/
Автор: Трубникова А.Я.
Теги: история европы бытие средневековье культура средних веков приключенческая литература
Год: 1965
Текст
Ш1
__—
с®
АЛЛА ТРУБНИКОВА
Ц/ЧА1 ЦИ^ЬКА
6 В |»\ п
07
Советский
писатель
Москва 1965
Алла Трубникова — журна-
листка, которая пишет о том,
что она видела своими глаза-
ми. Книга ее рассказывает о
жизни церковников и верую-
щих, о монахах, отшельниках,
сектантах. А. Трубникова по-
бывала за монастырской огра-
дой Почаевской лавры и Ко-
рецкой женской обители, близ-
ко увидела монастырский быт,
нравы, обычаи. С толпой бого-
мольцев, среди которых были
и люди заблудшие, и обман-
щики, сделавшие божий про-
мысел своей профессией, она
совершила многодневное па-
ломничество к святым местам.
Обо всем этом идет речь в
«Репортаже из монастыря» и
в повести «Николины угодни-
ки». «Чемодан с двойным
дном» рассказывает о работе
наших пограничников, о конт-
рабанде предметами религиоз-
ного культа.
РЕПОРТАЖ
ИЗ
МОНАСТЫРЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В КОРЕЦКОЙ ТИХОЙ ОБИТЕЛИ
Глава I. САМОЛЕТОМ В СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
Было от чего прийти в замешательство — вас
вдруг посылают в командировку в тринадцатый век,
да еще ограничивают сроком возвращения. И если
считать по-бухгалтерски — день отъезда и день при-
езда за один день, у меня всего сутки на каждый
век. Маловато. Впрочем, оказалось, что на целых
семь веков назад можно добраться самолетом и ав-
тобусом часов за семь...
.. .Зычные удары колокола будоражили городок
на заре и в вечерней тиши. По улицам прохажива-
лись высохшие монахини в высоченных клобуках, и
молоденькие послушницы в черных, повязанных по
самые брови платках послушно тащили объемистые
корзины со снедью...
5
Но вот они исчезают за монастырской стеной, и
калитка за ними захлопывается...
Корец — очень древний город. Он даже лет на
пятьдесят старше самой Москвы. Впрочем, живет в
нем всего тысяч пять — как в одном московском доме.
.. .Во тьму веков уходит история здешнего мона-
стыря. Еще на рубеже тринадцатого века основал
его один из набожных князей Корецких. Татарское
нашествие превратило монастырь в руины. Лишь мно-
го лет спустя старый князь Богуш, почуяв приближе-
ние смертного часа и убоявшись расплаты на том
свете за свои прегрешения на этом, под страхом про-
клятия завещал сыну восстановить божий дом...
С тех пор утекло немало воды в той самой ре-
чушке Корч, что по-украински означает «корень», ко-
торая некогда дала свое название и городку и вла-
дельцам этого края...
Целых семь веков отделяют Корецкий монастырь
от внешнего мира. Давным-давно поросли мхом раз-
валины княжеского замка. Правнуки княжеских кре-
постных владеют княжеской землей, праправнуки хо-
дят в пионерских галстуках. На стенде висит номер
газеты «Червоний прапор» («Красное знамя») за два-
дцатое мая 1962 года. А монастырь как стоял, так
и стоит на прежнем месте. И по-прежнему вовсю зво-
нят его колокола...
Я знаю, что первой настоятельницей этой жен-
ской обители была одна из княжен Корецких — Со-
фья. Ну что ж, если увядающая старая дева реши-
лась стать христовой невестой, если она пожелала
управлять своим имением не в платье из золототка-
ной парчи, а в черной мантии — это еще куда ни шло.
6
Но кто же они, эти теперешние, что живут за белой
стеной и держатся за черную рясу? Неужели, если ка-
кой-нибудь Оксане не удалось стать женой Остапа,
она тоже решится навеки связать свою судьбу с не-
бесным женихом? И побежит постричься не в парик-
махерскую, а в монастырь? И неужели, пропуская
комсомольские собрания, бродит вокруг обители не-
кий комбайнер в гамлетовском прорезиненном плаще
и выстукивает по азбуке Морзе: «Офелия, о нимфа,
помяни меня в своих святых молитвах»?
Высока монастырская стена — в два с лишним че-
ловеческих роста. Крепка эта стена — без единой тре-
щинки. Говорят, камни ее вместо цемента спаяны
свинцом. Стена предназначена для того, чтобы посто-
ронний глаз не мог увидеть, что делается по ту ее сто-
рону. А мне именно и нужно увидеть. Но как это
сделать?
— Пройти в монастырь? — удивленно переспра-
шивают меня в райкоме партии. — Это вряд ли воз-
можно.
Мне объясняют, что монастырь в некотором роде
государство в государстве. Во главе его стоят чуть
ли не монархини. Нет, я не ослышалась — не мона-
хини, а именно монархини. Недаром же настоятель-
ниц величают, как венценосных особ: Феофания Пер-
вая, Феофания Вторая, Михаила Третья. А сейчас
здесь правит Людмила Первая...
.. .Да, время от времени настоятельницы меня-
лись. Однако при любых настоятельницах белые сте-
ны обители оставались оплотом черного мракобесия.
.. .Праздничным благовестом и хлебом-солью
встречал монастырь фашистских захватчиков при
7
Феофании Второй. Служились благодарственные мо-
лебны Гитлеру. Освящались знамена украинских бур-
жуазных националистов.
Помощницей Феофании, так называемой «благо-
чинной», была Магдалина (в недавнем прошлом Ва-
лентина Кузьминична Крисько). Смиренная Магда-
лина, не без матушкиного благословения конечно,
часто ездила и в Ровно и в Киев, прихватив с собой
объемистый чемоданчик. В номере гостиницы из не-
го извлекались модные туфли, шелковое белье и пла-
тье с откровенным декольте. Происходила удивитель-
ная метаморфоза — скромная чернорясница превра-
щалась в шикарную кокотку. Ночи напролет кутила
благочинная в ресторанах с самим немецким комис-
саром и с самим шефом немецкой полиции. А потом
из чемодана снова появлялась поношенная ряса, и
отнюдь не кающаяся Магдалина возвращалась во-
свояси.
Нередко гестаповские молодчики и сами жалова-
ли в гости к гостеприимным христовым невестам.
И тогда тихие настоятельские покои становились сви-
детелями таких оргий, что хоть святых вон выноси...
При отступлении немецко-фашистских оккупантов
господин комиссар решил щедро отблагодарить Маг-
далину за веселые часы — в подарок ей было присла-
но награбленное у населения добро... Вскоре Магда-
лина взошла на настоятельское место. Впрочем, не
надолго. Нет, ей не припомнили старые грехи. Упаси
бог, этого не произошло. Возымели действие слезные
жалобы монашек на непомерную жестокость новой
матушки. Но и за это Магдалину не наказали, как
она того заслуживала, — просто отныне ей предстоя-
8
ло проявлять крутой свой норов на насельницах не
Корецкой, а Рижской обители. Там она, к слову ска-
зать, преспокойно пребывает и поныне...
Между тем в Корце Магдалину сменила Евлогия.
Евлогия выбрала себе в помощницы благочинную
Марианну, звавшуюся в миру Одарьевой. Та недаром
была связной у бандеровцев — теперь монастырь
стал местом их явки. Не один из них нашел себе на-
дежное убежище в обители Христа. Благочинная
собственноручно гнала для званых гостей самогон.
Монашки же, исполняя полученный послух, денно и
нощно вязали теплые вещи.
И не случись история с кражей сахара, причаст-
ность к которой самой настоятельницы принесла мо-
настырю дурную славу, Евлогия, вероятно, и по сей
день сидела бы на своем месте. Но история произо-
шла. Евлогию тихонько и смирненько, без шума от-
пустили жить на покое. Вскоре она стала хозяйкой
добротного дома с забором не ниже монастырского.
После Евлогии, в году от рождества Христова 1959-м,
воцарилась в монастыре Людмила Первая — она же
Надежда Михайловна Вельсовская. Она быстро об-
завелась собственной «Победой», а через год поло-
жила крупные вклады на несколько разных сбер-
книжек. Похоже, что у нее чисто профессиональ-
ная склонность к презренному металлу: ведь у ма-
тушки— батюшки светы! — высшее финансовое об-
разование, и она еще совсем недавно была
кредитным инспектором Госбанка. За разбазарива-
ние народных денег она удостоилась множества
выговоров. И в конце концов решила переменить
профессию...
9
.. .Вот, собственно, то немногое, что удалось мне
узнать о монастырском житье-бытье. Само собой
разумеется, что после всего услышанного мне еще
сильнее захотелось посмотреть на все своими гла-
зами.
Возможно, конечно, что корреспондентское удо-
стоверение, перед которым обычно распахиваются
любые двери, отворит и узенькую калиточку. Однако
что это мне даст? В лучшем случае столичного гостя
проведут в настоятельские покои. Угостят знамени-
той наливкой собственного изготовления да плодами
из собственного сада. Продемонстрируют одну-две
опытно-показательных кельи. Познакомят с одной-
двумя бессловесными рабами божьими. Но разве по-
сле такого «визита с парадного хода» смогу я уви-
деть монастырский быт без прикрас и без ширм?
Разве смогу рассказать о том, что в действительно-
сти происходит за дверью келий?
Я долго ломаю себе голову, как бы попасть в мо-
настырь. И вдруг вспоминаю свое прошлогоднее хо-
ждение к святой реке в село Великорецкое, куда я
ходила с толпой паломников. А почему бы и теперь
не поступить так же?
Не знаю, как выглядела шапка-невидимка в сказ-
ках. Для меня она вновь обернулась черным каше-
мировым платком богомолки...
...Итак, я — раба божия. Еще вчера я была сво-
бодной гражданкой, членом Союза журналистов, ез-
дила в творческие командировки. А сегодня я — за-
блудшая овца стада Христова, со светлой верой в
сердце и крестом на шее...
10
Глава II. „ОБЩЕЖИТИЕ СЕСТЕР ВО ХРИСТЕ1'
И вот я уже стою на монастырском дворе и с
жадностью осматриваюсь по сторонам. Длинное двух-
этажное здание «общежития сестер во Христе» с
узенькими оконцами тянется по правую сторону об-
ширного двора. Поодаль в добротном особнячке жи-
вет сама матушка Людмила Первая со своими при-
ближенными. Левее блестит купол монастырской
церкви. На заднем плане топорщится ветками фрук-
товый сад...
Я в той самой обители, в которой, согласно цер-
ковным документам, «проживают в любви и благоле-
пии 173 сестры во Христе».
Когда я шла сюда, мне все вспоминались строч-
ки из стихотворения Ахматовой:
А у нас тишь да гладь,
Божья благодать.
А у нас светлых глаз
Нет приказу подымать.
Что ж, похоже, что здесь действительно тишь да
гладь, что стена не просто стена — она отгораживает
от всего мира.
По эту сторону стены существует свое летосчисле-
ние— «по старому стилю». Здесь и праздники празд-
нуются совсем другие: и хотя обитель эта женская —
Международный женский день проходит здесь неза-
меченным. Зато регулярно отмечается день Варвары-
великомученицы или день непорочного зачатия девы
Марии. В наших календарях отмечают память бор-
цов за свободу, общественных деятелей, ученых, вид-
11
ных писателей и художников. Церковные календари
кишат отшельниками, постниками, молчальниками,
столпниками, гробокопателями, сиропитателями, за-
творниками и даже... скопцами. Их очень много.
У них длинные титулы, и поэтому в конце календаря
имеется даже специальная сноска — разъяснение к
сокращениям: мц — означает мученица, вмц — вели-
комученица, прмц — преподобномученица, сщмц —
священномученица. Так-то...
На монастырской колокольне нет курантов, отби-
вающих время. Не висят они и в трапезной. Монаш-
ки— упаси бог! — не носят часов на руке, не имеют
их и в келье. Время здесь измеряется от заутрени до
обедни, от обедни до всенощной. В промежутках —
количеством молитв и поклонов. Точно высчитано: за
час можно произнести с чувством тридцать раз мо-
литву «Господи Иисусе, помилуй мя, грешную» и от-
бить столько же земных поклонов. Словом, и утром
бог, и вечером бог, и в полдень да в полночь никто,
кроме него же...
Но когда черная ряса ночи окутывает обитель и
в прорехах появляются неяркие звезды, а шитый ту-
склой парчой месяц заглядывает в кельи, он видит
удивительные вещи, которые творятся под покровом
ночи и религии...
Вот инокиня Марфа напала на монахиню Аполли-
нарию и схватила ее за горло. Инокиня Стефанида
провела всю ночь в слезах, держа наготове утюг для
защиты. Инокиня Тавифа с поленом в руках набро-
силась на инокиню Антонию. Регентша Веселик ис-
щипала до синяков послушницу Анастасию...
Что все это значит? Простому смертному просто
12
не догадаться, что это воюют «постриженицы во ан-
гельский образ», скрещивают копья две враждующие
партии, одна из которых грудью, украшенной крестом,
стоит за настоятельницу, а другая, тоже украшен-,
ная крестом, — против. По сравнению с этим война
Алой и Белой розы, борьба Бурбонов против нена-
вистных им Валуа, сражения католиков с гугенота-
ми, соляные бунты и тридцатилетние войны, чего доб-
рого, покажутся сущими пустяками!
Оказывается, незадолго до моего прихода здесь
произошел самый настоящий бунт, и матушку Люд-
милу «свергли». Однако она, твердо вознамерившись
не отдавать своего скипетра, разгневанная, укатила
с жалобой в Москву на собственной «Победе»... По-
камест в монастыре междуцарствие...
Ни одна из воюющих сторон не уверена в победе.
Еще не известно, как оно под конец обернется. Мо-
жет, как и в другие разы, начальство обрушит свой
гнев на тех, кто посмел бунтовать, позволил себе под-
нять голос против посаженной сверху игуменьи. И то-
гда посыплются на повинные головы неприятности,
и несть им числа...
Оказывается, так уже не раз бывало. Позже, уже
выйдя из монастыря, я смогла ознакомиться с целой
кипой старых документов. И все это были жалобы,
жалобы, жалобы. Смиренные просьбы монастырских
обитательниц к высшему духовенству снизойти до
них и облегчить их тяжкую участь. О нет, они ничего
не требовали. Жалобы их были лишь жалостным ро-
потом, робкой попыткой протеста.
А писали-то они о вещах поистине вопиющих.
Пожелтевшие странички сохранили потрясающие
13
факты. Испещренные иероглифами подписей, они не
оставляли сомнений в своей достоверности. Я сделала
пространные выдержки из тех петиций — ведь под-
линник всегда лучше пересказа. Пусть же документы
говорят сами...
Документ № 1. «Жалоба преосвященному владыке от сестер,
монахинь, инокинь и послушниц Корецкого монастыря.
Игуменья Магдалина делает в монастыре
что хочет, целую браварию, В церкви одни
скандалы. Все мы имеем выдуманные игу-
меньей клички, а некоторых она додумалась
даже избивать. Она кормит нас два раза в
день, а по воскресеньям и по праздникам
один раз варят. У нас изобилие всех плодов
земных, но где их девает игуменья, мы не
знаем. У нас есть фруктовый сад, но фруктов
нам брать не разрешается. Целую осень се-
стры копали картошку, а игуменья сидела на
поле и караулила, чтоб никто не взял себе
несколько картошин на ужин. Сидела она,
конечно, не сама. Приходил к ней благочин-
ный, им давали кушанье, и они вместе кри-
тиковали сестер, как кто работает. Она не
на игуменском месте, а на помещичьем, а мы
все ее рабыни. Мы все работали около маши-
ны, молотили рожь. Она на машине сидит,
окутанная шубами, забрав подушки под себя,
около нее чай, шоколад, всевозможные на-
ливки, только соблазн на нас наводит.
Наш монастырь был очень богат, имел
драгоценные чаши, дорогие ковры. Сейчас тех
14
ценностей нет, но зато есть слухи, что игу-
менья купила собственный дом в Вильно и
приобрела роскошную мебель.
Земно кланяемся и удостоверяем подпися-
ми своими: Хотиния, Манефа, Поликсения,
Нимфадора» и много других. И дата: 9 ноя-
бря 1953 г.
А вот и ответ.
Документ № 2. «Указ № 2 епископа Волынского и Ровенского
от февраля 19-го 1954 г.
Считаю необходимым для упорядочения
всей жизни монастыря призвать как настоя-
тельницу монастыря, так и сестер прежде все-
го к миру, несению молитвенного подвига и
послушанию.
Сестры монастыря, коим назначено нести
то или иное послушание, беспрекословно обя-
заны его выполнять, памятуя, что основная
заповедь монастыря — это послушание. Те из
насельниц, в основном послушниц монастыря,
коим монастырская жизнь не по духу, могут
оставить монастырь и идти жить себе в миру.
Благословляю избрать из общего состава
монастыря двенадцать душ в качестве совет-
чиков игуменьи, коим именоваться «духовным
собориком», для обсуждения с игуменьей всех
хозяйственных и денежных операций...»
Но и на этом дело не кончилось. Страсти продол»
жали накаляться. Об этом свидетельствует третий до-
кумент. В апреле 1954 года, спустя два месяца после
15
епископского указа, он написан сторонниками «самой»
матушки настоятельницы и адресован уже самому
«Его высокопреосвященству высокопреосвященному Иоанну,
митрополиту Киевскому и Галицкому, патриаршему экзарху
всея Украины.
Мы, сестры Корецкого монастыря, с глу-
боким прискорбием доносим вашему высоко-
преосвященству о тяжелых и трагичных собы-
тиях, происходящих в нашей женской обители.
Причиной этих событий явились взбунто-
вавшиеся сестры. Чтобы привлечь на свою
сторону побольше сторонников, объявили: кто
будет поддерживать сторону матушки игуме-
ньи Магдалины, то будут раскаленным желе-
зом выпекать глаза, пахать на них землю, ве-
шать и гнать из монастыря. Смиренные мо-
нахини и послушницы, принимая во внимание
такие неслыханные угрозы, по своей слабости
присоединились к числу взбунтовавшихся, и
сейчас их число достигает до тридцати пяти
душ, но мы в количестве восьмидесяти пяти
душ держим справедливую, честную сторону
нашей матушки игуменьи. Взбунтовавшиеся
под командой благочинной Марианны начали
расправу со смиренными сестрами.
Дать власть такой благочинной, как Мари-
анна, — непростительная ошибка. Марианна
имеет большую склонность к спиртным на-
питкам и своим пьянством морально разла-
гает монастырских насельниц. То она была
связана с одной, потом связалась с другой, и
16
живут так и инокиня Лидия с Татьяной, и
Елена Харчук с Харитиной, и Марфа с Фоти-
нией, а когда последняя связалась с другой
монахиней, Марионилой, то та бегала топить-
ся. Кроме того, Марианна, еще будучи мир-
ской, сама гнала самогонку, и производила
попойки с бандеровцами, и даже была банде-
ровкой, «атаманкой».
Назначенный Владыкою перевыбор в со-
борик дал плачевный для монастыря резуль-
тат: выбраны три монашки, носящие только
название монашек, а остальные вообще бан-
да распущенных девок.
Бунтовщицы взяли верх, от всех кладовок
разбойническим способом отняли ключи и да-
же игуменские покои хотели отнять.
Спокойствие и молитвенное настроение не
только у честных сестер, но и у мирских на-
рушено. В город стыдно выйти, так как раз-
говоры и пересуды слышны в каждом уголке
и на улицах.
Припадая к святительским стопам вашего
высокопреосвященства, умоляем...»
Далее следовали подписи, подписи, подписи и кре-
сты — «за неграмотную монахиню такую-то...».
К своему удивлению, узнаю, что такого рода жа-
лобы отнюдь не дела давно минувших дней, не пре-
данья старины глубокой. И сейчас доведенные до
крайности монашки строчат их. Более того, изверив-
шись зачастую в помощи власти духовной, они обра-
щаются к светской, то есть советской, власти.
— Вот читайте, — секретарь райкома по пропа-
17
ганде протягивает мне густо исписанный неровными
крупными буквами листок.
Читаю: «Мы, монашки женского монастыря, от-
реклись от мирской жизни, от всего греховного, наше
дело труд и молитва. Но дело в том, что в монастырь
попали люди, которые пошли не по призванию, а для
того, чтобы черной рясой прикрыть гнусные дела
свои. В монастыре царит печальный ералаш и хаос.
Игуменья Евлогия наделена от природы звериной не-
навистью к людям, бессовестно изнуряет монашек тя-
желой работой и скудным питанием. Голодаем в сво-
их кельях. Ведь это позор на всю Европу. Государ-
ство строит дома для престарелых и обеспечивает их
питанием, а у нас старые монахини обречены на хо-
лод и голод. Материальные ценности монастыря вы-
возятся чемоданами в неизвестном направлении. Мы
надеемся, что гражданская власть нам поможет, так
как духовная почему-то никак не реагирует».
— Честное слово, — говорю я, — если бы здесь не
стояло имя настоятельницы, я бы подумала, что речь
идет о сегодняшнем дне, уж очень все похоже.
— И не ошиблись бы, — подтверждает секретарь
райкома. — Да и что удивительного? Настоятельни-
цы меняются, а порядки-то остаются прежними. Вот
и сейчас такое письмецо прислали, сам черт ногу сло-
мит.
Секретарь недоволен — горячая пора уборки, со
свеклой хлопот не оберешься, а тут...
— С буряками-то мы управимся, а вот этот бу-
ряк, — секретарь кивает в сторону монастыря, — осно-
вательной прополки требует. Только пусть сами и по-
лют. Мы в их дела вмешиваться не собираемся. За
18
чистоту церковных кадров радеть не будем. Церковь
у нас отделена от государства. Бывают, конечно, из
ряда вон выходящие случаи, когда государственная
власть принуждена вмешаться в то, что творится за
монастырской стеной, но это, повторяю, лишь в слу-
чае крайней необходимости...
Однако я слишком забежала вперед. Вернемся же
в монастырь, где отсутствует матушка Людмила,
уехавшая в Москву с жалобой.
Глава III. МОНАСТЫРСКИЕ НАСЕЛЬНИЦЫ
.. .Как я и полагала, большинство монастырских
насельниц — люди весьма преклонного возраста. Они
уже давно позабыли свое настоящее имя. «Авраа-
мия», — шепчет одна чуть слышно. «Поликсения»,—
шамкает беззубым ртом другая.
И не мудрено, что такая Авраамия забыла,
что когда-то ее звали Ксенией Степановной Тара-
сенко.
Ведь именно этого и добиваются от тех, кто пе-
реступит порог кельи, для того и дают новое имя. Вот,
мол, существовала когда-то Ксения. Отныне Ксении
больше нет, есть — Авраамия. Ксения была челове-
ком с земными интересами. Авраамия — раба божья,
ее интересует только то, что имеет отношение к цар-
ству небесному.
Так при входе в монастырь умирали Лидии, На-
таши, Ольги. Вместо них нарождались Асклипиодоты,
Голиндухи, Проскудии, Мардарии. Можно было из
Нины превратиться в Христодулу, что в переводе с
19
греческого означает «Христову рабу». Или стать Фе-
опистией — «богу верной».
Обычно черную одежду надевают в знак траура
по умершему. Но та, кто становилась монашкой, но-
сила пожизненный траур по самой себе, по своим
схороненным надеждам, помыслам, чувствам. Неда-
ром же говорится — постриженный что отпетый.
И в самом деле, что ждало их за дверью кельи?
Конечно, ни о каком продолжении образования
здесь и речи нет. Когда спрашиваешь у такой Авра-
амии или Поликсении, какое у них образование, они,
как правило, отвечают «домашнее». «Домашнее об-
разование» означает, что женщина умеет по складам
читать, с грехом пополам писать. Настолько с грехом
пополам, что лишь немногие могут подписаться пол-
ностью. И там, где требуется подпись, часто стоит
крест...
Какой профессии можно обучиться в монастыре?
Можно стать золотошвейкой — вышивать покровы зо-
лотом. Работа мелкая, кропотливая. К тридцати го-
дам полуслепая сделаешься. Можно стать садовни-
цей или огородницей. А то еще просвирницей — той,
что ночью приставлена к печи просвирки печь. Рабо-
та эта тоже не из легких. Как говорится в послови-
це— «скачет просвирня и задом, и передом, людям
не видно, так богу в честь». Завидной должностью
считается должность ризничной — заведующей цер-
ковной утварью — или казначеи. Неплохо заведовать
и свечным ящиком. Шутка сказать, распоряжаться
всеми свечками! Вот, пожалуй, и все, чего можно до-
стичь в монастыре.
Это, конечно, не считая продвижения по лестнице
20
монашеской иерархии. А здесь также существуют
свои ступеньки. Первая из них — послушница, вто-
рая — рясофорная послушница, третья — монахиня.
Говорят, нет такого солдата, который не мечтал бы
стать генералом. Каждая монашка тоже мечтает
стать настоятельницей. Однако пути, которыми при-
ходят к настоятельскому месту, поистине неиспове-
димы. . л
.. .Авраамия в монастыре целых полвека, а на-
стоятельницей так и не стала. «Родители мои были
селяне, занимались хлебопашеством», — говорит она
старые, забытые слова. Что знает эта несчастная дрях-
лая женщина о том, что творилось снаружи за эти
пятьдесят лет? В 1917 году свершилась Октябрьская
революция. Рушился старый мир. Народ поднял го-
лову. Но для Ксении Тарасенко переворот заключал-
ся в том, чтобы перешагнуть порог и стать рабой,
пусть божьей, но все-таки рабой. Теперь за стенами
борются за коммунизм, за изобилие. Но что это для
такой, как Авраамия, уже принявшей «великую схи-
му»— обет не вкушать ничего, кроме воды и хлеба?!
Любовь, дети, семья, завод, колхоз, театр, газе-
та—эти слова здесь даже не произносятся, — ведь
все это не существует для обрекших себя на монаше-
ство. Все радости жизни оптом принесены в жертву
тому, кого по странной иронии называют всемило-
стивейшим.
Молитва богу и послух, то есть физическая рабо-
та во имя его же, — из этого состоит вся жизнь мо-
нашки.
Приглядевшись, я поняла, почему некоторые мо-
лятся до полного изнеможения. Если не молиться,
21
время останавливается. Оно становится бесконечным,
тягучим, как резина. Насельницы по опыту знают —
чем думать, так уж лучше молиться. Молитва помо-
гает скоротать ночные часы, гонит прочь мысли, вся-
кие мысли, любые мысли...
В году, как известно, триста шестьдесят пять
дней и триста шестьдесят пять ночей. Если помно-
жить их на количество проведенных одной только
Авраамией в монастыре лет, то есть на пятьдесят, то
получится чудовищная цифра. Восемнадцать тысяч
двести пятьдесят суток, монотонных, однообразных,
схожих меж собой, как черные бусинки четок!..
Да, нелегко прожить их тут, эти увеличенные
вдвое сутки. Я говорю «увеличенные», потому что в
монастыре не существует ночи как таковой. Развин-
ченные нервы мешают уснуть. Каждую ночь раба бо-
жия Авраамия распластывается на холодном полу и
молит всеблагого о смерти. Широкие рукава ее чер-
ной мантии напоминают пыльные крылья ночной пти-
цы. Как и та, она бодрствует всю ночь напролет.
Лишь с первыми ударами колокола подымается Ав-
раамия на слабые, дрожащие ноги, стукаясь о стены,
спотыкаясь, бредет к выходу. Но, даже выйдя за
дверь, она не ощутит света. Подобно жалкой ночной
птице, схимница тоже слепа. И она лишь вперяется
незрячими глазами в ту сторону, откуда где-то да-
леко за стеной должно всходить солнце...
Много таких, как Авраамия, в здешней обители.
И Поликсения тоже стара и тоже слепа. И Филарета
тоже... Я уже совсем было решила, что в монастыре
одни старушки, когда случай свел меня еще с одной
насельницей.
22
Глава IV. ОРЕСТА, РАБА БОЖИЯ...
Рясофорная инокиня Ореста еще молода и еще
красива. Я говорю «еще» потому, что уже залегли
на ее лбу глубокие морщинки и ранняя седина мель-
кает в черных густых волосах. А ведь лет инокине
всего тридцать с небольшим!
Нет, Ореста пока не монашка — над ней не свер-
шился обряд пострижения, помертвевшие от страха
губы не произнесли сурового обета навечно остаться
дщерью обители. Она всего лишь послушница, прав-
да послушница рясофорная, так сказать повышенно-
го типа, то есть получившая от настоятельницы бла-
гословение на ношение «рясофора» — рясы и клобука.
Рясы, но не мантии, ибо носить мантию удостаивают-
ся только постриженные.
Ореста каких-нибудь два года в монастыре. Как
и другие, она тоже несет наложенный на нее послух.
Но послух может быть легким, а может быть тяже-
лым — все зависит от того, станешь ли ты матушки-
ной фавориткой или нет.
Оресте не повезло — ее невзлюбили за откровен-
ный нрав, за острый язык, за нетерпимость к лести.
И вот, дабы выбить из нее строптивый дух, ей велено
было таскать на себе ежедневно по двести ведер
воды.
Я вижу, как согнутая в три погибели под тяже-
стью коромысла Ореста в который раз за день взби-
рается по крутой тропинке, ведущей от речки к ого-
роду.
— Старайся, Ореста, старайся, раба божия, для
бога небось работаешь, — подгоняет уставшую
23
женщину помощница игуменьи, грузная старуха с оп-
лывшим лицом. — Помни: монашке лень не к лицу.
Небось в трапезной так по целой ковриге за щеку
мечешь. Лучок-то с огорода украдкой полными сум-
ками таскаешь.
Ореста меняется в лице — куском хлеба, пучком
лука попрекают! А сколько она ведер на своих пле-
чах перетаскала — это, видно, не в счет! И повора-
чивается же язык обвинить ее в лени! Да она вся
высохла здесь, побледнела, похудела, в чем только
душа держится. Будь мать в живых, она, наверно,
и не узнала бы свою родную дочь. Эх, чуяло, видно,
материнское сердце, когда противилась Лидиному
уходу в монастырь...
Вечером в келье Ореста рассказала мне свою гру-
стную историю.
...Два года назад была она Лидией Гридневой.
Кончила школу. Потом курсы. Получила диплом ра-
ботника торговли. Работала. Сперва заведующей от-
делом, потом целым магазином. Работа ей нравилась.
