажается подлинная ста-
рина. Сладостно-елейным описанием похождений своего героя
Сахаров пропагандировал милые его душе и сердцу идеалы про-
шлого21.
В эпоху николаевской реакции подделки Сахарова не встрети-
ли сколько-нибудь серьезного отпора: сказались, видимо, и уро-
вень изучения устного народного творчества, и та официальная
поддержка, которую получили его публикации. Наоборот, в ре-
цензиях на сахаровские труды долгое время преобладал востор-
женный тон, «Нельзя не иметь доверия,— писал, например, в
1841 г, анонимный рецензент “Песен русского народа”,— к каж-
дому стиху песен, сообщенных господином Сахаровым; везде
слышится чисто народный склад, народное слово, народное вы-
ражение, и нигде не заметно ни малейшей подправки. Решитель-
но, собрание песен господина Сахарова может быть названо у нас
единственным и образцовым»22. Можно понять столь восторжен-
ный отзыв рецензента, призывающего автора: «Итак, в сторону
критику, почтенный и трудолюбивый наш собиратель “Сказаний
русского народа”! Давайте нам фактов, больше фактов,— и вы
услышите громкое спасибо со всех сторон бесконечного царства
русского»23.
Но с развитием фольклористики, исторической критики саха-
206
ровские подделки неминуемо должны были быть разоблачены.
Первый ощутимый удар они получили от вышедшей в год смерти
Сахарова работы П. А, Бессонова, где дан блестящий анализ «Ска-
заний русского народа» и «Русских народных сказок». Вынося
окончательный приговор фальсификациям Сахарова, Бессонов, в
частности, писал: «Вкус к народному творчеству воспитывается
изучением его произведений; он гибнет от фальшивых подделок;
он зреет зрелостью мужества, когда рядом с истинными произ-
ведениями народа сопоставляем мы для сличения подделки»24.
Вскоре выяснились и сахаровские поправки памятников русской
письменности. Однозначно высказались о подделках Сахарова
А. Н. Пыпин, А. И. Соболевский и другие исследователи народ-
ного творчества25. В 1905 г. в результате блестящего анализа Ви-
ноградова пал «последний бастион» сахаровских подлогов — рус-
ские народные загадки. Сегодня творчество Сахарова — факт
истории русской археографии и фольклористики, неразрывно
связанный не только с изучением русской народной культуры, но
и с историей подделок. Отдавая должное Сахарову за его действи-
тельный вклад в собирание, изучение, издание и пропаганду па-
мятников народной культуры и быта, современные исследователи
отмечают и фальсифицированный характер многих публикаций
этого энтузиаста и труженика отечественного бытописания26.
Сахаровские подделки оказались в конечном итоге продуктом
официальной идеологии эпохи их создания. Они отвечали офи-
циальному толкованию идеи народности прежде всего как одного
из общественных устоев николаевской России. Идеализация ста-
рины, поиски в ней не существовавших образцов истинно народ-
ного характера, образа мыслей, обычаев были благодатной поч-
вой для подделок Сахарова. Оружие знания вольно или невольно
он направил против самого знания.
Глава четырнадцатая
«БАЯНКА» СИМБИРСКОГО МАКФЕРСОНА
О РУСИ И ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ
Все поверья, всё раздолье
Молодецкой старины —
Подъедает своеволье
Душегубки-новизны,
П. А. Вяземский. Памяти живописца Орловского
В 1846 г, в журнале «Иллюстрация», выходившем под ре-
дакцией известного писателя и драматурга Н. В. Куколь-
ника, был помещен древнерусский текст любопытного
памятника, озаглавленного: «Сказание о Руси и о вечем Олзе.
Списано с харатейного листа ветхости его ради, а списано верно
тожь. Сказание о том, как уставися прозвание Руси», В предисло-
вии к публикации редакция сообщала: «Дмитрий Иванович Мина-
ев в постоянных странствованиях своих собрал весьма много древ-
них рукописей, доныне неизвестных нашим археологам, В том
числе находится весьма важный памятник древности, объясняю-
щий спорный и доныне плохо разрешаемый вопрос о происхожде-
нии названия Руси. Эта рукопись важна еще более по отношению
к языку, который один уже ручается за ее подлинность С призна-
тельностью помещаем эту драгоценность в Иллюстрации для на-
слаждения и упражнения любителей русской старины. Прибавим
только, что, хотя сказание списано, как упомянуто в заглавии, с
харатейного ветхого листа, однако ж и самой бумаге, на которой
оно написано, будет лет сто двадцать, не менее. Ждем перевода»1.
Перевод последовал спустя пять лет и был приписан известно-
му в то время писателю Н. С. Курочкину. Вместе с оригинальным
текстом сказания, набранным церковнославянским шрифтом (с
выделенными киноварью заголовками), и двумя снимками почер-
ка рукописи, в которой находился памятник, он был опубликован
в журнале «Сын Отечества». Перевод сопровождался большим
предисловием, послесловием и комментариями. Из предисловия
мы узнаем, что публикация «Сказания» в «Иллюстрации» боль-
шинством читающей публики была принята почему-то холодно,
«Но не для всех былина древности,— продолжал автор,— прошла
незамеченною, многие дети России с жаром прочли поэтическую
генеалогию своей матушки и помянули праотца ее Крепкомысла,
этого дедушки русского ума, крепкого смыслом!»2
208
В публикации сообщались новые подробности о рукописи,
содержавшей «Сказание». Оказывается, она была найдена поэтом
Д. И. Минаевым в 1845 г. в Ярославле, по почерку и бумаге (фи-
лигрань фабрики Martin’а и шведский герб) принадлежала «ко
времени Петра Великого». Перевод, опубликованный параллель-
но древнерусскому тексту «Сказания», выглядел следующим об-
разом.
«Сказание о Руси. Списано с харатейного листа ветхости его
ради, а списано верно тож. Сказание о том, как установилось
прозвание Руси.
Былиной была эта сказка, в те веки начальные, в те годы
усобные, в те лета бесплодные, а начало се таково.
Царствовал страх по городам старым и по градам новым, страх
от меча и огня, и в облаках дивные являлись знамения. В те поры
вставал с четырех концов (земли русской) плач и вопль бороздил
без устали по-дунайские земли, то народ славянский побивал
насол от Преруна. Весь Юг простонал человечьим голосом, кро-
вию умывался он по утрам, кровию упивался по вечерам, и люд-
ские кожи шли на ремни и подпруги. Не вихорь тогда гнал белых
кречетов через поле в поле, а славян гнали черные враны недруги
с берегов Дунайских к Западу на реку, что дно прет волной быс-
трою. Невзгода тогда окликнула первую нашу вольницу. Не про-
торенными дорогами побежали тогда славяне, а лесами и болота-
ми, и когда отстранились от лютой карны, по пути побивали и
ланей безрогих, и рогатых буйволов, стреляли огневок лисиц и
куниц черных, а след свой держали днем по солнцу и ветрам,
ночью по звездам, и когда ватаги задние нагнали передние, то
народ передний пошел беззаботно, зная, что сзади его по дерев-
ням шли все люди знакомые, дружные, и дошел так до озера
Ильменя, где и остановился в перелеске, а задние ватаги там оста-
новились, где повстречали прекрасные берега рек не отведанных,
гор не копанных, лугов не кошенных, полей не паханных, распус-
тили там стада свои и по густым кушам зазвенев секирами, загре-
мели песнями, прежними, прадедовскими, какие певали во вре-
мена счастливые. “У сладкого яра три сторожимые мара, по Ду-
наю, по Дунаю, три сторожимые мара. Под первым маром, под
первым усладным красная медь; то же — под другим маром, под
другим медовым — золотая поклада; а под остальным маром, слад-
ким, медовым,— любовные мены. Взять бы нам у яра три сторо-
жимых мара. Первый бы в владенье старым родичам. С другого бы
клады — на наши посады, а остальной крутой мар на часть наше-
му брату на сытны мены. В ту бы мы годину, в ту бы поровщину
задали бы детки на весь свет светлый праздник — в те бы времена
мы заплясали в той зачурованной роще, около тех маров сладкого
яра. Тогда то бы запели наши молодые детки, но далеко нам,
детки, до морозного Просинца и стужей Коляды”. Так веселясь
(играя), славяне срубили себе вежи вышками, оградили город
209
14-4»
тыном и устлали собой землю (видимо) плодородную, но еще
неизвестную, и зажили тихо, будто трава, с жившими тут же по
соседству и древлянами, и зверянами, и друговичами, и криви -
чами.
В то урочье, где остановиласьразнота всякая славянская, при-
был к ним для наблюдения (обычаев) от чужих стран старик,
хитрый знаниями, не сведущий в обрядах, почему не побоялся
идти один к посторонним людям в глушь, и был не тронут. Встре-
тил в поле у реки он житых старцев и добивался у них опросами
и выводами: “А что за люди здесь это, и у какой реки? Как честить
ваше сборище? Как по свету поведать об этом граде и окрестных
селах и ближних пущах и об дальних горах?” Старшиною был
(там) Крепкомысл, посмотрел на его брови черные, смежные, на
его желтый лик, чуждым изожженный солнцем, и чтобы не про-
мимоваться, отвечал то, что все знали, и никто бы не догадался,
что ему это уже известно. Рось, сказал, ста поселилась здесь, город
наш Скоростень, пригородки впереди, загородки позади, река
самородная, пущи стояростовы, горы кругом угорские, мы же
словаки (люди). Старик из мешка вынул свиток и записал в нем
камышовой тростию Крепкомыслову речь. Поклонился старши-
нам долу и, не отведав хлеба и никакой пищи, пошел прямо, не
разбирая дороги (по местам), где одни галки слетались для добы-
чи. Долго мелькал между лузей красный опашень старца, а еще
дольше помнили его старшины посадские и, тем опашнем пугая,
угомоняли крик детский.
С той поры, когда уже погаснул последний месяц сорокового
года, когда уже окрепнули славяне, и протрубили по окрестно-
стям громкою славою, прошумели первыми боями в крепостях
вражеских, побивая недругов уже не засохожником, а мечами
обоюдоострыми, то пришли к ним из-за моря послы со всякими
дарами и спросили у старшины того ж Крепкомысла, который уже
имел снег на власах своих и сизую мглу в очах соколиных, и
сказали: “Здесь город Коростень и с того ли конца пойдет Русь
могучая?” Крепкомысл принял дары и, поклонясь тем послам,
отвечал: “Здесь город Коростень, здесь и река Днепр, то видно от
нее пойдет на Север и Русь, силой могучая”.
С тех пор и прослыла земля наших славян Росью, то же Русью,
да и слову сему конец, аминь и три креста».
«Переложение» древнерусского текста «сказания» нельзя не
назвать смелым. Видимо, понимали это и издатели, присоединив
к переводу обширные комментарии, в которых попытались обо-
сновать свои толкования тех или иных мест памятника. Так, сло-
во «яр» здесь производится от иллирического «весна», «мар» тол-
куется как «курган» (от слова «мор»). С этими двумя словами
связывается происхождение слова «ярмарка» как «яр на марах», то
есть весенний праздник на курганах. Выражение оригинала «Ска-
зания» «по градом старым и по градом ладогам» объясняется как
210
«по городам старым и молодым», связывается «ладогам» с «ладу»,
а последнее — с «ладить», «строить». Своеобразно в комментари-
ях объяснен и ряд других слов и выражений «Сказания»: «рыня-
ше» — бороздил, «засохожных» — сошник, набивавшийся на
шест, «мены на полюбы» — продажа по любовной цене, «вече» —
вещать и т. д.3
Любопытной оказалась в публикации и трактовка «Сказания».
Издатель памятника не настаивал на его безусловной достоверно-
сти, задавая вопрос, что же он собой представляет: «Гипотеза ли,
которою хотели объяснить себе наши праотцы происхождение
России..., догадка ли, очень похожая на догадки и новейших уче-
ных, но отличающаяся от последних тем ярким поэтическим блес-
ком... или чуждое предание, одно из тысячи не долетевших до нас,
заимствованное от другого народа...»4 Опытный глаз, продолжал
он, заметит в «Сказании» «много русского», можно даже сказать,
что оно пропитано «нашею, кровною» народностью. Памятник,
по его мнению, отразил русские национальные черты характера —
веселость, беззаботность в горе и радости, недоверие к незнаком-
цу-путешественнику — хитрому старцу, записавшему показание
мудрого Крепкомысла.
Несмотря на призыв издателя откликнуться на его публика-
цию, нам неизвестны мнения первых читателей «Сказания». Мо-
жно сказать, что и впоследствии «Сказание» полностью игнори-
ровалось учеными, так как мы не знаем ни одного его критиче-
ского разбора. Молчание — это тоже оценка откровенной поддел-
ки, но так было до тех пор, пока «Сказание» не попало в руки
ростовского краеведа — крестьянина села Угодич А. Я. Артынова.
Это была любопытная и по-своему интересная личность, во
многом характерная для того типа исследователей-самоучек, ко-
торые, заболев однажды недугом познания прошлого, отдают сво-
ему увлечению немало сил и энергии, но так и не становятся
профессионалами. Выросший в семье, явно интересовавшейся
прошлым родного края, выучившись грамоте, Артынов с энтузи-
азмом занялся созданием очерков истории своей «малой роди-
ны» — Ростова и его окрестностей. Его краеведческие работы
встретили поддержку столичных ученых. Первые статьи Артыно-
ва, опубликованные с их помощью, очевидно, утвердили его в
своем призвании. По словам Н. Н. Воронина, посвятившего исто-
рическим сочинениям Артынова статью, его жизнь «ознаменова-
лась гигантским писательским трудом». В страсти писать и мно-
гократно переписывать свои же сочинения у Артынова, по словам
Воронина, было «нечто маниакальное»5. В этом отношении он
чем-то напоминает Сулакадзева.
Артынов по-своему стремился к историческим знаниям. Ты-
сячи страниц вышли из-под его пера. Ослепший, он продолжал
диктовать уже не раз переписывавшуюся «Летопись бытия вре-
менных лет Ростова Великого»6. Однако горячее и искреннее увле-
211
14*
чение Артынова не было подкреплено профессиональным умени-
ем. Прошлое родного края он рисовал в духе лубочной псевдоис-
тории. К тому же из-за «ростовского патриотизма* он не только
вольно обращался с источниками, но и не останавливался перед
весьма неискусной их подделкой. В этом он не видел ничего за-
зорного, простодушно заявляя, что задачей своих работ ставит
«приноровление» к Ростову важных исторических событий.
Вот почему, собирая «предания» о Ростове, Артынов наряду с
подлинными историческими источниками в своих трудах ссыла-
ется на некую летопись на бересте, обнаруживает едва ли не аб-
солютное доверие даже к сказам. Его сочинения — это нагромож-
дения фантастических рассказов в сентиментально-романтиче-
ском духе, на основе все той же уваровско-николаевской триады.
Наверное, если бы Артынов писал о слонах, он непременно так
или иначе связал бы их с Ростовом.
Учитывая сказанное, становится понятным, почему «Сказа-
ние» попало в поле зрения Артынова. Он стал обладателем списка
памятника, по расчетам Воронина, в апреле-мае 1869 г., когда
принимал участие в работе I Русского археологического съезда.
В своих сочинениях Артынов не раз использовал «Сказание» а
качестве достоверного источника. Правда, подавляющая часть иХ
так и не увидела света, поэтому «Сказание» оставалось принад-
лежностью рукописной историографии. Лишь совсем недавно оно
вновь было опубликовано Ворониным как образец подделки пер-
вой половины XIX в.
Итак, «Сказание» как достоверный и подлинный историче-
ский источник было проигнорировано исторической наукой, если
не брать во внимание интерес, проявленный к нему историком-
самоучкой Артыновым. О признаках подлога, мотивах изготовле-
ния фальшивки, лице, рискнувшем пойти на ее изготовление, мы
расскажем чуть ниже. Сейчас же попытаемся охарактеризовать»
само «Сказание».
Древний текст этого сочинения отчетливо делится на четыре
части. Первая — рассказ о бегстве славян с берегов Дуная на
восток (а не на запад, как сказано в «переложении») и к берегам
озера Ильмень и их расселении там. Вторая часть — пересказ
«болванной песни». Третья — рассказ о некоем (судя по описа-
нию — греческом) путешественнике, посетившем Коростень, где
жило славянское племя рось, и прибытии сюда несколько десяти-
летий спустя греческого посольства с дарами. Четвертая часть»
представляла собой записи о переписке «Сказания». Однако и по
стилистике, и по фактическому материалу памятник распадается
как бы на два больших рассказа. В первом — с былинным началом,
многочисленными непонятными словами и выражениями — го-
ворится о расселении славянских племен. Здесь всего лишь упо-
минается слово «Олег», которое издатель в «Сыне Отечества»
переводит не как имя собственное, а как глагол «лечь», «осесть в
212
перелеске». Во втором рассказе повествуется о Крепкомысле и
происхождении названия Руси. Он более понятен, написан в ле-
тописной манере, хотя и с подробностями, не свойственными
летописям.
В сложной компоновке «Сказания» разобраться нелегко. Опре-
деленную неясность вносят два обстоятельства: писцовые записи
и расхождения между оригинальным древнерусским текстом и его
переводом в «Сыне Отечества». «Сказание» как бы имеет два плас-
та. Первый — это собственно сказание о «вечем Олзе», записанное
на «харатейном листе» и, видимо, так сокращенное позднейшими
переписчиками, что в древнерусском тексте осталось лишь упоми-
нание о некоем Олеге, исчезнувшее в переводе. Второй пласт —
вставка в сказание о «вечем Олзе» рассказа о Крепкомысле, при-
надлежащая лицу, списывавшему с «харатейного листа». Надо
думать, что это лицо и дало дополнительный заголовок всему
произведению — «Сказание о том, како уставися прозвание Руси».
«Сказание» производит довольно сильное впечатление. Обе
его части пронизаны фольклорными мотивами. Первая — едва ли
не полностью построена на былинной, песенной ритмике, содер-
жит фрагменты «болванной», то есть языческой, дохристианской
песни славян. Вторая часть замечательна яркой, художественно
выразительной зарисовкой «древан» человека с черными горящи-
ми глазами, соболиными бровями, хитрым лицом, непривычным
для жителей Коростеня головным убором.
В «Сказании» оказалось много параллелей со «Словом о полку
Игореве». Это было подмечено уже автором «переложения» па-
мятника, который писал, что тогда, когда «неизвестный певец
“Слова о полку Игореве”, соловей старого времени», увлекал рус-
ские души, «другой Боян вдохновился им, и с его гуслей-самогуд-
ков раздались чудные звуки «Сказания»7. В «Сказании» оказалась
масса слов и выражений, сходных со «Словом»: «рокы усобные»,
«див», «рыняше», «Хоре», «белых кречетав», «через поле в поле»,
«чръные врани», «дебри», «скика», «карны», «кьмолых», «буйту-
ров», «чрлъна», «галицы», «помняше» и др.
Язык и характер повествования подчеркивали древность
«Сказания». Это впечатление усиливалось заголовком, где упо-
минался «харатейный лист», и припиской писца, относящейся
уже ко времени после принятия Русью христианства (на это ука-
зывало пожелание переписчика молиться о душах предков-языч-
ников, слова «аминь и три креста»). Оно же подчеркивалось сло-
варными параллелями со «Словом о полку Игореве», наличием
множества темных мест («бияша на сол», «людские коши на па-
поломы и подъяры пойде неве», «дне-превяной быстрею», «к себе
не угоды скика првую Волынь нашу а безъопасие», «дотче озера
Ильменя, где и Олег посем Изборце», «осътаныи рог сорокаваго»
и др.).
Исторически значимым в глазах читателей должно было вы-
213
глядеть и его содержание. Из него следовало, что в далекие вре-
мена некие недруги вытеснили славян с берегов Дуная к озеру
Ильмень и «на ночь», то есть на Восток, к Днепру, где они пос-
троили города, занялись скотоводством и хлебопашеством. Позже
начались между славянскими племенами распри. Во время их к
Коростеню, где жило племя «рось», прибыл путешественник --
грек, а впоследствии — целое греческое посольство, от которого
и стало известно в мире о славянах—роси или руси. Ценность
«Сказания» подчеркивалась и единственной в своем роде записью
«болванноЙ», или языческой, песни.
Мы уже констатировали, что наука полностью игнорировала
«Сказание». Разумеется, главным аргументом в таком подходе
выступало отсутствие той самой рукописи петровского времени,
в которой, по словам Минаева, находился такст памятника. По-
дозрения в подлоге укрепляли и неясность, несмотря на вырази-
тельность, содержания и композиции источника. Однако мы по-
пытаемся подойти к доказательству подложности «Сказания» с
другой стороны, установив его возможного автора, а также моти-
вы, которыми он мог руководствоваться при изготовлении фаль-
шивки.
Воронин считал автором Сулакадзева. По его мнению, Сула-
кадзев, как отставной офицер, мог входить в круг военных, в
котором вращался и Минаев. Последний и получил, а возможно
и купил, у Сулакадзева его изделие. Однако предположение Воро-
нина основано на чисто умозрительных соображениях, не имею-
щих под собой ни одного реального факта. В самом деле, «Сказа-
ние» явно написано рукой мастера, человека, свободно владею-
щего литературным пером и имеющего поэтический дар. Доста-
точно еще раз вспомнить описание «древан» человека или
несомненно удачные поэтические образы, пусть навеянные «Сло-
вом о полку Игореве», вроде «повстречали красные берега рек не
отведанных, гор не копанных, лугов не потравленных», «стоял на
четырех концах вопль и плач и падал на землю» и т. д. Правда, в
«Сказании» упоминается «опаведь» Крепкомысла, а именно под
таким названием известна одна из фальшивок Сулакадзева. И все
же «Сказание» решительно выпадает из круга его подделок: поми-
мо несомненного литературного мастерства оно оставляет впечат-
ление цельности, образности, чего не скажешь о «творчестве»
Сулакадзева.
Приписывая Сулакадзеву авторство «Сказания», Воронин сле-
довал известной логике. Поскольку он почему-то не знал о пуб-
ликациях этого сочинения в «Иллюстрации» и «Сыне Отечества»,
фигура Минаева в истории бытования памятника ему показалась
случайной.
Однако теперь мы можем твердо сказать, что это не так. В
первых изданиях «Сказания» открытие его прямо связывалось с
именем Минаева. Примечательно и другое. Публикации «Сказа-
214
ния» пришлись едва ли не на самую активную пору публицисти-
ческого и поэтического творчества Минаева.