Все шло хорошо. И вдруг однажды в ее магазине
обнаруживается крупная недостача. Гриднева упер-
лась— не может быть этого. Откуда ей взяться? По-
требовала расследования. Директор торга вызвал
строптивую заведующую к себе и настоятельно посо-
ветовал уладить дело без шума — а то... Угроза про-
звучала весьма недвусмысленно. И пусть она и на
будущее зарубит себе на носу, что с ним, директо-
ром, надо уметь сработаться.
После этого разговора смутные подозрения, кото-
рые бродили в голове у Лиды, подтвердились. Да,
это не иначе как дело рук самого директора. Это он
24
все подстроил, чтобы отомстить подчиненной, кото-
рая упорно отказывалась принимать участие в его
махинациях. Уверенная в своей правоте, Лида попро-
бовала побороться. Но тщетно. Запуганная напущен-
ными на нее ревизорами, она махнула рукой и скрепя
сердце внесла из своих сбережений недостающую
сумму...
Но с той поры стали ее одолевать сомнения: если
такое творится, существует ли вообще справедли-
вость? Разочарование привело ее в церковь. В церк-
ви сам отец Александр обратил внимание на новую
прихожанку — она выделялась молодым лицом. Свя-
щенник побеседовал с ней по душам. Пригласил еще
заходить. Пришла. Раз, другой, третий. Отец Алек-
сандр исподволь усугублял ее настроение. «Да, —
грустно вздыхал он, — мирская жизнь — сплошной
обман. Суета сует и всяческая суета». А потом стал
надоумливать Лиду поискать справедливости в оби-
тели Христа...
Когда Лидия поделилась своими намерениями с
матерью, та ужаснулась:
— Доченька! Да за что же ты сгубить себя хочешь
во цвете лет?!
Лидия любила мать и не захотела нанести ей
удар. В монастырь она пошла уже после ее смерти.
И не только сама пошла — и младшую сестру с со-
бой пойти уговорила: «Как-то ты одна останешься? ..»
Так не стало Ольги и Лидии Гридневых и появи-
лись послушница Мардария и рясофорная инокиня
Ореста. В монастыре показалось им страшно, пусто
и одиноко. Да и что удивительного — ведь они были
молоды и, в отличие от старушек — божьих одуван-
25
чиков, имели образование. А здесь им нужно было
не только смирять свои желания, здесь и ум был
обречен на бездействие. Неприятно поразило их не-
равенство: одних жестоко эксплуатировали, у дру-
гих— что ни день сплошная масленица. Разочарова-
ние караулило их на каждом шагу. Осиротевшие се-
стры ожидали увидеть в настоятельнице вторую
мать — ведь недаром же ее и зовут-то матушкой, — а
матушка оказалась мачехой, черствой, неприветли-
вой, деспотичной, падкой на лесть.
А какое недоверие царит в божьей обители! Заме-
тила ли я ящички и комодики в коридорах?
Да, заметила. Меня еще страшно поразило, что
каждый ящичек заперт навесным замком. Оказывает-
ся, у каждой сестры свой ящик и свой ключик, — ке-
лейницы, не доверяя друг другу, запирают и куски, и
вещи, и огарки свечей.
Бессонными ночами, ворочаясь с боку на бок на
жестком ложе, сестры тихим шепотом — не услышал
бы кто-нибудь и не донес самой Людмиле — вспоми-
нали родной дом, добрую маму, подружек. А как ин-
тересно было учиться! А сколько новостей бывало на
работе! Не то что здесь.
Сестры так и засыпали в слезах. Еще затемно
тревожные звуки колокола врывались в келью. Глу-
хие, будоражащие, они проникали сквозь толщу стен.
И от нарастающего звона уже никуда нельзя деться
и некуда укрыться в этой крошечной камере для по-
жизненно заключенных. Послушницы испуганно вска-
кивали навстречу новому монастырскому дню. Что
сулил он им? Да все то же — молитвословие, коле-
нопреклонение, деннонощное стояние, изнурительный
26
послух и полунощные песнопения... Зато градом, как
из рога изобилия, сыпались на новоиспеченных на-
сельниц попреки, угрозы, наказания...
Та, что недавно еще была Лидией, молча глотает
слезы. Не за этой ли справедливостью пришла она
сюда?
— А где же сестра? — спрашиваю я.
Ореста горько вздыхает:
— Туберкулезом заболела. В здешних-то сырых
стенах да при такой работе надорвалась, бедняжка,
а питание вовсе никудышное. Правда, врачи, дай им
бог здоровья, настояли-таки, поместили сестренку в
туберкулезный санаторий. А потом на курорт отпра-
вили. Да только уж очень она плохая стала. А ведь
какая девчонка была — кровь с молоком!
Ореста тихонько плачет.
— Теперь и вообще не с кем слово перемол-
вить, — говорит она сквозь слезы. — Раньше кроме
сестры была еще хоть Мария Каун. Сдружились мы
с ней. Однолетки. Да и женщина она культурная —
педучилище окончила. Учительницей работала.
— Учительницей? — поражаюсь я. — И пришла
сюда?
— В личной жизни у нее разочарование получи-
лось, — вздыхает Ореста. — Любовь, одним словом,
не удалась. Ну и решила с горя. Родители ее, как и
моя мать, тоже против были. А она все же на своем
настояла, пошла. Только пойти-то она пошла, да то-
сковала сильно. Сперва все старалась молиться по-
больше, чтоб за молитвой забыться. Но только и мо-
литва ей плохо помогала. Смутная такая, бывало,
бродит, молчаливая. Спросишь ее: «И что у тебя на
27
уме, Мария?» А она ничего не ответит. Отмалчивает-
ся. Прямо на глазах таять стала. А как-то однажды
на утренней молитве недосчитались ее в церкви.
Я подумала, что она приболела. Побежала к ней,
чаю с хлебом из трапезной принесла. Вхожу, а в
келье ни души. Только на столе бумажка белеет.
Прочитала: «Ухожу в мир. Бывшая Мария».
Ореста замолкает и сидит задумавшись.
— И что же Мария? Так и не вернулась? — я во-
просительно смотрю в грустные черные глаза.
— Нет, — качает головой Ореста. — Конечно нет.
Уж если кто в мир уйдет, разве он оттуда вернется
сюда? — Она говорит это так, как будто за этим от-
ветом многие часы и ее собственных раздумий.
Осматриваюсь в келье. Сквозь узкое оконце па-
дает скупой свет. Обшарпанные стены. Облупленные
половицы. Старенький колченогий стол, две табурет-
ки, икона с неугасимой лампадкой в углу. Жесткая
деревянная скамейка для спанья перегорожена по-
середине, совсем как на вокзале в зале ожидания.
Впрочем, разве для тех, кто спит на этой скамье, вся
земная жизнь не есть лишь временное прибежище,
недолгая остановка перед отправкой на вечное место-
жительство?
Но, в отличие от железнодорожной станции, сюда
не долетают ни свистки паровозов, ни говор людей,
ни веселая сутолока...
В келье нет зеркала, — не положено любоваться
собой — «тешить беса» рабе божьей. Но к чему Оре-
сте зеркало? Она и без него знает, как состарили ее
эти мрачные стены и долгие бессонные ночи.
Да, в монастыре особенно страшны ночи. Все, что
28
днем притаилось, что при свете дня удается забыть,
отодвинуть в глубину памяти, — все это оживает, как
только потухнет свет. Даже кусты за окном выгля-
дят печальными монашками в черных рясах. Как в
молитвенном экстазе раскачиваются они на ветру,
умоляя о чем-то. А над ними символом неотвратимо
нависшей смерти высится, подобно мертвецу-велика-
ну, окутанная белым саваном громада колокольни.
И ее мертвый язык зловеще раскачивается в черном
проеме огромного зияющего рта...
Ореста лежит с широко раскрытыми глазами, и
видения обступают ее со всех сторон. Кто эта печаль-
ная женщина с таким добрым и таким знакомым ли-
цом? Ореста всматривается в угол. Да это же мама!
Вот она зовет ее: «Лидочка! Дочка моя милая! Не
ходи ты в монастырь! Не губи ты свою молодость!
А куда ты младшеньку-то девала? Где она, моя пе-
вунья-птичка?» Ореста дрожит, мечется по лавке.
«Иди в обитель бога, дочь моя! Гони от себя гре-
ховные мысли!» — слышится ей другой голос. Ореста
никак не может припомнить, кому он принадлежит.
Ах, да это же отец Александр, тот самый, что угово-
рил ее стать монашкой...
«Ты должна внести эти деньги, ты должна внести
их, Гриднева, иначе пеняй на себя». А это еще кто?
Да это же директор торга...
Ореста вскакивает. Рухнув на колени, бьется го-
ловой о стертые от поклонов половицы.
— Спаси, господи! Наставь, господи! — до самого
утра не замолкает ее отчаянный вопль...
Утром на Оресту больно смотреть — на изжелта-
бледном лице залегли под глазами темные круги.
29
— А вы не пробовали читать? Может, чтение
отвлекло бы, рассеяло? — осторожно спрашиваю я,
Ореста невесело усмехается:
— Пробовала, Вон она, моя библиотека.
В Орестиной библиотеке всего две книжки: тол-
стая — библия и совсем тоненькая — «Жизнеописа-
ние девицы Мелании, затворницы Елецкого Знамен-
ского, на Каменной горе, девичьего монастыря». Лю-
бопытно, о чем здесь пишется.
Читаю и убеждаюсь, что такое чтение выбрано
для Оресты не без умысла. Дело в том, что расска-
занная в книжице история имеет поразительное сход-
ство с ее историей. И что, по-видимому, еще важ-
нее— должна иметь и сходный конец.
Жила-была на свете девица Мелания. Она была
молода и хороша собой. Правда, Мелания была ку-
печеской дочерью, в приданое за которой шла отцов-
ская лавка. В этом, пожалуй, и вся разница. Мела-
ния явилась в монастырь не одна, а тоже прихватив
с собой сестру. Правда, купеческие дочери не были
обучены грамоте. И поэтому они попросили у мона-
стырского священника обучить их хотя бы азам:
«А то ведь и молитва не молитва, а так — отсебя-
тина». — «Да на что вам учиться по книгам? — изу-
мился отец Тихон. — Вас благодать божия свыше на-
учит. ..»
«Так и сбылось, — утверждает автор, — неграмот-
ные, они знали все нужное ко спасению душ и, к удив-
лению, часто выражали словами святого писания то,
чему научились от бога...»
.. .Ореста и Мардария не только умели читать и
писать — они прошли разные предметы в объеме пол-
30
ной средней школы. Их потянуло к чтению — книга
могла скрасить унылое монастырское житье.
— Читать? — Брови настоятельницы гневно по-
ползли вверх. — А отдает ли себе послушница отчет,
где она находится?
Ореста молча наклонила голову — отдает, мол.
— Может быть, сестре Оресте, — не без издевоч-
ки поинтересовалась матушка, — захотелось перечи-
тать «Как закалялась сталь»? Так да будет ей из-
вестно, что монашке положено закалять свою волю
другими методами, как-то: послушанием, терпением,
молитвой...
Ореста кусала губы, чтоб не расплакаться от
обиды. Сестра Мардария стояла ни жива ни
мертва.
— Иди и молись, пусть господь вразумит тебя,—
настоятельница совершила крестное знаменье.—
И помни: молитвы надо читать, молитвы. Кстати, про-
чтешь сверх положенного триста раз «Богородица,
спаси мя, грешную». Да с земными поклонами, а не
с поясными, — строго приказала она. — А уж если ты
такая охотница до чтения, то я сама подберу тебе
душеспасительное...
Матушка не забыла своего обещания. Не прошло
и недели, как она вызвала Оресту и вручила ей весь-
ма достойное сочинение святого человека отца Ма-
кария. ..
Да что и говорить — выбор книги был обдуман,
даже обстановка, в которой жила бывшая купецкая
дочь, очень походила на ту, в которой живет бывшая
заведующая магазином. «В келье у них, кроме кув-
шина с водой и малого запаса сухарей, ничего не
31
было... Одежда их была ветхая, с заплатами... Они
имели обильный источник слез и плакали ежедневно
о грехах своих неутешным плачем...» Точь-в-точь как
и Ореста с сестрой. Неутешный плач уже довел Мар-
дарию до туберкулеза третьей стадии. Что-то ждет
впереди ее старшую сестру?
Мелания в конце концов стала затворницей и во-
все перестала выходить из кельи. Лишь после смерти
с трудом удалось стянуть грубую тесную власяницу,
которая «приросла к телу подвижницы и служила ей
бессменным одеянием».
Зато после смерти она сподобилась стать святой
и творить чудеса. Как-то на кладбище явился кре-
постной помещика Поджидаева Дмитрий Трофимов,
который «страдал беспрерывным дерганьем жил в
языке». Он «зашел на гроб девицы Мелании и, с мо-
гилы ее взявши нескольку песку, положил на свой
дергающийся язык и часть песку даже проглотил, от
чего почувствовал в языке своем спокойствие...»
Вот, выходит, какую участь уготовили Оресте! Но
последует ли она примеру почившей в бозе Мелании?
Кто знает, как-то сложится дальше ее судьба? Воз-
можно, отупев от мертвящей монастырской скуки, от
душевной пустоты, от горечи неутоленных желаний
и несбывшихся надежд, она с годами смирится и по-
корно подставит голову под ножницы, которые не
только раскромсают крестообразно ее прекрасные во-
лосы, но и положат крест на всю ее жизнь. А когда
щеки ее пожелтеют, как старый пергамент, а отвык-
шие от солнца глаза потускнеют, она примет «вели-
кую схиму» и обречет себя на затворничество, на хлеб
и на воду. Возможно, дабы достичь наивысшего бла-
32
гочестия, еще заживо станет спать в персональном
гробу — ведь по монастырскому уставу положено счи-
тать ложе сна одром смерти! И за ворота монастыря
она выйдет только мертвой — когда ее понесут хоро-
нить на монастырское кладбище, расположенное за
городской чертой...
На может быть и иначе. Ведь Ореста еще не ска-
зала своего последнего слова. Да, она несет свой по-
слух. И отстаивает положенное. И отмаливает поло-
женное. Но где-то в глубине ее глаз еще не погасли
огоньки. Пусть слабо, но она еще пробует протесто-
вать. Еще не все в ней смирилось. Еще не решилась
она произнести обета. Еще не приняла решения на-
вечно, до гробовой доски связать себя с обителью,
стать черной монашкой...
Достанет ли у Оресты сил и мужества уйти из мо-
настыря, как ушла в свое время Мария Каун? Или
и ее и ее сестру постигнет жалкая участь бывших се-
стер Кун, ныне Филареты и Поликсении — дряхлых,
слепых, молящих бога о смерти как о единственной
милости?!
Глава V. ФАВОРИТКА МАТУШКИ
.. .В углу двора под палящими лучами солнца
идет пилка и рубка дров. Путаясь в длиннополой
одежде, немощные старухи орудуют пилами и топо-
рами.
— Бог в помощь, сестрицы, — проплывая в сад,
бросает розовощекая особа, чьи пышные формы, в
моем представлении, никак не вяжутся с монастыр-
33
ским аскетическим режимом. Как видно, личная се-
кретарша Людмилы Первой и регентша церковного
хора Евдокия Веселик не очень-то изнуряет себя по-
стом и молитвой. — Да, кстати, — замедляет шаг Ев-
докия, и в ее заплывших голубеньких глазках заго-
раются злые искорки, — а чего это вас, сестрица, сего-
дня на клиросе не видать было?
— Горло у меня болит, надорвала. Сами знаете,
по пять часов на дню петь приходится, — хрипит ху-
денькая женщина. В руках у нее тяжелая охапка по-
леньев, которые она в смущении не знает куда де-
вать.
— От своего послуха увиливаете, сестрица, — в
голосе регентши звучат металлические нотки. — Как
литургия, так у нее горлышко разбаливается.
— Да вы посмотрите только, — открывает рот
та, — вон и сестры видали — все горло распухло.
— Что мне-то смотреть? Всевышний все видит.
Накажет тебя бог. Помяни мое слово, накажет. Чтоб
сегодня же была! — И она скрывается среди сирене-
вых кустов...
Послушница Вера Боронина нагружает на себя
охапку и сгибается под ношей. Я уже понимаю, что
будет дальше — поплачет женщина тихонько в по-
душку и с первым ударом колокола поспешит занять
свое место на клиросе...
.. .В огороде и саду тоже видны согнутые спины
рабов божьих. Многовато, однако, над ними над-
смотрщиков!
И в церкви кипит работа. Драят толченым кирпи-
чом ризы, оттирают замусоленные от прикладывания
стекла икон, отмывают затоптанные каменные пли-
34
ты пола и закапанные воском канделябры. И тут на
каждого работающего хватает указчиков...
.. .Два часа. Время вкушать обеденную трапезу.
Со всех сторон тянутся к трапезной монашки. Да,
кормят здесь не густо — жиденький супец, каша с
кружочком постного маслица.
Но неужели все питаются так?
Мои скептические размышления получают новую
пищу: мимо прошмыгивает какая-то проворная фи-
гура с большим подносом, накрытым салфеткой. Но
как ни быстро проносится монастырская «официант-
ка», я успеваю уловить аромат мяса. Как? Ведь по
монастырскому уставу монашкам не положено есть
мясного, кроме великих праздников — рождества или
пасхи. Но сегодня не рождество и не пасха. Инте-
ресно, кому же предназначено это лакомое блюдо?
Иду вслед за подносом и попадаю в келью. Впро-
чем, это целая палата — большая, светлая, чисто
прибранная. Горят свечки возле нарядно убранного
цветами киота. На столике — фрукты, шоколад, пе-
ченье. На пышно взбитой перине, на подушках и ду-
мочках не лежит — покоится девица с одутловатым
лицом. И тело у нее тоже рыхлое и дебелое.
— И приснился мне сон, — расслабленным голо-
сом повествует лежащая, — будто вскочило у меня
на левом глазу бельмо.
Доброхотные сиделки в черных косынках, обре-
тающиеся возле и готовые исполнить любую прихоть
девицы, испуганно крестятся: увидеть во сне бельмо
на левом глазу — дурной знак.
— Не иначе как меня кто-нибудь обманет, — лицо
предсказательницы куксится. И по пухлым щекам
35
начинают ползти слезы. Встревоженные доброхотные
сиделки окружают плачущую, принимаются ее успо-
каивать, называют сестрицей Валечкой. Чья-то рука
будто ненароком нет-нет да жадно огладит пышные
плечи, скользнет по груди...
Кто же она такая?
Валечка, Валентина Аристархова, появилась в
здешней обители несколько лет назад, было ей тогда
всего двадцать два года. Она имела среднее образо-
вание. Но почему же тогда показалась ей заманчи-
вой профессия просвирницы, пекущей «божьи пирож-
ки», золотошвейки, вышивающей покровы, или заве-
дующей свечным ящиком?
С тех пор как отец погиб на фронте, ее мать ухва-
тилась за религию, как за спасительную соломинку,
которая сможет ей помочь в горе. Обоих сыновей
благословила в священники. Валентину — младшень-
кую— при себе оставила. Тоже, само собой разу-
меется, к молитвам да к постам приучила. Жизнь
представлялась Валентине пресной, как просвирка.
Работой она откровенно тяготилась. Работала с лен-
цой. Дома тоже было скучно до зевоты. Приелись
одни и те же постные лица, одни и те же постные
разговоры, одна и та же постная пища. И вот в один
прекрасный день Валентина сбежала с приглянув-
шимся ей бродячим монахом... Больше года про-
странствовала она. Менялись церкви, менялись и
спутники... Наконец обеспокоенным братьям удалось
напасть на сестрин след. Священники принялись уве-
щевать беглянку. А видя, что добром не справиться,
пригрозили карой господней.
Валентина искренне удивилась:
36
— Сами же все уши прожужжали, что для бога
нужно всем пожертвовать, а теперь...
Но братья были неумолимы, и заблудшая овца
принуждена была вернуться домой. Однако за ней
требовался глаз да глаз — а то как бы, упаси бог,
опять чего-нибудь не выкинула... Вот тогда и со-
зрело решение отправить Валентину за монастырские
запоры — все подальше от соблазнов. Валентина по-
началу отмахнулась. И чего она там не видала? Ску-
кота одна, да и работать заставят в три погибели.
Братья обнадежили: пусть не боится, пусть толь-
ко попробует — назад ей путь не заказан. Все лучше,
чем так-то небо коптить.
Валентина согласилась попробовать. Авось хуже,
чем дома, не будет...
Прием, оказанный новенькой послушнице в мона-
стыре, превзошел все ее ожидания. Настоятельница,
умиротворенная крупным вкладом, который пожало-
вали в монастырскую казну братья Аристарховой,
встретила Валентину с распростертыми объятиями.
Была и еще причина — трудно залучить теперь в мо-
настырь молодежь!
Самой Валентине монастырь пришелся по вкусу.
Здесь, оказывается, можно было и спать на мягких
пуховиках и питаться не хлебом единым. О нет, Ва-
лентина и не собиралась ни печь просвирки, ни кор-
петь над вышивками. Она метила даже повыше, чем
на место заведующей свечным ящиком. Истеричная
по природе, она охотно согласилась играть поручен-
ную ей матушкой роль ясновидящей. Но только ли
для этой роли предназначалась эта пышнотелая де-
вица? По монастырю ходит слух, что по ночам
37
Валентина играет роль еще более неблаговидную. По-
видимому, со времен «Монахини» Дидро монастыр-
ские нравы мало изменились...
Глава, VI. В НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО...
Спрашиваю как-то у знакомой монашки:
— А которая здесь Надежда Лашта?
— Тс!— монашка предостерегающе прикладывает
палец к губам. — Надежда у нас в опале. А о Фекле
Бондарен, да об Анне Щербак, да о другой Фекле,
Сысонюк, и поминать не дозволено.
— Что значит поминать? Их самих разве здесь
нет?
— Конечно нет. После той истории с сахаром... —
И монашка опасливо оглядывается — не услышал бы
кто ненароком.
Впрочем, ей нет нужды пересказывать мне исто-
рию с сахаром — я знала о ней и раньше.
.. .Ночью двадцать четвертого декабря на складе
корецкого сахарного завода была взломана решетка
и похищено несколько мешков сахарного песка. Вско-
ре преступников удалось задержать. Однако краде-
ное они уже успели сбыть.
— В монастырь продали, — сознались ворюги.
— Судя по почерку, и другая кража, три месяца
назад, на этом же складе, тоже ваших рук дело?
Деваться некуда — пришлось припертым к стене
преступникам признаться: да, их, а краденое, как и в
этот раз, в монастырь сбыли.
Это и был как раз тот случай, о котором говорил
38
секретарь райкома, тот крайний случай, когда госу-
дарственная власть не может не вмешаться в мона-
стырские дела.
Вежливо доложив тогдашней настоятельнице Ев-
логии о цели своего прихода, работники уголовного
розыска предъявили ордер на обыск...
— Ищите, — с видом оскорбленной невинности
вздохнула настоятельница.
— Но ведь вы говорите, что воры те мужского
пола, а нам, монашкам, и смотреть-то на мужчин не
положено, — регентша Евдокия быстренько потупила
долу свои веселые глаза...
— Ничего не поделаешь, — развел руками работ-
ник уголовного розыска, — как говорится по вашей
же пословице — на бога надейся, а сам не плошай...
И пришедшие приступили к обыску. Искали в
трапезной, искали в келарне, даже на колокольне.
Однако мешков с сахаром действительно нигде не
было. Уж не возвели ли ворюги напраслину на
тихую обитель? Оставался неосмотренным один ал-
тарь. Но ведь это святая святых. Вряд ли они посмеют
осквернить свою же святыню. Впрочем, осмотреть
алтарь они обязаны.
— Это место свято, — категорически воспротиви-
лась матушка, — сюда допускаются только священ-
нослужители.
Работники уголовного розыска принесли свои из-
винения и... переступили порог алтаря.
.. .Мешки с ворованным сахаром были найдены
именно там, в «святая святых» обители, где неумолч-
но славословили как одну из основных заповедей за-
поведь «не укради»...
39
Началось следствие.
И выяснилось, что в ночь под светлое рождество
Христово в монастырскую калитку раздался тихий
стук. Но как ни тих был тот стук, он был услышан —
похоже, что по ту сторону его поджидали.
— Кого это бог послал? — сразу же спросил ти-
хий голос.
— Христа величаю, а вас с праздником поздрав-
ляю, — послышался ответ.
Калитка открылась. Пять черных фигур, волочив-
ших за собой что-то тяжелое, быстро проскользнули
внутрь.
Может быть, то были ряженые, которые, по ста-
ринному обычаю, ходят в такую ночь колядовать?
В таком случае ряженые хорошо знали не только
обычаи, но и расположение монастырских лабирин-
тов, потому что прямехонько направились к настоя-
тельским покоям.
Как ни странно, но появление мужчин в женской
обители, да еще в столь поздний час, не вызвало ни-
какого переполоха.
Сама матушка-настоятельница, вышедши навстре-
чу ночным пришельцам, ласково их поприветство-
вала.
— Метель нынче бог дает. А уж если на рожде-
ство Христово метель — точная примета: пчелки хо-
рошо роиться будут. Дай-то бог, — и она умиленно
перекрестилась.
Ряженые выложили свой товар и назначили цену.
Цена была значительно ниже той, по которой сахар
продается в магазине.
Не прошло и получаса, как гости, довольные
40
быстрым оборотом дела, покинули обитель. Мешков
при них уже не было...
.. .Вскоре выяснилось, что это воры-рецидиви-
сты.
И вот настал день суда...
И неожиданно рясофорная инокиня Надежда
Лашта заявила:
— Я виновата, я за все и в ответе.
— Свидетельница Лашта, — строго предупредил
судья, — если вы не боитесь понести наказание по
статье сто семьдесят восьмой Уголовного кодекса
УССР за ложные показания, то побойтесь хоть нару-
шить божью заповедь: «Не произноси ложного сви-
детельства на исход ближнего твоего».
Лашта потихоньку сморкалась в платочек, но про-
должала стоять на своем.
— Но ведь сначала вы говорили, что и в глаза не
видели этого сахара, не так ли?
Лашта только ниже наклонила голову.
И другие свидетельницы — Сысонюк, Щербак,
Бондарец — тоже изменили свои показания. Ход
ясен — во что бы то ни стало выгородить игуменью...
Воры получили по заслугам, а наказывать за чу-
жие грехи явно наговаривавших на себя монашек
суд не захотел.
— Не успел кончиться суд, — испуганно озираясь
по сторонам, шепчет монашка, — матушка от них, го-
ремык, решила избавиться. «Не желаю, — кричит,—
держать в обители таких, которые совесть свою в не-
чистоплотных делах замарали!» А ведь уж кому, как
не ей, ведомо было, за кого они на себя-то вину
взвалили. Но ничего не поделаешь: раз матушка
41
распорядилась — выгнали свидетельниц из монасты-
ря. Не приведи господи еще раз увидеть, что здесь
творилось!—Монашка крестится. — Плач и скрежет
зубовный. Летят это через стену прямо в грязь их-
ние подушки да сундучки, а они, сердечные, стоят
за воротами и горючими слезами обливаются. И ведь
хоть бы было за что! А то, вот тебе крест, не за что!
Мне Лашта сама говорила, — рассказчица понижает
голос до еле слышного шепотка, — они того сахару
и в глаза не видывали. Просто благочинная ей при-
советовала: «Возьми, раба божия, вину на себя».
Надежда ей сперва стала возражать: «Как же взять-
то? Ведь это грех — напраслину на себя возводить».
А благочинная только посмеялась над ней: «Без
греха-то, говорит, веку не изживешь, без стыда рожи
не износишь. А за такой грех-то сам бог тебя прос-
тит. Ведь ты монастырь от худой славы спасешь. Ну
и мы тебя, конечно, не оставим...» Вот Лашта и ре-
шилась. Спасла... — Монашка утирает кончиком
платка покрасневшие глаза.
— И куда же они девались? — спрашиваю я.
— Эх, сестра, — машет рукой моя собеседница,—
куда же им, старым да больным, деваться было?
Кому они теперь нужны? Родных-то днем с огнем не
сыщешь. Лашта кое-как на коленях выползала себе
прощение. А остальных так и не вернули. Посели-
лись они тут неподалеку. Угол у добрых людей сни-
мают. Кое-как перебиваются. В колхоз иногда свек-
лу убирать ходят, все по малости заработают. Дав-
ненько я к ним не наведывалась. А то как урву
часок, потихоньку нет-нет да и захаживаю. Хоть к
празднику чего-нибудь сунешь. Хочешь, завтра с то-
42
бой сходим? Они тут неподалеку живут. Только смо-
три, про то — молчок... — и она прикладывает палец
к губам.
.. .Они жили на окраине Корца. Анна Щербак и
Фекла Сысонюк — совсем старенькие, Фекла Бонда-
рец — помоложе, но тоже до времени увядшая, с хи-
лой, впалой грудью.
Они рассказывают с трудом — слезы душат их. Са-
харных бисеринок, наполнявших мешки, было, наверно,
куда меньше, чем слез, что пролили они за эти годы.
С горестным недоумением вспоминают они о том,
что с ними произошло. И как же господь бог мог
допустить такое? В общей сложности они трое про-
вели в монастыре сто двадцать лет. До седьмого
пота потрудились на благо своей обители. Анна была
мастерица рукодельничать. Обе Феклы работали «за
мужика» — и дрова в лесу рубили, и косовицу ко-
сили, и ведра несчитанные на поливку перетаскали.
А взамен что они получали? Скудную еду в общей
трапезной. А из тех посылок, что приходили в оби-
тель, на их долю доставались не продукты, не день-
ги— одни только записочки, за кого молиться во
здравие, а за кого — за упокой. Записок тех, правда,
много перепадало...
Чего же ради они добровольно обрекли себя на
тяготы монастырского затворничества? Только ради
веры. На алтарь своей веры они принесли даже ложь,
потому что считали ее «ложью во спасение» все
той же веры и полагали, что на настоящем господ-
нем суде правда выяснится. А пока пусть будут они
страдалицами за веру (ибо земной-то суд их, ко-
нечно, покарает).
43
Но получилось иначе: земной суд отлично во
всем разобрался. А вот перед своими оправдаться
оказалось невозможно...