Отец известного поэта Д. Д. Минаева, Дмитрий Иванович
Минаев,— фигура довольно заметная в литературной и обще-
ственной жизни России 40—50-х гг. XIX в. Как и его современник
И. П. Сахаров, Д. И. Минаев был искренне увлечен народной
культурой. Занимаясь поэтическим творчеством, Минаев много
усилий тратил и на собирание и пропаганду фольклора. «Муза
русских народных песен,— писал он,— была спутницей всей моей
жизни: ребенком я изучал народную поэзию по инстинкту; в пол-
ном развитии изучал ее как науку. Имея случай ездить по всем
углам нашего Отечества, где было можно, я без устали ходил по
деревням, без утомления отыскивал часто не сказочника, что было
бы в порядке вещей, а человека, у которого все сведения ограни-
чивались только тем, что он знал или одно начало, или один
конец старинной песни...»8
Как сложившийся поэт и знаток устного народного творче-
ства Минаев выступил в 1846 г. с написанным им в Симбирске
поэтическим переводом «Слова о полку Игореве»9. Несмотря на
цветистость и риторику, существенные отступления от текста,
подчас не гармонирующие ни с содержанием, ни с ритмикой
поэмы, перевод Минаева вызвал широкий резонанс и споры, в
которых принял участие В. Г. Белинский. Перевод продемонстри-
ровал поэтическое мастерство автора, особенно в воспевании
природы и передаче патриотического духа «Слова о полку Иго-
реве».
Спустя год Минаев опубликовал пространное оригинальное
поэтическое произведение, в котором легендарный Боян из «Сло-
ва о полку Игореве» выступил как автор песни о вещем Олеге10.
Здесь традиционный для русской литературы сюжет о смерти
Олега от укуса змеи дополнен описаниями походов князя, его
сражений, заключения договора с греками и т. д. Наконец, в
1856 г. Минаев опубликовал еще одно крупное произведение11. В
нем он выступил с обширным планом составления «истории рус-
ского народа из русских народных песен».
Идея народности была определяющей чертой всего творчества
Минаева. Он скорбит об утрате многих элементов богатой нацио-
нальной культуры, особенно поэтической, призывает современ-
ников искать, собирать, записывать остатки народной поэзии.
«Сколько раз,— свидетельствовал Минаев,— случалось нам при-
езжать в какой-нибудь город, кликнуть тамошнего старожила —
разносчика книг и на требование рукописей и сказаний услышать
подобный ответ: “Был, дескать, у нас один грамотный старичок
лет под семьдесят, и вот, как бы твоя милость поторопился при-
ехать сюда годика три тому назад, так бы он насказал тебе короба
полтора и сказок и былин — только слушай, а книг старых да
рукописей у него столько было — хоть мост мости... да он теперь
215
умер! А вот те былины да песни с перебавутками и со всякой
всячиной шли к нему от прадеда, а прадед-то его, как покойный
порассказывал, жил еще за царя Алексея Михайловича”»12.
И вместе с тем, проповедуя идею народности, Минаев был
свободен от догматической нетерпимости и той воинствующей
патриархальности, которые свойственны, например, Сахарову.
Исчезновение патриархальной старины Минаев объяснял есте-
ственным процессом исторического развития русского народа.
Не идеализируя этот процесс, он понимал его историческую не-
избежность. Прямо споря с николаевско-уваровской триадой,
Минаев писал в 1856 г.: «Мы воскрешаем почившую старь не для
того, чтобы она была уставом для нового порядка вещей, но кла-
дем ее как науку перед нашими соотечественниками, тем более
интересную, что эту науку — историю складывали народные пев-
цы — самовидцы десяти русских столетий»13. Эта же мысль легко
читается и в поэтическом предисловии — «Дедушка Дон Ивано-
вич» — к его переводу «Слова о полку Игореве»:
Ворчит, бранит седое время
Все наше ветреное племя;
В его глазах видна гроза,
И мурманку свою плотнее
Старик надвинул на глаза:
Ему жить с нами холоднее,
И шуба черных соболей
Не греет высохших костей
Зато в нем желчь теперь бушует,
В пальто наш мир ему смешон,
И даже колокольный звон
Души, как прежде, не волнует!
Ему б все русский видеть дух:
Бояр осанистых в кафтанах;
Под душегрейками старух;
Да ряд красавиц в сарафанах!
Давно готов он воскресить
Всю нашу старину из праха
И школу юную с размаха
Тяжелой палицей разбить!
В вражде бессильной изнывая,
На русский свет старик глядит
И, зерна четок разбирая,
Угрюмо внукам говорит...14
Еще более определенно свои общественные позиции Минаев
выразил в поэтическом предисловии к поэме «Слава о вещем
Олеге». Здесь он констатирует: «Свершилось! Русь вниманье к
Западу склонила» — и даже признает:
216
И Русь теперь в одежде новой
Стоит как Янус двухголовый13.
Но Минаев понимает, что процесс этот неизбежен: даже
«устав от ассамблей», русский народ должен воспринимать все
лучшее от других народов. Это не значило, по мысли Минаева,
отказа и от национальности, и от старины. Поэтому свое поэти-
ческое предисловие к поэме «Слава о вещем Олеге» он завершает
словами:
Но будет время, он поймет
И свой язык, и свой народ!
Он наши посетит курганы
И берег Волги и Десны.
Мечтатель вспомнит, как в туманы
Садилось солнце старины.
Тогда отыщут наши сказки,
В них дух отцов заговорит;
Вглядятся в северные краски,
Полюбят русский колорит16
Минаев активно выступал за создание народно-поэтической
истории России. Однако нельзя сказать, что в такой истории он
видел только облеченный в поэтическую форму вымысел. Минаев
высказывал интересные мысли об устном народном творчестве
как источнике, сохранившем отголоски событий прошлого. «Ба-
сенное начало русской истории,— писал он,— для позднего лето-
писателя бесценно уж тем, что оно дает критику отвеять нанос-
ный хлам от наследственного скарба и раскрыть причины, как и
почему вымысел расцветил голый остов истины». «Одним сло-
вом,— продолжал Минаев,— где русские летописи положили гус-
тую тень и печать молчания, там народная поэзия прольет яркий
свет, на котором должны резко обозначиться... характерные обли-
ки наших дедов и смиренные образы бабушек»17.
Минаев отмечает, что народная поэзия, отразившая истори-
ческие реалии, к сожалению, в основном оказалась утраченной.
Он называет несколько причин этого. Во-первых, вплоть до Вла-
димира Святого она существовала только в виде устного творче-
ства. Во-вторых, свою роль сыграло принятие Русью христиан-
ства. «В русском народе собственно языческих песен не могло
сохраниться,— пишет Минаев,— огонь православия испепелил
все соблазнительные обряды идолослужения... и если некоторые
предания проползли к очагам наших предков сквозь христиан-
скую заставу, то не иначе как в сказаниях»18. В-третьих, после
изобретения книгопечатания устное народное творчество начало
вытесняться печатной книгой. Окончательно это произошло в
217
«лучезарный век Петрам, когда книжный язык ушел от народного
так далеко, что «если то и другое свести на очную ставку, мы
увидим разительные крайности»19.
Вернемся, однако, к «Сказанию о Руси и о вещем Олеге».
Прежде всего обращает на себя внимание совпадение многих слов
и выражений «Сказания» с поэтическими произведениями самого
Минаева. В его вольном переводе «Слова о полку Игореве» мы
встречаем, например, немало слов, объяснение которых находит
аналогию в переводе «Сказания», опубликованном в «Сыне Оте-
чества» («жирня» — страда, «челки» — шапки, «карна» — кара,
«ждя» — жалость, «ладо» — молодой, «диди» — дети). Еще больше
параллелей обнаруживается при сравнении древнерусского текста
«Сказания» со «Славой о вещем Олеге». Здесь имеются и «пере-
сол», и «сумежники», и «медвяные вина», и «вежи крепкие», и
«черная мурманка». Образ кудесника едва ли не дословно совпа-
дает с образом «древлян человек» текста «Сказания» и его пере-
вода
Красный опах кудесника
Ближе, вот уже виднеется.
На нем шляпа нездешняя.
Ее крылья широкие
В пол закрыли лицо ему;
Борода только черная
По оплечью червонная
Рассыпалася прядями...30
Эти и другие совпадения говорят о единстве фразеологии,
стиля «Сказания» и сочинений Минаева, что дает основание для
разоблачения подделки и установления ее автора. Приложенный
же Минаевым к «Славе о вещем Олеге» образец «переложения»
его оригинального поэтического сочинения на «чисто словенский
язык», который оказался совсем близким к «древнему» языку
«Сказания», не оставляет сомнений в том, что сам Минаев сделал
«переложение» «Сказания» на современный русский язык в «Ил-
люстрации», а заодно раскрывает и процесс изготовления поддел-
ки: сначала «Сказание» было написано Минаевым в виде «пере-
ложения», а затем это «переложение» было оформлено, то есть
стилизовано, под «чисто словенский язык».
Что же побудило Минаева к фальсификации «Сказания»?
Ответить на этот вопрос мы сможем, если попытаемся сопоста-
вить содержание, структуру памятника с теми общими соображе-
ниями, которые были высказаны Минаевым о народном поэти-
ческом творчестве. Такое «наложение» показывает, что «Сказа-
ние» можно рассматривать как попытку Минаева проиллюстри-
ровать свои идеи о характере и истории народной поэзии. Прежде
всего отметим, что содержание «Сказания» достаточно конкрет-
218
но, хотя и не всегда понятно. В нем речь идет о дохристианском
расселении славянских народов от Дуная на восток и север под
давлением неких загадочных недругов. Былинное начало первой
части произведения, в которое облечено описание расселения
славян, как бы подтверждало мысль Минаева о том, что именно
в народной поэзии содержатся факты прошлого, имеющие значе-
ние для исторической науки. Этой частью «Сказания» Минаев
как бы дополнил то, что, по его словам, в летописях закрыто
густой тенью и печатью молчания. В «Сказании» оказалась и «бол-
ванная песнь» — она, по мысли Минаева, должна была являться
одним из примеров того, как языческая поэзия «проползла» через
христианские препоны к современному читателю.
Вторая часть «Сказания» — это уже будто бы чудом сохранив-
шийся образец летописного отражения событий давнего прошло-
го в послехристианский период. Он несет еще на себе отпечаток
мыслей и языка былинной древности, но уже пронизан элемента-
ми письменной книжности. Тем не менее «искаженный» записью
памятник устной народной поэзии сохранил яркие образы путе-
шественника-грека и особенно — осторожно-хитроватого Креп-
комысла, черты которого, по мнению Минаева, характерны для
соотечественников.
Для взглядов Минаева показательно и описание истории бы-
тования «Сказания». Как можно понять из заголовка и послесло-
вия писца, путь «Сказания» к читателю выглядел следующим об-
разом: устное бытование «Сказания» — его запись на «харатейном
листе» «со слов старого человека» неким писцом-христианином,
освятившим эту запись тремя крестами,— рукопись петровского
времени, оказавшаяся у Минаева. Как видим, перед нами иллю-
страции тех трех рубежей «погребения» народной поэзии, о кото-
рых писал Минаев. Не случайно и упоминание рукописи петров-
ского времени, когда, по Минаеву, устное народное творчество
окончательно было подавлено книжностью. Тем самым одновре-
менно усиливалась и значимость «Сказания» как неискаженного
образца народной поэзии.
Подделка Минаева, несомненно, одна из наиболее ярких в
истории фальсификаций исторических источников в России. Она
замечательна и с точки зрения литературно-художественной, и
исторической, и археографической. Нельзя не отдать должное
автору в остроумии замысла, призванного проиллюстрировать его
представления об истории устного народного творчества. Для
придания «Сказанию» древности автор не без таланта использо-
вал стилизацию под древнерусский язык, былинно-летописный
стиль, почерк древних рукописей, изобрел записи писцов, снаб-
дил публикацию многочисленными пространными комментария-
ми, предисловием, где даны описание рукописи и характеристика
вошедшего в ее состав памятника. Оригинальна и методика изго-
товления подделки: сначала она была написана в стихотворной
219
форме современным языком, а затем «переведена» на «древний»
(славянский) язык с многочисленными «темными» словами и вы-
ражениями, которые автор толковал в соответствии с собствен-
ным пониманием их смысла.
Фальсификация Минаева тесно соприкасается с областью
литературно-художественного творчества. На этой грани, случа-
лось, рождались образцы высокой поэзии — достаточно вспом-
нить историю с подделкой песен славян П. Мериме и их перево-
дом Пушкина. Но Минаеву не хватило литературного, поэтиче-
ского таланта, чтобы «оправдать» свое сочинение перед судом
потомков. «Сказание», как уже отмечалось, осталось незамечен-
ным большой наукой. Оно опоздало на несколько десятилетий,
чтобы серьезно взволновать умы ученых. В этом сказалась общая
судьба фальсификаций — иногда они опережают время, но чаще
безнадежно отстают от него.
Глава пятнадцатая
«МЕМУАРЫ» СТАРИЦЫ МАРИИ ОДОЕВСКОЙ
Свершила я свое предназначенье;
Что мило мне, чем в свете я жила:
Детей, свободу и свое именье —
Все родине я в жертву принесла.
К. Ф Рылеев Марфа Посадница
В этой главе речь пойдет о подделке, которой было сужде-
но появиться стремительно на небосклоне отечествен-
ной словесности и исторической науки, вызвать подлин-
ное смятение не только у широкой публики, но и у специалистов,
прожить короткую жизнь, оставив после себя скандальную па-
мять, а затем, спустя десятилетия, вновь возбудить воображение
читателей, чтобы в конце концов оказаться окончательно разобла-
ченной.
В 1847 г в неофициальной части нескольких номеров «Новго-
родских губернских ведомостей» был опубликован древний текст,
содержавший повествование старицы Марии, урожденной Одоев-
ской, о своей жизни1. Русского читателя 40-х гг. XIX в. было уже
трудно удивить мемуарами соотечественников, даже женщин,—
стоит в этой связи вспомнить широко ходившие по рукам списки
воспоминаний Екатерины II или княгини Е. Р. Дашковой. Но и у
искушенного читателя при знакомстве с «Новгородскими губерн-
скими ведомостями» неизбежно возникало душевное волнение —
ведь в них шла речь о мемуарах женщины, жившей на рубеже
XV—XVI вв., княжны Серафимы (в монашестве Марии) Михай-
ловны Одоевской.
Из предисловия и примечаний к публикации Р. Иванова ста-
новилось известно, что текст мемуаров взят дословно из фрагмен-
та пергаменной рукописи, ветхой настолько, что часть текста
прочитать оказалось невозможно. По словам издателя, рукопись
вместе с рядом других он получил через некоего Кисленского от
его родственницы, монахини новгородского Духова монастыря.
Публикация сопровождалась кратким описанием подлинника и
палеографическим снимком почерка, которым он был написан. В
предисловии указывалось, что княжна Одоевская — реальное
историческое лицо: в 1545 г. она значилась игуменьей новгород-
ского Михайловского Рождественского монастыря (в XIX в.— это
221
уже церковь Рождества Богородицы на Молоткове). «Рукопись
или дневник игуменьи Марии,— писал Иванов,— замечателен по
самому рассказу, характеризующему дух времени, и, наконец, по
тому, что он объясняет некоторые события истории Новгорода в
начале XVI века, когда еще недавно падший город мечтал возвра-
тить свой прежний быт».
Для дальнейшего рассказа есть смысл кратко изложить содер-
жание мемуаров княжны Одоевской. Они начинаются воспомина-
ниями княжны о своем детстве, семье, пришедшей в Новгород из
Торопца, и друзьях. Среди последних особенно любезным ее серд-
цу был некий Назарий, сирота, взятый отцом Серафимы на воспи-
тание. В детстве Серафима была ему постоянным товарищем в
играх. Но Назарий вырос и был отправлен в Ригу, где получил
хорошее образование, даже знание языков, в том числе немецкого.
Спустя годы Назарий вернулся в Новгород. Здесь оценили его
знания, сделав «дьяком» на вече. Он стал любимцем новгородско-
го владыки, бояр и «житых людей». Увидев его, а затем переки-
нувшись с ним несколькими словами, Серафима поняла, что ее
детская привязанность к Назарию переросла в любовь, которая
оказалась взаимной.
Однако суровые нравы тогдашнего времени помешали соеди-
ниться двум любящим сердцам. Однажды отец Серафимы про-
гнал Назария из дому, а дочери велел готовиться к замужеству с
душевнобольным десятилетним сыном новгородского тысяцкого
Василия Максимовича — Дмитрием. Состоялось сватовство, во
время которого появился разгневанный Назарий и пригрозил, что
он скоро заявится в Новгород с войском.
Подготовка к свадьбе шла полным ходом, когда стало извест-
но об отъезде Назария в Москву. Одновременно в Новгороде
появились слухи о том, что великий князь Иван Васильевич «вос-
паляся гневом на свою родовую отчину Великий Новгород». Се-
рафима только радовалась поначалу этим слухам, так как надея-
лась на расстройство ее замужества. На семейном совете было
решено отправить молодую княжну к родственникам в Порхов.
Здесь княжна узнала, что Назарий, находясь в Москве, предал
Новгород: он рассказал великому князю о «великих изменах»
новгородских бояр и владыки. Великий князь собрал в «Разряд-
ной палате» совет, на котором решалось, как поступить с Новго-
родом. Говорили, что не надо обижать Новгород, нельзя верить
ни Назарию, ни его товарищам — «Захару-дьяку» и «Николо-
Бельскому игумену Сидору». Их велели привести на совет, и они
показали, что в Новгороде многие не хотят веча, власти посадни-
ков, мечтают перейти под власть великого князя, сообщили об
изменах, особенно владыки Феофила, посадника Короба, тысяц-
ких Максимова и Федора Борецкого, брата жениха Серафимы.
Великий князь обещал казнь Новгороду. Вскоре был взят в Мос-
кву некий Фома, закован в железа и посажен в поруб.
222
Узнав все это, Серафима горько плакала, переживая за судьбу
новгородцев и сожалея об измене Назария.
Между тем слуги, побывавшие в Новгороде, привозили в Пор-
хов все более угрожающие известия. Однажды они сообщили, что
пришел из Москвы какой-то человек и в Новгороде случились
«смерти»: убили брата некоей Юлии Яковлевны, зарезали какого-
то Козьму, народ бросал друг друга с моста у св. Арсения, разо-
рвал мантию игумена, с трудом унявшего бунт. Одни новгородцы
угрожали Москве, другие поносили их неразумие и молились за
здоровье великого князя Ивана Васильевича.
Тем временем из Москвы прибыл боярин с требованием унич-
тожить вече. Его угощали, пытались уговорить, но, несмотря на
это, новгородцам было обещано разорение. Обеспокоенный отец
Серафимы решил пойти на поклон к великому князю и послал в
Москву с челобитной сына, отказавшись от предложения Федора
Борецкого стать воеводой во главе новгородского войска.
Опасаясь московской силы, Серафима вместе с родственника-
ми решила бежать из Порхова в Псков. Около 300 холопов, имев-
ших боевой опыт, пожелали сразиться с уже обступившими город
войсками великого князя. Однако с последними пришел некий
воевода, и как только он крикнул, холопы упали на землю, не
смея встать и ожидая своего конца. С москвичами оказался и
Назарий, потребовавший показать княжну. Он объяснился ей в
любви. Но Серафима обвинила его в злодеяниях и предательстве
Новгорода, потребовав раскаяния. Назарий, пораженный гневом
и смелостью княжны, обещал покаяться и ушел. Воспользовав-
шись суматохой, Серафима бежала во Псков, где увидела собрав-
шуюся рать, которая по повелению великого князя направлялась
к москвичам для похода на Новгород. В Пскове Серафима полу-
чила важные известия от оказавшегося там новгородского купца.
Он сообщил о хорошем приеме великим князем ее брата. Иван III
уже прибыл под Новгород, где ему ударил челом тысяцкий Васи-
лий Максимович. Последний сказал, что новгородцы задумали
убить великого князя. Душой заговора оказался Федор Борецкий.
Уже четыре недели Новгород находился в осаде, жители его на
вече решали: сдаться или продолжить оборону. Но самое главное,
купец сообщил о признании Назария в клевете на Новгород, по-
сле чего он стал злейшим врагом великого князя, приказавшего
заковать его в кандалы и посадить в яму. Многие из окружения
великого князя жалели Назария, ценя его ум, да и сам Иван Ва-
сильевич раньше прочил ему блестящую судьбу деятеля «лучше
Гусева и Бородатого». Среди заступников Назария был даже стар-
ший сын великого князя Иван Иванович.
Рассказ купца поразил Серафиму, она тяжело заболела. Вы-
здоровев через восемь недель, княжна узнала, что 13 января вели-
кий князь вошел в Новгород, жители города целовали ему крест,
признав правдой рассказанное ранее Ивану Васильевичу Назари-
223
ем, Захаром и Сидором. Услышав это, Серафима негодовала на
слабость, легковерие народа, его малодушие и страх.
Подчинись воле отца, Серафима возвратилась в Новгород и
увидела, что там все тихо, как в могиле, люди ходят как тени,
опасаясь говорить друг с другом. Однажды она увидела в доме
Марка Степановича великого князя, который спросил у отца,
сколько лет они живут в Новгороде (оказалось, лет пятнадцать
или более).
Обстановка в Новгороде тяготила молодую княжну. Уступая
ее просьбам, отец отдал Серафиму в Рождественский монастырь.
Как-то ей приснился сон: с неба сбросили тело Назария. На сле-
дующий день в монастырь привезли мертвеца. В нем Серафима
узнала Назария. Слуга сказал ей, что, когда великий князь прика-
зал увезти Назария (очевидно, в Москву), того нашли мертвым.
Серафима поклялась не покидать могилу своего суженого и стала
готовиться к пострижению в монахини.
Далее, по словам издателя мемуаров, «после большого про-
пуска в тексте от ветхости следует монашеская жизнь, борьба со
страстями и дьяволом, являвшимся ей в виде Назария, и, нако-
нец, кратко о событиях 1500 года...». Мемуары продолжаются рас-
сказом о попытках отца Серафимы, оказавшегося в милости у
великого князя и получившего даже от него «отчину» в Шелон-
ской пятине (принадлежала ранее Никольскому монастырю), вер-
нуть дочь к мирской жизни, выдать ее замуж за тысяцкого и пе-
реехать в Москву.
Но у Серафимы к этому времени появилось новое увлечение,
которому она отдавала все свободное время. Она начала списы-
вать книги и летописец, благодаря бога и родителей за обучение
ее грамоте, хотя многие из знакомых за глаза и в глаза поносили
ее за это перед отцом.
Как-то в обитель Серафимы дошла весть, что в Москве есть
один искусник Федор, из духовного звания. Он «писал» по дереву
чернилами, переводил написанное на бумагу и называл все это
печатным делом. Игуменья и другие считали Федора еретиком и
требовали его сжечь. В народе возникла смута. Но великий князь
любил книгопечатание, а Серафима страстно хотела видеть рабо-
ту печатника Федора.
В заключительных страницах мемуаров сообщалось об аресте
тысяцкого Максимова, грабеже имения владыки Феофила, его
заточении в монастырь, отъезде в Москву отца княжны для учас-
тия в военных действиях против тверитян. Вскоре в Новгород
пришла весть об отдаче города «в отчину» Василию Ивановичу,
что было с большим воодушевлением встречено новгородцами.
После этого в городе возникли беспорядки: начали убивать бояр,
иных из них отвезли в Москву и ограбили, даже монахов и мона-
хинь похищали из обителей и отвозили в другие города. Далее
рассказывается о других событиях: разгроме немецкой божницы и
224
аресте немецких купцов, пожаре на Плотницком конце, награж-
дении отца Серафимы за поход на Тверь «отчиной» под городом
Кашином в 250 дворов. Заканчиваются мемуары повествованием
о пострижении Серафимы в монахини под именем Марии.
Написанные «старинным» языком мемуары старицы Марии о
своей несостоявшейся любви не могли не произвести сильного
впечатления. Из глубины веков до читателей донесся голос бес-
хитростной, умной и наблюдательной женщины с несчастливой
судьбой. Рассказ поражал чистотой чувств молодой княжны, а
также массой бытовых, политических, военных подробностей
русской истории рубежа XV-XVI столетий. Мемуары представля-
лись ценнейшим, не имеющим аналога историческим источни-
ком для изучения истории Новгорода, да и общероссийской. И
вместе с тем это была прекрасная старинная повесть о судьбе
русской женщины.
Полинность памятника подкреплялась не только снимком с
почерка рукописи, но и языком с массой непонятных слов и вы-
ражений, явно тяготевшим своей «неправильностью» к «старине».
Показателем подлинности и древности рукописи являлся и текст
ее последних страниц, где автор, назвав себя, сообщает о намере-
нии рассказать все уже описанное ранее. Далее игуменья Мария
размышляет о близости своего смертного часа и здесь же начина-
ет вспоминать первые дни монашеской жизни. Текст мемуаров
оборван на середине фразы.
Все это объясняет тот энтузиазм, с которым была встречена
публикация рукописи старицы Марии. В какой-то мере его пере-
дает письмо И. С. Аксакова к отцу: «Погодин доказывает, что это
мистификация. Мне самому это кажется, если же нет, то это вещь
предрагоценная. Хочется мне знать мнение Константина об этом
предмете. Тут и война Иоанна III с Новгородом. Непременно
достаньте»2.
Однако восторг читателей по поводу этого «открытия» мог
продолжаться только до появления статьи М. П. Погодина, по-
священной разоблачению подделки. Опубликовав свой перевод
мемуаров, Погодин в заключение писал: «Читатели, без сомне-
ния, обрадовались этому важному открытию, прочтя с живейшим
любопытством признания русской боярышни-монахини XV ве-
ка... Все это было со мною: лишь только достал я новгородские
листы и пробежал их, как тотчас написал записки к друзьям с
известием о найденной драгоценности, чтоб поделиться радо-
стью, и принялся переводить рукопись на нынешний русский
язык..., но с десятой строки радость моя начала охлаждаться, воз-
родилось сомнение»3.
По мере работы над рукописью сомнения Погодина перешли
в уверенность. Он отмечал, что в «мемуарах» Иван III спутан с
Иваном Грозным; в руках старицы Марии оказывается печатная
книга, которая в России появилась спустя полвека после описы-
225
15-45
ваемого в источнике времени; первым печатником был Иван
Федоров, а не Федор; назвать думного дьяка XV в. Подвойским
думным дьяком — все равно что назвать в XIX в. частного приста-
ва квартальным частным приставом; говорить о немецком госте
купеческом равнозначно выражению «военный солдат»; никакая
боярыня никогда не назовет своего отца только по имени и т. д.
Убийственным был и палеографический анализ приложенного
образца почерка рукописи. «Вы говорите,— обращался Погодин к
издателю,— что ваша рукопись харатейная, но пергамен никогда
не склеивался, а сшивался, и на пергамене никогда не писалось в
таком малом формате... Столбцы склеивались вдоль бумажные»4.
Найдя все эти несообразности, продолжал Погодин, он далее стал
замечать их едва ли не через каждую строку. Нет, заключил кри-
тик, обращаясь к автору подделки, «вы не искусились еще сполна
в истории». Впрочем, Погодин оставлял ему шанс поспорить:
«Если новгородский Макферсон не удовольствуется моими заме-
чаниями, то благоволит он прислать свою рукопись в Москву, в
Университет, историческое общество, или куда угодно... окажет-
ся ваша [рукопись] на нашем присяжном суде подлинною, то я
попрошу у вас извинения так же торжественно, как теперь обви-
няю — но этого быть не может»5.
Разумеется, «новгородский Макферсон» предпочел благора-
зумно промолчать. Однако читатель ошибется, если подумает, что
«мемуары» старицы Марии на этом окончили свою жизнь. Еще не
раз после этого они издавались, поражая воображение неиску-
шенных читателей: в 1850 г. в «Ярославских губернских ведомо-
стях», через десять лет — во «Владимирских губернских ведомо-
стях» и в 1874 г.— в «Олонецких губернских ведомостях». И хотя
сколько-нибудь знакомому с историей, а тем более со статьей
Погодина, было абсолютно ясно, что это подделка, в 1857 г.
А. Н. Пыпин привел дополнительные доказательства подлога.
Исторический и палеографический анализ, произведенный По-
годиным, он дополнил анализом филологическим — рассмотре-
нием мемуаров с точки зрения языка — и на конкретных приме-
рах показал, что фальсификатор «или слишком насиловал древ-
ний язык XV—XVI столетий, или же вставлял в него новейшие
обороты»6.
Кажется, после столь сурового приговора известного ученого
«мемуары» старицы Марии должны были бы окончательно исчез-
нуть из поля зрения музы истории Клио. Но все оказалось иначе.
В 1912 г. они вновь издаются, на этот раз отдельной брошюрой и
с предисловием библиографа С. Р. Минцлова. «Записки игумении
Марии, — писал Минцлов,— драгоценное наследие, дошедшее до
нас от начала шестнадцатого столетия». Они, продолжал он, «про-
ливают свет и на некоторые события, имевшие место в Господине
Великом Новгороде, только что утратившем свою самостоятель-
ность»7.
226
Публикация Минцлова вызвала живой интерес новгородцев.
30 августа 1912 г. обсуждению вопроса о подлинности и достовер-
ности «мемуаров» старицы Марии было посвящено специальное
заседание новгородского Общества любителей древностей. С до-
кладом выступил М. В. Муравьев. По его мнению, документ не
выдерживал никакой исторической критики. Прежде всего в нем
вымышлено главное действующее лицо. В конце XV — начале
XVI в. не существовало княжны Серафимы Михайловны из рода
Одоевских. Таковая известна по достоверным источникам как
игуменья Мария Рождественского монастыря не в Новгороде, а в
Свияжске, ста пятьюдесятью годами позже (умерла в 1654 г.).
Далее, во второй половине XV в. князья Одоевские значились еще
удельными князьями, их представители не могли быть ни в То-
ропце, ни в Новгороде. Вплоть до 1484 г. никто не был пожалован
московским великим князем землями в Новгородской земле, но
даже и среди испомещенных в этом году Одоевские не значатся.
В 1478 г. не конфисковывалась земля Никольского монастыря в
ШелонскоЙ пятине8.
Эти и ряд других аргументов Муравьева было трудно оспо-
рить. Поэтому в ответ Минцлов попытался перевести спор в иные
плоскости. По его словам, Муравьев отказался от палеографиче-
ского и лингвинистического анализа «мемуаров», сосредоточив
внимание на исторических неточностях, вкравшихся по вине
древних переписчиков. Всякая подделка должна преследовать
какую-то цель. Так как в данном случае такая цель не просматри-
вается, фальсификация, с точки зрения Минцлова, теряла всякий
смысл. Он просил учесть также и ряд второстепенных обстоя-
тельств, говорящих в пользу подлинности памятника: женщины,
отмечает он, всегда были плохими историками, что оправдывает
неточности «мемуаров». И наконец, игуменья Мария значится
под 1517 г. в Синодике Михайлицкой церкви9.
Экспертиза «мемуаров» старицы Марии была продолжена в
докладе И. С. Романцева. Основной упор в нем был сделан на
сравнении их с подлинными источниками, повествующими о со-
бытиях рубежа XV—XVI вв. Прежде всего «в описываемую княж-
ной Серафимой Одоевской эпоху было историческое лицо, назы-
вавшееся Назарием Подвойским; он сыграл заметную роль в исто-
рии падения Новгорода; события, связанные с его именем в руко-
писи, не являются невероятными, они скорее возможны, чем
невозможны...». Еще один герой «мемуаров» — тысяцкий Васи-
лий Максимович — также реальный деятель Новгорода, подроб-
ности о его жизни по «мемуарам» неизвестны, но они «совершен-
но вероятны». Генеалогические данные не подтверждают, но и не
опровергают этих показаний. Зато рассказ о типографщике Федо-
ре показывает, что «мемуары» — «позднейшая подделка». Роман-
цев привел многочисленные совпадения показаний «мемуаров» и
реально существующих источников. Все это, по его заключению,
227
15*
«вселяет сомнения» в подлинности «мемуаров». Кто является их
автором, сказать нельзя, но рукопись не «является подлинной»,
хотя из этого не следует, что она — «безусловная подделка»10.
Доклад Романцева производил впечатление вполне объектив-
ной оценки «мемуаров» Докладчик постоянно подчеркивал двой-
ственность результатов своего анализа. Однако он сам не заметил,
что эта двойственность оказалась созданной искусственно им же,
поскольку все противоречащее в «мемуарах» историческим реа-
лиям XV—XVI вв в конце концов обнаруживало систему неточ-
ностей, ошибок, объяснить которые удавалось лишь на основе
все новых и новых гипотез, допущений, догадок и домыслов.
Именно эта система и говорила о фальсифицированном характере
«мемуаров».
Это подтверждалось и в выступлениях других участников за-
седания новгородского Общества любителей древностей. По мне-
нию А. И. Анисимова, у Минцлова нет и тени исторической кри-
тики, он мыслит обывательски, когда рассуждает о бесцельности
фальсификации «мемуаров» или женщинах-историках. Было бы
странно, продолжал Анисимов, не встретить в фальсификации ни
одного верного исторического факта, поскольку совершенно оче-
видно, что в ее основу положены реальные и подлинные истори-
ческие источники11 А. И Цветков в своем выступлении обратил
внимание на то, что не могут быть корректными ссылки на Сино-
дик Михайловского монастыря, где упоминается в XVI в игу-
менья Мария Этот документ относится к концу XVIII в., а список
игумений составлен в нем и вовсе в 1879 г, то есть по всей
видимости с учетом «мемуаров»12 По мнению И. В. Аничкова,
нельзя ставить в вину Иванову публикацию мемуаров, поскольку
состояние исторической критики в 40-х гг XIX в не позволяло
определить их подлинность, однако теперь очевидно, что этот
документ не может быть признан достоверным13.
Обсуждение подлинности «мемуаров» старицы Марии в новго-
родском Обществе любителей древностей окончательно закрыло
вопрос об этом памятнике как достоверном историческом источ-
нике, после чего «мемуары» стали одним из классических образцов
фальсификации письменных исторических источников в России,
хотя автор и мотивы подлога до сих пор остаются неизвестными.
В полемике вокруг «мемуаров», как мы могли убедиться, во-
прос об их авторе оказался на периферии: Минцлов решительно
отрицал какую-либо причастность к их изготовлению Иванова,
полагая, что это был ученый и серьезный человек; Романцев так-
же отмечал старательность Иванова в его ученых упражнениях.
Действительно, каких-либо фактов, доказывающих авторство
Иванова в изготовлении «мемуаров», у нас нет. Однако весьма
примечательно, что этот малоизвестный провинциальный чинов-
ник не просто интересовался стариной, но и публиковал о ней
свои многочисленные заметки. В «Новгородских губернских ве-
228
Переписка рукописей
в монастыре.
Древнерусская миниатюра.
домостях» в 1847—1849 гг. он издал несколько актов, касающихся
истории Молотковской церкви, грамотно описал крест той же
церкви, в 60—70-х гг. писал заметки по этнографии в «Томских
губернских ведомостях», других местных изданиях14. Иначе гово-
ря, Иванову не был чужд интерес к древностям, что косвенно
говорит о его возможной причастности к изготовлению подделки.
Для чего понадобилось скромному провинциальному служащему,
занимавшемуся краеведческими изысканиями, изготовить фаль-
сифицированные «мемуары», общественный резонанс которых
вышел за пределы Новгородской губернии? Ответ на этот вопрос
дать нелегко, ибо, как справедливо заметил еще Минцлов, види-
мые мотивы фальсификации не обнаруживаются.
Для выявления таких мотивов хотя бы на уровне гипотезы
отметим, что в «мемуарах» отчетливо выделяются четыре темы
или сюжетные линии: Новгород и падение его вольности; княжна
Серафима с ее несчастной любовью и позднейшим увлечением
книжностью; Назарий и его трагическая судьба; жизнь семьи
княжны Серафимы (отца, брата, родственников). В той или иной
степени все эти темы или сюжетные линии очерчены на основе
реальных фактов общероссийской и собственно новгородской
истории, что говорит о знании фальсификатором основного кор-
пуса введенных в научный оборот исторических источников (пре-
жде всего Софийской второй летописи). Названные сюжетные
линии объединяет фигура княжны Серафимы — монахини Ма-
рии, волевой и умной русской женщины, которая предпочла по-
сле смерти возлюбленного светской жизни монастырь. Здесь и
монашеских бдениях, в чтении и переписывании книг она нашла
духовную утеху.
«Мемуары» подробно и последовательно раскрывают читате-
лям образ мыслей, характер, поступки русской женщины рубежа
XV—XVI столетий. И здесь нам следует вернуться на несколько
десятилетий назад и вспомнить, что в 1803 г. на страницах попу-
лярного журнала «Вестник Европы» впервые была опубликована
статья Н. М. Карамзина «Известие о Марфе Посаднице, взятое из
жития св. Зосимы». «Женщины,— писал Карамзин,— во все вре-
мена и во всех землях жили более для семейственного щастия,
нежели для славы: мудрено ли, что их имена редки в Истории?»
Тем не менее, продолжал будущий историограф, природа иногда
создает и женские незаурядные характеры, примером которых
может служить и Марфа Борецкая. Описав ее злоключения, Ка-
рамзин выразил желание, чтобы «когда-нибудь искусное перо
изобразило нам галерею Россиянок, знаменитых в истории или
достойных сей чести... Правда, что русские летописцы, в которых
должно искать материалов для сих биографий, крайне скупы на
подробности; однако ж ум внимательный, одаренный историче-
скою догадкою, может дополнить недостатки соображением, по-
добно как ученый любитель древностей, разбирая на каком-ни-
230
будь монументе старую Греческую надпись, по двум буквам уга-
дывает третью, изглаженную временем, и не ошибается»15.
Сопоставив эти слова Карамзина с «мемуарами» старицы
Марии, мы можем легко увидеть, что фальсификатор старательно
следовал предложенной программе. Героиня «мемуаров» — одна
из представительниц галереи Россиянок, не столько знаменитая в
истории, сколько достойная своими личными качествами и судь-
бой занять почетное место в пантеоне замечательных русских
женщин. Автор подделки при ее изготовлении внял и другому
совету Карамзина: изложить биографию своей героини, пользуясь
не только летописями, но и догадкою, соображением, реконструи-
руя по своему разумению судьбу придуманной им незаурядной
женщины конца XV — начала XVI в.
Таким образом, мы, возможно, выявили один из мотивов созда-
ния «мемуаров» старицы Марии. Но автор подделки, приступая к
своему замыслу, не мог не считаться с исторической наукой своего
времени. Показательно, что первая публикация «мемуаров» появи-
лась в 1847 г., спустя два года после выхода книги С. М. Соловьева
«Об отношении Новгорода к великим князьям», являвшейся его
магистерской диссертацией, защищенной в 1845 г. (в 1846 г. дис-
сертация была переиздана с дополнениями и примечаниями).
Книга Соловьева вызвала немало споров. Все повествование
автора было пронизано оригинальной концепцией, в основе ко-
торой лежал тезис об определяющей роли в истории удельной
Руси борьбы «старых» городов с «новыми». Согласно Соловьеву,
например, вече являлось принадлежностью исключительно «ста-
рых» городов, в которых его власть и власть княжеская находи-
лись в неопределенном отношении, «новые» города не имели са-
мостоятельного быта, долгое время зависели от городов «старых»
и т. д. Эти и другие идеи Соловьева встретили как возражения, так
и поддержку. Развернулась большая полемика. «Мемуары» стари-
цы Марии заняли в ней свое место. Согласно им, первопричиной
«опалы» на «старый» город Новгород являлся только навет озлоб-
ленного из-за несчастной любви Назария. Никаких более глубин-
ных причин разгрома Новгорода вроде бы и не было. Великий
князь всего лишь обеспокоился возможной изменой в одной из
своих «отчин». Автор «мемуаров» тем самым вполне определенно
высказался против концепции Соловьева, противопоставив ей
обыденный рассказ, «реальную» жизнь новгородской барышни.
Разочарование — почти всегда неизменный спутник разоблаче-
ния подлогов. Но «мемуары» старицы Марии, несмотря на очевид-
ные оплошности, допущенные при их изготовлении, продемон-
стрировали и благородство замысла, и недюжинные способности
фальсификатора (хотя бы в стилизации своего повествования под
«древность»). Поэтому «мемуары», исключенные из времени, к ко-
торому пытался отнести их создатель, остались памятником рус-
ской литературы и исторической мысли первой половины XIX в.
Глава шестнадцатая
НЕ ВСЯКАЯ НАХОДКА - КЛАД
Шей, вдова, широкие рукава —
было бы во что класть небылые слова.
Русская народная пословица
адумав эту главу, автор испытывал известное чувство
“ж неуверенности. Как увидит читатель, она несколько вы-
К-Х падает из общей структуры книги: в ней рассказывается
о подделках исторических источников, изготовленных в разное
время, разными людьми, с различными целями, начиная от жела-
ния позабавить современников и кончая стремлением к полити-
ческому эффекту. Проницательный читатель, конечно, заметит
здесь уловку автора — повествования о нескольких подделках
объединены, скажет он, потому что рассказ о каждой из них не
может составить отдельной главы. Автор действительно в данном
случае слукавил, но лишь отчасти. Дело в том, что все подделки,
о которых пойдет речь, представляют несомненный интерес в
истории фальсификаций русских исторических источников, и к
тому же многие из них как бы объединены общей судьбой — им
была суждена короткая, чуть ли не мгновенная жизнь.
Первой в этом: ряду подделок можно назвать «Песнь Мстисла-
ву», опубликованную известным писателем рубежа XVIII—XIX вв.
П. Ю. Львовым в 1808 г. на страницах «Русского вестника», одного
из популярных журналов того времени.
В предисловии Львов уверял читателей: «Повесть сию читал я
знаменитым мужам в нашей словесности и другим моим прияте-
лям, людям известным в обществе по хорошим их сочинениям и
переводам. Она им понравилась: все они предлагали мне прело-
жить ее белыми стихами, но я не понадеялся на себя, не смел ни
поправлять ее, ни переделывать, а решился издать так, как она
есть, или, лучше сказать, как она мне досталась»1.
Написанная размером народных песен, «повесть» начиналась
былинным запевом о возвращении войска Александра Невского в
Новгород после победы на Чудском озере. Расположившись на
отдых на берегу Волхова, воины-победители обращаются к Рати-
бору Будиславичу с просьбой спеть «старую быль, стародавнюю
232
правду»: «Ты скажи нам, как отцы наши и деды парились в бане
кровавой мечами булатными; как сеяли они страх и ужас на полях
ратных, как сжинали они победушки по чужим землям в честь и
славу земле русской».
Собственно «Песнь Мстиславу» и представляет рассказ Рати-
бора. Согласно ему, после смерти Владимира Мономаха началась
на Руси «печаль горькая; возросла беда повсеместная», Киеву ста-
ло угрожать половецкое войско. По счастью, был в это время
князем храбрый и умный Мстислав, всегда думавший, как «рус-
ское царство прославить, выше всякого царства поставить». Со-
брал князь войско и пошел с ним на встречу с половцами. Перей-
дя реку Сулу, встретили русские воины половцев во главе с князь-
ями Боняком и Шуруканом. Мстислав сразился с Боняком и убил
его, половецкие отряды побежали. На следующий день русские и
половцы сразились у Хорола, и здесь дружина Мстислава одержа-
ла над половцами окончательную победу.
Однако уже на пути Мстислава к Новгороду стало известно о
новой опасности: на Новгород ополчилась «гроза страшная, чудь
белоглазая с литвою долгополою». Бывший тогда в Новгороде
посадником боярин Дмитрий Данилович Завидович послал к
Мстиславу «грамотку» с сообщением об этом, а чтобы отвлечь
народ от невеселых мыслей, затеял женить своего сына-богатыря
Якулу.
Далее Ратибор описывает свадьбу Якулы на дочери посадника
Павла — правнуке «Соловья древних лет, Велесова Внука, Бояна
вещего». В разгар свадьбы по Ильменю проплывает корабль с
тридцатью богатырями, одним из которых оказался Мстислав. Во
время пира Мстислав влюбляется в дочь Дмитрия Даниловича
красавицу Любаву, та отвечает ему взаимностью. На следующий
день Мстислав посватался к Любаве, отложив свадьбу до победы
над неприятелем.