Я припоминаю — висит в корецкой церкви краси-
вая хоругвь. На ней чуть не аршинными буквами
вышито: «Милосердие господа — безгранично». Мо-
жет быть, ту хоругвь тоже вышивала Анна Щербак?
В религиозных книгах что ни страница — тоже
упоминается милосердие.
Вот оно, передо мной, это хваленое милосердие.
Теперь-то я прекрасно знаю, как оно на самом деле
выглядит. Вот сидит Анна Щербак — полуслепая,
сморщенная, как печеное яблоко. Фекла-старшая —
со скрюченными, натруженными руками и ногами в
разбухших венах. Фекла-младшая кашляет — тубер-
кулез разъедает ее легкие.
— Боже милосердный, услышь нас, — шепчут они.
Шепчут, не надеясь, что их хоть когда-нибудь услы-
шат. ..
Глава VII. ДЕРЕВЯННЫЙ МУЖЧИНА
В гостевых покоях мое внимание привлекла лю-
бопытная вещица — барометр, сделанный в виде де-
ревянной беседки. Мне объяснили, что в плохую
погоду из этой беседочки выходит деревянная жен-
щина, а в хорошую — «как ясное солнышко дляжен-
ской-то обители» — появляется деревянный мужчина.
И побожились, что других, мол, не деревянных муж-
чин в монастыре не водится.
Но зря мне показывали барометр. Ей-богу, зря.
Теперь уже доподлинно известно, что в монасты-
44
ре гащивали не только простые смертные мужского
пола. Долгое время там жил даже «апостол Андрей».
Поскольку он скрывался в женском монастыре, то
голову покрывал платочком и носил платье пониже
колен. Не в пример бородатым древним мужам, но-
воявленный апостол был молод и чисто выбрит.
Когда милиция напала на след того, кто имено-
вал себя апостолом Андреем и следы эти привели в
монастырь, ничего не подозревающий апостол как
раз брился. За жужжанием электробритвы святой
не расслышал предупредительного стука в дверь —
в таких случаях он поспешно ретировался в шкаф.
И дверь открылась.
— Надеюсь, вы не будете утверждать, что являе-
тесь монахиней? — вежливо осведомился участковый
уполномоченный, разглядывая недобритую, покры-
тую рыжей щетиной физиономию.
— Я апостол Андрей Первозванный, принес на
землю слово божие! — вспылил тот.
— Какой там Андрей Первозванный! — отмах-
нулся уполномоченный. — Самозванный — это дело
другое. Ведь ты Никита Григорьевич Радчук, тысяча
девятьсот тридцать восьмого года рождения, член
секты истинно-православных церковников. И ваши
апостольские деяния тоже не остались в тайне.
Уполномоченный имел в виду не только его впол-
не земные шашни с монахинями.
Как потом оказалось, Андрей был не единствен-
ным гостем обители. И остальные апостолы — члены
«истинно-православной церкви» — время от времени
находили себе тайное убежище в этих гостеприим-
ных стенах. В том числе и сам руководитель секты
45
Леонтий Грицан. Грицан именовал себя не более не
менее как Ильей-пророком, сошедшим на землю для
спасения души человеческой. На самом же деле он
бывший конокрад. А так как планы его были широ-
кими, Грицан нашел себе помощников подходящего
толка и нарек их апостолами, посланцами господа.
Апостолами оказались бывшие петлюровские офице-
ры, братья Василь и Ефим Яремчуки, фашистский
староста Максим Зайка, самогоноварщик Яков Сы-
сонюк, бывший уголовник Михаил Гнесюк, бывший
кулак Кирилл Козырчук и недоучка Никита Радчук.
Под звон корецких колоколов сектанты исподволь
нашептывали прихожанам, особенно молодым, что
«советская власть не от бога, а раз так, значит, надо
отказываться от всего советского: в колхозах не
работать, в школах не учиться, в армии не слу-
жить».
А когда спустя некоторое время узнавали: кто-то
решил уклониться от призыва, кто-то бросил учебу,
кто-то вышел из колхоза,— леонтьевцы злобно тор-
жествовали— наша взяла!
Среди прочих посетителей монастыря была и
Нина Вискунец, двадцатидвухлетняя жительница се-
ла Андрусиев. Наслушавшись апостольских указа-
ний, она бросила работу и стала бродяжничать.
А затем... Тупое, какое-то забитое лицо запечат-
лено на фотокарточке. Фотокарточка наклеена в
томе уголовного дела. В одном из самых ужасных
преступлений обвиняется Вискунец, ставшая покор-
ным и страшным орудием в руках сектантов...
Выйдя из монастыря, я подробно ознакомилась
с этим делом. И вот, по мере того как я листаю
46
страницу за страницей, меня охватывает дрожь и
омерзение...
Зимой в одном из нежилых домов села Андру-
сиев был найден труп новорожденного. Судебно-ме-
дицинская экспертиза показала, что ребенок родил-
ся вполне жизнеспособным, но жил только около
трех часов, так как «замерз, будучи оставленным го-
леньким прямо на полу, в нетопленном помеще-
нии. ..».
У какой матери не дрогнуло сердце обречь на
смерть свое дитя? Кто эта женщина, посягнувшая на
самое святое чувство, чувство материнства?
Следы преступления привели к Вискунец. Та без
зазрения совести призналась: да, это она рожала
в нежилом доме. Ребенка она там и оставила. Маль-
чик, правда, кричал, но она на это не обратила вни-
мания. В тот дом она никогда больше не заходила.
Что, ребенок погиб? В этом она и не сомневалась —
ведь тогда стояли такие морозы. На вопрос, кто отец
ребенка, она ответить не может, так как с 1959 года
состоит в секте ИПЦ (то есть истинно-православных
церковников) и живет со многими братьями во Хри-
сте. Один из них, Михаил Гнесюк, с которым она
тоже, конечно, состояла в близких отношениях, посо-
ветовал ей убить или утопить младенца. При этом
он ее обнадежил: мол, «бог простит». Правда, это
было раньше, когда она собиралась рожать в пер-
вый раз. Тогда она родила девочку и закопала ее
в сенях своего дома...
Конечно, Вискунец села на скамью подсудимых.
Но ведь тюрьма не самое страшное из того, что с
ней произошло. Сектанты убили в ней мать, убили
47
в ней человека. Следом за Вискунец сели на скамью
подсудимых Леонтий Грицан и его апостолы.
Страшное, чудовищное надругательство над всеми
человеческими чувствами, кощунственное попрание
морали, оправдание подлостей вплоть до детоубий-
ства— вот оно, истинное лицо «истинно-православ-
ных церковников».
Но случайно ли секта, отрицающая официальную
церковь, свила себе гнездо в монастыре? Может, раз-
ногласия-то у них только с виду...
И сейчас нет-нет да подает кто-то памятку о
здравии раба божьего Леонтия, раба божьего Ми-
хаила и прочих «апостолов». И в монастыре усердно
молятся за отнюдь не деревянных мужчин...
Глава, VIII. МАТУШКА ИЗВОЛИТ ГНЕВАТЬСЯ
.. .В один далеко не прекрасный день матушка
Людмила Первая возвратилась восвояси. Возврати-
лась не только на «Победе», но и с победой — ее
утвердили на прежней должности и даже пожало-
вали золотым крестом «за особые заслуги».
Людмила Первая, почувствовав за своей спиной
крепкую заступу, собиралась учинить в монастыре
суд и расправу. Партия бунтовщиц, а заодно и пре-
тендентка на настоятельское место — бывшая на-
стоятельница Кременецкого монастыря Анимаиса —
в страхе поджидали: что-то будет...
И вдруг в монастыре начался переполох: по те-
лефону (здесь установлен телефон, по которому, не
надеясь на «божью помощь», вызывают и «Скорую
48
помощь» и пожарников), по телефону сообщили, что
вскоре прибудет медицинская комиссия. Срочно про-
тирались окна. В ближние кельи переносились покры-
вала получше, чтобы потом переносить их дальше,
дабы у комиссии создалось хорошее впечатление.
Впрочем, этот маневр был предпринят зря. Настоя-
тельница, резонно рассудив, что покрывалами всего
не прикроешь, решила действовать иначе...
Вот тут-то я впервые ее и увидела. Она собствен-
ной персоной вышла к врачам. Она стояла посредине
двора. Большая, грузная. В своем высоченном кло-
буке с развевающейся фатой и в белой накрахмален-
ной мантии Людмила Первая и впрямь выглядела
венценосной королевой всего этого темного царства.
Сердито посверкивая черными навыкате глазами,
матушка не допускающим возражений тоном заяви-
ла врачам, что в кельи она никого не допустит, а
если уж так необходимо осматривать этих, как уве-
ряют врачи, «больных», то, так и быть, пусть их
осматривают, но только здесь, во дворе.
— Но ведь во дворе холодно, — встревожилась
главный врач районной поликлиники, в микрорайон
которой входил и монастырь. — Ветрено. Больных
может продуть.
— Не продует, — категорически решила настоя-
тельница.— Да и потом, какие они больные? Симу-
лянты, самые настоящие симулянты, уверяю вас.
— Они не симулянты, — сердится врач. — По дан-
ным поликлиники, у двадцати шести монашек рас-
строена нервная система, у девятнадцати обнаруже-
ны сердечно-сосудистые заболевания. Да одних ту-
беркулезников у вас одиннадцать человек!
49
— Представляются, — машет рукой настоятель-
ница.
— Но у них же в мокроте палочки Коха...
На лице настоятельницы недоверие, — мол, Кох
не бог, откуда ему знать, кто болен туберкулезом,
а кто нет...
— Дайте сюда карточки этих, как вы говорите,
«больных», , моя секретарша приведет их сюда, —
командует настоятельница. — И прошу вас поскорее
покончить со всем этим. Я очень спешу. У меня,
знаете ли, распорядок дня. И почитать надо успеть.
Я ведь выписываю всякие газеты и журналы.
— Значит, новинки литературы проникают даже
за монастырские стены? — с интересом спрашивает
врач.
— Я читаю их, — делая ударение на местоиме-
ние, уточняет настоятельница. — А эти, — следует ки-
вок в сторону монастырского общежития, — эти тем-
ные, разве они поймут?
И вот их привели. Под грозным оком настоятель-
ницы они сбились испуганной стайкой. И так и
стояли с низко опущенными головами, боясь поднять
глаза, — настоящие «овцы стада Христова».
Все они в один голос говорили, что ни на что не
жалуются, ни в чем нужды не испытывают, хорошо
себя чувствуют.
А ведь у одной из них порок сердца, но она, бо-
ясь ослушаться, продолжает пилить дрова, у дру-
гой— воспаление тройничного нерва, но, чтоб не
считаться симулянткой, она продолжает таскать
воду.
Впрочем, от врача не укрылись опасные симпто-
50
мы. Она невозмутимо разъясняет больным, что им
надо прийти на прием в поликлинику на такие-то
процедуры, принимать такие-то лекарства.
— А лежачие больные у вас есть? — спрашивает
она как бы между прочим, но настоятельница пони-
мает, что на этот раз увильнуть не удастся — врач
не впервые в монастыре.
— Да Локоть все побаливает. Так ведь старость
не радость, — говорит настоятельница.
Локоть живет на так называемом черном ходу,
который расположен в самом дальнем конце двора.
Здесь расселены самые старые и дряхлые. Здесь
пахнет сыростью, здесь зябко даже в теплый день.
Представляю, каково тут зимой! И обстановка са-
мая убогая — стол, табуретка, в углу на стене по-
тускневшее распятие с чуть теплящейся лампадкой,
под ним деревянная скамья для спанья. Изможден-
ная болями, жалкая, неухоженная, лежит Локоть
под своей иконой, с которой неподвижными незря-
чими глазами смотрит вездесущий, всевидящий и
всемилостивейший. Сорок лет назад пришла Локоть
в монастырь — молодой и цветущей. Тяжелую, не
женскую работу поручили ей — стругать дышла для
повозок. И вот она протрудилась сорок лет, не жалея
сил, не покладая рук во славу божию.
— За что караешь, господи? — с тоской шепчет
больная. — Услышь, господи, молитвы мои... Утоли
страдания* мои...
— Есть у вас болеутоляющее? — ласково спра-
шивает врач. Нет, никаких лекарств на столе нет,
ничего, кроме кружки с водой и куска хлеба.
— А чего же вы не покушали, сестрица? — с на-
51
пускной заботливостью суетится матушкина секре-
тарша Евдокия.
— Мне бы кашки манной, — стонет больная,—
хлеб-то не проходит.
— Будет и кашка, — поспешно кивает головой
секретарша. — Что бы пораныпе-то сказать...
Старуха горестно вздыхает, и врач прекрасно по-
нимает, что этой манки умирающая дождется так
же, как манны с неба...
Но зато — по неписаной монастырской тради-
ции — не успеет еще остыть ее тело, как в келью, в
которую месяцами никто не заходил, ворвутся дове-
ренные настоятельницы. Жадные руки тщательно
обыщут тряпье покойницы, перероют перья в подуш-
ке, перетрясут солому в матрасе. А вдруг она пере-
хитрила их всех и припрятала сокровища?
Многим памятна история старицы Сергии. Как
и Локоть, она долго страдала тяжким недугом.
Впрочем, матушка-настоятельница Магдалина не
удосужилась даже ни разу справиться о здоровье
болящей рабы божьей. Зато едва Сергия отдала бо-
гу душу, матушка незамедлительно пожаловала в
келью.
— Где старухин золотой крест? — набросилась
она на послушницу Нимфадору, которая жила в од-
ной келье с Сергией.
— Не видела я никакого креста, бог свидетель! —
Нимфадора даже побледнела со страху.
— Ты его украла! — Настоятельница была вне
себя от гнева. — Говори, негодница, куда ты его за-
прятала?!
Нимфадора бросилась на колени:
52
— Не гневайтесь, матушка! Не брала я того кре-
ста. Видит бог, не брала!
— До тех пор пока не принесешь и не передашь
лично мне в руки золотого креста, запрещаю ходить
в трапезную! — приказала матушка.
— Но ведь я же умру с голоду! — ужаснулась
Нимфадора.
— Принесешь крест, так не умрешь. — И настоя-
тельница так хлопнула дверью, что тоненькое пламя
в лампадке покачнулось и погасло.
Нимфадора, конечно, умерла бы с голоду, если
бы не старая монахиня Зинаида. Зинаида, вопреки
строгому приказу матушки, украдкой совала ей
остатки еды, которые ей удавалось пронести из тра-
пезной. Так шли дни. Настоятельница с удивлением
узнавала, что Нимфадора все еще жива. И тогда
у матушки вспыхнуло подозрение — не иначе как
кто-то смеет снабжать наказанную ею послушницу
хлебом насущным. Приказала проследить. Зинаиду
схватили с поличным — куском черствого хлеба и
кружкой кипятку. Рассвирепевшая настоятельница
приказала тот же час выкинуть Зинаидины вещи из
кельи...
Теперь уже больше никто не осмеливался нару-
шить запрет. К келье, где лежала Нимфадора, боя-
лись даже близко подходить. Ее избегали как зачум-
ленного места, хотя втайне сестры во Христе и жа-
лели свою наказанную сестру и молили бога, чтобы
сжалился он над нею и даровал быструю смерть...
.. .Нимфадора умирала заживо в своей узкой,
так похожей на гроб келье. Она выплакала все сле-
зы. У нее не было больше ни сил, ни желания
53
молиться, ни надежды быть услышанной богом. Она
кляла себя за то, что пришла в монастырь. Она была
тогда молодая, кровь с молоком. И сейчас она еще
далеко не стара, а выглядит, как настоящая ста-
руха. Голод совсем иссушил ее. И тогда она реши-
лась— написала епископу смиренную жалобу. Пись-
мецо дошло до епископа, и ему был немедленно дан
ход — жалобу переслали по назначению... то есть
настоятельнице.
Ночью в келью, где в полузабытьи лежала осла-
бевшая Нимфадора, ворвалась настоятельница со
своими приближенными.
— Свяжите ее, — потребовала она. — Разве вы
не видите — бог лишил ее рассудка.
Собрав последние силы, Нимфадора вырвалась
как была, в одной рубашке, и босая бросилась прочь
из кельи.
— Держите ее, она же сошла с ума! — услышала
она в спину крик настоятельницы. И это было по-
следнее, что она слышала в монастыре. Мимо опе-
шившей привратницы Нимфадора проскочила в ка-
литку. ..
А вскоре стало известно, что старица Сергия,
также немало претерпевшая обид на своем мо-
настырском веку, пожелала еще до своей смерти по-
дарить принадлежащий ей золотой крест другой оби-
тели. ..
Я вспомнила об этой истории в келье больной
Локоть.
Впрочем, маловероятно, чтобы этой несчастной
было что завещать и дарить — на алтарь обители она
принесла все, что имела, даже жизнь...
54
.. .Между тем во дворе матушка нетерпеливо под-
жидала, когда отбудут незваные гости.
— Машина подана, — молодой паренек в вы-
цветшей гимнастерке распахивает дверцу.
Как же стал персональным шофером Людмилы
Первой Федор Герце?
Федор нигде в государственных учреждениях не
работал, а шабашил где придется в погоне за длин-
ным рублем. Именно на него-то и пал выбор мона-
шек. «Шел бы ты, отрок, к нам работать, — позвали
они его. — Работы немного — только матушку во-
зить. А за деньгами мы не постоим и харчами не
обидим...»
Матушка уже совсем было собралась садиться в
машину.
— Я требую, — строго напоминает врач, — при-
слать больных на лечение.
— Если наш доктор найдет нужным, — возра-
жает матушка.
«Наш доктор» оказывается легким на помине.
Бросив холодный взгляд в сторону своего коллеги,
он ледяным голосом осведомляется о здоровье па-
циентки № 1. Пациентка № 1 — матушка Людми-
ла— благосклонно отвечает, что все слава богу.
И доктор отправляется с визитом к Валентине. У тя-
жело больной Локоть он не побывал ни разу.
Оказывается, монастырский специалист по всем
болезням работает в городской поликлинике всего-
навсего рентгенологом. А в монастырь его привлек
профессорский оклад. И действительно — не прошло
и двух лет его работы, как Иванов уже обзавелся
автомашиной и двумя мотоциклами...
55
Ворота раскрываются, и матушкина «Победа»
исчезает за ними, провожаемая завистливыми взгля-
дами и вздохами облегчения...
Глава IX. СТЕНЫ НЕ ПОМОГУТ
.. .Как ни высоки монастырские стены, как ни
строги настоятельские приказы «оградиться от мир-
ских помыслов крестом и молитвою», насельниц все
чаще тянет выйти в мир.
Но выйти за ограду не так-то просто — разреше-
ние может дать только сама матушка. А идти к ма-
тушке закаешься: проберет, отругает — это уж на-
верняка, а вот отпустит ли — неизвестно. И поэтому
предпочитали здешние потихоньку ускользать через
стену.
.. .Но однажды монашки увидели, как здоровен-
ный шофер и две послушницы вскарабкались на сте-
ну. Под руководством самой настоятельницы при-
нялись заливать ее цементным раствором. А поверх
раствора густо понатыкали битого стекла.
Монашки наблюдали за всем этим с вытянутыми
лицами, а матушка торжествовала — теперь не пой-
дут. ..
И все же Людмила Первая ошиблась — из мона-
стыря не только пошли, — побежали. И побежали
не на час, не на день. Навсегда.
Раньше из монастыря уносили только вперед но-
гами— на монастырское кладбище. Теперь из мона-
стыря стали уходить на своих ногах. Убежала моло-
денькая Нина Кирильчук, буквально уползла вось-
56
мидесятичетырехлетняя Саломея Гуржий, которая
прожила в монастыре в два раза больше, чем Нина
прожила на свете. Ушли и Катерина Неглядюк, и
Наталья Командирчук, Ирина Черемисова, Надежда
Дроботская, Зинаида Кирчук. Пожила в монастыре,
да так и не стала послушницей Ольга Ерофеева —
вернулась к прерванной учебе...
.. .Что ж, фактов у меня, пожалуй, достаточно,
да и впечатлений хоть отбавляй. Я, как и было за-
думано, посмотрела монастырскую жизнь без ширм.
Впрочем, чтобы картина была полней, стоит, может
быть, побывать еще в одном таком заведении?
Отпущенные мне тринадцать дней истекли. Но
разве в этом дело? Ведь по правде говоря, так ли
уж часто выпадает нам, журналистам, командировка
в тринадцатый век?
И я решаю отправиться в знаменитую Почаев-
скую лавру, в которой живут уже не сестры, а братья
во Христе...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
С КРЕСТОМ НА ШЕЕ.. а
Глава I. ЧУДО НОМЕР ОДИН
Далеко вокруг поблескивают золотом маковки
шестнадцати церквей, стоящих на горе, как на по-
стаменте. Красива лавра — ничего не скажешь! Не-
даром строили ее известные архитекторы и распи-
сывали знаменитые художники. Колокола лавры гу-
дят призывным набатом и к заутрене, и к обедне, и
ко всенощной. Гудят и в будни и в праздники.
Впрочем, в святцах праздники расписаны почти
круглосуточно. Святых — много: поэтому редко кому
из них выпадает празднование в одиночку. Так, на-
пример, всем четырнадцати тысячам младенцев, изби-
енных в Вифлееме, выделен всего-навсего один день.
Не повезло и двадцати тысячам мучеников, в Никоди-
мии сожженных, — их всех также посчитали оптом...
Сегодняшний день — тоже праздничный: возне-
сенье господне. Ну что ж, есть повод отправиться в
лавру.
Начинаю медленно подниматься в гору. Припо-
минаю легенду, будто здешний монастырь возник
еще в тринадцатом веке. Будто бы в 1242 году не-
сколько монахов, спасаясь из разоренной татаро-
монголами Киево-Печерской лавры, бросились ис-
кать убежище в дремучих лесах Волыни. Они-то и
58
осели в скалистых пещерах этой самой Почаевской
горы...
Впрочем, некоторые церковные историки склонны
отнести основание монастыря лишь к шестнадцатому
веку. Тогда богатая бездетная вдова помещица Ган-
на Гойская щедро оделила небольшой церковный
приход земельными угодьями, деревеньками, а за-
одно и крепостными, «чтобы было постоянно славо-
словие божие», как выразилась она в своем заве-
щании.
Что ж, ясновельможная пани Гойская может
спать спокойно — славословие продолжается и посей
день...
С любопытством осматриваюсь. Над входной ар-
кой висит миниатюрная модель лавры. Когда-то
здесь наверняка зажигали свечу. Теперь вкручена
электрическая лампочка. Почему бы, в самом деле,
и церкви не попользоваться цивилизацией?
— Первый раз, видно? — окликает меня кто-то
сзади.
— Первый, — отвечаю я и оборачиваюсь.
Передо мной женщина лет сорока. Худое лицо
без кровинки, глаза глубоко запали.
— Пойдем-ка для начала в собор. — Она при-
глашает меня с видом опытного гида. — Я ведь здесь
все порядки изучила.
Как выяснилось, Анна Андреевна бродит возле
лавры уже целых два года. Бросила в Казани и
комнату и работу — духовной пищи ради.
— Ну, а как обстоит дело с телесной? — интере-
суюсь я.
— Бог даст день, бог даст и пищу. «Молитеся и
59
услышаны будете». — В голосе моей новой знакомой
прозвучала, видимо вошедшая в привычку, покор-
ность.
Однако похоже, что всевышний не очень-то бла-
госклонно взирает на свою преданную, всем для него
пожертвовавшую рабу — уж слишком поношенное,
старенькое пальтецо болтается на ее исхудавшей фи-
гуре.
— Да ведь я не одна у бога, — как бы проследив
ход моих мыслей, женщина спешит оправдать все-
благого.— Много нас, таких-то. В одном Почаеве
наберется... — И она задумывается, прикидывая,
сколько же наберется здесь тех, кто ходит под бо-
гом, кушает что бог послал, и если повезет, то твер-
дит, что бог отметил, а если не повезет, то смиренно
крестится: дескать, бог наказал.
Рядом с нами ползут в гору, тяжело отдуваясь,
старухи лет от шестидесяти до ста. Помоложе встре-
чаются редко.
— Да идем же, — сердито тянет за руку маль-
чишку толстуха в темном платье с разводами.
— Каждый раз так-то, — вздыхает моя провожа-
тая. — Левой рукой неслуха держать приходится, а
то как мать креститься начнет, так сынок тикать
норовит.
Перед упирающимся хлопчиком вырастают вдруг
двое сверстников в красных галстуках:
— Никак, ты в церковь собрался? Знаешь, Клюд-
кин, там наш завуч срочно с тобой побеседовать хо-
чет. — Они кивают на домик с табличкой «Штаб
народной дружины». — А вы, мамаша, идите себе
куда хотите.
60
Мамаша нехотя разжимает руку. Клюдкин, не те-
ряя времени, вприпрыжку бежит к штабу, — видно,
рад-радешенек, что пионерский патруль задержал
его...
— Хорошо, я своего в Казани оставила, — поджи-
мает губы Анна Андреевна. — А то ведь небось в мое
материнское воспитание тоже вмешались бы...
В соборе деловито хозяйничают монахи: служат
службу, исповедуют, дают приложиться к иконе, тор-
гуют иконками, пишут памятки...
Возле «стопы божьей матери» толпится кучка на-
роду. Специально приставленный к этому месту блю-
ститель стопы дает жаждущим приложиться и скупо
отцеживает в пузырьки аптекарские дозы святой воды.
По мере того как наполняются бутылочки, наполняет-
ся серебряными монетами и стоящий тут же поднос.
Множеством различных чудес изобилуют анналы
монастырской истории. Но стопа — это чудо номер
один. Первым насельникам чудеса были необходимы
как хлеб насущный — без них в этом далеком уголке
они рисковали остаться ни с чем. Прослышали они,
что при других церквах уже обзавелись чудесным рек-
визитом— где насобирали в посудинку слезы Марии
Магдалины, где выставили перо из крыла архангела
Гавриила, где челюсть осла, на котором Христос
въехал в Иерусалим. Долго старались почаевские мо-
нахи выдумать такое, чтобы не попасть впросак. Ведь
от несогласованности происходили ужасные конфу-
зы — насчитывалось уже десять голов Иоанна Крести-
теля, у святой Анны оказалось шесть рук, а Андрей
Первозванный был о пяти туловищах..,
И монахи остановились на стопе. Так родился миф,
61
будто спустилась на их Почаевскую гору сама божья
матерь, ступнула на скалу и оставила след правой
ступни. И брызнул из-под нее цельбоносный ручеек...
Монахи широко оповестили, что, приложив уста
свои к той стопе и испив водицы из того источника,
можно избавиться от любой хворобы и многих гре-
хов. Однако вскоре изобретателей чуда постиг удар —
источник иссяк. Вот тогда-то и был подведен к стопе
скрытый резервуар, по которому как ни в чем не бы-
вало продолжала течь вода уже просто из колодца.
Вот и сейчас монахи-хозяева бойко торгуют «свя-
той» водопроводной водой...
Подхожу к длинному, наподобие прилавка, столу,
где стоят штук 20 чернильниц-невыливаек. Верующие
старательно вписывают имена на крохотные листочки
бумаги. Монах скучным голосом консультирует: «За-
писывайте только самых близких. Всех прочих бог
помянет сам. Он их знает...» Привычным жестом он
смахивает исписанные бумажки в мешок, а деньги,
аккуратно пересчитав, прячет в ящик стола.
— А вечное поминовение сколько стоит? — допы-
тывается сухонькая старушка.
— Десять рублей, — отзывается продавец в рясе.
— Новыми? — ужасается старушка.
— Конечно, новыми, — говорит монах и отворачи-
вается— его опытному глазу сразу видно, что такая
сумма старой не по карману.
— Ну, мне не к спеху, — развязывая платочек с
деньгами, вздыхает старушка, — запишу пока во здра-
вие. А уж как стану помирать, накажу племяннице,
чтоб козу мою продала...
Андреевна хватает меня за руки:
62
— А знаешь, Яковлевна, прежде чем к такому-то
святому делу приступать, тебе исповедаться надо. Ты
из дому-то давно? Почитай месяц уж у исповеди не
была, а?
— Месяц — это уж точно, — киваю я.
Надо сказать, что при этом я не слишком кривлю
душой. Недавно, будучи с группой журналистов в са-
мом большом в мире соборе, соборе святого Петра
в Ватикане, мы заинтересовались, как происходит ис-
поведь. Оказалось, что в соборе святого Петра имеет-
ся несколько исповедален, внутри которых сидят
ксендзы. Исповедующийся должен стать на колени и
сообщить снаружи в узкую прорезь о своих прегреше-
ниях.
Здесь, в Почаевском храме, все происходило не-
сколько иначе.
Пристраиваюсь к жаждущим искупить свои грехи.
«Искупить грехи» — выражение как нельзя более точ-
ное: за исповедь надо платить. Каждый по очереди
взбирается по лесенке, ведущей к открытой беседоч-
ке — исповедальне. Здесь восседает тот, кто, как метко
выразился французский просветитель Поль Гольбах,
получил «полномочие выслушивать все глупости, о ко-
торых бог, вопреки своему всевидению, должен быть
поставлен в известность».
Священник стар и глуховат. Поэтому о своих гре-
хах приходится кричать на весь храм божий.
— Повтори, сын мой, в чем грешен, — приставив
руку к уху, требует поп.
«Сын», солидный, с бугристым фиолетовым носом,
откашливается и, оглядываясь по сторонам, сипит:
— Опивством согрешил, батюшка.
63
Старый священник опять недослышал, но переспра-
шивать ему надоело.
— Да отпустятся грехи твои, — скороговоркой бор-
мочет он и сует фиолетовому носу свою толстую руку.
«Нос» поспешно прикладывается к руке, опускает в
стоящий рядом ящик смятую рублевку и, хмыкнув,
сбегает по лесенке.
На исповедальную голгофу, кряхтя, вскарабки-
вается грузная старуха. На вопрос, в чем состоят ее
прегрешения, она ответить не может. Тогда священ-
ник, досадуя на задержку, начинает подсказывать ей
варианты грехов.
— Вспомни-ка хорошенько, — кричит он, — а не
согрешила ли ты, раба божия, памятозлобием?
— Сохрани бог! — открещивается старуха. — Ка-
кое там памятозлобие, — склероз у меня. Я и хороше-
го-то не упомню.
— Может, злосоветием? — подсказывает поп.
— Избави, господи. Да и кто меня, старую, нынче
слушать станет?
— Может, сребролюбием грешна?
— Очисти, господи, — крестится старуха в испуге
и торопливо отдает зажатую в ладони монету.
— Слава тебе, господи! — Священник утирает пот
со лба. — А теперь повторяй за мной: «В том, что по
забвению не сказано мною, каюся и сожалею».
— В том, что по забвению не сказано... — по-
слушно бормочет старуха. — А далыпе-то как, батюш-
ка? Запамятовала... Ты уж прости меня, грешную,
склероз замучил...
Наконец очередь доходит до меня. Доверительно,
и при этом ничуть не кривя душой, каюсь в маловерии.
64
Священник укоризненно трясет головой и в знак все-
прощения сует для лобызания руку. Поспешно кладу
рубль и удаляюсь. А жаль, что здесь не дают никаких
квитанций. Впрочем, я непременно впишу этот рубль
в командировочный отчет. Так и запишу в графе «Про-
чие расходы»: за исповедь — рубль, за свечку — два-
дцать копеек, за просвирку — пять копеек. Любопыт-
но, как отреагирует на такой отчет наша бухгалтерия!
Забегая вперед, скажу: вся бухгалтерия буквально
животы надорвала от смеха. Но... не заплатили. Не
положены, мол, журналисту такие расходы... Что ж,
они правы.
Мы с Андреевной отходим в сторонку. Кающиеся
один за другим продолжают взбираться по ступень-
кам. Новые головы накрываются видавшей виды епит-
рахилью. И монета за монетой исчезают в емком —
метра полтора высотой и с метр шириной — ящике...
Ну что же, для первого дня, пожалуй, впечатлений
немало. Но, конечно, важнее всего проникнуть за мо-
настырскую ограду. Для этого придется подождать
удобного случая...
Глава II. ЗА ДВЕРЬЮ КЕЛЬИ...
Случай представился совершенно неожиданно. Моя
новая знакомая пожаловалась на тяжесть в груди.
— Пойдите в поликлинику, полечитесь, — сове-
тую я.
— Да нет у меня веры в докторов, — отмахивается
Анна Андреевна. — Вот Иосифу-костоправу я бы по-
верила. К нему бы пойти, да...
65
Андреевна мнется.
— Разве к нему так трудно попасть?
— Попасть-то можно, только...
Ах, вот в чем загвоздка! Монастырский «профес-
сор», в отличие от настоящих врачей, требует возна-
граждения.
— Я уплачу за нас обеих, — говорю, — мне и са-
мой лестно попасть к такой знаменитости.
— Ну что ж, — охотно соглашается Андреевна.—
Пойдем. Надо только узнать, когда у него приемные
часы...
Прием у «профессора» начинался сразу после окон-
чания церковной службы.
«Мы к доктору, брату Иосифу» — эта фраза, види-
мо, служит паролем для беспрепятственного входа в
монастырь. Лязгая замком, привратник нехотя отво-
ряет калитку: «Носятся з тем Иосифом, як дурень з
писаною торбою в будень».
Мы идем длинным коридором общежития братии,
куда выходят совершенно одинаковые двери. Наши
шаги гулко отдаются под высокими мрачными сво-
дами. Кругом ни души.
— Как же мы найдем костоправа? — беспокоюсь я.
— Крест покажет, — уверенно говорит моя спут-
ница.
— Крест? Какой крест?
— А вот какой, — богомолка указывает на стену.
И правда, на белой стене явственно виден выкоп-
ченный свечкой крест. Чуть поодаль — другой, еще
дальше — третий, четвертый, пятый...
По этим ориентирам мы добираемся до заветной
кельи — монастырского медпункта, на котором, в от-
66
личие от всех прочих медпунктов, красный крест заме-
нен черным.
На стенах вместо плакатов вроде «Грипп заразен!»
или «Берегите пищу от мух!» — картины сугубо би-
блейского содержания. Снисходительно взирают апо-
столы на тазы с грязной водой и объедки, разбросан-
ные вперемежку с вещами домашнего обихода.
Под иконами с горящими лампадками «доктор»
вместо стетоскопа орудует кропилом: макает его в ве-
дерко со святой водой и обрызгивает всех жаждущих
исцеления. Диагноз ставится с ходу.
— Натощак ли пришли? — строго вопрошает нас
высокий полный старец в черной замусоленной рясе,
по всей вероятности сам врачеватель.
— Сегодня одна лишь водица на лице была,—
едва слышно лепечет Андреевна, которая только что
вместе со мной уписывала за обе щеки бутерброды с
колбасой.
Следует благосклонный кивок, и, к нашему с Анд-
реевной удовольствию, внимание лекаря переклю-
чается на других страждущих. И вот мы стоим в числе
прочих «болезных рабов божьих» и «лечимся» — смо-
трим вверх, на крест, потом бьем земной поклон, по-
том — снова вверх, потом — снова вниз...
Тишина. Слышно только, как стучат лбы о камен-
ные плиты пола. Полная доза, прописанная знатоком
по изгнанию бесов, — тысяча поклонов. Старушке в
рябеньком платьице еще далеко до нормы, но она уже
еле дышит. Обильный пот катится по ее впалым ще-
кам.
— Силен бес, и горами качает, и людьми что вени-
ками трясет, — подстегивает монах свою изнемогаю-
67
щую пациентку. — Уходи, злой бес, уходи! — он делает
угрожающий жест в сторону кого-то невидимого.
Старушка из последних сил начинает биться голо-
вой об пол...
— Плохи твои дела, раба божья, — печалится ис-
целитель, останавливаясь возле женщины, которая
молится не разгибаясь. — Бес недоволен, что его изго-
няют, не хочет уходить. Живуч диавол — осьмую ты-
сячу доживает. Что, что? — и он приставляет руку к
уху, как бы прислушиваясь к голосу кого-то, незримо
присутствующего в келье. — Бес говорит, что поселен
в тебе на десять лет.
— Смилуйся, батюшка! — молит женщина. — Де-
сять-то лет давно прошли, поясницу-то еще с войны
согнуло.
— А ты молись, грешница, молись, — строго выго-
варивает ей Иосиф. — Может, тебе каждый лишний
год на том свете зачтется.
Женщина тяжело вздыхает, — видно, бедняга не
прочь избавиться от радикулита еще на этом свете.
Украдкой смотрю на свою спутницу, «Господи, по-
милуй мя!» — шепчет она пересохшими губами, а паль-
цы между тем передвигаются по четкам — каждая бу-
синка означает поклон, бусинка побольше — земной
поклон. «Господи, помилуй мя!» — она снова стукает-
ся лбом об пол. Я не очень усердствую — такая физ-
зарядка без тренировки тяжела.
— Насилу нашли, насилу разыскали тебя, спаси-
тель наш, — искательно улыбаясь, в дверь проталки-
вается женщина с мальчиком лет десяти.
— Бог дает путь, а дьявол — крюк, — машет на них
кропилом монах.
68
Женщина, не осмеливаясь вытереть текущую
по лицу святую воду, подталкивает вперед маль-
чика:
— От головы, говорят, лечение твое хорошо помо-
гает, а сынок-то мой головой мается...
— Головой, говоришь? — Монах задумывается.—
Ну что же, бог даст, и с чертом потягаемся.
Взгляд его обшаривает келью. Он берет в руки
большую, видавшую виды библию в кожаном пере-
плете.
— А ну-ка, подойди сюда, сын мой, — ласково под-
зывает он мальчика.
Мальчик испуганно моргает. Он жмется к матери,
стараясь держаться подальше от страшного черного
человека.
— Ближе подойди, еще ближе, — теряя терпение,
требует монах, который привык иметь дело с повиную-
щимися беспрекословно.
Мать подталкивает сына кулаком между худеньких
лопаток. Ребенок оказывается возле монаха.
— Да ты не бойся, сын мой, — мягко усовещает
Иосиф мальчика и неожиданно с силой ударяет его
фолиантом по голове. — Изыди, сатана! Изыди, са-
тана! Изыди, сатана! — зычным голосом провозгла-
шает костоправ и обрушивает на мальчика удар за
ударом.
Мальчик ошеломлен и оглушен. Из глаз его катят-
ся крупные слезы — в увесистом томе, пожалуй, не
меньше трех килограммов.
— Изгнали проклятого, — торжественно изрекает
Иосиф. — Отовсюду изгоним дьявола.
— Господи, помилуй мя! Господи, помилуй мя! —
69
в изнеможении отсчитывает бусинки Андреевна. Счет
перешел уже на восьмую связку, а ведь в каждой —
сто поклонов!
— Положившие тысячу поклонов могут встать и
подойти под благословение, — командует монах. —
А ты поторапливайся, бабка, а то и до самого свето-
преставления не закончишь.
— Та я ж, родимый, не зная счету, бью. Кто его
знае, може, я уже другу тыщу почала.
— Бог всему счет ведет, бога не обманешь, — за-
являет чернорясник.
Старик, стоящий рядом с бабкой, вероятно, знает
счет только в пределах десятка. Четок у него нет. Что-
бы не сбиться, он после каждых десяти поклонов выни-
мает из спичечного коробка спичку. Когда набирается
десяток спичек, он сгребает их в кучку. Старик все
время шевелит губами: не поймешь, молится или счи-
тает. ..
Встав с колен, все подходят под благословение.
Выглядят они совершенно измученными.
— Горько проглотишь, да сладко выплюнешь,—
приговаривает монах, тыча для поцелуя руку и сгре-
бая скомканные бумажки.
Неграмотная старушка долго перебирает вынутые
из носового платка монеты, прикидывая, сколько дать
«за труды».
— Богово дорого, бесово дешево, — с укоризной
выговаривает ей костоправ.
Старушка поспешно отдает весь свой наличный ка-
питал и, вытерев пот опустевшим платочком, семенит
к выходу...
— Мне вроде сразу полегчало, — с умиленным ли-
70
цом призналась Андреевна, когда мы снова очутились
в коридоре.
Черта с два тебе полегчало, думаю я, видя, как она
то и дело хватается за стенку, чтобы не упасть. Впро-
чем, разве одной Андреевне вера мутит разум? Ведь и
те, что идут в здешний собор за «целебной водой» из
«стопы божьей матери», тоже уверяют, что им «помо-
гает». А вода та — самая обыкновенная да течет к
тому же по ржавому желобу. И след богоматери после
прикладывания кишмя кишит бактериями.
Впрочем, сами обитатели монастыря пользуются
отличной водой из артезианского колодца, который я
видела во внутреннем дворе. И ведь все, начиная с
настоятеля и кончая последним послушником, поль-
зуются поликлиникой, а не услугами Иосифа-косто-
права. И отнюдь не слепая вера в спасителя привела
самого архимандрита Кронида в городскую больницу
на операцию слепой кишки...
После визита к костоправу монастырская калитка
снова закрыта для меня. Как же побывать в кельях,
узнать о житье-бытье монахов?
И на этот раз, сама того не ведая, выручила Анд-
реевна.
— Хорошо бы тебе с моим духовным отцом позна-
комиться,— робко сказала она однажды. — Отец тебе
многое растолковал бы, а в досужий часок по обители
поводил, с братией познакомил.
Немного поколебавшись — для виду, конечно, —
соглашаюсь.
Так во второй раз открылась для меня монастыр-
ская калитка...
71
Глава III. РОБОТ В РЯСЕ
Игумен Владислав, грузный, с всклокоченной ры-
жей бородой и взлохмаченной шевелюрой, оказался
словоохотливым собеседником. Его лексикон состоит
в основном из евангельских побасенок вперемежку с
острыми словечками. Андреевна представляет меня
как родственницу: обе, мол, несчастные сироты.
— А вы погостите подольше, — уговаривает меня
духовный отец. Судя по его взглядам, он не прочь удо-
черить еще одну женщину. — От всего откажетесь,
уверяю вас, лишь бы здешним воздухом дышать.
Недаром, видно, говорят «заточиться в монастырь»,
думаю я, глядя на вековые стены, от которых так и
пахнет тлетворной сыростью, на узкие оконца, почти
не пропускающие света. Каким же мрачным должно
быть ощущение у того, кто решился принять обет мо-
нашества!
— А что должен делать вновь пришедший? — лю-
бопытствую я.
— Лить слезы.
Я гляжу краешком глаза: уж не подшучивает ли
надо мной монах? Конечно, ощущение новичка не из
приятных. Но уж коли он пришел по доброй воле, то
чего, спрашивается, реветь? Впрочем, наш духовный
экскурсовод серьезен.
— Молиться в слезном умилении и в вечном бла-
женстве воздыхать есть первейшая обязанность мона-
ха,— совершенно серьезно разъясняет он. — Ибо в
священном писании сказано: «Горе вам, смеющиеся»,
но «блаженны плачущие, ибо они утешатся».
Неужели слово «блаженны» происходит от слова
72
«блаженство»? Хорошо блаженство: день-деньской
лить слезы!
— Но все-таки по какому поводу весь монастырь
реве и стогне як Днипр широкий? — настаиваю я.
— Весь монастырь? А разве ты не знаешь, дочь
моя, что было время, когда плакал весь мир?
Я собираюсь ответить, что, мол, тогда было совсем
другое дело — война, но отец Владислав внушает мне:
— Весь мир плакал после согрешения Адама.
С тех пор и положено плакать неутешным плачем о
грехах своих.
Духовный отец, решив, видимо, основательно
взяться за мою пребывающую во мраке религиозного
невежества душу, рекомендует проштудировать предо-
стойное произведение под названием: «Плач инока о
брате его, впавшем в искушение греховное, сочинено
другом для друга и для брата братом к взаимной
пользе сочинителя и читателя».
— Прочти, дочь моя, не премини.
(Позднее, уже в Москве, я «не преминула» озна-
комиться с этим циркуляром по плачу. Рукопись была
так сыра от слез, проливаемых автором, что постичь
ее смысл оказалось абсолютно невозможным.)
— Тяжко, наверное, денно и нощно исходить сле-
зами? — соболезную я.
— Бог обращает и плач в радость. Как глаголет
истина: сей слезами, радостию пожнешь.
Мы идем тем самым коридором, по которому шли
к костоправу. Я больше не поддерживаю разговора —
прислушиваюсь в ожидании. Если верить духовному
отцу, то из одной двери сейчас донесется тихое всхли-
пывание, за другой кто-то по-бабьи завоет, за третьей
73
раздадутся глухие рыдания, за четвертой заголосят
хорошо сплакавшиеся плакуши. Однако за дверьми
тишйна.
— Что-то не слышно, чтоб тут исходили плачем?
— Молятся, повечерие сейчас идет, — скороговор-
кой отвечает Андреевна, сильно робеющая в присут-
ствии своего рыжебородого «родителя». Очевидно, на
лице у меня написано, что я не имею ни малейшего
понятия о повечерии, потому что Андреевна все той же
скороговоркой объясняет, что в повечерие кладется
триста поклонов и читается шестьсот молитв Иисусо-
вых. Седьмая сотня читается богородице.
Ничего себе повечерие! От одного этого дойдешь
до одури и отупения. А ведь помимо повечерия есть
еще и утреня, и литургия!
— И все-таки, зная, что предстоит им в монастыре,
находятся охотники из молодежи, — говорит отец Вла-
дислав.— Да вот убедитесь сами. — И, быстро пройдя
в конец коридора, монах стучится в одну из келий.
Слышен поворот ключа. Нас приглашают войти.
Да, хозяин кельи еще очень молод. Но какое у него
желтое лицо, какие впалые щеки!
Разговор наш теплится еле-еле, как лампадка, в
которой не хватает масла. Мне очень хочется заста-
вить Василида разговориться. Но как подлить масла
в огонь, если он ни одну из своих мыслей не выражает
нормальным человеческим языком: он прямо-таки на-
пичкан цитатами из священного писания.
Беседа наша никак не клеится. Мы еще только СО'
бираемся уходить, а отрок, видимо желая продемон-
стрировать, что торопится наверстать упущенное, уже
бросается ниц перед киотом..,
74
— У нас и другие отроки есть, не токмо Васи-
лия,— с удовольствием лица, причастного ко всему
только что слышанному, басит духовный отец.
На этот раз он не стучит, а нажимает кнопку звон-
ка. Как-никак сие не просто келья, а настоятельские
покои.
В дверь высовывается перепуганная особа с пыш-
ной косой.
— Настоятеля нет, — пищит она, зардевшись как
маков цвет. — Но вы заходите. Служба скоро кон-
чится.
Мы входим, а застигнутая врасплох девица с пыль-
ной тряпкой в руках исчезает за дверью кухни.
Вот те раз! А я-то, по простоте душевной, думала,
что в мужском монастыре одни мужчины!
— А разве разрешается, чтоб в мужском мона-
стыре, да еще в настоятельских покоях, жила особа
женского пола? — озадаченно спрашиваю я у своего
духовного наставника.
— А где ты узрела особу женского пола, дочь
моя? — вопросом на вопрос отвечает отец Влади-
слав и при этом хитро усмехается в свою рыжую
бороду.
— Да вот та с косой, — киваю я в сторону захлоп-
нутой двери.
— А это вовсе не женщина, а отрок Всеволод.
И тут выясняется, что особа с косой в недавнем
прошлом звалась Василием Григорьевичем Бушмеле-
вым, была подстрижена под бокс, а теперь зовется
Всеволодом, согласно монастырскому уставу отрасти-
ла косу и служит на побегушках, то есть келейником
у настоятеля.
75
— Если желаешь, можно с ним самим побеседо-
вать, — предлагает отец Владислав.
Конечно, я желаю. Пока отец Владислав идет на
кухню, я осматриваюсь по сторонам. В настоятельских
апартаментах «все честь по чести» — шесть комнат,
обитая бархатом мебель. Телевизор. Магнитофон. Ра-
диоприемник и прочие вещи — словом, весь необходи-
мый набор для исполненной лишениями монашеской
жизни.
Всеволод долго хлопает белесыми ресницами, пре-
жде чем что-нибудь сообразить. Речь его тоже обильно
уснащена стереотипными фразами, каждое второе
слово — бог. Выясняется, что родился он на «свет бо-
жий» в 1931 году. «Бог сподобил» окончить школу.
Жили они «не дай бог никому» как трудно — матери
пришлось растить детей одной, без мужа. И по мере
того как он рассказывает, я представляю себе, как все
это происходило. Всеволод был единственным сыном,
и мать возлагала на него все свои надежды.
Мечтала — станет сын комбайнером. А Бушмелев
стал сначала подавальщиком в трапезной, а теперь,
божьей милостью, состоит при персоне самого настоя-
теля.
На пороге неожиданно появляется «сам». С каким
проворством бросился раб божий лобызать его руку!..
Итак, я видела двух молодых монахов. Годы, про-
веденные в монастыре, наложили на них свой отпеча-
ток. Их не только подстригли под одну гребенку, хотя
у одного и болтается косица. Беспрекословное повино-
вение, «послух», как принято выражаться на церков-
ном диалекте, скрупулезное следование уставу превра-
тили их в религиозных роботов.
76
Такой робот отвешивает заданное количество по-
клонов, отстаивает на коленях определенные часы,
твердит молитвы, добросовестно и механически плача
при этом. Такому роботу предписали верить в бога,
любить бога, надеяться на бога, бояться бога как
существа всемогущего, благодарить бога как творца,
призывать бога как всеблагого и всесовершенней-
шего. И Василид верит, преклоняется, боится и пови-
нуется. И Всеволод тоже верит, тоже преклоняется,
тоже боится и тоже повинуется — словом, действует
по заданной схеме, которая, по замыслу изобретате-
лей, в конце концов должна привести к схиме — мона-
шескому чину, когда даже употребление пищи, кроме
воды и хлеба, считается смертным грехом.
И понятно, конечно, почему в монастыре курят
фимиам таким василидам: трудно в наше время уго-
ворить человека превратиться в покорного робота...
Глава IV. ПИСЬМО, НАПИСАННОЕ
КРАСНЫМИ ЧЕРНИЛАМИ
Мои командировочные деньги почти совсем на ис-
ходе. И теперь, как это ни парадоксально, атеиста под-
кармливает богомолка.
— А на какие же деньги ты и другие бродячие
монашки живут? — будто невзначай интересуюсь я.
— Да все больше командировками пробавляюсь.
— Командировками? — мне показалось, что я
ослышалась.
— Ну да, — словоохотливо разъясняет Андреев-
на. — Время от времени мой-то духовный отец шлет
77
меня в командировку куда-нибудь подальше — на
Урал или, скажем, в Сибирь. Хожу я там от села к
селу, от избы к избе. И говорю всякие жалостные сло-
ва,— мол, церковь наша обеднела и тому подобное.
Шлите, мол, граждане хорошие, нам сальце, маслице,
денежки, а мы тоже в долгу не останемся — отмолим.
Ну, не успеешь вернуться, глядь-поглядь — уже тебе
посылочки идут. Я одна за четыре месяца только сто
шестьдесят восемь штук на свое имя получила. А ведь
сколько нас, таких-то!
— И куда же они девались, те посылки? — спраши-
ваю.
— Как это куда? — встрепенулась Андреевна.—
Духовному отцу снесены. Все до единой. Даже не рас-
крывала. Ты не подумай, Яковлевна, я на чужое не
падка. Не возьму на себя греха присвоить то, что богу
предназначено.
Нет, мне и в голову не приходило, что Андреевна
может польститься на приношения прихожан. По все-
му видно — человек она честный. Такая предпочтет с
хлеба на воду перебиваться. Просто мне хочется знать,
куда девается посылочное добро.
— Сказать по правде, — поколебавшись, говорит
Андреевна, — смутно у меня на душе стало, Яковлев-
на, еще после того, как я первую-то посылку отцу Вла-
диславу отнесла. Распечатал он ее. И давай выклады-
вать все на стол. «Это, говорит, что, сальце? По запаху
чую, что доброе. Только на всю-то братию его разве
разделишь? Тут от силы кила три. Три-то кила я, во
славу господню, и сам съем. Деньги после в кассу
внесем». А памятки, — глаза у Андреевны делаются
испуганными, — представляешь, памятки, как есть все
78
до единой, взял да и смахнул прямо на пол. Я к нему
так и кинулась: «Отец Владислав, кричу, что же ты
делаешь? Их же помянуть надо». А он как рассер-
дится да как рявкнет: бог их сам всех знает, бог их
сам всех и помянет...
Андреевна переводит дыхание.
— Знаешь, Яковлевна, — в раздумье говорит
она, — я за эти годы в лавре многого навидалась. Тут,
милая моя, благолепием и не пахнет. Ведь редкий
день, когда какого-нибудь монаха из вытрезвителя не
тащат. Святые отцы себе домов понакупили. Кохан-
ками обзавелись... Стыд и срам один...
Я так и жду, что сейчас Андреевна сообщит мне
о своем желании поскорее вернуться домой. Но Анд-
реевна вдруг поднимает на меня глаза. Обычно такие
кроткие, они сейчас светятся упрямым блеском.
— Но ведь бог-то существует, Яковлевна, а здесь-
то он все поближе, чем дома. А ради бога все стерпеть
можно, — твердит она...
— ...Вот что, Яковлевна, — доверительно говорит
мне однажды Андреевна, снижая голос до шепота. —
Получила я письмо, от кого — и в ум не возьму. А про-
читать затрудняюсь — глаза разболелись, от слез, на-
верно. Уж не посчитай за труд... — Она вынимает из-
за пазухи смятый конверт.
— «Во имя отца и сына и святого духа, аминь», —
скороговоркой читаю я, морщась при мысли, что при-
дется читать какую-то абракадабру.
— А ты читай медленно, — недовольно перебивает
меня Андреевна.
— «Церковь наша в Почаеве в беде. Верующие
женщины, помогите, — медленно читаю я. — Послание
79
сие держите в тайне от ненадежных мужчин мест-
ных. .. Соберите деньги, две тыщи новыми, а то и боль-
ше, не скупитесь, верующие. У вас в Почаеве можно
собрать две тыщи. Есть такие, что имеют и больше.
Не скупитесь...»
— Да от кого же это письмо? — яс нетерпением
заглядываю в конец странички.
— А ты читай по порядку, — строго требует адре-
сат.
— «Девятнадцатого сего месяца, — продолжаю
я, — в двенадцать часов ночи деньги — две тыщи но-
выми, а то и больше — должны быть упакованы и по-
вешены в монастырской ограде, там, где вы узрите
крест, но так, чтобы не видели посторонние».
Я перевожу дыхание: так-так, значит, дело касает-
ся монастыря. Интересно, что же дальше. «Крест, ко-
торый вы узрите на калитке, — святой, в нем частица
древа из креста, на котором был распят Христос. Сни-
мите крест, а на его место повесьте две тыщи новыми,
а то и больше, и свершится большое чудо. Предвест-
ником ему ранняя весна, ранний гром, ранняя пасха
святая. Ежели денег в указанный день и в указанном
месте не будет, то мы их будем ждать там же двадца-
того. Ежели денег не будет и двадцатого, тяжкое вам
будет горе. Во имя отца и сына и святого духа,
аминь».
— А ну-ка, дай сюда! — Андреевна выхватывает
из моих рук исписанный красными чернилами ли-
сток. — Видишь? В начале и в конце крест. Кресту не
верить нельзя. Письмо, значит, взаправдашнее, а я,
грешница, засомневалась было. — Ив придачу к двум
крестам она осеняет себя третьим.
80
Сперва Андреевну охватывает гордость — не за-
были смиренную рабу божью, за помощью обратились.
Но потом ее берет зло: сама раздета-разута, а много
ли ей церковь помогала? Сунут просвирку, а от нее
сыт не будешь и платья с той просвирки тоже не со-
шьешь. Зато только заведись у нее копейка, тотчас
разнюхают и кружку поднесут: опускай, мол, на храм
божий. Знает она, куда копеечки-то эти идут: каз-
начей, отец Самуил, домик себе соорудил, эконом,
отец Виссарион, на особнячок «сэкономил». А откуда
взялось несколько домов у бывшего архимандрита Се-
вастьяна?
Андреевна спохватывается: не сболтнула ли лиш-
нее?
— Это ведь люди балакают, а может, еще и не-
правда,— добавляет она и снова прячет конверт за
пазуху. — А про письмо, смотри, Яковлевна, никому
ни слова, ни полслова. Не клянись, я клятвам не верю.
Сделай, как учил Христос: «Я говорю вам, — не кля-
нись вовсе... но да будет слово ваше: «да, да», «нет,
нет», а что сверх того, то от лукавого...»
Я истолковываю эти слова по-своему и не говорю
ни да, ни нет.
Андреевна, раздумывая, что ей делать, принимает-
ся усиленно поглощать колбасу с хлебом.
Не менее усердно двигая челюстями, я думаю о
том же. И прихожу к выводу, что самое правильное —
пристально следить за Андреевной.
В остальные два дня поведение богомолки было
обычным. Что-то непохоже, чтоб она занималась сбо-
ром денег. Андреевна никуда не отлучается. Мы по-
прежнему целыми днями отстаиваем службу в церкви
81
и отсиживаем в чайной часы, которые удается урвать
у господа бога.
Наконец наступил день, указанный в письме.
Показалось мне или на самом деле так и было, толь-
ко Андреевна молилась с особенным усердием и прямо-
таки взасос целовалась подряд со всеми настенными
угодниками. Это настораживало. Похоже, богомоль-
ная душа все же что-то затевает. Но что? Уж не взду-
мала ли она, как и я, тащиться к калитке с крестом?
Идея пойти к калитке прочно засела в моей голове,
хотя убей меня бог, если я знаю, что буду делать, ко-
гда появятся те, кто принесет деньги, и те, кто придет
за ними.
Все складывается как нельзя лучше — к вечеру на-
чинается сильный дождь. Андреевна, живущая где-то
на отшибе, не заставляет долго себя упрашивать и
остается ночевать у меня.
Она засыпает раньше, чем успевает растолковать
мне третью заповедь блаженства, но по ее блаженно
улыбающемуся во сне лицу я понимаю, что она пред-
почитает теории практику.
.. .Одиннадцать часов вечера. Пора. Выхожу на
улицу. Ночь выдалась темная. Сквозь тучи с трудом
пробиваются немноговаттные звезды. Стараясь дер-
жаться в тени деревьев, добираюсь до лавры. Быстро
поднимаюсь в гору, уверенно огибаю собор и проскаль-
зываю к калитке. Свой наблюдательный пункт устраи-
ваю в кустах напротив — отсюда все будет видно, как
из ложи.
Ночь полна неясных шорохов. Так и чудится, что
кто-то крадется, что-то шепчет, чем-то шебуршит.
Время тянется нестерпимо медленно. И вдруг на мо-
82
пастырской колокольне начинают глухо бить часы. Не
успевает замереть последний, двенадцатый удар, как
за калиткой возникают два черных силуэта. В своих
длиннополых одеждах, с капюшонами, почти закры-
вающими лица, монахи выглядят марионетками из
теневого театра. Вот дернулась, как на пружинке, чер-
ная рука в черном рукаве, и на калитке тускло блеснул
крест.
— Сейчас должны подойти, — басом говорит один
силуэт.
«Ба! Да похоже, что это мой духовный отец Вла-
дислав!»
— Не очень-то торопится стадо Христово внести
свою лепту, — дискантом отвечает другой силуэт, и я
узнаю голос Василида.
— Не ропщи, брат, — добродушно одергивает вто-
рого первый. — Нам ли быть в обиде? В прошлом-то
месяце...
— Зато в этом как бы с носом не остаться, — злит-
ся дискант.
— Тссс... — предостерегает бас. — Кто-то идет...
Оба замолкают, всматриваясь в ночную мглу, не
ведая о том, что за ними самими наблюдают два по-
сторонних глаза.
Часы бьют один раз. Половина первого или час?
От стояния на месте ноги задеревенели, сама я осно-
вательно продрогла. А может, мне зябко не только
от холода?
— Ты сколько всего-то писем посылал? — нару-
шает молчание толстый.
— Сколько велено было, столько и посылал, — го-
ворит тонкий. — Прямо по списку, всем тридцати.
83
— Неужто из тридцати никто не придет? Быть того
не может.
Но никто из тридцати так и не пришел. Напрасно
два иззябших монаха и один не менее прозябший жур-
налист переминались с ноги на ногу до вторых пету-
хов. ..
Никто, не считая меня и двух черных марионеток,
не появился у калитки и на следующий день. Тонкий
вконец разозлился:
— Поистине говорит господь: «Проклят человек,
который надеется на человека».