Вместе с подошедшим войском Мстислав отправляется к Чуд-
скому озеру, где происходит жаркое сражение с чудью и литвой.
Войска Мстислава одержали победу, но во время схватки герой-
ски погиб Якула. Мстислав дает обет отомстить за смерть Якулы,
покорив чудь и литву.
В то время как Мстислав успешно исполняет свой обет, в
Новгороде томились дурными предчувствиями и снами Дмитрий
Данилович, жена Якулы и Любава. Якулу торжественно похоро-
нили в Новгороде. Вскоре горе родных и близких Якулы облегча-
ется возвращением с победой Мстислава, которому новгородцы
устроили торжественную встречу. После свадьбы Мстислав с
Любавой отправляются в Киев, где князь правил «Русью шесть
лет, правил мудро, славно и громко», заслужив название вели-
кого.
«Песнь Мстиславу» завершается оптимистической концов-
кой — описанием мирной ночи, в тишине которой, удовлетворен-
233
ные повествованием Ратибора Будиславича, спят воины Алексан-
дра Невского.
«Песнь Мстиславу» в основном соответствовала историческим
реалиям ХШ в., включая и женитьбу в Новгороде Мстислава на
дочери новгородского посадника Дмитрия Даниловича, о чем
читатель начала XIX в. мог узнать из летописей и «Истории»
В. Н. Татищева. В «повести» оказалось много параллелей и даже
прямых текстуальных совпадений с известными к моменту ее
выхода в свет первыми изданиями «Слова о полку Игореве» и
Сборником Кирши Данилова. Так, «борзые кони» князя Мсти-
слава «ржут за Сулою», сам он «носился мыслию» по всей Руси,
«серым волком» по земле, «сизым орлом» под облаками и «с раз-
маху бил кровожадных коршунов», «напрягал ум свой крепостию,
изострив сердце мужеством». К воинам он обращается фразой
«Слова о полку Игореве»: «Уж как вы ли, храбрые руссы, в цель
стрелять знающи, под звуком труб вы повиты, под шеломами
возлелеены, концом копья вы вскормлены, все пути вам ведомы,
луки у вас натянуты, колчаны отворены, сабли изострены; вы
летаете по полю ратному как ясные соколы, ища себе чести, а
князю славы». В свою очередь, и воины Мстислава обещают ему:
«Мы Волгу веслами расплещем, а Дон вычерпаем шеломами».
Однако псевдобылинный строй «Песни Мстиславу», ее едва
ли не полное соответствие историческим реалиям XIII в. вряд ли
могли обмануть сколько-нибудь знающего читателя начала XIX в.
Вплетенные в ткань повествования целые куски из летописей,
«Слова о полку Игореве» и Сборника Кирши Данилова были
шиты, что называется, белыми нитками. Мистификация оказа-
лась настолько очевидной, что даже редактор «Русского вестни-
ка» С. Н. Глинка счел необходимым обезопасить себя от возмож-
ного гнева читателей, заметив в примечании к публикации: «По-
вестью о Мстиславе Великом, в которой изображены обычаи,
нравы и деяния времен богатырских, обязан издатель ^Русского
Вестника” Павлу Юрьевичу Львову», то есть фактически указал
на автора этого произведения.
Уязвимость своей подделки осознавал и сам автор. Поэтому
для большей убедительности он, во-первых, придумал легенду о
находке «Песни Мстиславу», которую мы приведем полностью,
учитывая, что ее особенности нам еще пригодятся при разборе
типологии подделок вообще: «Один коренной новгородец из куп-
цов подарил мне рукопись, найденную им, как он сказывал, в углу
кладовой, в груде полуистлевших бумаг, оставшихся после предка
его, Вавелы Онуфриева, который в свое время, т. е. в начале XVII
века, почитался великим грамотеем, имел у себя довольно книг и
силен был в арифметике; притом же был угрюмого вида и позна-
вал людей с первого взгляда. Вавела нередко езжал торговать в
Кодывань и на диво привозил оттуда между прочими товарами
листы с малеванными лицами, также разных, из глины выделан-
234
ных зверей, птиц и чуд морских, коими убрана была его приемная
светлица... Рукопись, о коей идет здесь речь, содержит в себе
повесть о Мстиславе I Володимировиче, славном князе русском.
Она писана слогом старинных русских сказок, и весьма много
находится в ней стихотворческого замысла. С большим трудом
она была переписана, так что некоторые слова насилу можно было
разобрать: письмо древнее и сплошное. Прочитав список, я заме-
тил в сей повести множество красот, почерпнутых из русских
песен, из других наших стихотворений и даже из песни о походе
на половцев. Думать надо, что повествователь или заимствовал из
оных, или красоты древних песен употреблялися в повестях того
времени в присказку или в приговорку, так, как ныне в некоторых
русских сочинениях приводятся французские стихи. В старину
щеголяли, может быть, повторением хороших мест из отечествен-
ных повестей, сказок и песен, как ныне щеголяют знанием хоро-
ших мест из чужестранных писателей...»2
Во-вторых, Львов составил примечания к тексту повести. Он
писал: «И так, дабы отделить то, что повествователю собственно
принадлежит, от того, что взято им откуда-либо, я сделал свод и
отыскал все взятое им из песни о походе на половцев, из древних
русских стихотворений и русских песен. Сверх того, увидел я, что
повесть сия основана на истинных событиях: я сверял ее с лето-
писцами и вынес исторические примечания»3. Таких примечаний
с точными ссылками на «Историю» Татищева, «Древнюю россий-
скую вивлиофику», первые издания «Слова о полку Игореве» и
Сборника Кирши Данилова, с цитатами из них было 29. Они как
бы лишний раз подтверждали достоверность «Песни Мстиславу».
И здесь автор фальшивки не избежал соблазна привлечь внима-
ние к загадочной фигуре древнерусского поэта Бояна. Лишь бегло
упомянув о нем в тексте «повести», в примечаниях он дал волю
своему воображению. «Новгородские улицы,— писал он,— боль-
шею части прозваны именами знаменитых мужей, свое во оных
жительство имевших. Думать надлежит, что в сей улице жил в
древние времена славный муж Боян. Ежели нельзя утвердительно
сказать, что этот Боян есть тот самый бессмертный певец, о кото-
ром упоминается в ироической песне о походе на половцев князя
Игоря, то по крайней мере полагать можно, что певец Боян жил
в Новгороде, ибо ни о каком ином Бояне нигде не говорит исто-
рия тех времен»4.
После всего сказанного, думается, самое время попытаться
проникнуть в мотивы подделки «Песни Мстиславу». Прежде все-
го заметим, что сюжет о Мстиславе ко времени публикации сочи-
нения Львова уже не был новым для русской литературы. Еще в
феврале 1802 г. А. X. Востоков прочитал в Вольном обществе
любителей словесности, наук и художеств первую песнь «бога-
тырской повести» «Светлана и Мстислав», которая полностью
была напечатана в его «Опытах лирических» в 1806 г.3 «Богатыр-
235
ская повесть» Востокова содержала многочисленные реминисцен-
ции из «Слова о полку Игореве», Сборника Кирши Данилова,
однако в целом была насыщена псевдославянской мифологией,
заимствованной из сборников XVIII в. «Песнь Мстиславу» в этом
смысле прямо противопоставлялась «Светлане и Мстиславу» фак-
тической основой, опиравшейся на реальные тексты древнерус-
ских произведений. Это противопоставление усиливалось и ле-
гендой об открытии «Песни Мстиславу», подчеркивавшей древ-
ность ее происхождения и бытования в народной среде. Одновре-
менно Львов попытался как бы реконструировать жизнь и быт
Древней Руси. Сделано это было им достаточно неискусно — за
псевдоархаическими описаниями воинских походов, любви
Мстислава и Любавы легко просматриваются вкусы и понятия
образованного человека рубежа XVIII—XIX вв.6
Рассказ о следующей подделке нам придется начать издалека.
Еще в петровское время в России возник жанр похвальных слов
как особый вид панегирической литературы. В начале XIX в. вну-
три этого вида появляется ответвление — исторические похваль-
ные слова, у истоков которого стоял Н. М. Карамзин с его исто-
рическим похвальным словом Екатерине II7.
Заметное место среди исторических похвальных слов заняло
похвальное слово Ивану Грозному, написанное будущим круп-
ным историком Сибири, а в то время церковнослужителем
П. А. Словцовым8. Жанр исторических похвальных слов предпо-
лагал более или менее обязательное использование исторических
источников. Привлек их в своем труде и Словцов. Среди них
выделялась опубликованная им в качестве приложения «по спи-
ску» «Речь, которую говорил 1584 года 25 марта в Грановитой
Палате боярин Никита Романович Юрьев» (с примечанием изда-
теля в ее конце: «Продолжение речи не принадлежит к царствова-
нию Иоанна, а потому и отсекается»).
«Блюстители великого народа!— обращался Юрьев к присут-
ствующим.— Вы пришли сюда почтить память монарха тем, что-
бы трем попечителям престола (между которых верховною волею
и я поставлен) преподать наставления, достойные той высокой
чреды». Государи умирают, продолжал Юрьев, но государства
остаются, и «план» их развития «должен быть ненарушим, соот-
ветствуя только высоте образования». Я бы хотел, заявлял далее
боярин, «за достойное в сию минуту, когда правительство обык-
новенно озирается на себя с холодным равнодушием, перебрать
правила минувшего царствования, дабы по сему отчету располо-
жить и наши поступки на грядущее время»9.
Главное в речи Юрьева — законодательная деятельность Ива-
на Грозного и в первую очередь Судебник 1550 г., утвержденный,
по его словам, «с приговора бояр». Собственно вся дальнейшая
его речь — это комментированный пересказ трех разделов Судеб-
ника: «Дух уголовного уложения», «Дух гражданского уложения»,
236
«Дух уложения государственного*. В первом разделе обращает на
себя внимание комментарий Юрьева к статье Судебника 1550 г. о
ложных крепостях на крестьян: «За составление ложных крепо-
стей на владение людей казнить смертною казнью, подобно как
убийцу» — и далее: «Доказательство, сколь высоко ценилась лич-
ная свобода, хотя по обстоятельствам и допущено укрепление
людей»10. Во втором разделе наиболее интересны рассуждения
Юрьева о правах и обязанностях трех категорий населения при
Иване Грозном. Говоря о «владетелях земли», Юрьев замечает,
что «престол не может быть без опоры на дворянство, так же как
дворянство ничего не значит без богатства», подчеркивая тем са-
мым право дворянства на владение землей. В то же время Юрьев
видит в Судебнике 1550 г. право крестьянства на свободу:
«Крестьянину пользоваться правом свободного жительства и пе-
рехода, на чьей бы земле ни имело оседлости»11. В третьем разделе
после многословной характеристики законодательства Ивана
Грозного о правах и обязанностях царя и государства в отноше-
нии подданных, устройства управления Юрьев вновь возвращает-
ся к положению крестьянства и отмечает: «Владение земли не
дает права на вольность человека, ее занимающего. Он подвла-
стен только по оброку»12.
«Речь» Юрьева являлась естественным продолжением соб-
ственно исторического похвального слова Ивану Грозному. В нем
Словцов, один из друзей М. М. Сперанского, по существу обо-
сновывал принципиальные положения законодательных реформ,
которые начинали разрабатываться Сперанским по поручению
Александра I. «Речь» Юрьева, представлявшая собой взгляды «со-
временника» и «очевидца» царствования Ивана Грозного, прямо
перекликалась с идеями похвального слова. Например, Словцов в
своем сочинении, характеризуя законодательство Ивана Грозно-
го, писал о том, что «поселянин там свободен», «не мог быть
рабом», «подать собирается по имению, земле и промыслу — вла-
дение землей не сообщает права на владение человеком, тут во-
дворившимся,— поселянин властен переходить из владения в дру-
гое в урочное время», управление осуществляется таким образом,
чтобы пресекать «своевольство народа», «угнетение высшего
класса»13 и т. д.
С точки зрения исторических реалий, «речь» Юрьева пред-
ставляла собой весьма неискусный образчик подлога. Известным
в начале XIX в. данным о воцарении Федора Ивановича после
смерти Ивана Грозного соответствовали в «речи» лишь три факта:
историческая реальность Юрьева, его попечительство над слабо-
вольным царем вместе с князьями И. П. Шуйским и И. Ф. Мсти-
славским (как сообщал, например, А. И. Манкиев в своем «Ядре
российской истории»), существование Судебника 1550 г. Все
остальное, включая не только какое-либо публичное выступление
Юрьева, но и вообще некое действо, состоявшееся 25 марта 1584 г.
237
в Грановитой палате, представляло собой импровизацию Словцо-
ва. Автор «речи» не позаботился о придании своему экспромту
большей убедительности (например, архаизацией языка). Очевид-
ность подделки уже для читателей — современников Словцова
заставляет нас рассматривать ее всего лишь как своеобразный
публицистический прием автора исторического похвального сло-
ва Ивану Грозному. Словцов не пытался скрыть условность пуб-
ликуемого им «документа», видя в нем лишь форму выражения
своих собственных мыслей. Иначе говоря, мотив подделки за-
ключался в том, чтобы «мнением» авторитетного реально суще-
ствовавшего исторического лица, бывшего одним из предков цар-
ствующей династии Романовых, придать большую убедительность
мыслям о ряде принципиальных положений законодательства
Ивана Грозного, которые, по мнению Словцова, было бы полезно
учесть и в законодательной практике правительства Александра I.
Речь шла прежде всего о положении крестьян — их отношении к
земле, землевладельцам-помещикам, праве крестьянских перехо-
дов в определенные сроки, то есть о некоторых попытках ослаб-
ления крепостной неволи.
С помощью «речи» Словцов попытался утвердить идею преем-
ственности законодательства Ивана Грозного и первых лет цар-
ствования Александра I. В этом смысле не только идеи «речи»
Юрьева, но и сама фигура русского боярина, свободно обсужда-
ющего законодательство царя, имели символический смысл.
Очевидно, к началу XIX в. (возможно, и ранее) относится из-
готовление несколько наивной подделки — «указа» царя Алексея
Михайловича от 18 мая 1651 г. («указ» известен в четырех списках
XIX в., один из которых относится к 1814 г., то есть возникновение
«указа» можно отнести ко времени не позже 1814 г.). Стилизован-
ным под «древность» языком в нем говорилось, что в Москву
начали прибывать разные еретики-немцы и просить царской служ-
бы. «И мы,— продолжал указ,— собра архиепископы, архиереи,
архимандриты и иереи на думу», где решили «оных сукиных детей
немцев на воеводство не посылать», а только «в службу нашу цар-
скую вступать по нужде, в ратную»14. Политический подтекст этой
подделки был очевиден — это был протест против иностранного
засилья в бюрократическом аппарате России. Ее автор изобрел
актуальный и для XVIII в. и для начала XIX в. «исторический
прецедент», на который обращал внимание современников.
Автор подделки, очевидно лицо духовное, при ее изготовле-
нии допустил вопиющий промах: стремясь представить «указ» как
одно из решений Земского собора, он в его состав включил лишь
духовенство, начисто проигнорировав другие категории населе-
ния России середины XVII в., имевшие там свое представитель-
ство. В результате получилось, что важный государственный акт
был принят духовным собором, что находилось в противоречии с
историческими реалиями. «Указ» в силу своей злободневности
238
получил известное распространение, волнуя патриотически на-
строенных читателей своей категорической решительностью (не
назначать иностранцев на должности) и известной государствен-
ной хитростью (использовать иностранцев в ратной службе), од-
нако его первая и единственная публикация с комментариями
специалиста неизбежно должна была разочаровать15.
Человек, о подделках которого речь пойдет ниже, вполне за-
служил того, чтобы его «творчеству» посвятить специальную гла-
ву в нашей книге. Как Сулакадзев и Бардин, он наладил целое
производство подделок, причем новые сюрпризы его деятельно-
сти еще могут стать предметом исследования. Однако однообра-
зие приемов фальсификатора дает нам право остановиться здесь
лишь на нескольких известных его подделках.
В 1857 г. в первом томе фундаментального издания Археогра-
фической комиссии «Акты, относящиеся до юридического быта
древней России» были опубликованы две интересные грамоты:
жалованная тарханная и несудимая грамота великой княгини
Софии Витовтовны игумену Троице-Сергиева монастыря Марти-
ниану на село Кувакинское в Нерехте 25 августа 1445 г. и жало-
ванная тарханная и несудимая грамота великой княгини Марии
Ярославны игумену Троице-Сергиева монастыря Иоакиму на села
и варницы в Нерехте 1 августа 1483 г. В 1929 г. обе грамоты были
вновь переизданы в академической публикации «Памятники со-
циально-экономической истории Московского государства XIV—
XVIII вв.»16 В 1895—1897 гг. увидели свет грамоты: «данная» 1561 —
1562 гг. и «духовная» 1579—1589 гг. крупного вотчинника времени
правления Ивана Грозного И. Ю. Грязного и «льготная» 1574 г.
князя Д. А. Друцкого17. Все эти акты извлечены издателями из
крупнейшего и ценнейшего для социально-экономической исто-
рии феодальной России собрания актовых материалов «Грамоты
Коллегии экономии», хранившегося в Государственном архиве
старых дел.
Подлинность грамот долгое время не вызывала сомнений у
исследователей. Только Н. П. Лихачев, издатель «данной» Гряз-
ного, назвал ее «фальсификацией настоящего подлинника».
Каково же было удивление ученых, когда на рубеже XIX и
XX вв. в коллекции известного собирателя XIX в. Н. Г. Головина
также были обнаружены названные грамоты. Это вызвало нема-
лое смущение. Фигура Головина заинтересовала исследователей.
По-своему он был яркой и увлеченной личностью. Его страсть к
коллекционированию письменных источников имела богатые
родовые традиции. Еще один из предков Н. Г. Головина, спо-
движник Петра I В. В. Головин, собрал богатую библиотеку древ-
них рукописей, большая часть которой, правда, уже в начале
XIX в. оказалась распыленной. Интерес к коллекционированию
сохранил и его ближайший потомок — П. В. Головин18.
Н. Г. Головин, сумевший сохранить доставшиеся ему по на-
239
следству материалы библиотек своих предков, и сам собирал ис-
торические рукописи В начале 50-х гг. XIX в. сотрудники Архео-
графической комиссии получили возможность ознакомиться с
коллекцией Головина, надеясь приобрести ее или хотя бы полу-
чить копии для издания. И. М. Снегирев, ставший посредником
между коллекционером и Археографической комиссией, сообщал
в 1852 г. К. С. Орбиновичу: «Недавно мне случилось найти у
полковника Н. Г. Головина сокровищницу русских грамот с нача-
ла XIII по XVIII в. Я его убеждаю представить сии грамоты, чи-
слом около 1000, в Археографическую комиссию. Он человек бо-
гатый, живущий в отставке, следовательно, не думаю, чтобы ему
нужны были деньги, разве не будет ли приятным и лестным ему
какое-либо отличие. Приобретение этого письменного сокрови-
ща было бы весьма важным для Археографической комиссии: в
нем есть духовные великих князей, еще неизвестные, духовная
Авраамия Палицына и другие драгоценнейшие акты с печатя-
ми»19. В словах Снегирева было все верно, исключая, может быть,
его необоснованную надежду на согласие Головина расстаться с
коллекцией. Но уже вскоре посредник был вынужден признать:
«Г. Головин дорожит грамотами не только как знаток древностей
отечественных, коим он охотно посвящает время, труды и деньги,
но как благодарный потомок древней знатной фамилии»20.
Лишь после смерти владельца коллекция была приобретена
Археографической комиссией. Наличие в ней «дубликатов» на-
званных выше грамот заставило ученых более внимательно озна-
комиться с ними. Их вывод: в коллекции находятся подлинные
акты. В пользу этого говорили и бумага, и почерк, и печати. Прав-
да, настораживало одно немаловажное обстоятельство: на оборо-
те грамот имелись пометы, заклеенные бумагой и даже соско-
бленные. Они говорили о принадлежности актов в 30—40-е гг.
XIX в. собранию «Грамот Коллегии экономии».
После этого открытия стала ясна необходимость более тща-
тельной проверки списков этих же актов фонда Коллегии эконо-
мии. Такую работу проделал Н. С. Чаев, и с ее результатами об-
щественность получила возможность познакомиться в 1933 г. Они
были неутешительны. Оказалось, что некоторые акты фонда пред-
ставляли собой искусную подделку — фальсификацию подлинных
грамот, находившихся в коллекции Головина. Грамоты Коллегии
экономии всего лишь имитировали подлинники — их формат,
графику, подписи, цвет бумаги. Фальсификатор не смог достать
чистую бумагу XV—XVI вв. и потому довольствовался бумагой
XVIII в.— все грамоты изготовлены именно на этой бумаге, о чем
красноречиво говорили филиграни (правда, понимая, что фили-
грани могут разоблачить его, фальсификатор изготовлял акты из
нескольких кусочков бумаги, что затрудняло идентификацию
филиграней)21.
В принципе работа, проделанная Чаевым, еще оставляла на-
240
дежду на то, что грамоты Коллегии экономии могли быть «copies
figurees» — имитации подлинников, выполнявшиеся в западноев-
ропейских странах для лучшей сохранности оригиналов. Но оте-
чественная дипломатика таких случаев не знает. Однако оконча-
тельный приговор подделкам был вынесен, когда в коллегии Го-
ловина обнаружили листы чистой бумаги, предназначавшиеся для
изготовления фальсификаций, а также своеобразный полуфабри-
кат подделки — чистый столбец с привешенной подлинной пе-
чатью князя А. И. Старицкого (подлинник грамоты не обнару-
жен). Более того, в его коллекции нашлась подлинная грамота
Андрея Старицкого, в которой вместо оторванного левого края
был подклеен кусок бумаги, где рукой Головина восстановлен
утраченный текст (карандашом, для последующей подрисовки
чернилами). Стало ясно: обнаруженные фальсификации принад-
лежат перу Головина.
Теперь исследователи могли окончательно представить карти-
ну и мотивы изготовления Головиным подделок. Страсть к кол-
лекционированию рукописных материалов, к тому же с явным
генеалогическим уклоном, привела его в московский Государ-
ственный архив старых дел. В фонде Коллегии экономии он об-
наружил ценнейшие актовые материалы. И Головин решил под-
менить подлинники искусно изготовленными копиями. Вероят-
но, эти операции он не мог проделать один, существенную
помощь ему оказали сотрудники архива. Еще в начале XIX в.