— А чего же ты дальше не продолжаешь? — строго
замечает толстый. — «И которого сердце удаляется от
господа».
И монахи удаляются.
Проходит несколько дней, но ни Андреевна, ни я
ни разу не упоминаем о пресловутом послании.
— А помнишь письмо, что я получила? — вдруг, по-
добрев после четвертой чашки чая, спрашивает меня
как-то Андреевна и хитро улыбается.
Сердце у меня так и екнуло: ну, думаю, Шерлок
Холмс в юбке, обошли тебя «божьи люди», перехит-
рили.
— Да ты что, запамятовала, что ли? — допыты-
вается Андреевна. — С крестами, красными чернилами
писанное...
— Было, помнится, какое-то письмо, — мямлю я
как можно безразличнее.
— Так вот какая история произошла... — Андреев-
на не спеша отхлебывает с блюдечка чай. — Подходит
ко мне в церкви Михайловна, тетка одна тут есть бого-
мольная, и говорит: «Так, мол, и так, получила письмо,
84
красными чернилами писанное. А что делать — не при-
думаю». Я ей и скажи, что сама тоже такое письмо
получила и тоже, мол, крепко призадумалась. Побе-
жала Михайловна к Петровне, Петровна к Григорьев-
не— оказывается, все по письму получили. И осер-
чали бабы: каждая думала, что ей одной такое тайное
дело поручено. Кто свое письмо тут же порвал, кто
сжег. А мое-то письмецо вот, никуда не делось. —
Андреевна вытаскивает из-за пазухи смятый кон-
верт. — Только теперь оно вроде без надобности...
Признаюсь, я подобрала конверт. Письмо, это ве-
щественное доказательство, и сейчас у меня.
Возможно, на этом можно было бы и закончить
историю с письмом, написанным красными чернилами.
Но мне кажется небезынтересным рассказать здесь
его предысторию.
В настоятельских покоях мне бросилась в глаза ле-
жащая на письменном столе объемистая приходо-рас-
ходная книга.
— Сюда записывают все доходы лавры? — как бы
между прочим поинтересовалась я.
— И расходы, дочь моя, и расходы. — Отец Вла-
дислав полистал книгу, отыскивая нужную страни-
цу.— Убедись, дочь моя.
Я далеко не уверена, что в этом гроссбухе фикси-
руются все приходы и расходы, но даже занесенные
сюда цифры были красноречивы.
За один только месяц пожертвования верующих
составили три тысячи четыреста рублей. За продажу
свечей, иконок и крестиков выручено 450 рублей. За
продажу просвирок — еще 52 рубля. Пожертвования
за богослужение — еще 442 рубля. Значит, в мона-
85
стырь каждый месяц текут огромные суммы. Но те-
кут они не сами по себе, а направляемые опытной
рукой...
— На одну переписку с верующими немалые
деньги расходуем. — Толстый палец отца Влади-
слава тычет в особую графу: «На канцелярские рас-
ходы».
Да, недаром каждый месяц почти двести рублей
расходуется здесь на марки и конверты для писем, от-
печатанных под копирку, и для писем, написанных от
руки красными чернилами.
Особо важные письма пишутся на фирменном блан-
ке. Сбоку крест и штамп: «Духовный собор Почаево-
Успенской лавры, г. Почаев, Тернопольской области».
Штамп служит одновременно и адресом, дабы верую-
щие знали, куда следует направлять свои пожертвова-
ния. Текст посланий стандартный: «Благословенны
святые горы Почаевские, и ее святыни буди всегда с
вами! Дорогие о Господе Благодетели наши Р. Б.»
(Р. Б. — значит «рабы Божьи»). Далее следует вписан-
ное от руки имя и отчество Р. Б. И опять под копирку:
«Сердечно благодарим вас за присланную жертву и
молим Господа согласно вашего желания». Потом в
зависимости от запросов верующего следует приписка
такого рода: «Особой таксы на поминания нет. Обыч-
но по почте присылают на вечное— 10 рублей за душу.
Получим деньги — вышлем документ». Подпись — на-
местник лавры, собственноручный автограф.
Как правило, в монастырь присылают деньги из
дальних мест. В самом Почаеве и его окрестностях
обитель снискала себе дурную репутацию — «святое
житие» монашеской братии на глазах у всех...
86
Глава V. ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ И ЯВНЫЕ УЛИКИ
Я верчу в руках самодельную книжицу, синий ко-
ленкоровый переплет которой украшен аляповатым
крестом. На обложке каллиграфическим почерком ста-
рательно выведено тушью: «Иноческое исповедание
грехов». Далее на многих страницах следует перечис-
ление всего того, что «преступил и непотребное себе
сотворил честной инок».
А ведь верующие-то посылают в монастырь свои
деньги, чтобы безгрешные люди замолили их грехи
перед богом!
— Ну какие там грехи могут быть у монаха? —
рассуждает себе какая-нибудь старушка. — Небось по-
стится он, сердешный, день-деньской, Христа славо-
словя.
Листаю страничку за страничкой, и передо мной
встает облик «постриженника во ангельский образ».
Такой постриженник, оказывается, норовит и много-
спанием побаловаться, крадучись, чтоб никто не видел,
не прочь и тайноядением заняться, имеет страстишку
к вещелюбию и сребролюбию и с превеликим удоволь-
ствием предается «воспоминаниям со услаждением
прежних грехопадений своих». Словом, как говорится
в последних строчках «Исповедания», монах может
оказаться грешен настолько, что «нет возможности
перечислить все грехи по множеству их...».
Эта книжица, между прочим, выпала из кармана
пьяного монаха. Владелец ее был подобран прямо на
улице и доставлен в милицию.
— Ие-ромонах Иг-натий, — заплетающимся язы-
ком исповедался он дежурному.
87
— Как же, как же, я сразу вижу — старый знако-
мый. Садитесь, пожалуйста, Алексей Иванович Голо-
ванов.
Но старый знакомый уже растянулся на полу...
Наутро, протрезвев, монах впал в амбицию:
— За что меня в милицию? Я ведь не хулига-
нил.
— А если бы хулиганили, как ваши братья во Хри-
сте Стратоник и Георгий, получили бы пятнадцать су-
ток,— улыбнулся дежурный. — А вы штрафом отде-
лаетесь.
— А в чем же я проштрафился? — удивился Игна-
тий.— Да, выпил, разговелся. Но на второй день по-
ста. На второй день можно. И чего милиции беспо-
коиться, когда даже по монашеским законам это не
возбраняется? Не зря о вине говорится: «Его же и
монаси приемлют»...
Из старинного «Почаевского листка» я почерпнула
прелюбопытные сведения о монастырских нравах. Чем
пересказывать, лучше привести несколько выдержек —
ведь это как-никак свидетельства официальные.
«В особенности преследуемо было в среде мона-
хов почаевских пьянство, за каковое виновных под-
вергали довольно солидному наказанию. Провинив-
шийся, был ли он иеромонах или простой послушник,
наказывался дисциплиною (ременная треххвостка.—
А. Т.), и притом публично перед всею братией, в тра-
пезной во время обеда. Если виновный попадался в
первый раз, то, снявши с него габит (подрясник.—
А. Т.), становили его посередине трапезной и велели
читать медленно первый псалом: «Блажен муж, иже
не иде на совет нечестивых». В это время учиненный
88
брат (назначенный монах) стегал его дисциплиною по
плечам до самого окончания псалма.
Если пьянствовавший попадался во второй раз, то
его таким же порядком наказывали вдвое больше, за-
ставляя принимать удары дисциплины в продолжение
чтения первого и второго псалмов. За третьим разом
наказывали втрое, заставляя прочитывать псалмы
первый, второй и третий и т. д. При этом наказуемому
не давали есть за первым разом один день, за вто-
рым— два, за третьим — три и т. д., покуда страсть
к пьянству не угаснет...»
Несмотря на столь крутые меры, страсть к пьян-
ству не угасала. В 1758 году графиня Анастасия Тар-
ковская вынуждена была послать двести гайдуков
«для усмирения расходившихся отцов, которым усми-
рители тут же говорили: вы не так живете, как жили
здешние прежние иноки, вы жрете мясо и предаетесь
пьянству и предаетесь другим порокам...»
О том, в каких дозах «монахи приемлют» спиртное,
говорит некая опись, сделанная еще сто лет назад. Из
нее мы узнаем, что еще тогда в почаевских погребах
хранилось 74 огромных бочки меду, 20 бочек вина,
415 бочонков старого виноградного вина, 10 бочек го-
рилки, множество разных наливок, ликеров и т. д.
и т. п.
Конечно, все это давно выпито. Но монастырские
погреба не пустуют и теперь. Тайны монастырского
бытия и пития рано или поздно всплывают наружу.
Ведь даже согласно библии все тайное становится
явным...
Стала явной и тайная вечеря.
В древние времена на тайную вечерю собирались
89
одни апостолы — двенадцать человек мужского пола.
На тайную вечерю в мужской почаевский монастырь
прибыл целый автобус с насельницами корецкой жен-
ской обители. Смиренные черницы пробыли в гостях
у своих братьев во Христе всю новогоднюю ночь.
О том, что эта вечеря, в отличие от древних традиций,
началась не с появления первой звезды на небе, а с
пятизвездочных коньяков, многие жители города мог-
ли догадаться по громкому разноголосому пению. Не
знаю, что имел в виду Иоанн Богослов, когда в своем
«Откровении» сулил, что девственникам на том свете
будет предоставлена особая награда —воспевать пе-
ред престолом песнь, какой никто не может научить-
ся. Маловероятно, чтоб имелась в виду песня «Шу-
мел камыш, деревья гнулись», а между тем камыш
всю ночь основательно шумел за стенами монастыря.
Так шумел, что наутро еще не протрезвившихся сестер
братья штабелями укладывали в автобус на глазах
у удивленной публики.
Но такие ли еще вещи происходят за монастыр-
скими стенами!
Мне рассказали такую историю. Однажды, копаясь
в огороде, бабка Лукерья нашла облезлый глиняный
горшок. Только было собралась закинуть куда по-
дальше негодную черепушку, а из той черепушки
вдруг посыпались золотые монеты. Бабка поначалу
растерялась. А потом смекнула: неспроста ей богат-
ство подкинуто, это дьявол ее, грешницу, испытывает.
Завернула она монеты в чистую тряпицу и, никому не
обмолвившись о находке, тайком снесла ее монастыр-
скому настоятелю — «на спасение своей души». То-
гдашний архимандрит Севастьян, довольно потирая
90
руки, обнадежил бабку, что теперь ее душа может
быть совершенно спокойной. И не только за себя —
этими деньгами, мол, всем бабкиным потомкам ныне
и присно и во веки веков все грехи окупятся, все за-
чтется. ..
Бабка Лукерья приняла настоятельские заверения
за чистую монету и возвратилась домой не чуя ног
от радости. Шутка сказать, через нее спасутся и ее
безбожник зять, и дочка — любительница всяких анти-
божественных фильмов, и самое главное — постреле-
нок Миколка, который вечно сражается с ней из-за
икон.
Но когда бабка с гордостью объявила домашним,
что вот, мол, наконец и она оправдала их земные хло-
поты о себе — позаботилась об их царствии небесном,
радость ее была сильно омрачена. Домашние возму-
тились бабкиным поступком — снести деньги попу, ко-
гда находки полагается сдавать государству!
Бабка Лукерья ужасно огорчилась, но в глубине
души решила, что поступила правильно — деньги ее
пойдут на святые дела. И невдомек было бабке, что
из тех золотых монет понаделали немало золотых
крестиков и продали верующим. И клад бабушки Лу-
керьи уже в новых деньгах поступил как крупный
вклад на сберкнижку архимандрита Севастьяна.
Но только ли на золоте наживаются те, кому вме-
нено: «пасите божие стадо не для гнусной корысти, но
из усердия, подавая пример стаду»?
Я рассматриваю сувенир — плоскую пластмассовую
коробочку с видами Почаевской лавры. На первом
плане сам бывший наместник Севастьян собственной
персоной. По скромности он поместил себя рядом с
91
божьей матерью, но себя все-таки первым. Такие су-
венирчики изготовлялись по его заказу кустарями,
причем на каждом из них при продаже наместник вы-
ручал 70 копеек прибыли. В проповедях Севастьян на-
ставлял других: «не укради». Зато сувениры делались
с его ведома из краденой пластмассы. А разве не с его
легкой руки скупал монастырь по дешевке и краден-
ную в колхозе гречку? А железо, полученное путем
темных махинаций?
Хотя Севастьян и поместил себя рядом с богороди-
цей, прославился он далеко не святыми делами. Еще
будучи келейником настоятеля, он средь бела дня раз-
гуливал с патефоном в руках по окрестностям в обще-
стве прихожанок. Вскоре у одной из незамужних де-
виц родилась вдруг дочь Надежда. Надо отдать спра-
ведливость святому отцу — он проявил себя нескупым
отцом. Позже, уже став наместником лавры, он честь
по чести справил Надежде свадебку, и даже сдобу для
праздничного стола испекли на монастырской пекар-
не. А в приданое за Надеждой пошел отличный вновь
отстроенный домик...
Правда, Севастьян был наказан: «за совершенный
блуд» его направили приходским священником в то
самое село, где он «потерял свой монашеский облик».
Вся братия ужасно смеялась такому наказанию: вот
уж действительно пустили щуку в воду!..
Следствием «строгой постнической жизни» на но-
вом месте было рождение еще одной дочери. Что,
впрочем, не помешало Севастьяну в скором времени
испросить прощения и вернуться в монастырское лоно
для «подвижничества». Результаты подвижничества не
замедлили сказаться — родилась третья дочь... Доб-
92
рый папаша раскошелился опять — и на этот раз был
выстроен третий по счету домик, как две капли воды
похожий на два предыдущих.
Когда же Севастьян стал наместником, в настоя-
тельских покоях шли попойки до самой всенощной.
Иногда бывали дамы, другой раз обходились мужским
полом. Плясали и под фисгармонию и под магнито-
фон. ..
Перечень таких дел святых отцов мог бы занять
многие страницы. Собственно, в этом нет ничего уди-
вительного, если учесть, кто спрятался за монастыр-
ской цитаделью.
Еще с давних пор церковники объявили: тем, кто
захочет постричься в монахи, простятся все грехи.
И сразу же укрыться под черной рясой поспешили пре-
тенденты на полосатую арестантскую одежду: рас-
тратчики, убийцы, воры, растлители, казнокрады,
авантюристы всех мастей.
Традиция эта жива и сейчас. Прямо из тюрьмы
прибежал в обитель участник организации украин-
ских националистов бандеровец Степан Скиданчук и
превратился в иеромонаха Савву. Стал монахом и
дважды судимый иеромонах Стефан — в миру Семен
Георгиевич Лапин.
Есть в лавре и свои хулиганы, вроде отцов Страто-
ника и Георгия. Есть злостные неплательщики али-
ментов, вроде монаха Иова.
Леонид Дятковский выдает себя за смиренного мо-
наха Ливерия. Но по воле случая уцелели архивы
немецкой полиции, а в тех архивах документы, соб-
ственноручно написанные этим самым Леонидом Ми-
хайловичем Дятковским 1912 года рождения, урожен-
93
цем села Заградивки. В своей анкете Дятковский —
знай, кому пишешь, — делает особое ударение на
своих «заслугах», как-то: «сын сельского попа, слу-
жил дьяконом, пытался бежать за границу от террора
большевиков и жидов, был осужден советским судом,
отбывал наказание как социально опасный». Что же,
отличные качества для полицая, на место которого
претендовал тот, что изливался перед оккупантами
в своих верноподданнических чувствах. Сохранилась
и собственноручно нацарапанная им расписка:
«Я, гражданин Дятковский Леонид Михайлович, даю
подписку полиции в том, что я обязуюсь проработать
в полиции не меньше года и добросовестно выполнять
все приказы командира».
И он работает «не меньше года». И «добросо-
вестно». Весьма добросовестно выполняет все приказы
командира. Что значит по-фашистски честно рабо-
тать? Что значит вообще работать в полиции — не-
трудно расшифровать. Так служитель религиозного
культа, еще недавно твердивший заповедь «не убий»,
по доброй воле сменил крест на автомат...
При отступлении фашистских хозяев Дятковский
прячет подальше мундир полицая и вновь облачается
в смиренную черную рясу. И вот уже нет Леонида
Дятковского. Есть иеромонах Ливерий...
Мало, слишком мало еще знают у нас о монастыр-
ском житье-бытье. Впрочем, я и сама знала о нем не-
много и поэтому старалась каждый день своей коман-
дировки проводить поближе к тем, о которых заду-
мала написать правдиво и без прикрас...
94
Глава VI. ШКАТУЛКА С СЕКРЕТОМ
.. .Снова бьет колокол. Ничего не поделаешь,
опять тащусь на церковную службу, иначе не удастся
посмотреть все своими глазами...
На ближних подступах к церкви стоит худая обо-
рванная женщина с испитым лицом.
— Подайте для праздника господня, телу во здра-
вие, душе во спасение от своих трудов праведных,—
гнусавит она, хватая за рукав проходящих.
Андреевна бросает на попрошайку сердиты?!
взгляд: совсем обнаглела!
— Кто такая?
— Федосья Фокина... Тоже духовной дочкой счи-
тается.
Я уже знаю, что духовные дочки — это те, которые
исповедуются духовному отцу, состоят под его духов-
ным началом и поступают по его велению. У каждого
здешнего монаха имеется до ста «дочерей».
— Но дочки бывают разные, — снисходительно
разъясняет мне Андреевна, которой пришлась весьма
по вкусу роль ходячей монастырской энциклопедии. —
Ты по Федосье-то о всех не суди, — остерегает меня
она. — Она баба пьющая и гулящая. А грехи ей от-
пускаются за то, что она для церкви посылки на свое
имя получает. Посылки-то она, правда, отдает духов-
нику, но сама их дома вскрывает. Ей немало, конечно,
перепадает. Корысть привела ее к богу. А истинно
верующие служат богу бескорыстно. Вон видишь жен-
щину? Ее, как и богоматерь, Марией зовут. Святая,
самая что ни есть святая.
У стенки жмется женщина, глаза ее бегают, как
95
два испуганных, подбитых воробушка. Встретившись
со мной взглядом, она отдергивает протянутую было
за подаянием исхудалую руку.
Андреевна полушепотом, взахлеб рассказывает,
что у Марии Белоцеркович — трое детей, но «бога она
возлюбила превыше чад своих». Муж, который «не
понял ее высокой души», судом добился, чтобы Ма-
рию лишили материнских прав. Тогда Мария, «обра-
довавшись, что отпали у нее мирские заботы», на-
совсем оставила дом и, с благословения отца Сергия,
прибилась возле монастыря.
— Да неужели бог может потребовать от матери,
чтоб она бросила своих детей? — возмущаюсь я.
Андреевна бросает на меня укоризненный взгляд:
«Эх ты, а еще образованная» — и поясняет:
— Да ведь Христос прямо говорит: «Кто любит
отца или мать более, нежели меня, недостоин меня, и
кто любит сына или дочь более меня, недостоин меня».
Я ведь тоже своего сыночка в Казани бросила...
— Сперва у чудотворной помолимся, — тянет меня
за рукав Андреевна. — И помни: от крепости веры тво-
ей зависит сподобиться божьей благодати.
Конечно, меньше всего я рассчитываю «сподо-
биться». Но любопытно, «сподабливаются» ли дру-
гие?
Анна Андреевна смотрит на меня все с той же мяг-
кой укоризной: мол, разве можно сомневаться в ми-
лости божьей?
Чудотворная икона — это здешнее чудо номер два.
Икону эту греческий митрополит подарил миловидной
вдове, все той же Ганне Гойской, за радушное госте-
приимство. Кто знает, что руководило ясновельмож-
96
ной пани — желание ли придать больший вес своему
подарку или фанатизм, усиленный многолетним вдов-
ством, только монастырю икона была преподнесена не
просто как икона, а как чудотворный образ. При этом
для правдоподобности был приложен список «исце-
ленных»— брата самой пани, дочки одного из поме-
щиков, жены протоиерея. Однако ни один из крепост-
ных помещицы Ганны не удостоился божьей благо-
дати.
Прицел церковников точен: помпа, с какой подает-
ся икона, должна поднять авторитет почаевской божь-
ей матери. Мало того, что икона вся усыпана драго-
ценностями, что киот ее тянет 1883 фунта серебра,—
голова божества увенчана настоящей золотой короной.
Двести лет назад произошла торжественная корона-
ция царицы небесной, которую не без расчета приду-
мали земные владыки — папа римский, король поль-
ский и граф Потоцкий. Затея эта оправдала себя с
лихвой — толпы легковерных хлынули к чудотвор-
ной. ..
Церковники явно опасаются, как бы кто-нибудь
не позаимствовал «божьей благодати» в виде драго-
ценного камешка. Поэтому спускают царицу небес-
ную с высоты только по случаю больших праздников,
причем специально приставленный к чудотворной мо-
нах не выпускает божью матерь из своих цепких рук.
В остальные дни до богородицы не дотянуться. Вот
верующие и ползают перед иконой в надежде, что
громкий шепот их молитв достигнет высочайшего
уха.
— А ты на колени, на колени, — толкает девочку
в спину костистая старуха. — И плачь громче...
97
Черноволосая девочка с косичками падает на ко-
лени и принимается рыдать,
— Олюшка, а с ней бабка ихняя, — кивает на них
Андреевна. — Охоча старуха до веры, полный день в
церкви, и внучку приучает.
— А разве девочка не учится?
— Учится. В школу тоже ходит. — Андреевна де-
лает ударение на слове «тоже», из чего можно заклю-
чить, что в первую очередь Оля ходит в церковь, а уж
в школу так, между прочим.
— А что она, ваша наука? — в голосе Андреевны
явное пренебрежение. — Вон девушка, Любой звать.
И вовсе студенткой была, да все свое учение на учение
Христа променяла.
Смотрю в ту сторону. Лица, повернутого к стене,
не видно, и кажется, что у этой распростертой фигуры
вообще нет лица — только воздетые кверху в мольбе
руки, только вздрагивающие от рыданий плечи, толь-
ко спина, повернутая к двери, за которой не пахнет
ладаном.
.. .Шла долгая, многочасовая служба. А черно-
волосая девчушка с косичками все не вставала с ко-
лен, и та, которую Андреевна назвала Любой, все тя-
нула вверх дрожащие бледные руки.
.. .У выхода мы столкнулись с Олей и ее бабушкой.
Андреевна поздоровалась как старая знакомая и тот-
час заговорила на свои излюбленные божественные
темы. Слово за слово, а тут дождик, который накра-
пывал еще с утра, вдруг полил как из ведра. Мы в это
время поравнялись с Олиным домом.
— Зайти, что ли, к вам, пообождать? — намекает
Андреевна.
98
— Заходьте, — нехотя цедит бабушка. — Только
уж, извиняйте, беспорядок у нас...
Посреди неприбранной комнаты возились трое
мал мала меньше ребятишек, чумазых, всклокочен-
ных, сопливых. Небритый, в смятой одежде мужчина,
видимо только что опохмелившись — на полу валялась
опорожненная поллитровка, — при нашем появлении
вскочил как ужаленный.
— Долго ты будешь, старая карга, таскать девчон-
ку к этим проклятым попам? — заорал он. — Вот вы-
швырну тебя ко всем чертям со всеми твоими богами,
сразу Олька отличницей станет.
Женщина с навеки испуганным лицом, видимо
Олина мать, продолжала безучастно сидеть на табу-
ретке. Она только время от времени придерживала
расползающиеся полы халата, чтобы скрыть синяки,
которые .ей насажал благоверный.
Старуха с невозмутимо-каменным выражением на-
чала молиться своему засиженному мухами богу.
В промежутках между поклонами она выкрикивала:
«Анафеме вас предать надоть, проклятых, прости,
господи, меня грешную!» — и снова кланялась до
земли...
Отец в ярости схватил с комода какую-то ко-
робку.
— К черту поповские штучки! — кричит он.
Старуха с проворством, неожиданным для ее пре-
клонных лет, подхватывает коробку на лету и береж-
но оглаживает.
— Олюшка на елке получила, — говорит она
нам. — Не простая шкатулка, с секретом.
Однако нам с Андреевной, сказать по правде, не
99
до шкатулки. Мы не рады, что зашли: похоже, отец
вот-вот пустит в ход кулаки, недаром даже безучаст-
ная мать, как испуганная наседка, скликала к себе
птенцов, а Оли и след простыл.
— Дождик вроде прошел... — Андреевна торопли-
во направляется к выходу.
И хотя льет пуще прежнего, мы с облегчением вы-
скакиваем на улицу.
Стоит один раз побывать в этой семейке, чтобы
понять, почему ходит в церковь ученица седьмого
класса «А» Ольга Мацковская. От таких родителей
поневоле побежишь куда глаза глядят, даже к матери
божьей и отцу небесному. Наметанный глаз церков-
ников сразу разглядел обиженную девчушку. Такие,
как она, — самые подходящие кандидатки в духовные
дочери. Надо только приручить овечку, приласкать,
приохотить до церкви...
С этого и началось. Ольга в числе прочих детей
была приведена бабкой на елку, которая ежегодно
устраивается в соборе. На этой елке каждому, кто
пожелает прийти, вручается подарок. Ольга унесла
с собой занятную шкатулочку и мишуру сладких ре-
чей. А потом пришла еще и еще раз...
Собственно, в этом и заключается секрет шкату-
лочки— ключик от нее открывает доверчивое детское
сердце...
Но какие ключи подбирают к таким, как Люба?
Как девушка образованная (ведь Андреевна уверяла,
что Люба бывшая студентка), как такая девушка
становится «духовной дочкой» почаевских пасты-
рей?— вот о чем мне очень хотелось бы узнать.
100
Глава VII. ЛЕЙТЕНАНТ Г АЛЕ А ДЕЙСТВУЕТ
В редакции газеты «До новых перемог» ничего
не знали о Любе. Впрочем, о духовных дочерях не
раз писалось на страницах этой газеты. У всех еще
свежа в памяти история пятнадцатилетней Люд-
милы О.
.. .В церкви, куда девочка повадилась ходить по
указке больной матери, на нее обратил внимание по-
слушник. Сперва он давал ей просвирки, а однажды
сунул записку, в которой назначал свидание «для раз-
говора по душам». Девочка, победив страх, решилась
для спасения матери прийти вечером на монастыр-
скую галерею. Послушник, потолковав для начала о
любви к ближнему, полез целоваться.
.. .С тех пор между духовным отцом и духовной
дочерью возникла отнюдь не духовная связь...
— А ты меня не бросишь? — забеспокоилась Люд-
мила, которая вскоре почувствовала весьма ощутимые
результаты этих встреч.
— «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих
в меня, — донжуан в рясе с чувством процитировал
священное писание, — тому лучше было бы, если бы
повесили ему мельничный жернов на шею...»
Вскоре послушник Вячеслав скрылся из мона-
стыря. Людмила — сама еще почти девочка — оста-
лась с грудным ребенком на руках.
.. .История Людмилы взволновала меня. И я поду-
мала, что надо поскорее вызволить Любу из беды. Но
как узнать о ней поподробнее?
.. .В дежурной комнате милиции громко скверно-
словит какая-то пьянчужка. Одежда ее в грязи —
101
видно, извалялась как следует, прежде чем попала
сюда. На шее — дешевенький пластмассовый крестик.
— Заберите Фокину в вытрезвитель, — брезгливо
морщится молоденький лейтенант.
— Фокина? Так это та самая, которая сегодня ут-
ром терлась на паперти?
— Она самая. Каждый день в церкви и почти каж-
дый вечер в милиции. — Лейтенант устало тянется за
папиросой.
Мы знакомимся.
— Журналист? Тогда вам, наверно, будет интерес-
но взглянуть на фокинский поминальник. Вот полю-
бопытствуйте, что эта святая позаписала себе на па-
мять.
В засаленной тетрадочке значилось: «Получила
для лавры шашнадцать денежных переводов и шесть
посылок. Памятки из них бросила нечитаными. День-
ги снесла духовнику, мануфактуру взяла себе». «Туф-
ли из посылки мне не подходят. Продам кому-нибудь».
«Когда мне что-нибудь дают, то я наобещаю с гору.
А после я своих обещаний помолиться за здравие или
за упокой не выполняю. Чего зря время тратить». «На
меня напала окаянная плоть. Покоя не дает. Похоть
звериная во мне. Только и думаю, с кем бы испытать
греховное наслаждение...»
— Ну, это законченный тип, — говорю я, возвра-
щая поминальник. — А я пришла к вам узнать о со-
всем молодой девушке. Может быть, вы знаете, есть
тут у вас такая Люба, вроде бывшая студентка, а те-
перь возле лавры обретается?
Сказать по правде, я была уверена, что зря теряю
время.
102
— Люба? Студентка? Так это же, наверно, Дуд-
кина.— Лейтенант достает из шкафа тоненькую пап-
ку, на которой от руки написано: «Дело Любы Дудки-
ной. ..»
Здесь было подобрано все, что удалось узнать о
Любе: и письма, и рассказы разысканных лейтенантом
людей, которые знали Любу, и официальные справки
из разных мест. Люба, по ее словам, круглая сирота,
воспитывалась в чужой семье. Не потому ли росла она
замкнутой и угрюмой? Не потому ли поспешила по-
сле школы уехать в другой город? Поступив в техни-
кум, тоже продолжала держаться в сторонке, как бы
отгороженная от товарищей невидимой стеной. Каким
равнодушием веет от характеристики, присланной по
запросу почаевской милиции Свердловским технику-
мом советской торговли! «Характеристика на бывшую
учащуюся», как сказано там. Не по вине ли техникума
стала «бывшей учащейся» та, о которой скупо ска-
зано: «училась хорошо, была скромной девушкой, с
хорошими способностями...» Была... В техникуме ею
никто особенно не интересовался — хорошо успевает,
и ладно. Но помимо знаний именно Люба, как никто
другой, нуждалась в тепле, в ласке, в участии — ведь
она жила совсем одна в чужом городе. И Люба,
спасаясь от душевного одиночества, ухватилась за
веру...
Люба стала хуже учиться, пропускать лекции. До
учебы ли тут, если она начинает буквально пропадать
в церкви? Когда Дудкина, как и следовало ожидать —
церковь отнимала все больше времени и душевных
сил, — провалилась на сессии, вот тут-то быстренько
приняли меры: Любу как неуспевающую сняли со сти-
103
пендии. Надо ли говорить, какой это было ошибкой!
Ведь именно отсюда начинается тот гибельный пово-
рот в жизни Любы, который и привел ее в Почаев.
Оставшись без средств, Люба не может дальше про-
должать учебу — ведь она живет только на стипен-
дию, и администрация прекрасно знает это. Между
тем церковники уверяют озлобленную девушку — это-
де перст божий указующий. Теперь тебе одна дорога —
в монастырь....
Прошли многие месяцы, прежде чем Люба при-
брела в лавру и попалась на глаза дотошному лейте-
нанту Леониду Галке.
...И вот три года спустя лейтенант Галка написал
в тот самый техникум, по чьей вине студентка Дуд-
кина превратилась в бродячую монашку.
Лейтенант Галка показывает мне только что
полученный ответ. Письмо заканчивается так: «Мы
будем искренне рады, если вы, Люба, вернетесь к нор-
мальной жизни, к честному труду. Приезжайте к нам
в техникум, вы будете приняты, а после окончания в
нашей стране много работы. Вернись, Люба!..»
Не знаю, конечно, чем кончится вся эта история,
Вся надежда у меня на Галку. Уж очень он настыр-
ный парень, этот молоденький лейтенант с пушком на
губе...
Глава VIII. ОТШЕЛЬНИКИ ОБРАЗЦА
I960 ГОДА. ..
Мне очень хочется хоть краешком глаза взглянуть
на всамделишного отшельника. Я представляю его
себе точно таким, каким он изображен на картине в
104
здешней трапезной. Среди пустынных дюн томится
Йлья-пророк. Древние летописцы утверждают что на
заре монашества именно так и было — отшельники
удалялись в пустыню, где изнуряли себя постом, пи-
таясь одними корешками. В те далекие времена для
прикрытия своего бренного тела пустынножитель
довольствовался листьями смоковницы.
С годами, однако, положение резко изменилось.
Началось это, по всей вероятности, с того дня пятого
века, когда древнему писателю Руфину пришла мысль
посчитать количество пустынников в окрестностях его
родного города Оксиринха.
Я живо представляю себе, как это происходило.
— Ты отшельник? — с любопытством поинтересо-
вался Руфин при виде полуголого, заросшего густыми
волосами существа.
— Отшельник, — послышался голос слева.
— Отшельник, — раздалось справа.
— Отшельник, — прозвучало за спиной.
Писатель вздрогнул. «Уж не вздумала ли нечистая
сила подшутить надо мной?» — подумал он и храбро
обернулся.
Все оказалось значительно проще: под каждым
кактусом сидело по вполне реальному отшельнику.
Итоги «переписи» получились ошеломляющими —
в окрестностях обитали 10 тысяч иноков и 20 тысяч
девственниц. Тогда-то и было решено перейти к строи-
тельству многокелейных общежитий, где пустынники-
одиночки могли бы жить общим житием. К тому вре-
мени претерпело существенную реформу и монашеское
одеяние — теперь уже требовалось значительное коли-
чество мануфактуры на рясы, мантии и клобуки...
105
«Но как они живут теперь?» — размышляю я по до-
роге к скиту отшельников, расположенному километ-
рах в семи от Почаевской лавры.
С любопытством рассматриваю длинное белое зда-
ние и не без робости стучу в одну из дверей.
— Войдите, — слышится слабый голос.
Я ожидала увидеть столетнего седобородого
старца в приросших к телу веригах, а предо мной пред-
стал сорокалетний, свежевыбритый мужчина в пи-
жаме.
Мне вежливо предложили сесть. Сажусь и, осме-
лев, спрашиваю:
— И давно вы здесь?
— С самого основания, — отвечает.
— Можете ли вы поговорить со мной? Ведь вы все
тут, наверное, молчальники?
— Молчальники?! Да мы рады-радешеньки пого-
ворить по душам.
Такого оборота, честно говоря, я никак не ожи-
дала. А потому поспешила задать вопрос, кото-
рый и положил начало весьма любопытному раз-
говору:
— Скажите, правда ли, что здесь все дали обет не
есть?
— Это почему же нам обед не есть? — удивляется
мой собеседник. — У нас еда хорошая, пока никто не
обижался.
— Интересно, что вас сюда потянуло?
— Так ведь здесь же прямо божья благодать, как
говорится. Харч хороший, обслуживание, лежишь
себе целый день в покое и уюте. Мои товарищи меч-
тают попасть сюда, только, к сожалению, нет мест.
106
— Ну, это уж слишком! Неужели столько желаю-
щих податься в монахи? Никогда не поверю!
— В монахи? — удивленно переспрашивает мой со-
беседник.— Вы меня приняли за монаха? — Он зали-
вается смехом. — Сапером был, минером был, а мо-
нахом. ..
Тут выясняется недоразумение — уже два года, как
скит передан под Дом инвалидов войны.
— Куда же девались отшельники?
И бывший сапер рассказал мне...
.. .Долгие годы жил в ските (между прочим, в
этой самой келье) некий монах Боголеп. Даже само
имя его означало, что дано оно человеку боголепному,
то есть слепленному по образу и подобию божьему.
Ходил тот Боголеп в лохмотьях, с холщовой сумкой и
клянчил подаяние.
— Видать, пухнет с голоду, бедняга, — жалели его
люди, замечая, как монах толстеет то на один, то на
другой бок.
Жалобы самого Боголепа еще больше убеждали в
плачевности его положения.
— Ходишь, ходишь, молишь, молишь, — хныкал он,
как пушкинский Варлаам, — три полушки вымолишь...
Но вот однажды монах заболел. Привезли отшель-
ника в больницу, раздели и ахнули — к его телу со
всех сторон были привязаны пачки купюр. От них-то
и опухал «нищий угодник божий».
У другого скитника в келье оказался целый уни-
вермаг: 800 метров тканей, 20 ковров, 200 пар женских
чулок, 30 пар обуви разных размеров, мужские и дет-
ские пальто — словом, полный ассортимент промыш-
ленных товаров.
107
У схимника Миколы, которому по монастырскому
уставу разрешалось, ввиду облачения в «великую
схиму», вкушать только хлеб и воду, обнаружили сот-
ни банок консервов, ящики с фруктами, пуды сахару —
короче, настоящий продуктовый склад.
А у одного из «праведников» келья была превра-
щена в филиал Ювелирторга.
Вот что представляли собой отшельники образца
1960 года! Пора было лишить их возможности спеку-
лировать на вере...
Мой собеседник просит подкатить коляску — он хо-
чет прогуляться по саду. Ему трудно сделать это са-
мому— нет ног и плохо работает левая рука.
В большом саду свисают с деревьев мохнатые пер-
сики. набухают зеленым солнечным светом виноград-
ные гроздья, медвяно пахнут травы. Как хорошо, что
вся эта благодать досталась тем, кто отдал свое здо-
ровье для родины!
Глава IX. МЦЫРИ БЕЖИТ В КОЛХОЗ
Андреевна немного заболела. Это дает мне сво-
боду действий, наконец-то могу выбраться в Почаев-
ский атеистический музей, о котором так много слы-
шала.
Директор музея Андрей Васильевич Андреюк рас-
сеянно здоровается со мной и вновь углубляется в рас-
сматривание двух лежащих перед ним старинных
икон. Обе изображают божью матерь, но лики так
безлики, что можно с уверенностью сказать: ни один
из живописцев в глаза не видел своего прототипа. Ан-
108
дреюк с видимым удовольствием сравнивает длинный
нос одной с курносым другой...
— Показать что-нибудь интересное? — с трудом
отрываясь от своей находки, задумчиво произносит
Андрей Васильевич. — А вот, пожалуйста, взгляните.
Узнаете?
Конечно, я узнаю эту каменную глыбу с выбитым
следом женской ступни. Точь-в-точь такая же, как в
лавре... Только вода не сочится.
— Пожалуйста, сейчас брызнет, — говорит Андре-
юк. — У нас с монахами один способ, — и он показы-
вает тоненькую, хитро замаскированную трубочку,
которая ведет к резервуару «ступни богородицы».—
И вода, между прочим, тоже из одного источника,—
улыбается он. — А теперь посмотрите на экспонат
номер семнадцать. Знаете, как у нас очутилась эта
ряса?
... .Однажды открывается дверь, и входит сюда вы-
сокий мужчина с окладистой бородой.
«Похоже, что монах», — удивился про себя Андрей
Васильевич, хотя посетитель был в обычном мужском
костюме. Директор предложил ему стул, а сам ждал,
чтобы незнакомец назвал себя. Почаевский музей не
может пожаловаться — свыше пятнадцати тысяч посе-
тителей перебывало в нем, завсегдатаями стали здесь
и школьники и колхозники, но вот чего не было, того
не было — монахи в антирелигиозный музей не жало-
вали ни разу.
— Возьмите, — может, пригодится для музея.
Мужчина развернул объемистый сверток и выло-
жил перед удивленным директором полное монаше-
ское облачение: клобук, именуемый «шлемом надежды
109
и радости», рясу — «ризу веселия и радования»,
пояс — символ того, что чресла препоясаны истиной,
а также парамант—платок с вышитыми словами:
«Аз язвы Господа Иисуса на теле моем ношу...»
Директор охотно приобщил это одеяние к музей-
ным экспонатам. Но куда больше, чем вещи, интере-
совала его судьба сидящего перед ним человека.
И человек рассказал о себе.
...1945 год. Степан Самчук, которого немцы маль-
чишкой угнали в Германию, случайно попадает в По-
чаев. Что делать? Куда податься? Образование нику-
дышное— всего три класса. Профессии никакой. А мо-
нахи тут как тут, сманивают: оставайся, мол, у нас,
будешь жить как у Христа за пазухой.
У Христа за пазухой оказалось темно и душно —
наладили Степана в пекарню. Из монастыря не от-
пускали ни на шаг. Неделями парень солнца не видел,
знал только одно — раскаленную печь. Монахи рас-
сказывали ему, будто бог сумел накормить пятью хле-
бами пять тысяч человек. Здесь же для одной мона-
стырской братии требовалось вымесить два центнера
муки и выпечь из них свыше трехсот хлебов да еще
впридачу из пятидесяти килограммов просвирок наде-
лать.
Наконец настал день, когда послушнику сказали:
— Молодец ты, раб божий, в точности исполняешь
наказ апостола Петра: «Удручаю тело мое и порабо-
щаю». Теперь, Степан, ты сподобился принять мона-
шество. ..
— Представляете себе, как происходит такая цере-
мония? — спрашивает меня Андреюк.
— Понятия не имею.
ПО
— Тогда вообразите себе такую картину: стоит
этот самый Степан в притворе церкви во власянице,
исподней рубашке то есть, без пояса и босой — в знак
отречения от мира сего.
«Что пришел еси, брате?» — вопрошает его свя-
щеннодействующий.
Ответы не требуют размышлений — они должны
быть вызубрены заранее. Поэтому Степан без запинки
отвечает:
«Желаю постнического жития».
«Желаешь ли сподобиться ангельского образа?
Пребудешь ли в монастыре и постничестве даже до по-
следнего издыхания своего?» — заученно спрашивает
посвящающий.
Следуют заученные ответы:
«Да, желаю, да, пребуду».
После этого Степана ведут к царским вратам, но
войти не дают, а укладывают прямо лицом вниз. Ко-
гда он полежит сколько требуется, его берут за рукав
и подымают. Тут-то и начинается процедура пострига.
Братия, доселе безмолвно стоявшая с зажженными
свечами, теперь, по ходу действия, изо всей мочи затя-
гивает: «Объятия отча отверсти ми». Под этот акком-
панемент раздается сольный лязг ножниц, которыми
крестообразно кромсаются волосы — одна прядь бе-
рется со лба, другая — с левого виска, третья — с пра-
вого, а четвертая — с макушки. Клочки волос отдают-
ся клиенту на память. А затем «в знак новой жизни,
непорочной и богоугодной», меняется имя.
Так Степан стал Сергием...
К удивлению Сергия, многое в монастыре никак не
вязалось с ангельским образом жизни.
111
Одна за другой на глазах у новоиспеченного мо-
наха развеивались в прах все библейские заповеди.
Вполне достоверным оставалось только одно утвер-
ждение: «Не удивляйтесь, что свет ненавидит вас,
ибо вы пьете вино беззакония и едите хлеб краде-
ный».
Впрочем, такие, как брат Сергий, не пили вина
беззакония. Им надлежало трудиться в поте лица сво-
его.
— Зато ты обретешь царствие небесное, и на том
свете тебе воздастся сторицей, — уверяли его игумен
и благочинный.
Сергий верил, верил, а потом и рукой махнул: «Бу-
дет, мол, сказки рассказывать, знаю, что мне там сто-
рицей воздастся. И там небось работенку подыщут.
Скомандует какой-нибудь святой: «А ну-ка, Сергий,
зажги солнце, загаси месяц! Подмети, Сергий, небо!
Почисти звезды! Нарви райских яблочек! Сергий —
туда, Сергий — сюда...»
И решил Сергий снова стать Степаном. Навсегда
избавиться и от «шлема надежды и радости», и от
«ризы веселия и радования». «В колхоз подамся,—
рассудил вчерашний монах. — Там я за свои труды и
вознагражден буду, и вольным воздухом наконец по-
дышу. ..»
— Когда это все произошло? — спрашиваю я.
— Да года три назад. — И Андреюк опять прини-
мается рассматривать божественные носы, давая по-
нять, что история рассказана до конца.
Но мне рассказ кажется неоконченным.
— Что он делает сейчас? Как вы смотрите на то,
чтобы съездить к нему в село?
112
— А что ж, неплохая идея, — Андреюк поспешно
отодвигает носы в сторонку...
И вот мы в селе Старый Торжок. Возле свежевыбе-
ленной хаты сидит женщина с ребенком. Неподалеку
в садочке возится мужчина — обрубает на сливовом
дереве сухие ветки. Я сразу узнаю в нем Самчука, фо-
тографию которого видела в музее.
— Знакомьтесь, моя семья, — Степан Алексеевич
подводит нас к женщине с ребенком.
Мы садимся на лавочку возле хаты. В хлеву шур-
шит сеном рыжая буренка, клохчут куры в курятнике.
Набухают соком розовые персики. Зреют на грядках
помидоры. Гудят в ульях пчелы. А моя тезка Аллочка
ловит ручонками солнечные зайчики...
Степан Алексеевич и Устинья Федоровна рассказы-
вают, что клевер не удался, зато пшеница обещает
уродиться на диво, что большие трудности с лесом —
кругом ни деревца, а надо непременно построить фер-
му— поголовье-то увеличилось, а девать некуда...
Послушать со стороны то, о чем рассказывают
супруги Самчук, — самые что ни на есть обыкновен-
ные будни, но если бы вы только видели, какое при
этом лицо у Самчука! Такое лицо, что мне невольно
приходят на память слова Мцыри:
Я мало жил, и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если’ б мог.
И дальше:
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв...
ИЗ
...От Андреюка я узнала, что из душных келий
Почаевской лавры ушел не только Самчук, — сбежали
многие.
Ушел и Иосиф Байдук. Сейчас он служит в
армии.
Школьники рассказали мне, что недавно Байдук
приезжал в отпуск и побывал в школе, в которой ко-
гда-то учился.
— Знаете, ребята, о чем я жалею? — сказал Иосиф
ребятам. — О годах, потерянных в серых стенах мона-
стыря.
Иосиф выразился удивительно точно: «серые»,—
именно серые стены эти делают жизнь людей такой
обедненно-серой.
— Надеюсь, никто из вас не собирается постричься
в монахи? — спрашиваю я.
Вопрос потонул в раскатах смеха. Насмеявшись
вволю, ребята вспомнили об одном случае. На перво-
майскую демонстрацию под лозунгом: «Кого мы не
возьмем в коммунизм» — решено было вывести и мо-
наха. За рясой остановки не стало — ее раздобыли в
музее (спасибо Самчуку!). Но возникла другая слож-
ность — никто не хотел изображать монаха. С трудом
уДалось уговорить Василя Фурдыгу. Однако мальчик
согласился только при условии, что его никто не
узнает.
Но, несмотря на приклеенную бороду, школьники
узнали Василя и стали дразнить его «чернорясником».
Василь тяжело переживал это. Пришлось созвать спе-
циальный пионерский сбор и популярно растолковать,
что Фурдыга — монах поневоле. Ребятам стало
стыдно.
114
Глава X. НЕ ПОЧИВАТЬ НА ПОЧАЕВСКИХ
ЛАВРАХ
Моя журналистская миссия подходит к концу. За-
втра я наконец уезжаю. Откровенно говоря, мне уже
порядком надоело быть «рабой божьей». Что ж, для
меня снять с себя крест и сдернуть черный платок —
легче легкого. Но что станет с теми, кто прошел пе-
редо мной за эти дни?
Прежде всего меня беспокоит Андреевна, совсем
выбитая из колеи женщина, которая бросила и работу
и ребенка. Конечно, она уже далеко не та наивная
фанатичка, какой приехала сюда. За два года она на-
смотрелась в Почаеве на многое, отчего и вера ее в
святость этого места и в святость святых отцов осно-
вательно поколебалась. «Накоплю денег на билет и
вернусь обратно в Казань», — обещает она мне на про-
щанье. Но вернется ли? Или со временем станет такой
же, как Фокина? Что будет дальше с Олей Мацков-
ской? А с Любой Дудкиной я еще надеюсь встретить-
ся. И хотя я не знаю ее ответа, я хочу думать,
что наша следующая встреча произойдет не в
церкви...
Я уверена — никогда не вернутся за стены мона-
стыря ни Степан Самчук, ни Иосиф Байдук. Но неда-
ром же глагол «замуровывать» происходит от латин-
ского слова «мурус» — стена. За стенами Почаевской
лавры еще замуровано немало молодых людей. Мо-
жет, конечно, еще выберутся оттуда бывший шофер
Борис Новопруцкий, теперешний Василид, или келей-
ник Всеволод, бывший колхозник Василий Бушмелев.
Но выберутся ли?
115
Да, что и говорить, колокольный звон слышен да*
леко окрест. А вот атеистическое слово — горячее, убе-
дительное, научно обоснованное, — так ли уж часто
доходит оно до тех, кто в силу каких-либо обстоя-
тельств продолжает верить в несуществующего бога?
Не потому ли, между прочим, продолжает, что еще
почием мы часто на лаврах антирелигиозной пропа-
ганды? ..
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ДВА ГОДА СПУСТЯ...
Глава I. ЕСЛИ ВЫ ВСТРЕТИТЕ ЛЮБУ. . .
.. .Возможно, не получи я тогда этого письма,
я бы еще долго не выбралась снова побывать в По-
чаеве.
В тот день я уезжала в очередную командиров-
ку. .. Времени оставалось буквально в обрез. И вот
тут-то и вручил мне почтальон это заказное письмо.
Я мельком кинула взгляд на обратный адрес: «Харь-
ков. Семикина Е. В.» Нет, ни адрес, ни фамилия не
были мне знакомы. Разорвав конверт, я принялась то-
ропливо пробегать убористые строчки:
«Уважаемая Алла Яковлевна! Прочитала вашу
книжку «С крестом на шее» и очень пожалела, что не
вышла она несколькими месяцами раньше...» По-ви-
димому, это был еще один читательский отзыв, и я
уже совсем было собралась запрятать письмо в
сумочку, чтобы прочитать на досуге, когда мне в гла-
за бросились подчеркнутые красным карандашом
слова: «Дело в том, что тогда здесь жила Люба Дуд-
кина».
Люба Дудкина! Я забыла, что чемодан мой еще не
собран, что самолеты, когда не надо, уходят точно по
расписанию...
117
Воспоминания нахлынули на меня. Я снова пред-
ставила себе полутемную церковь и в колеблющемся
свете свечей одинокую фигурку у стены. Лица не вид-
но. Только заломленные в отчаянной мольбе руки.
Только содрогающиеся от рыданий плечи... Тогда я
уехала из Почаева, так и не зная, что решила Люба.
С тех пор прошло почти два года, в продолжение кото-
рых я также ничего о ней не знала. И вот теперь я
с жадностью читаю вырванные из ученической тетрад-
ки листки, исписанные неровными, скачущими бук-
вами, как будто тот, кто писал их, никак не мог угнать-
ся за своими мыслями.
Да, как и следовало ожидать, Люба наотрез отка-
залась вернуться назад в техникум. Не захотела она
и пойти на работу. Поэтому была осуждена за бро-
дяжничество.
Читаю страничку за страничкой и снова вижу пе-
ред собой Любу. Вот она, вчерашняя монашка, попа-
дает в колонию. Она озлоблена и недоверчива, дер-
жится настороженно, дичится, отмалчивается. С вели-
кой неохотой принимается она снова за учебу —
голова-то теперь занята совсем другим. Начинает
работать — «раз требуют». А про себя с тоской отсчи-
тывает время — долгие месяцы пройдут, прежде чем
она сможет вернуться в лавру. По ночам она жарко
молится, она уверена — одному богу есть до нее дело,
он один, всемилостивейший, может ее услышать, он
один, всемогущий, может ей помочь... И тут рядом
с Любой появляется человек, который по-настоящему
тревожится о ее судьбе. Этим человеком была Евге-
ния Владимировна Семикина. Она-то и написала мне
это письмо.
118
Я не знаю, молода ли Евгения Владимировна или
прожила долгую жизнь. Имеет ли своих детей или
нет и многими ли годами исчисляется ее педагогиче-
ский стаж. Но, читая ее письмо, я все больше убежда-
лась, что передо мной человек, наделенный душевным
теплом и щедрым сердцем, педагог, для которого вос-
питание— не работа от звонка до звонка, а дело всей
жизни.
Медленно, очень медленно продвигались они к
взаимопониманию — новенькая ученица и учитель-
ница. Евгения Владимировна лаконично пишет: «Было
много хлопот, волнений, тревог», но я отлично
понимаю, какой нелегкой ценой ей все достава-
лось.
И все же победа была наконец одержана. Люба
поверила своему педагогу, а поверив, потянулась
всей душой. Ведь она долгие годы ждала, когда най-
дется тот, кому она сможет доверить свои мысли и
чувства.
«Люба говорила. — писала Евгения Владимиров-
на,— что только со мной и при моей поддержке она
сможет начать новую жизнь». Евгения Владимировна
понимает: теперь именно на ней лежит ответствен-
ность за все, что может произойти с Любой дальше.
И поэтому, даже когда Люба выходит из колонии, за-
боты учительницы о ней не кончаются. Именно Евге-
ния Владимировна помогает ей устроиться на работу,
определяет на учебу в одиннадцатый класс, правда
уже не своей, а обычной школы. Находит время зайти
всюду — и в комитет комсомола, и на завод, и
в завком, и в дирекцию школы. И всюду предупре-
ждает: «Будьте повнимательнее к Дудкиной. У нее
119
тяжелая, изломанная жизнь. Помогите ей, поддер-
жите ее...»
Люба работает, учится, читает, бегает по кино —
словом, живет так, как живут другие девчата из этого
же общежития... И вот тут-то вдруг появляются два
бродячих монаха из Почаева. Старые знакомцы при-
шли звать ее с собой. Они требуют, чтобы Люба бро-
сила все и вернулась к богу.
Смятенная, взволнованная прибегает Люба к учи-
тельнице. Ее терзает боязнь расплаты за отступниче-
ство от веры.
Учительница снова идет к секретарю комсомоль-
ской организации, к начальнику отдела кадров на за-
воде. И снова наталкивается на поразительное равно-
душие. Я говорю «снова», имея в виду техникум, в ко-
тором когда-то училась Люба и откуда начался такой
резкий перелом в ее жизни. Теперь история повторя-
лась. «Как же так? — горестно недоумевала учи-
тельница. — Люди, которые, казалось бы, должны
быть заинтересованными в судьбе члена своего
коллектива, остались безучастными, непростительно
безучастными. Я так и осталась одна со своими трево-
гами. ..»
По существу, развязка уже предопределена — того,
что вскоре произошло, можно было ожидать. И вот
через неделю учительница получает коротенькую запи-
сочку: «Евгения Владимировна! Простите за все.
Ухожу к богу. Люба». Вне себя от горя Евгения Вла-
димировна кинулась на завод. Поздно. Дудкина уже
рассчиталась и уехала. Куда? Она не сказала. Но
Евгения Владимировна и так знала. «На заводе были
рады избавиться от нее, — замечает Евгения Влади-
120
мировна.— В два дня рассчитали и выписали —выпи-
сали в монастырь...»
И учительница, опять-таки одна-одинешенька, пу-
скается на поиски Любы. Она пишет в уголовный ро-
зыск Одессы, Почаева, Тернополя, всюду, куда, по ее
предположениям, могла уехать ее ученица. Но ото-
всюду ей сообщают: «Девушки с похожими приметами
у нас нет».
«Вы много ездите по стране, видите много людей,—
писала в заключение мне Евгения Владимировна.—
Может быть, вы встретите мою (она так и пишет —
«мою») Любу. Я все еще верю, что она найдется. Если
бы я ее увидела еще, я бы никогда больше не оста-
вила ее одну...»
Из конверта выпала фотография. Да, никакого со-
мнения— это была та самая Люба, которую я увидела
в Почаеве два года назад.
.. .В тот день я так никуда и не уехала. На следую-
щее утро я пришла в редакцию и попросила переме-
нить командировку. Я решила сама попытаться найти
Любу.,.
Глава II. ТРИДЦАТЬ ТРИ СТУПЕНЬКИ ВНИЗ
Сегодня десятое сентября — Обретение мощей
Иова (Иоанна) Почаевского. Правда, дата не круг-
лая— триста пять лет, но духовенства понаехало ви-
димо-невидимо. Наверно, хотят поднять авторитет
мощей. Ведь если в былые времена сюда съезжались
десятки тысяч паломников, то сейчас наберется от
силы тысчонки полторы.
121
Но кто такой этот Иов? Историки церкви утвер-
ждают, будто Иов, по фамилии Железо, прославился
благочестивым житием. Став монахом, а вскоре и
настоятелем, он уединился в пещере, где проводил все
время в молитвах или же корпел над вышивками.
И при этом будто бы не употреблял никакой пиши,
«питаемый слезами, от чистого сердца изливае-
мыми».
Через несколько лет после Иововой смерти митро-
полит киевский, Дионисий Балабаш, объявил его свя-
тым. ..
Впрочем, кроме церковных од Иову до наших дней
дошли и документы — подлинные свидетельства той
далекой поры. Из них, между прочим, облик святого
миролюбца обрисовывается несколько иначе. Оказы-
вается, он был любителем и тяжбы затевать, и рас-
правы над безземельными крестьянами творить, и
ябеднические доносы на местных жителей «самому
царю-батюшке» сочинять.
Вот любопытная «Выпись из кременецких город-
ских книг, содержащая в себе постановление Креме-
нецкого городского суда об арестовании Софии Па-
чинской, Марьяны Древинской, Дмитрия Дудецкого,
Павла Древинского и доставлении их в суд для от-
вета по жалобе игумена Почаевского Иоанна Железо
за несдачу ежегодной платы ему деньгами и хле-
бом». Выпись датирована двадцать пятым октября
1644 года.
А вот еще один документ — «Ответная записка
Кременецкого земского судьи Ивана Ярмолинского на
жалобу игумена Почаевского монастыря Иоанна Же-
лезо о том, что для расследования спора о землях ме-
122
жду Почаевским монастырем и крестьянами он при-
едет в Почаев 10 декабря 1647 года».
Сохранилась и «Выпись из кременецких земских
книг, содержащая в себе жалобу игумена Почаевско-
го монастыря Иоанна Железо на подданных Фирлея
Игнатия Ивановича и пастуха Кондрата за допущение
скота в монастырский лес». Это относится к десято-
му ноября 1644 года...
И вот этому-то святому и призывают поклоняться
почаевские монахи.
... Выщербленные сотнями ног ступени ведут вниз,
в пещерную церковь. Здесь, глубоко под землей, ше-
роховатые, осыпающиеся стены резко контрастируют
с метровыми свечами в фарфоровых подсвечниках.
В их свете переливаются камешки на иконах. Под рос-
кошным мраморным балдахином установлен серебря-
ный гроб весом в три пуда и двадцать семь фунтов.
В нем-то и покоятся нетленные мощи. Впрочем, не-
тленные ли?
Здесь, где одуряюще пахнет ладаном, где голоса
звучат приглушенно и таинственно, верующие, как бы
отгороженные от всего мира, легко впадают в мисти-
ческий экстаз. И поповские мифы о загробном мире и
святых мощах, способных творить чудеса, могут пока-
заться куда более достоверными, чем при ярком свете
дня. А при ярком свете дня мощи выглядят несколько
иначе. При вскрытии, например, нетленных мощей Ти-
хона Воронежского обнаружилось, что вместо грудной
клетки у него вделан... железный каркас. Что же ка-
сается Иова, то даже сам протоиерей Хойнацкий в
своей книге «История Почаевской лавры» пишет, что
«были вырыты останки угодника божьего Иова». Та-
123
ким образом, даже служитель культа удостоверяет,
что никаких нетленных мощей не оказалось, а уцелели
только останки...
И все-таки почаевские насельники и поныне рас-
пространяют слухи о нетленности мощей и о чудесах,
которые способны они творить. После ступни божьей
матери и чудотворной иконы мощи занимают прочное
место в каталоге местных чудес. Они — чудо номер
три.
Вот и сегодня верующие благоговейно припадают
к раке. Узкая щель соединяет большую пещеру с ма-
ленькой. Там, согласно устной легенде, божий угодник
вышивал гладью. Проникнуть туда не отваживаюсь —
фанатики ползут туда на животах, упираясь головой
в ноги впередползущего...
Выйдя из пещерной церкви, жадно глотаю све-
жий воздух. Осматриваюсь — нет, Любы нигде не
видно.
Начинается торжественная церемония выноса мо-
щей. А потом не менее торжественная служба в собо-
ре. Серебряный гроб, само собой разумеется, не от-
крывают. ..
Местные монахи, расталкивая верующих, шмыга-
ют с подносом — собирают то на храм, то на хор, то
еще на что-нибудь.
Недаром, видно, от христианских святых и их
праздников получили свое название такие многозначи-
тельные глаголы, как «подкузьмить», «объегорить»,
«просаввиться», «проварвариться». Жаль, что не су-
ществует еще слова «проиовиться»...