архив начал приоткрывать свои тайны. Здесь, например, через
А. Ф. Малиновского граф Н. П. Румянцев приобрел несколько
десятков копий актов. В 30—40-е гг. Государственный архив ста-
рых дел понес существенный ущерб от многочисленных пропаж.
Их, по словам обер-прокурора М. А. Дмитриева, служащие архива
объяснили «преступными или неумышленными» предлогами22.
Фальсификации Головина, таким образом, оказались тесно
связаны с его увлечением коллекционированием, вообще попол-
нение частных коллекций путем изъятия всевозможных материа-
лов из официальных хранилищ получило известное распростра-
нение в России в XVIII — начале XIX в. Головин в этом смысле
не был оригинален. Но коллекционер по-своему придерживался
«кодекса чести» собирателя, восполняя кражу подлинников их
копиями. Делал он это настолько искусно, что члены комитета,
специально созданного в 1835 г. для проверки наличия докумен-
тов в архиве, приняли фальсификации за подлинники, затем эту
же ошибку повторили и исследователи.
Выше мы могли убедиться в том, насколько часты оказались в
России XVIII—XIX вв. подделки, связанные так или иначе с име-
нем Петра I. С еще одним из таких образчиков в 1845 г. смогли,
не подозревая об этом, познакомиться читатели «Москвитянина»
по публикации, подготовленной поэтом О. М. Сомовым. С ней
помещено письмо генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева к
241
16-45
Петру I от 27 ноября 1715 г , в котором он изъявлял благодарность
Петру I за радостное известие о рождении царевича Петра Петро-
вича Эту весть, сообщал далее Шереметев, получил он в Лезери-
чах, в тот момент, когда у него были генералы Реинин, Лессе-
Шток, а также Глебов И как только узнали они о рождении Петра
Петровича, продолжал автор письма, «учали веселиться, и благо-
даря бога зело были весьма веселы, и умысли над нами Ивашко
Хмельницкий, незнамо откуда прибыл, учал нас бить и по земле
волочить, что друг друга не взвидели, и сперва напал на генерал-
майора Штока, изувечил без милости, Реинина хотел сикурсо-
вать, и тот Хмельницкий воровски сделал, под ногу ударил, и на
лавку не попал, а на землю упал, а с Глебовым видя такую силу
совокупившуюся, пошли на него Хмельницкого декорацией, и
насилу от него спаслися, ибо по счастию нашему прилунились
дефиля надежные, а на утро опамятовался, на постели, без сапог,
без рубашки, только в одном галстуке и в парике, а Глебов рети-
ровался под стол и пришедши в память не знал сам, куда выдти
А сего ж ноября буду я генералитет трактовать при границе Прус-
ской в местечке Шаверине публично и с пушечною пальбою
Дерзнул я, наималейший раб, Вашему Величеству донести, что и
мне бог дал сына Сергия, коего презентую раболепие сыну твоему
государю моему, а в службу я его капитуловать без указу его госу-
даря царевича не смел и буду от его высочества ожидать указа»23
Письмо не осталось незамеченным и тогда же было перепеча-
тано одной из петербургских газет Казалось, что гарантией его
подлинности является авторитет «Москвитянина» и публикатора
Простодушный читатель не мог не позабавиться над злоключени-
ями незадачливого Шереметева и его товарищей и в то же время
не отдать должного его остроумию, благодаря которому в иноска-
зательной форме он честно рассказал Петру I о том, как «славно»
им удалось отпраздновать рождение царского сына
Однако вскоре некий «любитель чтения» обратил внимание на
то, что публикация в «Москвитянине» представляет собой всего
лишь переделку реально существующего письма Шереметева к
Петру I от 27 ноября 1715 г , опубликованного в Москве еще в
1778 г Письмо в «Москвитянине», отмечал неизвестный автор,
«искажено разными переменами и добавлениями, вовсе несвой-
ственными ни слогу писем, ни характеру знаменитого русского
вождя, искажено до такой степени, что должно почесть его паро-
диею на письмо степенного, важного Шереметева, шуткою како-
го-нибудь Балакирева для забавы двора, но вовсе не письмом
фельдмаршала»24 В подлинном письме фельдмаршал действи-
тельно благодарил Петра I за известие о рождении сына, которое
он получил в Межеричах в присутствии Репнина, Лессия, Штафа,
Глебова, сообщал о рождении и у него сына Сергея и далее писал,
что в день отправки письма «буду я генералитет трактовать при
границе Прусской в местечке Шверин публично, и пушечною
242
Фрагмент одной из
подделанных
Н. Г. Головиным
рукописей.
пальбою по молебном пении». Иначе говоря, вполне деловое, без
какого-либо намека на юмор, письмо Шереметева в руках не-
известного фальсификатора превратилось в похмельные откро-
вения преданного императору военачальника. Здесь местечко
Межеричи стало Лезеричами, Шверин — Шавериным, генерал
Н. И. Репнин — Реининым, генералы Лессий и Штаф — Лессе-
Штоком, сделан ряд вставок о буйном пьянстве Шереметева и его
сослуживцев-собутыльников.
Вряд ли мотивом фальсификации было стремление скомпро-
метировать сподвижников Петра I. Скорее всего фальсификато-
ром владело стремление подшутить над читателями, поразить их
разгульным сражением Шереметева и его товарищей с хмелем,
тем более что подобные «битвы» поощрял и сам император. Уже
упоминавшийся нами «любитель чтения» автором этой шутки
называл «какого-нибудь Балакирева для забавы двора», то есть
относил ее изготовление ко времени правления Петра 1. Однако,
на наш взгляд, такая шутка могла быть придумана и в более позд-
нее время, скорее всего после 1778 г., когда стало известно под-
линное письмо.
В 1862 г. в «Чтениях Общества истории и древностей Россий-
243
16*
Фрагмент одной из
подделанных
Н. Г. Головиным
рукописей.
ских» без предисловия, комментариев и даты О. М. Бодянский
опубликовал любопытнейший документ — «Речь государыни им-
ператрицы Екатерины II, говоренная ею к Синоду по случаю от-
чуждения церковных имуществ в России»25. «Речь» должна была
произвести сильнейшее впечатление на читателей — в ней содер-
жался свод прав и обязанностей духовенства, определялась роль
церкви в государстве. Церковнослужители, говорила императри-
ца, это государственные чиновники, «состоящие под властию мо-
нарха и законов евангельских».
Далее, отдавая должное учености церковнослужителей, импе-
ратрица призывала их быть образцами нравственности, не пода-
вать «повода» для различных соблазнов простому народу. Но глав-
ное внимание в «речи» уделено церковному имуществу. Все
богатства церкви, утверждала Екатерина II, «похищены» ею у го-
сударства. «Но отчего происходит,— говорила она,— что вы рав-
нодушно смотрите на бесчисленные богатства, которыми облада-
ете и которые дают вам способы жить в преизбыточестве благ
земных, что совершенно противно вашему званию? ...Как можете
вы, как дерзаете, не нарушая должности и звания своего и не
терзаясь в совести, обладать бесчисленными богатствами, иметь
244
? J'-'i'.tqtt Л
»ум*ь 5
|^<^дгЛм^циАь’*»'»*-»5v•♦*^*"*<?“*’•* р,м^**‘л^’*♦**’4»^
L*ii*>Ak2v*54tVh^H>^<>'><(ivS b‘ '^7**,^*Ч,7V,*'
1Л^1ьА*«>'':)£«'К’Д,*« V»»,*TllA4-»t.<.<m<»Mt*rt>«e*' *АмГт’у^н«мЯ4^»*Л*«ьД<Ш1К“**'И.-^»
“I ч Jlx l4 Л.’'’л^4 , < V* rv-1 л X f
7 <»4- » 4-TJ. » 1 Л *^-
4»tmACA^0f»n«u*»« 1Л<г5',П'^иЛ'0* j Иггя>^«ыр><>м
W.-XK И 1 .э« i A '* *3 <?*
Ли..^»«и*1леч4^*«^^Л«^ИГП1ГД»Л»шмДЪ/*’г»^Гн.к,'ЬмД Й^йл*»^Л)А^^»’«К Д»»«ЛЬ»Га>4’
.:<- »w .^’. т7*'• 5 *' ‘.ц . -* ’ ~*
* .ук->ч V-i* -fckhT ХГ i
о - 'I ’ V v , у
a2t^X<3w&
_ Л ^7 JV4.
И"?'** H't4 T(£*M~ <Lu3f
Qh»<W Гт*Я*»М*Й* JbwJMiw* t
: )(r~. У<.днГ r&I лТм»/^|гrn^ M.I
J|a^E wmr^TTM АлД'"'Л»' »(ХсЬ*лТ<« i
'*f мЧ
v V i* r 2_ •
en«,.».« ^Г<Л»Г СД^1,*АлЛ £!*{•
’ -
Грамота, подделанная
H. Г. Головиным.
беспредельные владения, которые делают вас в могуществе рав-
ными царям?» После этих риторических вопросов императрица
заканчивает свою речь уже решительным прагматическим требо-
ванием: «Естьли вы повинуетесь законам, естьли вы вернейшие
мои подданные, то не умедлите возвратить государству все то, чем
вы неправильным образом обладаете».
Читатель, верно, подумает, что нам неизвестно из достовер-
ных источников ни о каком выступлении Екатерины II в Синоде
накануне действительно имевшей место в ее царствование кампа-
нии (и достаточно успешной) по секуляризации церковных име-
ний, закрепленной императорским указом 1763 г, Сам стиль
«речи» — увещевательно-просительный — никак не укладывался
в ту систему правления на принципах просвещенного абсолюти-
зма, которая сложилась в царствование Екатерины II. Обер-про-
курор Синода, своеобразный «приводной ремень» между царской
и духовной властью, обычно ставил Синод в известность о любой
воле монархини в выражениях, далеких от уговоров, с немедлен-
ным требованием исполнения. Фальсификация была очевидна,
конечно, и Бодянскому (любопытный факт: именно во время его
редактирования «Чтений» на их страницах опубликовано не-
сколько фальсификаций с откровенно злободневным политиче-
ским звучанием), который отказался от ее какого-либо коммен-
тирования и даже не попытался объяснить читателям, когда могла
говорить императрица свою «речь» в Синоде.
«Речь» Екатерины II, несомненно, представляла собой поли-
тический памфлет, актуальный в начале 60-х гг. XIX в. Как извест-
но, буржуазные реформы 60-70-х гг. в России не коснулись цер-
кви, которая сохранила свое правовое, хозяйственное и идеоло-
гическое положение, сложившееся ранее. Это не значит, что в
общественном мнении страны не существовало проектов рефор-
мирования церкви. «Речь» Екатерины II в Синоде и являлась од-
ним из отголосков таких проектов.
Мозаика подлогов, с которой познакомился читатель в этой
главе, лишний раз подтверждает, сколь богата бывает история
фальсификаций. И хотя права пословица: «Небылица на тара-
каньих ножках ходит», другая пословица тоже справедлива: «Врать
не устать, было бы кому слушать». Так и в нашем случае: подлоги
исторических источников, сколь бы неискусно они ни были вы-
полнены, увы, всегда находят заинтересованных читателей.
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Во всем есть своя мораль, нужно
только уметь ее найти!
Льюис Кэрролл, Алиса в Стране чудес
Мы рассмотрели с разной степенью подробности около
150 подделок русских письменных исторических ис-
точников, изготовленных в XVIII — первой половине
XIX в. Трудно сказать, в каком соотношении находится это число
с реальным корпусом сфальсифицированных в этот период мате-
риалов: автор не претендует на полноту выявления уже разобла-
ченных подделок (хотя и стремился учесть их все). Невозможно
дать и сегодня гарантии в том, что среди известных в настоящее
время источников не бытуют искусно изготовленные в то время
фальшивки. Тем не менее впервые выявленный более или менее
полный корпус подделок XVIII первой половины XIXв., обсто-
ятельства, приемы, причины их изготовления дают основания для
размышлений о феномене фальсификации письменных источни-
ков в России на протяжении полутора веков как общественно
значимом явлении.
Остановимся прежде всего на его формальной стороне. Перед
нами — более или менее равномерный процесс изготовления
фальшивых письменных источников, исключая, может быть,
«всплеск» изделий этого рода в самом конце XVIII — первой чет-
верти XIX в. Мы видим как единичные фальсификации, вышед-
шие из-под пера отдельных лиц (П. Ю. Львова, П. А. Словцова,
Д. И. Минаева, Д. Е. Василевского и др.) или ставшие плодом
коллективного творчества («завещания» Петра I, Елизаветы Пет-
ровны, «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» и др.),
так и целую индустрию фальсификаций, связанную с именами
А. И. Бардина, А. И. Сулакадзева, И. П. Сахарова, Н. Г. Головина.
Различны «жанры» фальсификаций, то есть виды источников,
которые пытались выдать за подлинные: завещания, письма, ле-
тописные записи, акты светских и духовных соборов, сказания,
сказки, загадки, записи писцов, описи библиотек, песни, дипло-
матические донесения, речи исторических деятелей, оснащенные
247
атрибутикой древности копии подлинных письменных памятни-
ков, мемуары. Можно констатировать, что «жанры» подделок со
временем усложнялись. Наиболее красноречивым свидетельством
этого являются «мемуары» старицы Марии Одоевской — много-
слойная фальсификация, потребовавшая уже не только подлога
видов реквизитов источника, но и значительного объема инфор-
мации.
Каждая подделка имеет свое, неповторимое лицо с точки зре-
ния техники ее изготовления, мотивов и обстоятельств создания,
введения в общественный оборот, последующего бытования. И
вместе с тем мы не можем не заметить ряд общих черт, характе-
ризующих сам феномен фальсификаций письменных источников.
Прежде всего явственно обнаруживается интерес, присутству-
ющий на всех этапах бытования подделки, начиная с возникнове-
ния самого замысла фальсификации, затем его реализации и,
наконец, последующего, часто уже не зависящего от воли автора,
подчас многолетнего использования подлога в научной, художе-
ственной литературе, искусстве, обыденном сознании. Интерес
этот чрезвычайно разнообразен.
Бардин и Сулакадзев в фальсификациях отчасти преследовали
меркантильные соображения, рассматривали свои «упражнения»
как подспорье для материального достатка. Головин же старался
скрыть следы своей весьма далекой от законной собирательской
деятельности. Авторы «Соборного деяния на мниха Мартина Ар-
менина», составитель «Завещания» Екатерины II С. Марешаль,
П. А. Словцов в «речи» боярина Романова, неизвестные авторы
(или автор) «речи» Екатерины II в Синоде, указа Алексея Михай-
ловича о недопущении иностранцев на высшие государственные
посты России и др. исходили из идеологических соображений,
тесно связанных с реалиями времени, в которое они жили. Нужно
было дискредитировать «расколоучителей», укрепить позиции
официальной церкви — и появляется «Соборное деяние на мниха
Мартина Арменина». Требовалось скомпрометировать политику
«просвещенного абсолютизма» Екатерины II и увлеченность ею
европейских просветителей — и создается «Завещание» Екатери-
ны II. В начале XIX в. в России появляется шанс осуществить
государственные преобразования — и Словцов фальсифициро-
ванной «речью» боярина Романова пытается обрисовать общий
желательный характер таких преобразований.
Идеологический подтекст ряда подделок говорит о том, что их
изготовление было далеко не всегда безобидными «древностелю-
бивыми проказами», как выразился однажды в отношении фаль-
сификаций Сулакадзева великолепный знаток русских письмен-'
ных памятников Евгений Болховитинов. Политический смысл
таких подделок, как «завещания» Петра I, Елизаветы Петровны,
преследовал задачи, реализация которых могла повлиять на судь-
бы империи, на международные отношения в Европе. Эти под-
248
делки, как можно убедиться на примере трагической истории
«принцессы Володомирской», затрагивали и людские судьбы.
Сложные литературные явления, изменения в языковой тео-
рии и практике, особенно в начале XIX в., предопределили и еще
один мотив в появлении группы подделок («Песнь Мстиславу»
П. Ю. Львова, «Сказание о Руси и о вещем Олеге» Д. И. Минаева,
сочинения И. П. Сахарова и др.). Литературная и языковая стари-
на становится полем сражения разных течений русского литера-
турно-языкового процесса. Подделки включаются в это сражение
не только как признак обновления литературных жанров, языка,
стилей, но, главным образом, как фактор, обусловливающий при-
верженность к извечно молодой, не утрачивающей своей важной
роли старине. Стилизации под «древность», под исторические ис-
точники современных произведений, близкие уже к жанру лите-
ратурных мистификаций, отразили многие из тех сложных явле-
ний, которые появлялись в русской литературе.
Фальсификации письменных источников осуществлялись на
фоне развития исторической науки, подчас как бы «провоциро-
вавшей» изготовление подлогов. Так, например, в начале XIX в.
огромное воздействие на русскую историографию оказала «Исто-
рия государства Российского» Н. М. Карамзина. Этот труд послу-
жил не только основанием для нескольких подделок источников,
в частности для Сулакадзева, но и породил многолетнюю ожесто-
ченную полемику вокруг поставленных в нем проблем. Ряд участ-
ников этой полемики в своих спорах с Карамзиным использовали
фальсифицированные источники в качестве одного из аргументов
в отстаивании собственной точки зрения. Так появились «Руко-
пись профессора Дабелова» и «донесения» Гримовского. Первая
фальсификация доказывала давний интерес в России к произве-
дениям латинских авторов, вторая — по существу иллюстрировала
карамзинские взгляды на историю царствования Бориса Годунова
и одновременно спорила с ними.
Разумеется, мотивы, которыми руководствовались при изго-
товлении конкретной подделки, не всегда можно свести только к
достижению определенной цели. К тому же многие фальсифика-
ции со временем обретали новое, подчас и не предполагавшееся
ее создателями звучание, обусловленное историческим контекс-
том времени. Те же самые «донесения» Гримовского неожиданно
приобрели целый спектр значений, среди которых до первичного,
задуманного автором, добраться оказалось совсем не просто.
Поэтому вряд ли всегда стоит искать в причинах изготовления
подделок какой-то особый смысл. Они могли быть удачной или
неудачной шуткой, как в случае с «письмом» к Петру I Шереме-
тева о его войне с хмелем; попыткой автора фальсификации по
своему разумению реконструировать то или иное событие —
«письмо» Румянцева о последних днях жизни царевича Алексея.
Типология подлогов по мотивам их создания невольно отра-
249
жает само восприятие исторического источника общественной
мыслью XVIII — первой половины XIX в. Изделия Бардина гово-
рят о понимании исторического источника исключительно как
раритета, поражающего его возможного «потребителя» — поку-
пателя-коллекционера — признаками древности. «Песнь Мсти-
славу», «Сказание о Руси и о вещем Олеге», «Гимн Бояну», саха-
ровские и другие подделки отразили подход к историческому ис-
точнику как остатку древней культуры, способному возбудит^
эмоции человека. В подделках Головина просматривается пони-
мание исторического источника как припаса — обычного иму-
щества, имеющего по меньшей мере коллекционную ценность-
«Рукопись профессора Дабелова», «донесения» Гримовского мЫ
вправе рассматривать как попытку представить исторический
источник в виде свидетельства или совокупности свидетельств 0
якобы имевших место фактах прошлого. Наконец, значительной
число подделок показывает подход к историческому источнику
как доказательству — носителю данных об исторических преце-
дентах, имеющих актуальное политическое, идеологическое,
художественно-эстетическое значение в общественной борьбе со-
временности.
Преследовавшиеся при изготовлении подделок исторических
источников цели неизбежно понуждали их создателей к обнаро-
дованию своих изделий. Публичность подделок — неизменный И
определяющий их общественную роль фактор. Вспомним намере-
ния «принцессы Володомирской» издать или распространить в
копиях имевшиеся в ее распоряжении «завещания» Петра I и
Елизаветы Петровны; оперативность, проявленную при экспони-
ровании и издании «Соборного деяния на мниха Мартина Арме-
нина»; многочисленные переиздания «Политического завещания»
Петра I; публикации «донесений» Гримовского; изготовление
списков «Завещания» Екатерина И; идущето на. риск расс^лачс-
ния Бардина, одновременно предложившего два фальсифициро-
ванных списка «Слова о полку Игореве» участникам первого из-
дания поэмы Мусину-Пушкину и Малиновскому; дерзость
Сулакадзева, демонстрирующего свои фальшивые «сокровища
древности». Расчет авторов фальсификаций на «обратную связь»,
на заинтересованный отклик современников очевиден. Иногда
он даже провоцировался: вспомним хотя бы изделия Бардина,
нередко выполнявшиеся по заказам коллекционеров. Фальсифи-
катор всегда спешит убедиться в эффекте воздействия подделки.
Отсюда, между прочим, можно извлечь важный методический
прием ее разоблачения: первоначальное введение подделки в об-
щественный оборот, как правило, по времени близко к моменту
ее изготовления.
Публичность предопределяет феномен бытования подделок.
Появление фальсифицированных источников неизменно порож-
дало разные виды «быстрого реагирования», идущие по двум ос-
250
новным направлениям: их критики или безоговорочного призна-
ния. «Соборное деяние на мниха Мартина Арменина» вызвало к
жизни блестящий разбор его в «Поморских ответах»; «завещания»
Петра I, Елизаветы Петровны заставили предпринять энергичные
действия со стороны лица, против которого они были направле-
ны. Подделки Бардина и Сулакадзева встретили скептические
возражения профессиональных исследователей. Почти немедлен-
но после публикации были буквально разгромлены П. М. Строе-
вым «донесения» Гримовского. «Рукопись профессора Дабелова»
сразу же встретила настороженное отношение. Примеры можно
умножить. Скорее исключением является молчание вокруг «Пе-
сни Мстиславу» и «Политического завещания» Петра I. То есть
подавляющая часть фальсификаций оказалась разоблаченной или
поставленной под сомнение едва ли не в самом начале своего
бытования.
Тем не менее жизнь подделок, несмотря на их разоблачения,
как правило, оказывалась более сложной, порой драматичной, а
главное, далеко не спокойной. Подчас аккумулируя в себе исто-
рические мифы, подделки сами порождали новые мифы, еще
более устойчивые, дожившие до наших дней, не умирающие и
сегодня. Едва ли не два столетия лежало запечатанным в архиве
«Соборное деяние на мниха Мартина Арменина»: несмотря на его
разоблачение, факт сокрытия все-таки в известной мере порож-
дал сомнение — а вдруг «церковная святыня» и впрямь подлин-
ная. Почти столетие «речь» Ивана Грозного из Хрущевской Сте-
пенной книги не вызывала сколько-нибудь серьезных сомнений,
затем вокруг нее закипели споры, отголоски которых слышны до
сих пор. Два с лишним века известно «Прутское письмо» Петра I.