124
Глава III. СТАРЫЕ ЗНАКОМЦЫ
Уже водворен на место серебряный гроб. Уже ми-
новал самый торжественный момент. Но празднества
еще не окончены — они должны длиться дня три, а то
и больше.
За прилавком неподалеку от входных дверей моло-
дой монах торгует крестами нательными из пластмас-
сы или алюминия для простых смертных и серебря-
ными наперсными для священников, а также иконка-
ми, цепочками и другим церковным товаром. Ба! Да
это же тот самый «робот в рясе», о котором я уже
писала. Тогда я была несказанно удивлена, увидев в
настоятельских покоях особу женского пола с пышной
русой косой. Внешне Всеволод, пожалуй, ничуть не
изменился, разве что коса чуть повылезла.
И вот этого разгуливающего с важным видом я
тоже припоминаю — это Леонид Дятковский. Бывший
немецкий полицай, чьи холуйские донесения до сих
пор уцелели в архиве. Теперь он учится в Одесской
семинарии, а в лавру жалует только как желанный
гость и на стажировку.
Фанатичные глаза на бледном лице мне тоже зна-
комы. Они принадлежат другому роботу в рясе — Ва-
еилиду. Впрочем, Василид также больше здесь не жи-
вет— он стал слушателем Загорской духовной семи-
нарии. Вот, выходит, на какую дорогу вышел Борис
Новопруцкий!
А отцу Владиславу ничего не делается — по-преж-
нему сыплет налево и направо шутками, и лицо у него
красное, — наверно, не преминул ради праздника про-
пустить стаканчик.
125
У отца Самуила вид совсем опустившийся. Оказы-
вается, он за это время уходил из лавры. Увез с собой
целый воз имущества. Но быстро все спустил. И воз-
вратился восвояси гол как сокол...
У стопы божьей матери дежурит все тот же Сте-
фан. Зато иеромонах Серафим получил повышение —
от мощей Иова он переведен к чудотворной иконе.
Теперь он с важным видом спускает икону и поддер-
живает ее при целовании. Кроме того, он снимает с
иконы платки, которые богомольцы оставляют в дар
божьей матери. Лучшие выпадают потом на долю игу-
мена, немного похуже достаются иеромонахам, иеро-
диаконам, затем наступает очередь монахов. На долю
простых послушников достаются простые белые плат-
ки. Но те и ими не брезгуют —ведь платки своеобраз-
ная сберкнижка. У монаха Шура, например, их на-
бралось целых триста штук, а ведь каждый платок —
те же деньги...
Всматриваюсь в лица. Ищу Любу. Ее нигде нет.
Неужели так и не найду? Нигде не видно и моей преж-
ней спутницы, Андреевны. Может быть, она вернулась
к своему ребенку, к своей работе? Ох, как бы это было
хорошо!
Брожу вокруг собора. Вот опять старые знакомцы.
Они стоят, как всегда, рядком, эти две завзятые кон-
курентки. Немытые, оборванные, они злобно косятся
друг на друга и переругиваются. Сквозь прорехи в
одежде просвечивают их регалии — железные цепи, ко-
торыми и та и другая обмотались по голому телу. По
монашескому уставу вериги носят для смирения. Од-
нако, судя по перебранке, смирением тут и не пахнет.
Стоящий поодаль мужчина бросает на них злоб-
126
ные взгляды. В другое время он, конечно, не постес-
нялся бы, задал бы обеим перцу. Но сегодня никак
нельзя. Помимо двухкилограммовой чугунной гири,
что болтается у него пониже пояса, на груди у него
прикреплена дощечка. А на дощечке той сказано:
«Святой человек. Разговаривает только по вторникам,
средам, пятницам и воскресеньям». А сегодня, как
на грех, четверг. И хотя молчать приходится всего-то
три дня в неделю, паломники посматривают на свя-
того с почтением: шутка сказать, человек во имя бо-
жье рот на замке держит!
Этот святой — Дмитрий Никифорович Жариков —
скупает деревянные крестики по дешевке, а продает,
наживая на божьем товаре немалую деньгу.
Веригоносице с трехметровой цепью — Валентине
Андреевне Кузиной — всего сорок лет. Ей бы работать
и работать, а она таскает цепь да клянчит подаяние.
Вторая веригоносица, с двухметровой цепью, — Ана-
стасия Денисовна Руденко — дважды судилась...
... В толпе промелькнули бледные лица корецких
насельниц. Поздоровались.
— Что новенького скажете? — говорю.
— А что спросишь? — отвечают.
Разговорились, и узнала я прелюбопытные вещи.
Оказывается, в Корецкой обители был произведен
тайный постриг. Почему тайный? Да потому, что по-
стрига вот уже более десяти лет не было и дальше
не предвиделось, если бы не матушка Людмила. Для
чего он ей понадобился? А известно для чего — насель-
ница, которая не имеет духовного сана, в любой мо-
мент может уйти в мир. А уж постриженный — что от-
петый. За последнее-то время некоторые о выходе по-
127
думывать стали. Вот матушка и порешила укрепить
дух. Однако совершить постриг самовольно матушка
не имеет права — на это требуется разрешение свыше.
Она уговорила архимандрита Вассиана, и он вкупе с
обительскими священниками обстриг пятнадцать го-
лов. Но хотя производился постриг под покровом ночи
и при закрытых дверях, слухи о нем быстро располз-
лись по городу.
— При закрытых дверях, да зато при открытых
языках, — усмехаются мои собеседницы. — Монашки
говорили с уха на ухо, а слышно стало с угла на угол.
Среди постриженных в мантию — и Евдокия Весе-
лии. Веселик провела в монастыре многие годы. Фа-
милия ее более подходит к ее образу жизни, нежели
к аскетическому монастырскому уставу. Сама она не
спешила заделаться христовой невестой, рассчитывая,
если повезет, стать чьей-нибудь женой. Но теперь, ко-
гда уже не за горами старость, на замужество надеять-
ся трудновато. Зато настоятельское местечко может
вскоре освободиться. А без клобука его не занять...
Впрочем, прежде чем Евдокия получила свое но-
вое имя «Гавриила», что в переводе означает «кре-
пость божия», ей пришлось-таки основательно понерв-
ничать. Дело в том, что перед постригом полагается
испрашивать прощения, а Евдокию в монастыре тер-
петь не могут, — прихожанки корецкой церкви не раз
заставали в Евдокиевой келье своих мужей, что, есте-
ственно, вызывало осуждение других сестер. А кроме
того — регентша коротка на расправу. Ну, на этот раз
сестры во Христе отыгрались, все ее прегрешения ей
припомнили, по нескольку раз заставляли на колени
вставать — «простите мя, грешную...».
128
Но особенно насолил Евдокии обительский священ-
ник Севастьян. Регентша его притесняла, и Севастьян
взял свое — заставил ее сто земных поклонов поло-
жить. Это при ее-то пышной комплекции!..
— Ну, а Валентину Аристархову не постригли? —
интересуюсь я.
— Ей еще время не вышло, в монастыре-то
без году неделя живет. Но в рясофор ее в ту же
ночь одели. Так что она теперь уже рясофорная ино-
киня.
Понятно. Валентина идет по иерархической лест-
нице. Следующая ступенька — монахиня и — кто зна-
ет? — может быть, и настоятельница.
— А Ореста, Ореста тоже постриглась? — скрывая
волнение, спрашиваю я.
— Нет, — качают головой мои собеседницы, — не
постриглась. Отказалась. Наотрез.
Значит, Ореста еще не сломилась. Значит, по-сво-
ему, но все же бунтует в этом «государстве в государ-
стве», в котором хоть плюнь, хоть дунь, хоть чихни,
хоть кашляни — на все требуется воля матушки Люд-
милы Первой.
... Однако, сколько я ни брожу вокруг лавры, Лю-
бы нет как нет. Что ж, пойду к Галке. Может быть,
у лейтенанта есть свежие сведения.
Глава IV. ДОРОГА В НИКУДА
... Похоже, что с тех пор, как я почти два года
назад ушла из этой комнаты, в ней так ничего и не
изменилось. На прежнем месте стоит письменный
129
стол, и железный сейф в углу, и шкаф у стены. И лей-
тенант Галка тоже сидит на прежнем месте. Он чу-
точку повзрослел. И на погонах у него прибавилось
звездочек — теперь он уже не младший лейтенант, а
старший. И не только старший лейтенант, но и сту-
дент юридического факультета Кишиневского универ-
ситета.
Мы встретились как старые друзья. И конечно,
первый мой вопрос — о Любе.
Галка мрачнеет — нет, пока ее не удалось отыс-
кать. То тут, то там видели девушку, которая прохо-
дила с двумя монахами. Но куда они дальше дева-
лись — неизвестно.
— А может быть, она поехала в Алма-Ату? — заго-
раюсь я.
— В Алма-Ату? — удивляется Галка. — Там ника-
ких монастырей нет. Чего ей туда ехать?
— Как чего? А помните?..
— А, да, да, — спохватывается Галка. — Конечно,
помню. Вы как-то мне переслали письмо...
То письмо я помнила наизусть. «Вчера случайно в
библиотеке, — писала мне Ольга Алексеевна Дудкина
из Алма-Аты, — я взяла вашу книжку «С крестом на
шее». Сейчас уже четыре часа утра. Я сижу и пере-
читываю ее снова и снова. И плачу. Дело в том, что
в 1942 году, во время эвакуации, на перроне города
Новосибирска я потеряла свою двухлетнюю девочку
Любу. Люба, о которой вы пишете, воспитывалась в
чужой семье, как сирота. Умоляю вас сообщить, где
сейчас находится Люба Дудкина. Я думаю, что это
моя пропавшая дочурка...»
130
Я страшно разволновалась: и имя, и фамилия, и
возраст — все совпадало.
— Нет, Люба не дочь Ольги Алексеевны, — качает
головой Галка. — Удивительное совпадение, и только.
Но настоящая ее мать найдена. Помните, Люба вы-
давала себя за сироту? Потом она призналась учи-
тельнице— не хотела, чтобы дома знали, какая она
пропащая.
Переписка с Любиной семьей досталась Галке по
наследству от Семикиной. Галка открывает шкаф и
вытаскивает объемистую пачку писем. На конвертах
его аккуратным почерком проставлено — от матери,
от сестры, от брата. Перебираю исписанные листочки.
«Здравствуйте, уважаемый Леонид Иванович! С при-
ветом к вам мать Любы Александра Ивановна. Очень
жду от вас весточки о моей дочери...». «Жаль време-
ни— оно идет, Любе скоро двадцать шесть, а придет-
ся все начинать сначала. Самое главное, чтобы Люба
порвала с религией», — пишет брат Любы Анатолий.
«Я очень благодарна вам, что вы хотите помочь Любе.
Быть может, общими силами ее удастся нам поста-
вить на правильный путь», — пишет сестра Любы
Нина.
— Очень хотелось бы найти Любу, — говорит Гал-
ка.— Подумать только, сколько лет человек идет по
дороге в никуда. Знаете, я решил ее непременно отыс-
кать. Теперь это будет легче, у меня много помощни-
ков, «будем действовать общими силами», как пишет
Нина.
...Пока я слушала Галку, мне вспомнилось то,
что произошло однажды на черноморском берегу.
Прекрасным солнечным днем на глазах у всех стала
131
тонуть девушка. И тогда люди, много людей, совсем
разных и незнакомых с той девушкой, бросились ей
на помощь. Ее вынесли на берег множество крепких,
надежных рук. Утопленница была возвращена к
жизни.
А разве Люба не тонет на наших с вами глазах?
Так неужели все вместе, а ведь нас куда больше, чем
тех людей на берегу, мы не сможем вытянуть ее и
вернуть к жизни?!
КОНЕЦ
СТРАННОЙ
ДОРОГИ
ЦЕПОЧКА С ВОСЬМИКОНЕЧНЫМ КРЕСТОМ...
...Двадцать лет назад Марию Ивановну Богаты-
реву бросил муж. Он исчез на рассвете, видимо по
рассеянности прихватив вместе со своими пожитками
кое-какие ценные вещички жены. Откровенно говоря,
брошенная жена меньше всего огорчилась из-за утра-
ты— муженек не отличался трудолюбием, от работы
норовил отлынивать, и ей, женщине, приходилось кор-
мить-поить молодого, здорового лодыря. Однако, имея
на руках двух малолеток, Мария Ивановна резонно
рассудила, что как бы там ни было, а материальную
помощь ребятишкам родной отец оказывать обязан.
И послала вдогонку алиментный лист. Однако лист
тот кружил-кружил по разным городам, а потом вер-
нулся назад в село Островное, ибо нежный родитель
как сквозь землю провалился.
Мария Ивановна засунула бумажку за зеркало —
чтоб детям на глаза не попалась. А когда заботливый
135
свекор с похоронной миной поспешил сообщить быв-
шей невестке, что ее, мол, «богом данный супруг пре-
ставился», выбросила ту бумажку вместе с ненужным
хламом, как выбросила в свое время из сердца и са-
мого Алексея Григорьевича...
... Спустя восемнадцать лет после того, как оста-
лась вдовой Мария Ивановна, в актовом зале Ново-
кузнецкого индустриального техникума шла защита
дипломных проектов. Дипломант Александр Васильев
на защиту почему-то не явился. Следующим по списку
значился Иванов. Но едва Иванов развесил свои чер-
тежи, как дверь распахнулась и в зал вбежала девуш-
ка. Члены комиссии с неудовольствием перегляну-
лись— что за бесцеремонность!
— Я сестра Васильева. — Девушка протянула ском-
канный листок бумаги и расплакалась.
— Ну что еще там такое стряслось? — Завуч, хму-
рясь, пробежал бумажку глазами и вдруг сказал ка-
ким-то неестественно слабым голосом: — Беда, товари-
щи, большая беда.
Все разом повскакали с мест. «Ухожу из жизни
навсегда. Я твердо решил покончить с собой»,—
писал своим знакомым витиеватым почерком Алек-
сандр.
Все так и ахнули. Да, конечно, Васильев тугодум,
считался более чем средним студентом. Знания дава-
лись ему с трудом, пожалуй только за счет усидчиво-
сти. Да, весьма вероятно, что Васильеву не удалось
бы «вытянуть» диплом. Но не лезть же из-за этого в
петлю!
Студенты бросились к выходу, надеясь, что еще не
поздно вернуть сокурсника к жизни. Однако Василь-
136
ева обнаружить так и не удалось — Александр как в
воду канул...
Через шесть лет после этого в отделение милиции
города Мариинска явилась гражданка Низямова. Ни-
зямова заявила о том, что произошло большое не-
счастье— исчезла ее единственная тринадцатилетняя
дочь Мира, учащаяся седьмого класса «А» школы но-
мер двенадцать. Подробно описала приметы: темно-
бровая, рослая, красивая. При этом у женщины было
такое каменное лицо, что работники милиции от души
посочувствовали — окаменела мать от горя, шутка ска-
зать, потерять единственную дочь...
Начались энергичные поиски. Искали месяц, иска-
ли год. Однако порадовать мать было нечем — поиски
не дали никаких результатов. Мира исчезла бес-
следно. ..
... После исчезновения Миры произошло еще не-
сколько довольно странных случаев. Можно было
предположить, что и за ними кроется трагедийная раз-
вязка, однако установить точно, что именно, так и не
удалось.
Куда, например, девалась Фаина Унцова? Окончи-
ла Фаина энергетический техникум. Стала работать
на электростанции. Работа ей нравилась, и зарабаты-
вала она неплохо. Когда однажды девушка не яви-
лась на работу, сотрудники отправились к ней до-
мой— «заболела, наверно, надо проведать». Однако
«больной» не оказалось дома.
— Уехала, — сквозь зубы процедила мать, приот-
крывая дверь на цепочку.
— Как так уехала? Куда? — возмутились сотруд-
ники.— Она же и работает-то всего без году неделя
137
и положенного срока даже не отработала. Может, за-
муж вышла, тогда еще куда ни шло...
— Уехала, да и вся недолга! А куда да зачем, я
не спрашивала, а она мне не сказывала. — И старуха
с сердцем захлопнула дверь.
О Фаине больше не было ни слуху ни духу...
Но молодой специалист Валентина Санкова не
сделала тайны из своего ухода с Чимкентской кон-
сервной фабрики. Она уволилась «по семейным об-
стоятельствам», чтобы уехать к тяжко заболевшему
отцу, проживающему в городе Талгаре. Каково же
было всеобщее изумление, когда примерно через год
на фабрику заявился отец Валентины. Нет, он ничем
не болел. Наоборот, он сам приехал обеспокоенный —
не стряслось ли чего-нибудь с его Валей. Ведь ни на
одно из его писем она который месяц не отвечает. Из-
вестие об исчезнувшей дочери поразило его как гро-
мом. Куда могла деваться Валентина, так и осталось
неизвестным...
Не менее подозрительным выглядело и внезапное
исчезновение жены и дочери некоего гражданина Мор-
жова. Супруги между собой не ладили. А тут Мор-
жов, как говорится, и башмаков не износив, обзавел-
ся новой семьей. Моржова допросили, в доме все вверх
дном перерыли. Однако ни трупа жены, ни трупа до-
чери, ни вообще каких-либо улик обнаружено не было.
Сам Моржов категорически отрицал свою вину и на-
давал с десяток адресов разных родственников, куда
могли отправиться его бывшая жена с дочерью. Од-
нако ни по одному из этих адресов Прасковья Гри-
горьевна и ее дочка Нина не жили...
...Убежали из дому две сестренки — Надежда и
138
Маргарита Торцовы. Без родительского ведома бро-
сили школу и только с дороги черкнули открытку:
«Дорогие папа и мама! Не сердитесь на нас, мы уеха-
ли на целину...»
Родители вдогонку послали письма в разные орга-
низации Целинного края: «Верните, пожалуйста, на-
ших девчонок домой. Ведь они еще несовершеннолет-
ние. Ведь им прежде школу окончить надо...»
Но отовсюду пришли вежливые ответы: «К сожа-
лению, ни Нади, ни Маргариты нам найти не уда-
лось. ..» Сами девочки больше не давали о себе знать.
И напрасно измученные тревогой родители долгие
годы все ждали весточки от своих взбалмошных
дочек...
... Кто бы мог предположить, что события, отда-
ленные друг от друга не только дальностью расстоя-
ния, но и давностью времени, — события эти, проис-
ходившие с разными людьми, будут тесно связаны
между собой. Лишь теперь, много лет спустя, при со-
поставлении, казалось бы, несопоставимого, стало яс-
но, что существует прямая связь между тем, что чуть
ли не четверть века назад произошло в селе Островном
Курганской области, и тем, что случилось уже в 1951
году в городе Новокузнецке, и тем, что зафиксирова-
но в милицейском протоколе города Мариинска всего
шесть лет назад. И то, что «преставился» Алексей Гри-
горьевич Богатырев, и что студент Васильев решил
наложить на себя руки, и что исчезла девочка Мира,—
словом, все это вместе оказалось лишь отдельными
звеньями единой цепочки. Цепочки с восьмиконечным
крестом...
139
ЛЮДИ СТРАННЫЕ, . .
Уже давным-давно крепость Верный стала городом
Алма-Ата, а именование улиц линиями все еще сохра-
нилось с тех времен, когда здесь селилось семиречен-
ское казачество. Впрочем, не только одно название
унаследовала от седой старины Восемнадцатая линия.
Расположенная в каком-нибудь километре от проспек-
та Гагарина, с его многоэтажными новыми зданиями,
Восемнадцатая, как и в старину, состоит из приземи-
стых особнячков. И возле каждого особнячка висит
табличка с фамилией индивидуального владельца.
Все особнячки в общем-то на одно лицо, и дом номер
сто восемьдесят три, пожалуй, ничем не отличается
от стоящего по правую сторону от него дома под но-
мером сто восемьдесят один или стоящего налево дома
под номером сто восемьдесят пять. Впрочем, нет, от-
личие все же существует — и дом сто восемьдесят один,
и дом сто восемьдесят пять все на виду, а крыша дома
сто восемьдесят три едва виднеется над высоким глу-
хим забором. А на калитке дома прибита устрашаю-
щая надпись: «Не входить! Во дворе злая собака!»
О том, что скрывает этот забор от постороннего
взгляда и кого оберегает от неожиданных посетите-
лей злющий пес рыжей масти, уже догадывались те,
кто настойчиво стучались в калитку с ордером на
обыск в тот поздний час, когда вечер уже кончился,
а ночь еще не наступила.
Четвероногий страж тотчас залился хриплым злым
лаем, как бы подавая сигнал тревоги. Однако в доме
по-прежнему стояла тишина и окна по-прежнему смо-
трели на улицу темными незрячими глазницами.
140
Наконец на крыльце появилась высокая костистая
старуха — тетка владельца дома. Ей потребовалось
добрых двадцать минут, чтобы привязать собаку на
короткую привязь и загнать в конуру.
Все это еще больше подкрепило подозрения сле-
дователя, что в доме кто-то есть и что вся эта возня
с собакой затеяна специально, чтобы выгадать время.
Уйтц-то он все равно не уйдет — дом оцеплен, но спря-
таться постарается похитрее...
В доме, как и следовало ожидать, никого не ока-
залось.
— Одна сумерничаете? — участливо осведомился
старший следователь Кисловский.
— Одна, батюшка, одна-одинешенька, — жалобно
запричитала костистая старуха. — Виктор-то Василь-
евич на работе в ночной.
Что ж, Виктор Васильевич Карлин, хозяин дома,
правда, работал в ночную смену. Но...
— Так одна и чаевничаете сразу из четырех ста-
канов? — Следователь взял стакан в руки — чай был
еще теплый.
Старуха 'изменилась в лице. Не сразу нашлась что
ответить.
— Да вот зубами маюсь. Горячего пить не могу.
Стужу в стаканчиках-то...
«Значит, гостей трое, — подсчитал про себя следо-
ватель.— Интересно, куда они могли запрятаться?»
Начался обыск. Тщательно, не спеша, скрупулезно
осматривались шкафы, выстукивались стены, прове-
рялись половицы...
Чтобы обнаружить мину, изобретены миноулавли-
ватели; чтобы обнаружить тайник, где прячутся те,
141
чья подрывная деятельность может быть не менее
опасна, чем тол, динамит или пироксилин, существует
только наметанный глаз следователя и его обострен-
ное опытом чутье.
Уже были осмотрены все три комнаты, и чулан, и
подпол, и тут внимание следователя привлекли сту-
пеньки, ведущие из кухни в подпол. Впрочем, как ни
пробовали их приподнять, ступеньки, сделанные из
железобетонных плит, не поддавались — они оказа-
лись вмонтированными наглухо. Ну, а что, если на
всякий случай попробовать с другой стороны? Под
нижнюю ступеньку подложили лом, нажали. И вдруг
она послушно сдвинулась на шарнирах. Открылся чер-
ный зияющий лаз. Из лаза пахнуло застоявшимся
тяжелым запахом мышиного помета, сырости и немы-
того человеческого тела.
— Выходите, пожалуйста, — вежливо пригласил
следователь.
Снизу не доносилось ни звука.
— Выходите, выходите, — настойчиво повторил
следователь. — Мы, правда, никуда не торопимся, мо-
жем подождать хоть до утра, но вам-то какой смысл
засиживаться в темноте?
Внизу тихонько зашептались, — видимо, совеща-
лись, как быть. И вот в отверстии показалась голова
в черной иноческой камилавке, из-под которой сзади
болтались жиденькие косицы. На лице, как будто вы-
мазанном свечным салом, недобро щурились красно-
ватые глазки. Такая же жиденькая, как и косицы, и
такая же пегая бородка сползала по черной пелеринке
мантии.
Следом показалась мрачная личность в очках. Лич-
142
ность обросла волосом, как кустиками репейника, и
бородка у нее была всклокоченная и нечесаная.
У вылезшего напоследок тоже была борода, и это
начинало смахивать на демонстрацию образцов во-
лосяных покровов подбородка. Она принадлежала вы-
сокому старцу с хищным хрящеватым носом. Это была
не борода, а настоящая бородища — окладистая, гряз-
новато-белого цвета залежавшегося снега.
— Инок Варлаам, — коротко бросил старец, как
бы задавая тон остальным.
— Отец Мина, — отрекомендовался другой.
— Брат Илья, — тотчас с готовностью ломающим-
ся дискантом представилась личность в очках.
— Ну что ж, — усмехнулся следователь, — для
первого знакомства, может быть, и достаточно. Но так
как мне, откровенно говоря, хотелось бы это знаком-
ство продолжить, то я попросил бы, ну вот, к приме-
ру, вас, отец Мина, быть настолько любезным и сооб-
щить мне заодно вашу фамилию, имя-отчество, а так-
же уточнить, где и когда вы родились.
— Фамилии, а также имени-отчества не имею. Ме-
сто рождения не помню. Родителей и родственников
не знаю, — произнес тот, что назвался отцом Миной.
— Короткая у вас память, короткая, — многозна-
чительно бросил следователь. — Ну ничего, документы
нам помогут. Давайте-ка вместе заглянем в ваш пас-
порт. Может быть, он вам напомнит о дне и месте ва-
шего появления на свет божий.
— Документов не имею.
— Как же так без документов? Неудобно вроде.
И на работу не поступишь, — не без иронии посочув-
ствовал следователь.
143
— Мы в государственных учреждениях не рабо-
таем.
— Вот те на! — Следователь с хорошо разыгран-
ным удивлением оглядел говорившего. — В Советской
стране живете, советский хлеб едите, а работать в со-
ветских учреждениях не работаете. Да кто же вы та-
кие будете?
— Рабы божьи, не имеющие гражданства, — отец
Мина смиренно поклонился.
— Рабы? В свободной Советской стране рабы?
— Божьи рабы, божьи, — голос «отца» звучал
все так же велеречиво. — Мы ведь люди странные.
— Да уж чего странней, — согласился следова-
тель.— Чудно прямо! Какие-то бесфамильные, без-
родные, беспаспортные, бездомные, безработные... —
Следователь пожал плечами.
— Тут требуется внести уточнение, — вмешалась
личность в очках. — Имеется в виду, что мы странные,
то есть отправившиеся в странство истинно-православ-
ные христиане.
— Как же, как же, припоминаю. У Даля в «Тол-
ковом словаре» про это отлично сказано. — Следова-
тель вынул записную книжку и, полистав, нашел нуж-
ную страничку. — «Странник — обрекшийся на туне-
ядие под предлогом богомолья». Соответствует?
... Опрошенные следом за отцом Миной брат Илья
и инок Варлаам твердили в один голос:
— Фамилий не имеем. Родных не знаем. Нигде не
работаем. Мы истинно-православные христиане стран-
ствующие. ..
— Ну что ж, истинно-православные, так и запи-
шем,— согласился следователь, который знал о каж-
144
дом из них несколько больше, чем те могли предпо-
ложить, и намного больше, чем каждому из них хоте-
лось бы.
Теперь оставалось еще найти багаж, без которого
такие странствующие обычно не путешествовали и ко-
торый мог бы стать весомой уликой против них же
самих...
... И снова начались поиски. Уже брезж-ило утро,
а багаж странных путешественников все еще не был
обнаружен.
Никаких результатов не дал и осмотр чердака. Чер-
дак как чердак — изношенные ботинки, тряпье, рас-
сохшаяся бочка. Вот только на дымоходе вроде неров-
но замазана штукатурка. А что, если ее отковырнуть?
Из отверстия извлекли целые вороха книг и тетра-
док, припорошенных белой пылью известки и пахну-
щих плесенью. Ветхий завет. Новый завет. Августин
Блаженный. Стоп! Стоп! Вот это уже творчество са-
мих истинно-православных странников.
Следователь перелистывает страницы толстенного,
изготовленного кустарным способом сборника. Тыся-
ча страниц с лишним! Но первая начата еще в 1925
году, а последняя, видимо, закончена дней десять
назад. Писанные в разное время страницы отпечаты-
вались на машинке и подклеивались под один пере-
плет. Следователю отлично знакомо содержание сбор-
ника — на титульном листе его стоит сорок второй
номер, а сороковой уже лежит в ящике его письмен-
ного стола.
Ипэхэсовцы каждый свой сборник называют «Цвет-
ником». Что же за букет представляет это сочинение,
носящее название «Универе»?
145
Цель, которую ставили перед собой авторы «Уни-
верса», весьма недвусмысленно высказана ими во вве-
дении. Там прямо говорится: «Распространяющееся
зло неверия бурным потоком увлекает за собой десят-
ки людей без различия класса, возраста и пола...
Дабы помочь гибнущему человечеству, мы нашли нуж-
ным и необходимым из имеющейся у нас под руками
научной литературы собрать материал по разным,
самым боевым современным вопросам в борьбе рели-
гии с атеизмом. Материал, который мог бы служить
к защите от пагубы безбожия одним и руковод-
ством в борьбе с представителями безбожия дру-
гим. ..»
Итак, для чего потребовалось выпустить сей труд —
ясней ясного. А что составляет его содержание?
«Универе» представляет собой хрестоматию фраг-
ментов, выбранных из сочинений богословов — пра-
вославных, католических, протестантских профессо-
ров в рясах, которые занимают идеалистическую по-
зицию.
Правда, чтобы придать своему сборнику научный
вид, здесь приводятся высказывания и крупнейших
ученых. Однако делается это весьма тенденциозно —
используются высказывания лишь по нерешенным во-
просам. Вот, мол, наука бессильна, а религия, наобо-
рот, всесильна. Она может дать ответ на любой во-
прос.
Следователь перечитал страницу. Вот, пожалуйста,
выдержка из статьи, опубликованной в «Правде» за
тридцатое декабря 1959 года. Статья за подписью ака-
демика, лауреата Ленинской и Нобелевской премий,
выдающегося химика Николая Семенова под заголов-
ке
ком «Учиться у природы». А тут же рядом коммента-
рии под заголовком «Огорчения ученого» — вот, мол,
академик сам признается: наука не знает тайны бел-
ка. А религия знает — все от бога. В таком же духе
истолковывалась книга академика Опарина «Возник-
новение жизни на земле», учение Дарвина и многих
других ученых.
Следователь взял брошюрку потоньше, «О 45
днях», где советская власть рассматривается как
власть антихриста. Перебрал другие, как-то: «Анти-
христ получил всю силу от дьявола», «На поражение
антихриста» и т. д. и т. п. В брошюрке «О воспитании
детей» жирным шрифтом выделено: «Истинное оте-
чество находится в загробной жизни...»