Развенчанное давно как подлог, оно тем не менее попадает даже
в академическое издание «Писем и бумаг Петра Великого». Уже
боже ста лет не утихают споры вокруг «Рукописи профессора
Дабелова», несмотря на очевидные аргументированные доказа-
тельства многими учеными ее фальсифицированного характера.
Нет-нет, но и сегодня появляется очередное «открытие» «нового»
списка «Слова о полку Игореве», вышедшего из-под пера Барди-
на. С поразительным постоянством на протяжении почти полу-
сотни лет издавались «донесения» Гримовского и т. д.
Было бы неверным объяснять долгую жизнь подделок, даже
после их разоблачения, только указанными выше мотивами либо
некомпетентностью, а порой и откровенным жульничеством их
реаниматоров. Схема, по которой в истории бытования фальши-
вок, с одной стороны, стоят авторы фальсификаций, их реанима-
торы и защитники, имеющие определенные умыслы, а с другой —
их бескомпромиссные критики, заинтересованные в историче-
ской правде, вряд ли способна в полной мере объяснить упорное
возвращение подделок к читателям разных поколений. Причина
этого, на наш взгляд, в мифологичности человеческого мышле-
251
ния вообще и исторического в частности. Именно это заставляет
нас верить в никогда не происходившие события прошлого. Как
правило, подделки содержат факты неординарные, чем-либо при-
мечательные. Почему бы и не быть этому, размышляет читатель,
имея в виду, например, убийство царевича Алексея. Действитель-
но, все могло быть. Но успокаивая таким образом свой критиче-
ский дух, мы подчас невольно не обращаем внимания на логиче-
скую подмену: между могло быть и было расстояние такое же, как
между домыслом и истиной.
Мифологическое восприятие прошлого присутствует и в со-
знании людей, профессионально занимающихся вопросами, в
круг которых нередко входят и подделки. Здесь идол мифа подчас
уступает место идолу концепции. Очень трудно избавиться от фак-
тов из подделанного документа, «вписывающихся» или эффектно
подтверждающих концепцию, сложившуюся на основе изучения
подлинных и достоверных источников. В этом случае подлог не
только не разоблачается, но и получает концептуальную обосно-
ванность.
Как и в любом общественном явлении, в фальсификации ис-
торических источников сталкиваются личности с их страстями,
помыслами, увлечениями, знаниями. Фальсификатор или реани-
матор его изделия — лица всегда наступающие и, как правило,
агрессивные, но неизбежно оставляющие следы своих неблаго-
видных действий. В отличие от них критики, разоблачающие
подлоги, скорее похожи на стражей храма музы истории Клио.
Они не имеют права на ошибки, их главная забота — историче-
ская истина, которую приходится оборонять, используя весь ар-
сенал знаний. Может быть, именно поэтому фигуры фальсифика-
торов нередко заслоняют своих оппонентов, их кропотливую и на
первый взгляд неблагодарную работу. Страницы многих губерн-
ских газет обошли «мемуары» Марии Одоевской, а где-то на пе-
риферии этой дутой сенсации остался их блестящий критический
разбор столичным ученым М. П. Погодиным. Четырежды публи-
куются «донесения» Гримовского, а в библиографию трудов о них
даже не попадает первая критическая работа П. М. Строева, сразу
же положившая конец претензиям на подлинность и достовер-
ность этой подделки. Знающий, но далекий от истории читатель
непременно вспомнит, когда речь зайдет о подделках, имена Бар-
дина и Сулакадзева, но даже для него вряд ли что скажут имена
Шляпкина или Сперанского, благодаря усилиям которых изделия
этих фальсификаторов получили заслуженную оценку.
Впрочем, в истории бытования, а значит, и разоблачения под-
делок не столь и важна степень известности фальсификаторов и
их критиков. Куда важней те искры нового знания, которые вы-
секались при их столкновении. Неуклюже сработанное «Собор-
ное деяние на мниха Мартина Арменина» способствовало появле-
нию едва ли не первого в России источниковедческо-палеографи-
252
ческого труда — «Поморских ответов». Подделки Бардина и Сула-
кадзева послужили поводом для статьи Сперанского — классиче-
ского исследования по истории палеографии в России в первой
трети XIX в. Споры вокруг «завещаний» Петра I помогли выявить
новые аспекты политической борьбы в России после смерти им-
ператора. Полемика о «Рукописи профессора Дабелова» застави-
ла по-иному взглянуть на ряд источников, имеющих отношение к
библиотеке московских царей, стимулировала сами поиски сле-
дов этой библиотеки.
Читатель, вероятно, уже понял, к чему клонит автор: поддел-
ки, несмотря на приносимый ими научный и нравственный
ущерб, тем не менее, как это ни парадоксально, способствовали
постижению исторической правды. В известной мере именно как
ответ на фальсификации в России формировалась и наука крити-
ки исторических источников, уже в начале XIX в. имевшая строй-
ную систему методических приемов разоблачения подделок. Не-
избежность возникновения такой науки предопределялась хотя
бы тем обстоятельством, что авторы фальсификаций всеми из-
вестными им средствами и способами стремились придать своим
подделкам авторитет подлинности, достоверности и значимости,
В России в XVIII — первой половине XIX в. постепенно оформ-
лялась система научных принципов введения исторических ис-
точников в общественный оборот. Фальсификаторы не могли не
учитывать этого обстоятельства и старательно использовали от-
дельные элементы этой системы или даже их совокупность.
Прежде всего для придания достоверности своим изделиям
они создавали легенды об открытии подделок. В этих легендах
фальшивки выглядели либо как случайные находки, либо, наобо-
рот, как результат целенаправленных поисков лица, в большин-
стве случаев имеющего самое непосредственное отношение к из-
готовлению подделки. Случайными представлены, например, от-
крытия «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», «Пес-
ни Мстиславу», списков «Слова о полку Игореве» Бардина. Как
вознаграждение за многолетние настойчивые патриотические
усилия охарактеризованы «открытия» таких подделок, как «Заве-
щание» Екатерины II, «донесения» Гримовского, «Рукопись
профессора Дабелова», «Рукопись Бельского», «Сказание о Руси
и о вещем Олеге». В легендах можно встретить указания на авто-
ритетные хранилища, откуда якобы изъяты или где скопированы
рукописи (как в легендах о «завещаниях» Петра I, Екатерины II,
где фигурировали тайные императорские архивы, откуда удалось
извлечь, даже едва ли не выкрасть, документы). Нередко «откры-
тие» подделки представлено как едва ли не спасение ее накануне
неминуемой утраты из-за случайных обстоятельств — именно так
сказано в легендах о находках «Песни Мстиславу», «Сказания о
Руси и о вещем Олеге», «Рукописи Бельского».
В создававшихся легендах появляются вымышленные имена
253
последних, а иногда и предшествующих им владельцев фальсифи-
цированных рукописей, приводятся с разной степенью подроб-
ности их описания, дается датировка, указываются записи пис-
цов, излагаются правила передачи текстов. В легенде к «Песне
Мстиславу» появилась колоритная фигура мифического Вавелы
Онуфриева, в легенде к «Соборному деянию на мниха Мартина
Арменина» упомянут такой авторитетный даже в глазах старооб-
рядцев человек, как Дмитрий Ростовский, якобы едва ли не само-
лично нашедший рукопись, здесь же красочно описаны признаки
«древности» рукописи — ее внешний вид.
Атрибуты наукообразия часто сопровождали введение подде-
лок в научный оборот. Помимо легенды они включали всевоз-
можные комментарии (текстологические и по содержанию),
снимки почерков. Многочисленными комментариями по содер-
жанию снабжены публикации «Песни Мстиславу» и «донесений»
Гримовского, «Сказания о Руси и о вещем Олеге». Минаев и
Иванов рискнули представить читателям факсимильные снимки
почерков рукописей своих изделий. С. Марешаль в публикации
«Завещания» Екатерины II ввел маргиналий, указывающий на
незавершенный характер последнего распоряжения императри-
цы, Дабелов многоточиями обозначил якобы пропущенные или
непрочитанные места «описи» библиотеки московских царей.
Сторонники подлинности «Соборного деяния на мниха Мартина
Арменина» многочисленными и не лишенными казуистики схо-
ластическими рассуждениями отстаивали «научную обоснован-
ность» своей точки зрения.
Авторитет подлогов подкреплялся и иными способами: авто-
ритетом автора или героя вымышленного источника, значи-
мостью вида, обстоятельств его создания. Так появились ни боль-
ше ни меньше как «завещания» русских императоров*, письмо
Румянцева, причастного к делу царевича Алексея Петровича,
«Прутское письмо», якобы написанное в критический для Петра I
момент, «Песнь» упомянутого в «Слове о полку Игореве» загадоч-
ного Бояна, приписки известных исторических лиц, выполнен-
ные Сулакадзевым, и т. д.
Подделки подкреплялись всевозможными признаками «древ-
ности». В процессе их изготовления использовались пергамен
(авторами «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина»,
Бардиным, Сулакадзевым, Ивановым), стилизация под древний
почерк (Головиным, Минаевым, Ивановым, Сулакадзевым),
фальсифицированные записи писцов (Бардиным, Сулакадзевым)
и др.
* Для полноты картины, связанной с «завещаниями», укажем и на поддельное
завещание царя Алексея Михайловича —• весьма безыскусную фальсификацию
начала XVIII в., представлявшую собой нравственные размышления царя накану-
не смерти. См.: Памятники древней письменности,— СПб., 1889,— Т. LXXX.—
С. 77-80.
254
Психологически, конечно, нелегко сегодня представить за-
рождение самого замысла у автора фальсификации, поиск им ее
жанрового своеобразия, содержания, элементов «прикрытия».
Однако совершенно очевидно, что автору подлога приходилось
мобилизовать все свои способности, знания, а также пользовать-
ся пособиями, имевшимися в его распоряжении. Подчас это была
нелегкая работа. Авторы «Соборного деяния на мниха Мартина
Арменина» были вынуждены проштудировать немало книг, в том
числе редких зарубежных изданий, прежде чем приступить к
своей «работе». Нелегко пришлось и автору письма Румянцева:
он должен был разобраться в подробностях следственного дела о
царевиче Алексее. Пришлось потрудиться и авторам «завещаний»
русских императоров — им надо было хорошо представлять пери-
петии многолетних династических связей, историю международ-
ных отношений в Европе, основные события царствования Ели-
заветы Петровны, знать переписку Екатерины II с Вольтером.
Летописи, Сборник Кирши Данилова, «Слово о полку Игореве»
использовал П. Львов, в курсе новейших исторических сочине-
ний и археографических открытий постоянно были Бардин и
Сулакадзев. Приемы, способы, техника подделок исторических
источников в определенной мере отражали состояние историче-
ской критики и историографии. Будь авторы «Соборного деяния
на мниха Мартина Арменина» более сведущими в древних памят-
никах, вряд ли они допустили бы столь вопиющие промахи, как
указание в источнике XII в. года от Рождества Христова, включе-
ние современных белорусизмов, дублирование переноса слов на
следующую страницу, ряд палеографических несуразностей. Оче-
видно, и Бардин с Сулакадзевым, «работая» под древний почерк,
постарались бы учесть те знания о развитии в русской письмен-
ности начертаний отдельных букв, которые в их время были до-
ступны еще только узкому кругу профессионалов, а позже стали
хрестоматийными. Тем не менее нельзя не подивиться изобрета-
тельности авторов «Завещания» Екатерины II, «Рукописи про-
фессора Дабелова», мастерству Бардина, литературному блеску
«Сказания о Руси и о вещем Олеге», фантазиям и остроумию
Сулакадзева, авторов «Соборного деяния на мниха Мартина Ар-
менина», «речи» боярина Романова, «указа» царя Алексея Ми-
хайловича.
Состояние исторической критики и историографии отразил и
процесс бытования и разоблачения подлогов. Очевидно, в XVIII —
начале XIX в. еще было возможно отстаивать, например, подлин-
ность «Соборного деяния на мниха Мартина Арменина», исполь-
зуя такие аргументы, как ссылки на авторитет лиц, удостоверяв-
ших их подлинность, или на место хранения оригинала. Однако
уже две-три скептические фразы, брошенные Карамзиным о фаль-
шивке, заставили читателей стать осторожными в оценке этого
источника. Позже, когда по цензурным условиям нельзя было
255
подвергать критике «Соборное деяние», молчание о нем серьез-
ных исследователей значило больше, чем многословные схоласти-
ческие рассуждения защитников его подлинности. В начале XIX в.
еще удавалось морочить головы увлеченных коллекционеров из-
делиями Бардина, но совершенно невозможно представить себе,
чтобы они с такой же легкостью привлекали коллекционеров
полвека спустя. В 30—40-х гг XIX столетия сахаровские подделки
вызывали умилительное восхищение, но уже несколькими десяти-
летиями позже от него непременно потребовали бы и предъявле-
ния «Рукописи Бельского», и объяснения необычности сюжета
сказки об Акундине, и более ясного обоснования им «беспаспорт-
ных бродяг» — загадок. Иначе говоря, все происходит в свое вре-
мя- от возникновения подделок исторических источников до их
окончательного разоблачения нередко пролегает немалая дистан-
ция, измеряемая не только годами, но и уровнем развития исто-
рической науки
Тем не менее следует констатировать примечательный и мно-
гозначительный факт фальсифицированный исторический ис-
точник, как правило, уже в момент его введения в научный обо-
рот встречал скептическое отношение, а последующие полемики
вокруг него, сколь бы жаркими они ни были, неизбежно заканчи-
вались разоблачением подлога.
На этом и хотелось бы поставить точку в нашем исследовании.
Но думается, что ее нельзя ставить в работе по изучению истории
подделок, их бытования, а также в разоблачении новых фальси-
фикаций. Во второй половине XIX, в XX в и вплоть до наших
дней жанр подлогов письменных исторических источников в Рос-
сии не умирает «Протоколы Сионских мудрецов», «Дневник»
Вырубовой и другие фальсификации отмечены не только выму-
ченными приметами «старины», но и намеками на «масонские
заговоры», зловещие тайные «козни», против которых нет-нет да
и слышен призыв к объединению самых мрачных сил нашего
неспокойного времени Но мы искренне верим, что об этих и
других подлогах наука еще не раз скажет свое веское и беспри-
страстное слово.
БИБЛИОГРАФИЯ
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
показания о том,
почему автор решил написать такую книгу
и как он собирается это сделать
1 Бадигин К С Ледовые плавания русских поморов с ХП по XVIII в - М , 1953
1 Мавродин В В Против фальсификации истории географических исследований//
Изв Всесоюз географ о-ва — М Л, 1958 — Т LXC — С 9—91 См также ЛихачевД
С К вопросу о подделках литературных памятников и исторических источников //
Истор архив — 1961 — № 6 — С 144—158
3 Теплое Л, Немировский В Книгопечатание — русское изобретение // Лит газ —
1951 — 1 апр
4 Жуковская Л П Поддельная докириллическая рукопись (К вопросу о методе
определения подделок) // Вопросы языкознания — I960 — № 2 — С 141 — 144
‘ Буганов В И, Жуковская Л И Рыбаков Б А Мнимая «Древнейшая лето-
пись» // Вопросы истории — 1977 — № 6 — С 202—205
Жуковская Л П, Филин П Н «Влесова книга » Почему не Велесова9 (Об одной
подделке) // Рус речь — 1980 — 4 — С 117
6 Книжное обозрение — 1988 — № 2 — 8 янв — С 3
7 Творогов О В Когда была написана «Влесова книга»9 Философско-эстетические
проблемы древнерусской культуры Сб ст — М , 1988 — Ч 2 — С 144—195
8 Обратить в пользу для потомков Публикация, предисловие и примечания
Михаила Маковеева // Новый мир — 1985 — № 8 — С 195—213, № 9 — С 218—236
9 Литературная газета — 1986 — № 22 — 28 мая — С 6
10 И А Бенедиктов О Сталине и Хрущеве // Мол гвардия — 1989 — № 4 — С 13
11 Интервью, которого не было // Огонек — 1989 — № 37 — С 8
12 Арутюнов Г А, Волков Ф Д Перед судом истории // Моск правда — 1989 —
№ 76 — 30 марта
13 Перегудова 3, Коптелов Б Секретный агент Джугашвили9 // Коме правда —
1989 - № 143 - 21 июня - С 2
14 См об этом, например Возняк М Псевдо-Кониський и псевдо-Полетика —
Льв1в-Ки1в, 1939, Карпов Г Критический обзор разработки главных русских источни-
ков, до истории Малороссии относящихся — М , 1870
15 Из общих работ назовем Масанов Ю Литературные мистификации // Сов
библиография — М , 1940 — Вып 1 (18), Берков П Н О людях и книгах (Из записок
книголюба) — М , 1965 (гл «Книжные мистификации и подделки»), Жижиленко А А
Подлог документов историко-догматическое исследование — СПб , 1900, Ланн Е
Литературные мистификации — М Л , 1930, Куник А А Тохтамыш и Фиркович —
СПб, 1876, Смирнов И Л О подделках А И Сулакадзева древнерусских памятников
Ц ТОДРЛ - Л , 1979 - Вып 34 - С 200-219
Глава первая
«Обет юного венценосца»
1 Подробнее см Козлов В П «Примечания» Н М Карамзина к «Истории государ-
ства Российского» // Карамзин Н М История государства Российского — М , 1989 —
Т I - С 551-574
2 Карамзин П М История государства Российского — СПб , 1842 — Т VIII —
Примеч 182
3 Там же — С 65—66
4 Там же — Примеч 182, 184
5 Собрание государственных грамот и договоров — М , 1819 — Ч II — № 37
6 Соловьев С М История России с древнейших времен — М , 1989 — Т VI — Кн
2 — С 423—424, Бестужев-Рюмин К Н Русская история — СПб , 1885 — Т II — Вып
1 - С 215-216
7 Ключевский В О Первый сборник статей — Пг , 1918 — С 378—380
8 Лихачев Н П Происхождение А Ф Адашева, любимца Ивана Грозного // Истор
вест - 1890 - Май - С 382
9 Платонов С Ф Статьи по русской истории — СПб , 1912 — 2-е изд — С 119—121
10 Там же - С 204-205
257
17-45
11 Васенко П Г Хрущевский список Степенной книги и известие о Земском соборе
1550 года//Журн Министерства народного просвещения — 1903 —Апр — С 386—400
13 Там же - С 389
13 Там же — С 397
м Там же — С 398
15 Платонов С Ф Иван Грозный — Пг , 1923 — С 61—62
16 Бахрушин С В Иван Грозный — М , 1945 — С 21
!7 Введенский А А Фальсификация документов в Московском государстве XVI—
XVII вв // Проблемы источниковедения — М Л , 1933 — Вып 1 — С 101 — 102
18 Шмидт С О Становление российского самодержавства Исследование социаль-
но-политической истории времени Ивана Грозного — М , 1973 — С 177 Он же Че-
лобитеиный приказ в середине XVI столетия // Изв АН СССР Сер истории и фило-
софии - 1950 - Т VII - № 5 - С 446
19 Веселовский С Б Исследования по истории опричнины — М , 1963 — С 238—
254, Павленко Н И К истории земских соборов XVI века// Вопросы истории — 1968 —
№5-С 86
30 Автократов В Н «Речь Ивана Грозного 1550 года» как политический памфлет
конца XVII века // Труды Отд древнерус лиг — М Л , 1955 — С 255—279
31 Тихомиров М Н Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в
России XVI века // Вопросы истории — 1958 — № 5 — С 4—8
33 Шмидт С О Становление российского самодержавства — М , 1973 — С 175—
178
Глава вторая
«Ко уврачеванию расколом иедугуюших»
1 См Описание некоторых сочинений, написанных русскими раскольниками в
пользу раскола Записки Александра Б — СПб , 1861 — Ч 2 — С 132
3 Соборное деяние Киевское на Арменина еретика Мартина — М, 1718,Тоже —
СПб, 1718
3 Напечатася книга сия, именуемая Соборное деяние Киевское на Арменина ере-
тика Мартина в Москве в лето 1718 А посем лета 1720 обновися в Северном граде
Чернегове — Чернигов, 1720
4 Цит по Дружинин В Г Поморские палеографы начала XVIII столетия // Лето-
пись занятий Археограф комис за 1918 г — Пг, 1923 — Вып 31 — С 63
1 Там же
6 Там же
7 Там же — С 20
8 Там же
9 Он же Подлинная рукопись Поморских ответов и ее издания // Изв ОРЯиС
АН - СПб , 1912 - Т 17 - Кн 1 - С 57
10 Он же Поморские палеографы — С 31—32
11 Там же — С 42
13 Там же — С 34
13 По свидетельству П П Пекарского, в записной книжке Петра I имелась запись
о том, чтобы «написать книгу о ханжах и изъявить блаженства (кротость Давыдову и
проч ), что ие так как они думают и приплестъ к требникам, а в предисловии явить то
дельцем Ростовского с товарищи* См Пекарский П П Наука и литература в России
при Петре Великом — СПб , 1862 — Т 1 — С 401
14 Карамзин Н М История государства Российского — СПб, 1842 — Т 111 —
Ки 1-С 21
ls Там же — Примеч 238 DlugoszJ Histonae Polonicae Frankfurt am Mem, 1712 —
Bd 2 —S 649
16 Дружинин В Г Поморские палеографы — С 64—65
17 Он же Подлинная рукопись Поморских ответов — С 61
18 Там же — С 61—62
19 Дружинин В Г Поморские палеографы — С 52
30 Только после 1917 г рукописи стали доступными для обозрения и Н П Попов
по просьбе В Г Дружинина сделал подробное описание «Соборного деяния* — См
Дружинин В Г Дополнение к исследованию о Поморских палеографах начала XVIII века
// Летопись занятий Археограф комис за 1923—1925 г — Вып 33 — Л , 1926 — С 100
21ШмурлоЕ Митрополит Евгений как ученый Ранние годы жизни — СПб , 1888 —
С 337
33 Там же - С 337-338
258
23 Лавров И Рассуждение о Соборном деянии, бывшем в Киеве в 1157 году —
СПб, 1804
2,1 Цит по Шмурю Е Митрополит Евгений как ученый — С 336
25 Там же - С 337
26 Из бумаг протоиерея Иоанна Григоровича // Летопись занятий Археограф
комис - Вып 2 — СПб , 1862 - С 25-52
27 Калайдович К Ф Записки важные и Мелочные // Летописи рус лит и древности,
издаваемые Н Тихонравовым — М , 1861 — Т 3 — Кн 5—6 — С 93—94
28 ГПБ — Ф 328 -Д 314-Л 31 об
29 Карамзин Н М История — Т IV — Примеч 321
м Там же — Т II — Примеч 415
11 Н Т О соборах, бывших в России со времени введения в ней христианства до
царствования Иоанна IV Васильевича — СПб , 1829
32 Руднев И Рассуждение о ересях и расколах, бывших в русской церкви со времен
Владимира до Иоанна Грозного — М , 1838
33 Игнатий История о расколах в церкви Российской — СПб , 1849
34 Там же - С 218-219
35 Там же - С 219-234
36 Там же — С 235-236
37 Соловьев С М История России с древнейших времен // Соч — Кн II — Т 3 —
М , 1988 — С 57 Небезынтересно заметить, что этот выдающийся отечественный
историк принял за подлинные многие подделки исторических источников
38 Дружинин В Г Поморские палеографы — С 50
39 Там же - С 52
40 Макарий История русского раскола — 2-е изд — С 1—2
41 Там же
42 Шмурло Е Митрополит Евгений как ученый — С 335
43 Маркевич Н История Малороссии — М , 1842 — Т I — С 82—84, см также
публикацию этого послания История руссов // Чтения ОИДР — М , 1846 — 2 —
С 34-35
44 См , например Карпов Г Критический обзор разработки главных русских источ-
ников, до истории Малороссии относящихся — М , 1870 — С 51 — 121
45 Мельников-Печерский П И Поли собр соч — 2-е изд — СПб , 1909 — Т 6 —
С 234
46 Лихачев Н П Дипломатика - СПб , 1901 - С 77
47 Горский А В, Невоструев К И Описание славянских рукописей Московской
Синодальной библиотеки Отд третий Кн богослужебные — (Ч 2-я) — М , 1917 —
С 497-514
Глава третья
«Отдайте все »
1 Пит по Голиков И И Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя Рос-
сии — М , 1839 — 2-е изд — Т 10 — С 131
2 Там же — С 136
3 Там же — С 130
4 Соловьев С М История России с древнейших времен — М , 1963 — Ки IX —
Т 17-18-С 541
5 Буганов В И Петр Великнй и его время — М , 1989 — С 183
6 Шмурло Е Ф Кончина Петра Великого и вступление на престол Екатерины I —
Казань, 1913 — С 8
7 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I // Вопросы истории —
1979 - №2- С 139-142
8 Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа Бассевича —
М, 1866
9 Там же — С 172
10 Сборник Русского исторического общества — СПб , 1868 — Т 3 — С 399
11 Записки о России при Петре Великом — С 168
12 Там же - С 171
13 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I — С 140—141
14 Busching A F Magazin flir die nene Histone und Geographie — Th II — Hamburg,
1775
15 Голиков И И Деяния — Т 10 — С — 133
16 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I — С 141
259
17*
Глава четвертая
«Вид истины имеет»
1 Original Anekdoten von Peter dem GroBen Von lacob von Stalin — Leipzig, 1775 —
S 53
2 Подлинные анекдоты Петра Великого, слышанные из уст знатных особ в Москве
н Санкт-Петербурге, изданные в свет Яковом фон Штелиным —• М , 1786 — С 7—91,
Любопытные и достопамятные сказания о императоре Петре Великом, изображающие
истинное свойство сего преславного государя н отца Отечества, собранные в течение
сорока лет действительным статским советником Яковом Штелиным — СПб , 1786
(далее ссылки даются по этому изданию)
3 Там же — С 53—54
4 Там же — С 53—55
3 Там же — С 51—52
6 Голиков И И Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России — 2-е
изд - М , 1838 - Т IV - С 264—266
7 ПСЗ - М , 1830 - Т IV - С 712 - Примем 2
s Пушкин А С Собр соч — М , 1962 — Т 8 — С 214
9 Тем не менее сам М П Погодин считал подлинным и достоверным «Прутское
письмо» — См Погодин М П Семнадцать первых лет жизни императора Петра Вели-
кого, 1672-1689 - М , 1875 - С 229
10 Витберг Ф О подложности известного письма Петра Великого с берегов Прута
в Сенат от 10 июля 1711 г // Древняя и новая Россия — 1875 — Т III — С 256—263
11 Он же Подложное письмо Петра Великого // Истор вести — 1897 — № 7 —
С 152-153
12 Беляев £ Л По поводу статьи г Витберга о подложности письма Петра Великого
из-под Прута 1711 г //Древняя и новая Россия — 1876 — Т I — С 403—407
13 Современник - 1859 - Т LXXV-С 21-25
14 Подъяпольская Е П К вопросу о достоверности письма Петра I с берегов Прута
//Исследования по отечественному источниковедению Сб ст , посвященных 75-летию
профессора С Н Валка — М Л , 1964 — С 314—318
15 Письма и бумаги императора Петра Великого — М , 1972 — Т XI — Вып I —
С 314-315, 572-575
16 Там же — С 575
17 Фрейгина С АО подлинности письма Петра I с берегов Прута // Сов архивы —
1970 - №4- С 117-118
18 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I // Вопросы истории —
1979 -№2 - С 128-138
19 Любопытные и достопамятные сказания — С 338
20 Витберг Ф Подложное письмо — С 153
21 Павленко Н И Три так называемых завещания Петра I — С 130—132
22 Малиновский К В Записка Якова Штелнна о Прутском походе Петра I // Рус
лит - 1982 - №7 - С 166
23 Павленко Н И Петр Великий — М , 1990 — С 356—358
Глава пятая
«Всклепавшая на себя имя»
1 Панин В И О Самозванке, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы
Петровны // Чтения ОИДР — 1867 — Кн 1 — С 34 Здесь и далее мы пользуемся
опубликованными В Н Паниным документами по переводам П И Мельникова-
Печерского — См Поли собр соч П И Мельникова (Андрея Печерского) — 2-е
изд-СПб 1909 -Тб
2 Там же — С 76—77
3 У Елизаветы Петровны действительно была от Разумовского дочь Августа, нахо-
дившаяся в Московском Ивановском монастыре под именем Досифеи и умершая в
начале XIX в Именно она известна в истории под именем княжны Таракановой
4 Мельников-Печерский П И— С 46
5 Голицын А О мнимой княжне Таракановой — Лейпциг, 1863, Платонов А Княж-
на Тараканова — М , 1912, Лурье Я С Княжна Тараканова // Вопросы истории —
1966 - № 10
6 Соловьев С М История России с древнейших времен — М , 1956 — Кн X — Т
19- С 315
260
7 Мельников-Печерский П И— С 49
3 Там же — С 47
9 Панин В Н О Самозванке — С 41
10 Там же — С 108
11 Мельников-Печерский П И— С 47
12 Там же — С 49
13 Там же - С 134
14 Там же — С 135
15 Там же — С 114
16 Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа Бассевича —
М , 1866 - С 179
Глава шестая
«Любимый проект Петра Великого», или Разоблаченные предсказания
прошлого
1 Des progres de la puissance Russe depuis son ongine jusqu’au commencement du XIX
sidcle Par M L[esur] — Pans, 1812
2 Цит по Шубинский С Мнимое завещание Петра Великого // Древняя и новая
Россия - 1877 - Т I - С 98
3 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого // Труды Историко-архивного нн-
та — М , 1946 — Т II — С 219 Здесь и далее тексты «Завещания» приводятся по
переводам, помещенным в данной статье
4 Там же — С 223
3 Esneaux et Chennechot Histoire philosophique et politique de Russie — Pans, 1830
6 Mohnacki Powstanie Naroda Polskiego — Pans, 1834
7 Gaiharde Fr Memo ires du chevalier d’Eon — Paris, 1836 — Bd I — P 171 — 175
8 Цит по Шубинский С Мнимое завещание Петра Великого — С 100
9 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого — С 219—229
10 Там же — С 220
11 Там же — С 221
12 Там же - С 222-223
13 Chodzko L La Pologne histonque, litteraire, monumentale et illustree — Pans, 1839
14 Цит по Данилова E H «Завещание» Петра Великого — С 265 — Прнмеч 1
15 Там же — С 266 — Примеч 1 (Colson F De la Pologne et des Cabinets du Nord —
Pans Leipzig, 1841 — Bd III — P 136 и др)
16 Teleki L Testament de Pierre le Grand I?intervention russe — Pans, 1849 — P 20—21
17 Ravergie A -L Histoire de la Russie et de ses envahissements depuis levegne de Pierre
le Grand jusqu’au nos joins comprenant la vie et le cuneux Testament de Pierre Fets — Pans,
1854
18 Данилова E H «Завещание» Петра Великого — С 226 — Примеч 4
19 Balleydter A Histoire de l’empereur Nicolas — Pans, 1857 — Bd II — P 443—444
20 Berkholz E Das Testament Peters des Grossen — Riga, 1859, Он же Napoleon I —
auteur du testament de Pierre le Grand — Bruxilles, 1863, Он же Das Testament Peters des
Grossen-eine Erflndung Napoleons I — SPb , 1877
21 Данилова E H «Завещание» Петра Великого — С 208 — Примеч 3
22 Там же — С 216 — Примеч 1
23 Там же — С 212
24 Там же - С 212-213
25 Guame М Le Testament de Pierre le Grand on la clef 1’avenir — Pans, 1876
26 Зотов В Сказания иноземцев о России XVIII столетия Кавалер д’Эон и его
пребывание в Петербурге // Рус старина — 1874 — Авг — С 743—771, Дек — С 740—
745
27 Карпович Е Шевалье д’Эон при дворе императрицы Елизаветы Петровны //
Древняя и новая Россия — 1875 — Т II — № 7 — С 243—266
28 Бестужев-Рюмин К Н Чему учит русская история // Древняя и новая Россия —
1877 —Т I — №1 — С 5—25, Миллер О Европа и Россия в восточном вопросе // Там
же — С 97-107
29 Шубинский С Мнимое завещание Петра Великого — С 101
30 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого — С 269
31 Там же — С 227
32 Там же — С 228
33 Там же — С 229
34 Там же — С 214
261
15 Яковлев Н О так называемом «завещании» Петра Великого // Истор жур —
1941 - № 12- С 128-133
36 Данилова Е Н «Завещание» Петра Великого — С 240—161
37 Там же — С 258
38 Там же — С 261
39 Там же — С 250
40 Там же - С 262-263
41 Там же — С 218, 242-243
42 Там же - С 250-251
43 Там же - С 252
44 Там же
Глава седьмая
«Монумент тайной днпломации Российской»
1 Здесь и далее текст «Завещания», а также основные факты, связанные с его
изготовлением и бытованием, взяты из книги Лихоткин Г А Сильвен Марешаль и
«Завещание» Екатерины II — Л , 1974
2 Там же — С 47
3 Там же — С 68
4 Там же — С 69
5 Там же
6 Там же
7 Там же — С 70
8 Там же — С 74
9 Там же
10 Там же - С 76
11 Оксман Ю Г Из истории агитациомно-пропагандистскойлитературы двадцатых
годов XIX века // Очерки из истории движения декабристов Сб ст — М, 1954 --
С 479-501
12 Карамзин Н М «О древней и новой России в ее политическом и гражданском
отношениях» // Лит учеба — 1988 — № 4 — С 128, 130
!3 В настоящее время известен ЦГВИА СССР — Ф 410 — Д 20
14 Терновскии Ф Русское вольнодумство при императрице Екатерине II и airoxti
реакции // Труды Киев духовной академии — Киев, 1868 — Кн III
!S Там же — С 401
16 Там же - С 129
17 Там же
18 Домашняя беседа — 1868 — № 35—45
19 Макогоненко Г Николай Новиков и русское просвещение XVIII века — М Л ,
1951 - С 522—525
20 Лихоткин Г А Сильвен Марешаль и «Завещание» Екатерины II — С 69
Там же — С 48
22 Там же
Глава восьмая
Московский палеотаф А И Бардин
1 Около 1822 г Калайдович, например, намеревался купить у Бардина «перга-
менный] рукописный Кондакарь», «Петра Великого письма», «икону др[евнюю] Бо-
риса и Глеба» Он записал «Спросить у Бардина, у кого пергам[енные] Моисеевы
книги,— указывает Зол [тан] Андреевич] Петров» — ГПБ — Ф 328 — Д 106 — Л 2
2 Там же — Л 49 об , 186
3 Москвитянин — 1841 — N° 3 — С 245
4 Они указаны в статье М Н Сперанского См Сперанский М Н Русские поддел-
ки рукописей в начале XIX в (Бардин и Сулакадзев) // Проблемы источниковеде-
ния — М , 1956 — Вып V — С 74—93
5 Дмитриев Л А История первого издания «Слова о полку Игореве» Материалы
и исследования — М Л , 1960 — С 155—156
6 Калайдович К Ф Записки важные и мелочные // Летописи русской литературы
и древности, издаваемые Н Тихонравовым — М , 1861 — Т 3 — Кн 5—6 — С 34—35
7 Москвитянин — 1855 — N° 1 — С 101 — 102
8 Переписка Н П Румянцева с московскими учеными // Чтения ОИДР — М ,
1882 - Кн 1 - С 19
262
9 Строев П М Краткое обозрение мифологии славян российских — М , 1815 —
С 10-11
ю Андреева Т В, Козлов В П Переписка К Ф Калайдовича и П М Строева, 1816—
1818//Зап Отд рукописей Государственной ордена Ленина б-ки СССР им В И Лени-
на - М , 1987 - Вып 46 - С 141-142
11 Москвитянин — 1841 — № 3 — С 245
12 Подробнее см Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в —
С 74-76
п Иванов М Находки в старом архиве // Труд — 1982 — 27 окг Заметка была
переиздана в ряде других газет
14 Литературная газета — 1982 — 4 нояб
13 Подробнее см Козлов В П О рукописях П Я Актова // Памятники культуры
Новые открытия Ежегодник — 1982 — Л , 1984 — С 123—124
16 ОР ГБЛ — Ф 704-Д 1381-Л 429-430
17 Титов А А Биографический очерк протоиерея Михаила Диева с приложением
его писем к И М Снегиреву // Чтения ОИДР — М , 1909 — Кн 1 — С 102
18 Подробнее см Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в —
С 78-79
19 Там же-С 79-81,89
20 Там же — С 81—90
21 Дмитриев Л А История первого издания «Слова о полку Игореве» — С 157—
160
22 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в — С 75
23 Там же — С 79
24 Там же — С 89—90
25 Там же — С 80
26 Калачов Н Предварительные юридические сведения для полного объяснения
Русской Правды — М , 1846 — С 59
27 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в — С 52—57
28 Там же - С 58-60
Глава девятая
«Возбудить величайшие ожидания»
1 Подробную библиографию о библиотеке Ивана Грозного см
Библиотека Ивана Грозного Реконструкция и библиограф описание/ Сост
Н Н Зарубин, Подгот к печати, примеч и доп А А Амосова — Л , 1982 — С 118—139
2 Dabelow Chr Chr Uber die Junsten-Fakultfct zu Dorpat — Jarbuch filr Rechtsgelerte
in Russland — Riga, 1822 — Bd I
3 Hallische allgemeine Litteraturzeitung — 1825 — № 45, 46
4 Themis ou bibliotheque du junsconsulte — Pans, 1825 — T VII — P 90—92, Jahibii-
cher der gesammten deutscher — S 109—110
5 Клоссиус Ф Библиотека великого князя Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна
(IV) Васильевича // Журн Министерства народного просвещения — 1834 — Июнь —
С 397-419
6 Там же - С 407-408
7 Там же — С 409—410
8 Там же — С 414
9 Шевырев С Заметка о библиотеках в Москве, особенно Типографской // СПб
ведомости — 1860 — №78 — С 390
10 Сочинения И Н Жданова - СПб , 1904 - Т I - С 81-170
11 Иконников В С Опыт русской историографии — Киев, 1891 — Т I — С 103
12 Шевырев С И История русской словесности Лекции — СПб , 1887 — Т I —
С XVI-LIX, Т II - С 208
13 Зарубин НН — Библиотека Ивана Грозного — С 27
14 Новое время — 1893 — № 6131
13 Лихачев Н И Библиотека и архив московских государей в XVI столетии — СПб ,
1894- С 40
!6 Белокуров С О библиотеке московских государей в XVI столетии — М , 1898
17 Зарубин Н Н Библиотека Ивана Грозного — С 17
18 Корсаков Д А , Соколов М Г Отзыв о сочинении С А Белокурова «О библиотеке
московских государей в XVI столетии» // Чтения ОИДР — М , 1887 — Кн 3 — С 14
19 Вестник археологии н истории, издаваемый Санкт-Петербургским археологи-
ческим институтом — СПб , 1900 — Вып XIII — С 274
263
20 Там же
21 Иконников В С Максим Грек и его время — 2-е изд — Киев, 1915 — С 161—162
22 Труды десятого Археологического съезда в Риге 1895 — М , 1900 — Т III — С 74
23 Там же — С 75
24 Зарубин Н Н Библиотека Ивана Грозного — С 17—18
25 Тихомиров М Н Русская культура X—XVIII веков — М , 1968 — С 281—291
2Й Зимин А А К. поискам библиотеки московских государей // Рус лит — 1963 —
№4 - С 124-132
27 Зарубин И Н Библиотека Ивана Грозного — С 68
28 Стеллецкий И Я Судьба библиотеки Ивана Грозного // Наука и жизнь —
1944 - № 7-8 - С 47-48
29 Там же — С 48
30 Пересветов Р Т По следам находок и утрат — М , 1961, Он же Тайны выцвет-
ших строк — М , 1970
31 Осокин В Н Поиски Либерии продолжаются // Новый мир — 1976 — № 11
С 227-233
32 Осокин В И Судьба библиотеки Ивана Грозного // Огонек — 1978 — № 44 —
С 22 См также его заметку «Снова о Либерии» // Сов культура — 1979 — 23 янв
33 Иванов Аполлос Тайна древнего Чертолья // Веч Москва — 1989 — № 45 —
24 июня
34 Амосов А А «Античная» библиотека Ивана Грозного К вопросу о достоверности
сохранияшихся известий об иноязычном фонде библиотеки московских государей //
Книжное дело в России в XVI — XIX веках — Л , 1980 — С 9
35 Там же
36 Там же — С 10
37 Карамзин Н М История государства Российского — СПб , 1842 — Кн III —
Т VII - С 136 - Примеч 406, 407
38 Материалы для истории просвещения в России, собираемые Петром Кеппе-
ном - СПб , 1824 - № 27 - С 382-382
39 Bakmeister I Essai sur la BibliotMque et le Cabinet de cunositd et d’histoire naturelle
de rAkaderme des sciences de Saint Petersbourg — SPb , 1776
40 Matthaei Ch Fr Index codicum manuscnptoruni giaecorum Bibliothecarum Mosqu-
ensium Sanctissimae Synodi ecclesiae orthodoxae graeco-rossicae — SPb , 1780
41 Карамзин H M История государства Российского — СПб , 1842 — Т V — С 235
42 Там же - Т VI - С 45
43 Там же — Т VII — С 107
44 Там же — Примеч 339
45 Там же — Т IX — С 52 — Примеч 165
46 Цит по Белокуров С О библиотеке московских государей — С 249—151
47 Карамзин Н М История государства Российского — Т VIII — С 70
48 Там же — Примеч 207
49 Там же - Т VI - С 217
50 См Библиотека в саду — М 1985 — С 160—163
51 ЦГАДА - Ф 17 - Д 56 доп - Л 60-60 об
52 См Биографический словарь профессоров н преподавателей имп Юрьевского,
бывшего Дертттского университета — Юрьев, 1902 — Т I О разысканиях Клоссиуса в
московских и петербургских хранилищах см Переписка А X Востокова в повремен-
ном порядке // Сб ст , читанных в Отд-нии рус яз и словесности АН — СПб , 1872 —
Т 5 - Вып 2 - С 240-318
53 Клоссиус Ф Библиотека — С 415
Глава десятая
Судебные прения по делу царя Бориса
1 Северный архив — 1825 — № 21 — С 1—51
2 Там же — С 1
3 Там же — С 7
4 Там же — С 36
5 Там же — С 42—43
6 Там же — С 44
7 Сын Отечества и Северный архив — 1834 — Т 42 — С 484—504, 560—575
8 Там же - С 484
9 Там же — С 487
10 Северный архив - 1825 - № 21 - С 21-22
264
11 Там же — С 38
12 Сын Отечества и Северный архив — 1834 — Т 42 — С 566
13 Северный архив — 1825 — № 21 — С 40
14 Сын Отечества и Северный архив — 1834 — Т 42 — С 568
15 Сын Отечества — 1847 — Кн 3 — С 1—22
16 Там же — С 1
17 Там же — С 22 «Разбора» не появилось
18 Чтения ОИДР ~ М , 1858 — Ки 2 — Отд V — С. 1-24.
19 Там же - С 4
20 Там же — С 14
21 Там же — С 16
22 Там же — С 13
23 Там же - С 17
24 ЦГАДА - Ф 17 - Д 50 доп - Л 96-96 об
25 Переписка Н П Румянцева с московскими учеными //Чтения ОИДР — 1882 —
Кн 1 - С 245
26 ЦГАДА - Ф 17 - Д 62 доп - Ч 5 - Л 319-320
27 Там же-Ф 197 — Оп 2-Д 27 - Л 119
28 С[троев] П Несколько слов о статье, помещенной в № 21 «Северного архива»
// Моск телеграф — 1825 — Ч 6 — С 204—205
29 Там же - С 205-206
30 Там же — С 206
31 Журнал Министерства народного просвещения — 1834 — № 10.— Ч 4—С 138—
139
32 Там же
33 Донесение Льва Сапеги // Бнблногр зап — 1858 — Т 1 — С 735—736
34 Сушков Н В Библиографические указания Ц Рус вести — 1858 — № 18 —
С 49-51
33 Чтения ОИДР - 1858 - Кн 4 - С 162
36 Журнал Министерства народного просвещения — 1893 — Ч 285 — С 217
37 Брокгауз Ф А, Ефрон И А Энциклопедический словарь — Т 1Ха — СПб,
1893 - С 820
38 Полосин И Неизвестный памфлет на Аракчеева 1825 г (Записки о делах Москов-
ских 1598г)//ТрудыЯрослав пед ии-та — Ярославль, 1926 —Т 1 — Вып 2 — С 61—74
39 Там же — С 67
40 Там же — С 71
41 Карамзин Н М История государства Российского — Кн IV — Т XI — СПб ,
1843 — С 120 — Прнмеч 349
42 Северный архив — 1825 — № 21 — С 9
43 Там же — С 43
44 Там же — С 49
45 Там же - №21 - С 15
46 Подробнее см Козлов В П «История государства Российского» Н М Карам-
зина в оценках современников — М , 1989 — С 116—117
47 Карамзин Н М Исторические воспоминания и замечания иа пути к Троице //
Карамзин Н М Соч - М , 1820 - Т 9 - С 234-235
48 Там же — С 236
49 Северный архив — 1825 — № 21 — С 33
50 Там же — С 4
51 Там же — С 14
52 Карамзин Н М «О древней и новой России в ее политическом и гражданском
отношениях» // Лит учеба — 1988 — № 4 — С 129
Глава одиннадцатая
Хлестаков отечественной «археологии», или Три жизни А И Сулакадзева
1 Наиболее полную библиографию работ о нем см Ревзин Л Я Бессмертный
Сулакадзев // Рус лит — 1979 — № 3
2 Козлов В П Новые материалы о рукописях, присланных в конце XVIII в в Синод
И Археограф ежегодник за 1979 г — М, 1981 — С 87
3 ОР ГБЛ - Ф 96 - Д 14 - Л 35
4 Впрочем, эти штампы можно рассматривать и как очередную, трудно объясни-
мую мистификацию А И Сулакадзева — указание на год его рождения, а не на
принадлежность книг и рукописей отцу
265
5 OP ГБЛ — Ф 96 -Д 27 — Л 18, Д 87 - Л 177
6 ЛОИИ - Колл 238 - Он 2 - Д 149/1
1 Протасов А П Из записей и воспоминаний протоиерея Г П Смирнова-Плато-
нова // Рус архив — 1897 — № 9 — С 113
’ Д[митрий] Я[зыков] Оригинальный русский антиквар // Рус вести — 1898 —
Т 256 — С 327
’ Там же — С 238
10 Цит по Корабли мысли Зарубежные писатели о книге, чтении, библиофияах
Рассказы, памфлеты, эссе — М , 1980 — С 69—70
11 Переписка А X Востокова в повременном порядке Сб ст, чит в Отд-ннирус
яз и словесности АН — СПб , 1873 — Т 5 — Вып 2 — С 391—392
12 Йьдшн А Н Подделки рукописей и народных песен // Памятники древней
письменности — СПб , 1898 — Т CXXVII — С 6—7
‘3 Полонская И М Книги из библиотеки и с автографами Ф В Каржавина в
собрании Отдела редких книг // Труды ГБЛ им В И Ленина — М , 1978 — Т 14 —
С 13-164
14 Козлов В П Новые материалы о рукописях, присланных в конце XVIII в в
Синод — С 87—88
w Описание рукописей князя Павла Петровича Вяземского — СПб , 1902 — С 33
14 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в (Бардии и Сула-
кадзев) // Проблемы источниковедения — М , 1956 — Вып V — С 63
17 Там же — Примеч 2
18 ОР БАН 24 5 38, оборот верхней крышки переплета
19 Барсуков Н Жизнь и труды П М Строева — СПб , 1878 — С 237—238
20 Подробнее см Козлов В П О рукописях П Я Актова // Памятники культуры
Новые открытия Ежегодник — 1982 Л, 1984— С 124—127
21 Березин-Ширяев Я Николай Павлович Дуров// Библиограф — 1887 — № 1 — С 7
2 2 Там же — С 5-6
21 См, например Известие об аудиенции ки Антиоха Кантемира при француз-
ском дворе в 1738 г // Отечеств зал — 1826 — № 7 — Ч 28 — С 202—203
24 ЛОИИ Колл 238 On I Карг 149 Д 2а Л 13
23 Державин Г Р Рассуждение о лирической поэзии // Сочинения Державина с
объяснительными примечаниями Я Грота — СПб , 1872 — Т 7 — С 585—587
24 ГБЛ Ф 211 Карг 3623 Д 3
27 Цит по Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен — С 2
28 Там же - С 3
29 Там же — С 4
30 Там же
31 Лотман Ю М «Слово о полку Игореве» и литературная традиция XVIII —
начала XIX в Слово о полку Игореве — памятник XII века — МЛ 1962 — С 403
32 О песнопевце Игореве // Сын Отечества — 1821 — Ч LXXII — С 34—37 Статья
без подписи
33 Болховитинов Е Словарь исторический о бывших в России писателях духовного
чина - 2-е изд - СПб , 1827 - С 58-59
34 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в — С 91—92
35 Огиенко И И Молитвенник князя Володимера Великого 999 року // Стар;и
Украши — Льв1в, 1925 — Кн V
34 Отечественные записки — 1841 — N° 5
37 Сперанский М Н К истории русских рукописных подделок // Доклады АН
СССР Сер В — Л , 1928 - № 9 - С 183
38 Вяземский П П Монастыри на Ладожском и Кубенском озере Памятники
древней письменности — СПб , 1881 — Ки 1 — С 19
39 Сперанский М Н К истории русских рукописных подделок — С 183—190
40 Он же Русские подделки рукописей в начале XIX в — С 93
41 Там же
42 Там же — С 94—95
43 Там же
44 Там же — С 99
45 Там же
46 Там же — С 100
47 ЛОИИ Колл 238 On I Карг 149 Д 2а Л 74-75 об
48 БАН Собр текущих поступлений № 637 Л 1—5
43 Там же 24538 С 119, ЛОИИ Колл 238 Оп 2 Карг 149 Д 2 Л 1-8
50 В настоящее время местонахождение рукописи этого труда Сулакадзева неизвес-
266
тио В 1889 г она еще хранилась в Валаамском монастыре — См Шляпкин И Рукописи
Валаамского монастыря // Библиограф — 1889 — № 10—11 — С 199
51 ОР ГБЛ Ф 96 Л 17
32 Переписка А X Востокова — С 390
53 Там же - С 391-392
34 Материалы для статистики Российской империи — СПб , 1841 — Ч 2 — С 59,
Остров Валаам и тамошний монастырь — СПб , 1852 — С 11
33 Журнал Московской Патриархии — 1974 — N° 12
36 Сочинения, письма н бумаги В Н Каразина, собранные и отредактированные
проф Д И Багалеем — Харьков, 1910 — С 553—556
37 Калайдович К Ф, Строев П М Обстоятельное описание славяно-российских
рукописей, хранящихся в Москве в библиотеке графа Федора Андреевича Толсто-
го - М , 1825
33 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен — С 8
39 В его «Летописце» за 1818 г содержится запись «Книги запрещены собором
1551 Адам, Енох, Снфова молитва Адамль завет, Варфоломеевы вопросы о Соломоне,
Китоврасн, Еунатиевы муки, мартолой, Остролог, Остропомна, Чаровник, Громник,
Молнияник, Коледник, Метание, Мысленик, Сносудец, Волховник, Звездочетец,
Путник, Рафли, Шестокрыл, Воронограй, Зодей, Алиопах, Аристотелевы врата, Зло-
тоструй, Гленна, Криница, Жцдовин, Лоб Адамль» Здесь же — отсылки на Стоглав,
Карамзина и Калайдовича — ОР ГБЛ М 2638 Л 25
60 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен — С 10—13
61 Макаренко М Молитвенник великого князя Володимера и Сулакадзев // Сб
Отд-ния рус яз и словесности АН СССР — Л , 1928 —Т CI — № 3 — С 486, Сперан-
ский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в — С 90—98
62 ГБЛ Ф310 Д 871 Опубликован Сперанский М Н Русские подделки рукописей
в начале XIX в — С 90—98
63 Там же — С 91—94
64 Евгении Болховитинов Примечания на грамоту великого князя Мстислава //
Вести Европы — 1818 — N0 15—16 — С 201—255
33 ОР ГБЛ Ф 96 Д 54 См также Библиографические заметки И указатель новых
книг И Рус филолог вести — 1884 — 4 — С 337—338
66 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен — С 12
67 Сперанский М Н Русские подделки рукописей в начале XIX в — С 90—91
38 ОР БАН № 637
69 Воробьев Б Н Рукопись А И Сулакадзева «О воздушном летании в России» как
источник историографии по воздухоплаванию // Труды по истории техники — М,
1952 - Вып 1 - С 122-127
70 Россия - 1901 - № 889
71 Родных А Старинные опыты воздухоплавания в России//Вестн воздухоплава-
ния- 1913 - №3 - С 11
72 Воробьев Б Н Рукопись А И Сулакадзева — С 127
73 Воздухоплавание и авиация в России до 1917 г Сб документов и материалов —
М , 1956 - С 13
74 Покровская В Ф Еще об одной рукописи А И Сулакадзева (К вопросу о
поправках в рукописных текстах) // ТОДРЛ — М Л , 1985 — Т XIV — С 634—636
73 Жуковская Л П Поддельная докириллическая рукопись (К вопросу о методе
определения подделок) // Вопросы языкознания — 1960 — .V’ 2 — С 114
73 Воронин Н Н «Сказание о Руси и о вечем Олзе» в рукописях А Я Артынова (К
истории литературных подделок начала XIX в ) // Археограф ежегодник за 1974 г —
М , 1975 - С 183
Глава двенадцатая
«Поведаю вам страшный сня тайны н буду изменник н предатель
всепресветлого державца моего»
1 Подробнее см Эйделъмн Н Я Герцен против самодержавия Секретная полити-
ческая история России XVIII—XIX веков и вольная печать — 2-е изд — М , 1984 —
С 64-69
2 Иллюстрация — 1859 — 7, 21 мая 4 нюня
3 Устрялов Н Г История царствования Петра Великого — СПб , 1859 — Т VI —
С 619—626 Далее текст письма приводится по этому изданию
4 Эйдельман Н Я Герцен против самодержавия — С 68
3 Устрялов Н Г История — С 630
267
6 Там же
7 Там же
8 Там же — С 621
9 Там же
10 Там же — С 623
11 Там же
12 Там же — С 624—625
13 Там же — С 626
14 Семевский М И Царевич Алексей Петрович Н Устрялова // Рус слово —
1860 — № I — С 50
18 Там же — С 93—94
16 Статья долгое время приписывалось Н А Добролюбову — Подробнее см
Эйдельман Н Я Герцен против самодержавия — С 71—72
17 Там же - С 71-74
18 Князь Владимир] К[авкасидзе]в Материалы для истории Петра Великого //
Отечественные записки — 1844 — № 3—4 — С 92—109
19 Устрялов Н Г— История — С 533
30 Там же - С 622
21 Там же - С 526
21 Там же — С 621
23 Ср там же — С 519—523, 622
24 Там же — С 537
25 Для темы нашей книги интересным представляется один из сборников, вклю-
чавший письмо Румянцева (происходит из собрания Семевских) В нем среди прочего
имеются материалы уже небезызвестной нам «принцессы Володомирской», в том чис-
ле подробный пересказ «Завещания» Елизаветы Петровны, посланный самозванкой
кардиналу Альбенн См ОР ГПБ Ф 683 Д 16 Между прочим, здесь в обращении
Румянцева карандашом неизвестной рукой добавлено «Кажется Бутурлин», то есть
кто-то полагал, что либо автором подлога, либо адресатом письма являлся некий
Бутурлин (или историк Д П Бутурлин, или фельдмаршал граф А Б Бутурлин)
26 Эйдельман Н Я Герцен против самодержавия — С 81—82 В конце концов
вопрос о подлинности письма Румянцева Н Я Эйдельман оставляет открытым
Глава тринадцатая
«Да постыдятся н посрамятся вен, глаголющие на нь»
1 Подробнее см Присенко Г Проникновение в былое — Тула, 1984 — С 37—53
2 Белинский В Г Поли собр соч — М, 1965 — Т V — С 180 183, Чернышев-
ский Н Г Поли собр соч — М , 1949 — Т II — С 378
3 См , например Азадовский М К История русской фольклористики — М , 1958 —
С 356-362
4 Для биографии И П Сахарова // Рус архив — 1873 — № 6 — С 915
5 Там же - С 909
6 Песни, собранные П В Киреевским — М , 1863 — ЧП — Вып 5 — С XXV
7 Сказания русского народа, собранные И Сахаровым — 3-е изд — СПб , 1841 —
Т 1 - Кн 2
6 Виноградов Н Н И П Сахаров н его «Русские народные загадки н притчи» //
Журн Министерства народного просвещения — 1905 - V 6 - С 250
9 Сахаров И П Путешествия русских людей в чужие земли — СПб , 1837 — Ч 1—2
10 Долгов С Повесть и сказание о похождении во Иерусалим и во Царьград Тро-
ицкого Сергиева монастыря черного диакона Ионы пореклому Маленького 1649—
1652 гг // Палестин сб — СПб , 1895 — Вып 42 — С V—VI
11 Там же — С VIII
12 Сахаров И П Песни русского народа — СПб , 1838—1839 — Ч 1—5
13 Песни, собранные П В Киреевским — С CXXIX
14 Долгов С Повесть н сказание — С VIII
15 Сахаров И П Песни русского народа — Ч 5 — С 4
16 Сахаров И П Русские народные сказки — СПб , 1841 — С 269—270
17 Виноградов Н Н И П Сахаров н его «Русские народные загадки и притчи» —
С 257
18 Северная почта — 1841 — № 114
19 Глинка Ф Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой, описанное
стихотворением в 4 частях — СПб , 1830
268
20 Базанов В Карелия в русской литературе и фольклористике XIX века.— Петро-
заводск, 1955 — С 70
21 Песни, собранные П В Киреевским — С CXL1- CXLII
22 Отечественные записки — 1841—Т XVI — С 42
23 Там же — С 40
24 Песни, собранные П В Киреевским — С CXLII
23 Пыпин А Н Подделки рукописей и народных песен // Памятники древней
письменности — СПб , 1898 — Т CXXVII — С 31—32, Соболевский А Южнославян-
ское влияние на русскую народную словесность — СПб , 1894 — С 11
26 См , напр Токарев С А История русской этнографии (Дооктябрьский пери-
Од)—М,1966 — С 199—200 Впрочем, вопреки фактам и сегодня встречаются попыт-
ки реабилитации подделок Сахарова (см , напр Аникин В П Жизнь, творчество и
труды И П Сахарова // Сказания русского народа, собранные И П Сахаровым — М ,
1989 -С 13)
Глава четырнадцатая
«Баянка» симбирского Макферсона о Руси и вещем Олеге
1 От редакции // Иллюстрация — 1846 — Т 3 — № 35 — С 560
2 Курочкин Н Сказание о Руси С двумя политипажными рисунками // Сын Оте-
чества — 1851 — Кн 1 — Отд 1 — С 17
3 Там же — С 25
4 Там же — С 17
5 Воронин Н Н «Сказание о Руси и о вечем Олзе» в рукописях А Я Артынова (К
истории литературных подделок начала XIX в ) // Археограф ежегодник за 1974 г —
М, 1975 - С 175—180
6 Там же — С 180—186
7 Курочкин Н Сказание о Руси — С 18—19
8 Минаев Д Тысячелетие Руси в русских народных сказаниях — Симбирск, 1856 —
С 5
9 Он же Слово о полку Игореве — СПб , 1846
10 Он же Слава о вещем Олеге — СПб , 1847
11 Он же Тысячелетие Руси в русских народных сказаниях — С 5—20
12 Там же — С 8
13 Там же — С 4
14 Он же Слово о полку Игореве — С I-II
15 Он же Слава о вещем Олеге — С I-II
16 Там же — С XI
17 Там же — С 79, Он же Тысячелетие Руси в русских народных сказаниях — С 5
18 Он же Слава о вещем Олеге — С 75—76
19 Он же Слово о полку Игореве — С 64
20 Он же Слава о вещем Олеге — С XXXI
Глава пятнадцатая
«Мемуары» старицы Марин Одоевской
1 Новгородские губернские ведомости — 1849 — № 41, 42, 47
2 И С Аксаков в его письмах — М , 1888 — Т II — С 292—293
3 Погодин М И Рукопись старицы игуменьи Марии, урожденной княгини Одоев-
ской // Москвитянин — 1850 — № 3 — Ч I — С 60
* Там же — С 61
5 Там же
Очерки литературной истории старинных повестей и сказок русских —
7 Записки игуменнн Марии, урожденной княжны Одоевской — Новгород, 1912
8 Муравьев М В Разбор записок игумении Марии // Сб Новгород об-ва любите-
лей древностей — Новгород, 1912 — Вып VI — С 63—70
9 Там же — С 43—44
10 Романцев И С Заметки о «записках игумении Марии» // Там же — С 71—97
11 Там же-С 45-46
12 Там же - С 46
13 Там же — С 46—47
н Там же - С 71-75
269
15 Карамзин Н М Известие о Марфе Посаднице, взятое из жития св ЗосиММ //
Соч Карамзина - М , 1820 - Т 9-С 119-120, 123-124
Глава шестнадцатая
Не всякая находка — клад
1 Русский вестник — 1808 — Ч 4 — № 11 — С 150
2 Там же -С 148-149
3 Там же — С 149
4 Там же — С 205
5 См Поэты-радищевцы — Л , 1979 — С 79—92
6 Русская литература и фольклор — Л , 1976 — Вып 2 — С 38
7 Карамзин Н М Историческое похвальное слово Екатерине II // Соч Карамзи-
на - М , 1820 - Т 8 - С 5-154
' Словцов П Похвальное слово Ивану Васильевичу IV — СПб , 1807
9 Там же — С 76
10 Там же - С 84
11 Там же — С 93
12 Там же — С 102
13 Там же — С 45—46
14 Лихачев Н Вымышленный указ царя Алексея Михайловича // Сб ст в честь
Дмитрия Фомича Кобеко от сослуживцев по Императорской публичной библиотеке —
СПб, 1913- С 86-90
15 Там же
!6 Подробнее см Акты социально-экономической истории Северо-Восточной
Руси конца XIV - начала XVI в - М , 1952 - Т I - С 150-153
17 Чаев Н С К вопросу о подделках исторических документов в XIX веке // Изв
АН СССР — VII сер — Л , 1933 - № 6-7 - С 485-486
18 Подробнее см П К[азанский] Село Новоспасское, Деденево тож — М , 1847
19 Цит по Чаев Н С К вопросу о подделках исторических документов в XIX
веке — С 496
20 Там же
21 Там же — С 494—496
22 Там же — С 499—500
13 Москвитянин — 1845 -- V 4 - С 52
24 Б Ф Записки любителя чтения письмо фельдмаршала Шереметева к Петру
Великому Ц Иллюстрация — 1846 —Т 2 — № 6 — С 55
'' Речь государыни императрицы Екатерины II, говоренная ею к Синоду по слу-
чаю отчуждения церковных имуществ в России // Чтения ОИДР — 1862 — Кн 2 —
С 187-188
СОДЕРЖАНИЕ
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ показания о том, почему автор решил
написать такую книгу и как ои собирается это сделать 3
Глава первая «ОБЕТ ЮНОГО ВЕНЦЕНОСЦА» 11
Глава вторая «КО УВРАЧЕВАНИЮ РАСКОЛОМ НЕДУГУЮЩИХ» 22
Глава третья «ОТДАЙТЕ ВСЕ » 45
Глава четвертая «ВИД ИСТИНЫ ИМЕЕТ» 51
Глава пятая «ВСКЛЕПАВШАЯ НА СЕБЯ ИМЯ» 63
Глава шестая «ЛЮБИМЫЙ ПРОЕКТ ПЕТРА ВЕЛИКОГО», ИЛИ
РАЗОБЛАЧЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО 77
Глава седьмая «МОНУМЕНТ ТАЙНОЙ ДИПЛОМАЦИИ
РОССИЙСКОЙ» 90
Глава восьмая МОСКОВСКИЙ ПАЛЕОТАФ А И БАРДИН 100
Глава девятая «ВОЗБУДИТЬ ВЕЛИЧАЙШИЕ ОЖИДАНИЯ» 113
Глава десятая СУДЕБНЫЕ ПРЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЯ БОРИСА 133
Глава одиннадцатая ХЛЕСТАКОВ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ «АРХЕОЛОГИИ»,
ИЛИ ТРИ ЖИЗНИ А И СУЛАКАДЗЕВА 155
Глава двенадцатая «ПОВЕДАЮ ВАМ СТРАШНЫЯ СИЯ ТАЙНЫ
И БУДУ ИЗМЕННИК И ПРЕДАТЕЛЬ ВСЕПРЕСВЕТЛОГО
ДЕРЖАВЦА МОЕГО» 186
Глава тринадцатая «ДА ПОСТЫДЯТСЯ И ПОСРАМЯТСЯ ВСИ,
ГЛАГОЛЮЩИЕ НА НЬ» 199
Глава четырнадцатая «БАЯНКА» СИМБИРСКОГО МАКФЕРСОНА
О РУСИ И ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ 208
Глава пятнадцатая «МЕМУАРЫ» СТАРИЦЫ МАРИИ ОДОЕВСКОЙ 221
Глава шестнадцатая НЕ ВСЯКАЯ НАХОДКА — КЛАД 232
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ 247
БИБЛИОГРАФИЯ 257
Учебное издание
Козлов Владимир Петрович
ТАЙНЫ ФАЛЬСИФИКАЦИИ
АНАЛИЗ ПОДДЕЛОК ИСТОРИЧЕСКИХ
ИСТОЧНИКОВ XVIII - XIX ВЕКОВ
Ведущий редактор Л.Н. Белая
Художник Г.Д. Расторгуев
Обложка Д.С. Сспчагова
ЛР№ 090102 от 14.10 94
Подписано к печати 10.01.96. Формат 60x90'/^. Бумага офсетная Гарнитура Таймс.
Печать офсетная. Усл. печ. л. 17. Тираж 5000 экз. Заказ №4 5
Издательство «Аспект Пресс»
111398 Москва, ул. Плеханова, д 23, корн. 3, Тел. 309-11-66, 309-36-00
Отпечатано с готовых диапозитивов на Можайском полиграфкомбинате
Комитета Российской Федерации по печати,
143200 г. Можайск, ул. Мира, 93