Следователь просматривает груду тетрадей. Тек-
сты переписаны от руки. Почерки разные. Раскрывает
наугад одну затрепанную тетрадочку. В глаза бро-
сается написанная витиеватым почерком фраза: «Вла-
сти, антихристовой буду противиться...»
Так и есть. Предположение оправдалось — в доме
номер сто восемьдесят три по Восемнадцатой линии
действует руководящая группа опасной секты.
Нет, у нас не преследуют за вероисповедание. Бо-
гослужение официально отправляют в православных
церквах и еврейских синагогах, в мусульманских ме-
четях и католических костелах. Зарегистрированы и
тем самым разрешены организации духоборов, бапти-
стов, молокан. Но существуют особого рода секты —
такие, что используют религию в антиобщественных
целях и, отправляя свои религиозные обряды, физи-
чески и морально калечат людей. Это — пятидесятни-
ки с их изуверским обрядом «крещения духом», это —
147
молокане-прыгуны с их исступленным радением, хлы-
сты, хлещущие себя до крови во имя бога; молчаль-
ники, что дали обет богу молчать. И эти...
— Ну что ж, для начала, пожалуй, достаточно.
Распишитесь, будьте добры, — и следователь протя-
нул белобородому старцу лист допроса и опись най-
денной литературы.
Тот, который назвал себя иноком Варлаамом, дол-
го рассматривал сквозь очки написанное, прежде чем
ухватить авторучку скрюченными цепкими пальцами.
И, лишь прочитав все с начала до конца по второму
разу, вывел каллиграфическими буквами: «Протокол
с моих слов записан правильно. 30 июля 7471 года
от сотворения мира. Инок Варлаам». Следователь
взял подписанный листок допроса и сбоку уточнил:
«12 августа 1963 года». На мгновение поколебался,
хотел что-то подписать и под именем инока, но пере-
думал— всему свое время...
Так началось следствие по делу секты истинно-
православных христиан странствующих, или «ИПХС»,
как сокращенно окрестили себя они сами.
И уже не только на Восемнадцатой линии, но и в
других домах, на других улицах вытаскивали за уш-
ко да на солнышко из глухих, потаенных схронов особ
мужского пола, о возрасте которых можно было су-
дить разве что по цвету бород, и особ женского пола
в черных сарафанах на двенадцати пуговицах. У них
были землистые отрешенные лица, и звали их Макро-
виями, Павсикакиями, Нунехиями, Евпсихиями.
В днища обыкновенных кухонных табуреток, в
спинки кресел, даже в собачью конуру ипэхэсовцы
пряталц килограммы книжной продукции, похожей по
148
содержанию на ту, что вытащили из глубины тайни-
ков в доме сто восемьдесят три.
Должна откровенно признаться — я была обеску-
ражена и даже разочарована, узнав, что руководящий
центр секты ИПХС уже обнаружен. Я-то, сказать по
правде, собиралась сама побывать в каком-нибудь
схроне, пустилась бы в странство за очередным мате-
риалом для очередной антирелигиозной повести. «Эти
страницы пишет странница Нимфадора...» Здорово
звучит, не правда ли!
Однако ничего этого делать мне — увы! — не при-
шлось. С каждым днем появлялись все новые и но-
вые листы многотомной документальной повести под
скромным названием «Дело № 87». В основе этой по-
вести лежали многие статьи. Статьи Уголовного ко-
декса. Не было недостатка и в фотографиях — дело
иллюстрировалось снимками «вещдоков», как называ-
ют судебные работники вещественные доказательства.
И хотя эту рукопись не собирались издавать, об-
суждение ее готовилось самое широкое — на показа-
тельном процессе, где героям этой невыдуманной по-
вести предстояло предстать перед Верховным судом
народа...
И тут, смотря, как другие дописывают эту волну-
ющую историю, я поймала себя на том, что я доволь-
на, хотя все складывалось иначе, чем я вначале пред-
полагала. Но разве не для того же, чтобы показать
неприглядное лицо сектантов, собиралась я затеять
свою новую командировку? И разве теперь не пред-
ставлялась мне возможность сделать это, узнав о них
значительно больше, полнее и, может быть, откровен-
нее, чем это под силу одному?
149
Я снова перечитала протокол, подписанный какой-
то невероятной датой: «7471 год от сотворения мира».
Мне невольно пришли на память гоголевские «Запис-
ки сумасшедшего». Помните? «Январь того же года,
случившийся после февраля»? Или еще того чище:
«Числа не помню. Месяца тоже не было. Было чорт
знает что такое». Но разве написанное иноком Вар-
лаамом выглядело не менее несуразным? Кто же он
на самом деле, этот белобородый инок? Кто скрывает-
ся под личиной отца Мины? Откуда .взялись эти де-
вицы в черных сарафанах? Чем они все занимались,
эти ипэхэсовцы? Что натворили? Что вообще пред-
ставляет собой эта странная организация странных
людей?
ОЧНАЯ СТАВКА С ПОКОЙНИКОМ
Нет, она не была суеверной, эта еще не старая
женщина с ранней проседью в русых волосах. Но ко-
гда ей предложили повнимательнее всмотреться в
лицо под черной ермолкой, она побледнела как мел.
— Не может того быть! Призрак, не иначе!
Придя в себя, Мария Ивановна с уверенностью
подтвердила:
— Он самый и есть. Покойный Алексей Григорье-
вич Богатырев, прежний муж мой. Только как же это
могло получиться? Не с того же света заявился?
Фигура в черной мантии с молитвенно сложенными
на груди руками в замешательстве переминалась с
ноги на ногу. Красноватые глазки заметались, как две
мыши, которых врасплох прихлопнуло в мышеловке.
Похоже, теперь никуда не денешься. Придется при-
150
знаваться, что действительно был мужем этой жен-
щины, что «случился грех» — по молодости и неразу-
мию «оставил чад своих и, дабы избежать пут роди-
тельских, сказался отошедшим в лучшие миры».
Острые глазки отца Мины впиваются в лицо сле-
дователя, как бы прощупывая, что ему еще известно,
этому молчаливому человеку с таким ироническим
взглядом. Похоже, что у следователя есть и еще кое-
какие факты из Мининой богатой биографии. Тогда,
пожалуй, выгоднее сманеврировать, признаться в ка-
ком-нибудь мелком проступке, умолчав о главном.
И отец Мина принимается повествовать, какой, «мож-
но сказать, вышел замуж» и, прихватив фамилию вто-
рой жены, из мертвого Богатырева превратился в жи-
вого Яблонского. И стал, как говорится, жить-пожи-
вать да добра наживать.
«В тридцать пятом, что ли, году родился сын. Ка-
жется, Юрием назвали. Должно быть, лет через пять
другой народился. Имени не припомню... Грехи мо-
лодости. Кто перед людьми не грешен, перед богом
не виноват?»
И отец Мина облегченно вздыхает, всем своим ви-
дом показывая, что чист как стеклышко — исповедал-
ся следователю как на духу.
— Ну, может быть, заодно расскажете, как вы из
Яблонского превратились в Мину Григорьевича Сера-
фимова? Очень бы любопытно послушать из перво-
источника. .. — Следователь не спеша оттачивает ка-
рандаш.
Отец Мина вздрагивает от неожиданности. Вот
как! Значит, и это известно! И вопреки уставу — ка-
милавку положено снимать лишь раз в году, для во-
151
зобновления пострига, — сдергивает с головы свою
бархатную грелку. Вытащив из кармана затасканную
тряпицу, он, чтобы скрыть замешательство, прини-
мается медленно обтирать сперва голову, потом шею,
потом руки. Потом лицо. Проделывает он всю эту ма-
нипуляцию не спеша. Старается выиграть время, со-
браться с мыслями. Вот это удар так удар! Выходит,
все тайное стало явным?! Дознались и о том, что сол-
дат Яблонский во время войны бежал в тыл как по-
следний трус. Очухался он от своего марафонского
бега уже в лесу. Сколько он проплутал по нехоженым
тропкам, он и сам не знает. Уже падая от голода, в
глухой чащобе наткнулся на диковинных людей с бо-
родами по грудь. Припомнил, что вычитал в какой-то
книжке, будто не то в африканских джунглях, не то
в американских прериях водится дикое племя длин-
ногривых людоедов, и струсил не на шутку. Однако
длиннобородые и не собирались жарить на костре
тощего и вшивого пришельца, который невесть откуда
свалился на их головы. Наоборот, они пригласили его
отведать что бог послал. Яблонский жадно набросил-
ся на еду. Выяснилось, что в это голодное время бог
снабжал кое-кого весьма неплохо. Наевшись до от-
вала, Яблонский робко осведомился, что за люди бо-
родачи?
Главарь с бородой лопатой пояснил ему, что они
здесь скрываются от властей. Дезертир обрадовался:
как, они, значит, такие же, как и он?
И, окончательно проникнувшись доверием, заки-
нул удочку — нельзя ли и ему раздобыться какими ни
на есть документиками?
Бородачи обнадежили нового знакомца, что «до-
152
кументы им ни к чему, и без них прекрасно прожить
можно».
— Так бы оно так, — вздохнул Яблонский, — да
ведь на работу нигде не пристроишься.
— А работать вовсе и не требуется.
Яблонский даже глаза выпучил. Смеются они над
ним, что ли? А на что же тогда жить, если не рабо-
тать?
— Бог даст день, бог даст и пищу.
— И где же он ее даст? — не унимался в Яблон-
ском Фома неверующий.
— У бога для праведных мест много, — загадочно
ответили ему.
Яблонский почувствовал себя окончательно сби-
тым с толку. Что за чудеса в решете? Выходит, есть
у нас такие местечки, где не требуется никаких доку-
ментов? И к тому же работать не нужно! А ман-
ная каша и прочая пища будет падать как манна
с неба!
— А что взамен потребуют? — с осторожностью,
все еще недоверчиво, поинтересовался Яблонский. Он
смекнул, что за все эти блага, безусловно, захотят
получить взамен что-то и от него самого.
— Да ничего особенного — просто нацепишь крест,
и всех делов. — И длиннобородые расстегнули рубахи
И продемонстрировали нательные кресты.
— Только и всего?
— А ты не спеши, парень, — осадил его главный
бородач. — Сперва мы тебя еще в кадку с водой мак-
нем. Имя переменим. А уж тогда честь по чести ста-
нешь ИПХС.
— Кем, кем? — не понял дезертир.
153
И тогда ему разъяснили: ИПХС — это истинно-пра-
вославные христиане странствующие. Их вера самая
истинная и самая что ни на есть старая — существует
еще с Адама. Но слуга антихриста Никон захватил
патриаршью власть в России и отошел от настоящей
веры. Тогда-то и побежали скрываться в лесах бегу-
ны-старообрядцы. Сперва скрывались в одиночку или
небольшими группками. А лет триста назад нашелся
над ними предводитель. Между прочим, такой же
беглый солдат, как они. Звали его Ефимием. Он-то и
объединил разрозненных бегунов в целую организа-
цию. Но если прежние ипэхэсовцы считали царскую
власть и власть православной церкви антихристовой,
то они — ипэхэсовцы нового образца — объявили вла-
стью антихриста советскую власть, призвали своих
приверженцев рвать все связи с миром, с обществом,
с родными и близкими, скрываться от властей, не
иметь паспортов, не работать, не обращаться в совет-
ские учреждения...
— Ну так что же — по рукам?
Само собой разумеется, Богатырев—Яблонский не
стал открещиваться — укрыться в такой секте как не-
льзя более устраивало того, кто увиливал от отцов-
ских обязанностей и выполнения гражданского долга.
Вот, собственно, при каких обстоятельствах Алек-
сей Григорьевич Яблонский превратился в Мину Гри-
горьевича Серафимова, или отца Мину. И новоявлен-
ный отец Мина принялся отрабатывать хлеб-соль.
Впрочем, надо сказать, что его новая роль пришлась
ему по вкусу.
И даже когда кончилась война, новоявленный Се-
рафимов и не подумал прийти с повинной. Жажда
154
власти, легкие деньги, перспектива в будущем занять
место «самого» старейшего преимущего, как величали
главу ИПХС, укрепили его пыл и религиозное рвение.
Теперь он уже не довольствовался тем, что сам свер-
нул на кривую дорожку. Теперь он принялся толкать
на нее и других...
Припоминая все эти подробности своей биографии,
отец Мина лихорадочно подыскивал лазейку и поти-
хоньку поминал черта, который не превратил ками-
лавку в спасительную шапку-невидимку.
Богатырев—Яблонский—Серафимов даже и не
подозревал, как много уже известно следствию. И не
только то, что касалось лично его, инока в ермолке.
Но и то, что касалось тех, кого он, сектант со стажем,
сделал звеньями цепочки с восьмиконечным крестом...
По многим колеям петлял этот странствующий
проповедник, то тут, то там, действуя исподтишка...
И вот однажды привела его дорога в Новокузнецк.
Не случайно привела. Именно здесь состоялась зара-
нее запланированная встреча с парнишкой в очках.
Более года назад парнишка этот попал в поле зрения
сектантов. «Для прощупывания» завели с ним разго-
вор о боге. Юнец сомневался, — мол, кто его знает,
может, где-то там, на небе, действительно и посижи-
вает всемогущий, посматривает на землю, распоря-
жается— кого к награде представить, кого наказать,
а кого вовсе со света белого убрать... Ипэхэсовцы в
свою очередь предложили малому кое-что почитать,
«дабы утвердиться в существовании всемилостивейше-
го». Подсунули ему для начала библию, а потом и
кое-что из «редких», то есть нелегальных, изданий.
Парень клюнул. Начались пространные беседы. Но
155
парень тот был не какой-нибудь неуч — учился в тех-
никуме, без пяти минут техник-металлург, и баснями
о том, что господь сотворил Еву из Адамова ребра,
в этом случае отделаться было нельзя. Вот тогда-то
на подмогу и вызвали срочно отца Мину. Бывший
учитель пустил в ход гипотезы астрономии, физики,
биологий. И все это в известном ракурсе, — мол, нау-
ка объяснить бессильна, а религия — та объясняет
запросто...
Из Новокузнецка они уходили уже вдвоем. По
пути в лесу, приметив озерцо, отец Мина решил сде-
лать привал. Ночью, когда мертвенным светом засве-
тила луна и в ее бледном, призрачном свете кусты
казались одетыми в черные саваны, отец Мина при-
ступил к «таинству крещения».
Крепко ухватив дрожащую руку крестника, кре-
ститель потащил его за собой к озерцу. Не дойдя не-
скольких шагов до воды, Мина остановился.
— Порви узы, связующие тебя с миром сим! —
строго приказал он.
Паренек, чуть помедлив, вытащил из внутреннего
кармана пиджака тощий, как и он сам, бумажник.
Достав из бумажника паспорт, он принялся нереши-
тельно мять его в руках.
— Рви! — жестко приказал креститель.
Коленкоровая корочка никак не хотела поддавать-
ся. Тогда Мина протянул нож — режь!
С финкой дело пошло быстро.
— И зачетную книжку тоже рвать? — помедлил
парень.
— Все, сын мой, все подряд!
С лихостью отчаяния парень рванул зачетку. От
156
волнения руки дрожали, и клочки получались боль-
шие. Кандидат в ипэхэсовцы нагнулся, поднял с зем-
ли узкую полоску бумаги и в неестественном, как лам-
почки дневного света, свете луны в последний раз
пробежал глазами: «Основы марксизма-ленинизма —
посредственно». Измельчив бумажку на мелкие кус-
ки, он швырнул их по ветру.
Теперь в бумажнике не оставалось ничего, кроме
денег. На что они ему теперь, раз он становится чле-
ном великого ордена бескорыстных, не имеющих зем-
ных интересов? Ведь в царстве божьем они хождения
иметь не будут. И, рванув из бумажника только что
полученную стипендию, он собрался расправиться с
ней так же, как только что расправился с паспортом
и зачеткой.
— Да ты, часом, не рехнулся ли, отрок? — схва-
тил его за рукав крестный. — Дай-ка сюда.
— Я думал, раз деньги советские, их тоже надо
уничтожить. — Паренек казался вконец обескуражен-
ным.— Ведь вы же сами говорили, что на них печать
антихриста.
— Потом разберемся, сын мой, потом... — Отец
Мина торопливо засовывал деньги в глубокий карман
рясы. — Теперь недосуг. Поторопись, сын мой...
Вне себя, как был, в ботинках и брюках, Алек-
сандр шагнул в воду. Зашел по пояс. Холодная вода
проникла сквозь одежду, охватывая тело ледяным
компрессом. Мина тоже подошел к воде. Осторожно,
чтоб не замочить ног, опустил палец в воду. Зябко
передернул плечами — до чего же холодна, прокля-
тая. Не ровен час воспаление легких подхватишь.
И хотя по настоящим-то правилам крёстный должен
157
сам окунать крестника, решил — ничего, и так сойдет.
Ведь крестил же Ефимий сам себя...
— С головкой надо, с головкой, — скомандовал,
стоя на сухом, крёстный. — Лезь, отрок, не раздумы-
вай. Без раздумий-то оно лучше...
Лязгая зубами, крестник нырнул в темную ледя-
ную глубину. И сразу, как обжегшись, вынырнул.
— Крещается раб божий Илья, — провозгласил
крёстный отец и жестом показал — ныряй снова.
Посиневший крестник нырнул еще раз. Снова об-
жегся холодом и снова поспешно вынырнул.
— Крещается раб божий Илья, — снова провоз-
гласил крёстный.
Дрожа всем телом и выплевывая набравшуюся в
рот воду, Илья мотал головой, чтобы вытекло из ушей.
Вид у него был покойницкий. Однако крёстный снова
сделал неумолимый жест — ныряй!
И «раб божий» покорно нырнул еще раз...
— Крещается раб божий Илья, — с удовольствием
констатировал крёстный...
Так канул в воду бывший студент Новокузнецкого
металлургического техникума Александр Васильев...
Перед уходом из дома Васильев написал записку.
В ней он сообщал, что собирается покончить с собой.
Мог ли он тогда предположить, что все это окажется
близко к истине после того, как он, Александр, пре-
вратится в брата Илью? Что холодная рука мертвеца
со стажем властно потянет его за собой под землю, в
сырые схроны, где темно, как в настоящей могиле?
Где счет времени отбивается поклонами. Где человек
мертвеет от скудости пищи духовной и в беспросвет-
ном мраке невежества мечтает о загробной жизни!
158
Но, заполучив студента Васильева, отец Мина не
считал свою задачу выполненной. Он был неутомим
в своих поисках.
И вот он заставляет дезертировать из армии мо-
лоденького призывника Геннадия Русакова, отрывает
от работы двадцатишестилетнего путевого рабочего
Александра Ширяева, агитирует Зину Гареву бросить
учебу...
И уже Геннадий, который уничтожил воинский би-
лет, превращен в Руфина. Зину кличут Сидонией.
Александра, после того как он сжег трудовую книж-
ку, переиначили в Виталия, а ненасытному помощнику
старейшего преимущего все мало. Он мечтает превра-
тить в кельи все кварталы жилых домов. Воспаленное
воображение разрушителя рисует ему сладостную
картину: остановились заводы, вышли из строя ма-
шины, потух огонь в домнах. Затих шум новостроек.
Перестали выдавать на-гора уголь. Застыли на полях
тракторы. Опустели нефтяные резервуары. Не выхо-
дят газеты. Не печатаются книги. Умолкло радио.
Закрылись больницы. Наглухо забиты двери кино и
театров. И бродят по свету истинно-православные,
вознося благодарные молитвы всевышнему за такую
райскую жизнь...
СТАРИЦА НИРА
— Старица Ника, — нехотя процедила худенькая
фигурка в черном, наглухо застегнутом у самого гор-
ла сарафане.
Она только что вылезла из схрона — затхлого
159
закутка под полом — и теперь дышала так, как дышит
вытащенный на берег утопленник, который начинает
проявлять признаки жизни. Однако лицо под надви-
нутой по самые брови косынкой продолжало оставать-
ся мертвенно-бледным. На вид «утопленнице» могло
быть и тридцать лет, и все сорок.
— Так вы говорите — старица? — Следователь в
раздумье перебирает пачку фотографий. — А вот это,
случайно, не вы, лет шесть назад?
С карточки улыбалась красивая чернобровая дев-
чушка.
Старица Ника мечет быстрый взгляд на фото и
тотчас снова, как ставнями, прикрывает глаза веками
и стоит потупившись — именно так по уставу старой
веры положено держать себя особам женского пола
в присутствии мужчин.
— Выходит, старице Нике всего девятнадцать
лет. — Следователь тянется в карман за папиросой,
но вспоминает, что по совету врача уже месяц как
бросил курить, и досадливо морщится. Попробуй тут
не закурить!
Раздобыв папиросу у понятого, следователь жад-
но затягивается. Привычный запах курева возвраща-
ет ему привычное хладнокровие.
— Значит, вы и есть та самая Мира, ученица седь-
мого класса «А» двенадцатой школы, которая пропала
шесть лет назад. А это ваша мать — Марфа Дементь-
евна Низямова, — следователь кивает в сторону жен-
щины с каменным лицом.
Обе эти фразы можно было сказать с вопроси-
тельным знаком. Но в интонации следователя нет
вопроса.
160
«Старица» вздрагивает. Бледные губы шевелятся,
как бы силясь что-то произнести.
— А ты лишнего-то не болтай. — На каменном ли-
це женщины на какой-то миг дрогнули узкие злые
глаза.
— Ну зачем же от родной матери отказываться? —
мягко, но настойчиво советует следователь и выжи-
дающе молчит.
— Она мне бывшая мать, — зло выдохнула «ста-
рица».— Была когда-то матерью. А теперь никакая
не мать. А единоверка.
«Так, — отметил про себя следователь, — значит,
действует и это правило секты, по которому родители
превращаются в «бывших» отцов и матерей, супруги
в «бывших» мужей и жен».
«Бывшая» мать продолжала гипнотизировать
«бывшую» дочь тяжелым, недобрым взглядом. И та
наконец не выдержала.
— И больше я ничего не скажу! — истерически за-
кричала она. — Не скажу! Не желаю быть преда-
тельницей своих единоверцев! — и принялась исступ-
ленно креститься. Узенькие плечи задрожали от
плача...
Впрочем, следователь и не думал настаивать. От
того, много ли или мало могла сказать сейчас эта де-
вятнадцатилетняя старица, теперь, пожалуй, не зави-
село уже ничего. Страшное преступление, совершенное
здесь, в этом самом доме, шесть лет назад, совершен-
ное, казалось бы, в глубокой тайне, уже и без того
всплыло на поверхность...
Следственная практика знает случаи, когда убий-
ца, запрятав труп своей жертвы и замыв кровавые
161
следы, являлся в милицию. Там он слезно умолял най-
ти внезапно исчезнувшую обожаемую подругу жизни
или любимую тещу...
Именно этим приемом воспользовалась в свое вре-
мя и гражданка Низямова. Она сама явилась в мили-
цию. Сама заявила об исчезновении своей «ненагляд-
ной дочурки». И кто мог тогда даже подумать о том,
что мать сама запрячет свое единственное дитя в схро-
не, вырытом под полом собственного дома! Кто бы
мог представить себе, что мать, дающая жизнь, за-
хочет отнять ее у своего же ребенка?
Однако все обстояло именно так. Еще с детских
лет, когда малышам читают «Муху-цокотуху» и «Мой-
додыр», фанатичка мать забивала голову маленькой
Миры религиозными сказками про доброго боженьку
И злого беса.
С великой неохотой разрешила она дочери учить-
ся в школе. «Учение Христа надо изучать, а не раз-
ные там химии-физики», — твердила малограмотная
Марфа Дементьевна.
В четвертом классе одноклассники надели красные
галстуки, Мира надела медный крестик. Только од-
ноклассники гордо повязывали свои галстуки, чтобы
все знали, что они — пионеры. А Мира прятала кре-
стик на груди, под платьем, чтоб никто не знал, что
она — ипэхэсовка. Но и этого показалось мало фана-
тичке матери. С нетерпением поджидала она часа, ко-
гда можно будет по всей форме превратить дочь в ста-
рообрядку. И вот в то время, когда девчонки и маль-
чишки седьмого «А» беззаботно плескались на речке,
дрожащая от страха Мира, подталкиваемая жесткой
рукой Марфы Дементьевны, погрузилась в воду и...
162
утонула в брезентовом мешке, превращенном в ку-
пель. ..
Утонула потому, что из мешка вылезла уже не
Мира, а Ника. Не стало тринадцатилетней девочки.
Появилась тринадцатилетняя старица. Нераскрытыми
лежали учебники по биологии и истории. И в тетрад-
ке по литературе так и осталось незаконченным сочи-
нение на тему «Жизнь надо прожить так, чтобы не
было мучительно больно за бесцельно прожитые го-
ды».
Теперь Нике предстояло учиться совсем по другим
«учебникам» и писать сочинения на совсем другие
темы...
В СХРОНЕ
В глухой тайге, со всех сторон окруженная молча-
ливыми соснами, укрылась избушка об одно оконце.
С некоторых пор поселились в этой глухомани бело-
бородый старик да девчушка лет четырнадцати.
Старик девчушке в деды годился, но она величала
его «отцом», да еще не просто отцом, а «отцом Вар-
лаамом». Старик обращался с ней властно: «Прика-
зываю тебе, раба божья, то-то и то-то». И девчушка
все выполняла в точности. Она и вообще-то была ка-
кая-то странная и совсем не походила на девушек
своего возраста. Вместо того чтобы бегать по ягоды,
которыми буквально кишели окрестности, она никуда
из избушки не выходила и день-деньской, а то и доб-
рую половину ночи простаивала на коленках. Не пе-
ла она и звонких веселых песенок, а все тянула за-
унывно: «Господи, помилуй мя...»— и била поклон
за поклоном. И все плакала украдкой от старика...
163
Кто бы мог представить, что эта тихоня с запла-
канным лицом и есть та самая резвушка Маргарита
Торцова, которая еще совсем недавно бегала с по-
дружками на школьных переменках?! Вот, значит, на
какую «целину» подалась Маргарита!
А помните Фаину Унцову? Ту самую, что окончила
энергетический техникум, работала на электростан-
ции и вдруг куда-то уехала? Или Валентину Санкову,
которая уволилась, чтобы поехать к тяжко заболев-
шему отцу, да так и не доехала до дому? Или Мор-
жову и ее пятнадцатилетнюю дочь Нину, пропавших
бесследно?
Всех их тоже сбили с пути староверы. Это по их
наущению сожгла свой диплом молодой энергетик
Фаина Унцова. Порвала свою трудовую книжку Ва-
лентина Санкова. Уничтожили ученические билеты
Нина Моржова, Надя и Маргарита Торцовы.
Разные причины привели их в секту. В одном слу-
чае это была несчастная любовь и поруганная девичья
честь, в другом — пьяница муж, в третьем — религи-
озное влияние матери, в четвертом — обида на учи-
тельницу.
Вот так и случилось, что стали они теперь бывши-
ми Фаинами, бывшими Валентинами, бывшими школь-
ницами, бывшими студентами, бывшими специалиста-
ми. Ибо, став приверженцами толка старообрядцев,
они теряли не только свое подлинное имя и фамилию,
но и свое настоящее лицо, свое место в жизни, свое
человеческое достоинство. С этих пор все эти Сидо-
ниц и Гаафы перестали быть свободными людьми. От-
ныне они превращались в рабов божьих. А так как
дико и несовместимо со всем строем нашей жизни
164
быть рабами, то новоявленные рабы прятались под
землей. Опытная рука отца Мины тотчас рассовала
их по заранее приготовленным схронам.
От рабов божьих, как и от всех прочих рабов, тре-
бовалось безоговорочное повиновение и безропотное
послушание. Поэтому все новоиспеченные Сидонии и
Гаафы становились покорными слугами господа.
Впрочем, не одного господа. В обязанности старших
по келье входит неусыпный «контроль над жизнью»
своих подопечных. Этому-то контролю и подлежало
все — и еда, и молитва, и помыслы, и даже сны.
Требуя от рабов рабского повиновения, наставни-
ки в камилавках стремились прежде всего привить
им рабское восприятие ж>изни. Рабам вдалбливались
аксиомы вроде: «Все в мире творится не нашим умом,
а божьим судом», «Божьи невольники счастливы»,
«Бог не захочет, пузырь не вскочит», и т. д. и т. п.
Для рабов всех времен характерна поза — согну-
тые покорно плечи, опущенные низко головы. Рабы
привычно опускаются на колени, унизительной позой
подчеркивая свое рабское положение. Сидонии и Гаа-
фы по восемь, а то и по двенадцать часов ежедневно,
а в религиозные праздники и целые ночи напролет
простаивали коленопреклоненные, зарабатывая «веч-
ную жизнь», то есть молясь, крестясь и отвешивая в
иной день до тысячи земных поклонов. Чтобы не кос-
нуться, упаси бог, пола, который считается поганым,
подкладывали специально сшитые «подручники». Лишь
два раза на дню рабам божьим разрешалось вкушать
постную пищу. Однако и два-то раза в день не все-
гда удавалось донести ложку до рта — всегда нахо-
дились поводы для поста: «Кто в пяток перед Ильи-
165
ним днем постится, вечный муки избавлен будет»,
«Кто в пяток перед успением пресвятой богородицы
постится, от покушения лукавого и трясовицы сохра-
нится», «Кто перед днем архистратига Михаила по-
стится, того имя написано будет на престоле», «Кто
перед рождеством Христовым постится, узрит перед
смертью пресвятую богородицу». Выходило, что по-
ститься требуется не меньше пяти месяцев в году.
И они постились. Ибо верили, что тем самым изба-
вятся от лукавого, узрят пресвятую богородицу и что
имя их выведут золотыми буквами на престоле са-
мого всевышнего...
Но если молиться и поститься разрешалось сколь-
ко душе угодно, то на все остальное налагался стро-
гий запрет. Все было нельзя. Вступать в разговоры с
единоверцами нельзя. Писать письма нельзя. Если по-
сылали в лес собирать ягоды, то даже земляника пре-
вращалась для раба в запретный плод.
Пробуждался ли когда-нибудь в рабах божьих дух
неповиновения? Да, поначалу. Сперва Маргарита
умоляла дать ей прочесть весточку, пришедшую от
ее сестры Нади. Что тут такого, недоумевала она, ес-
ли она прочтет, что ей пишет сестра? Ведь Надя тоже
в их секте, только живет в другой келье, как поло-
жено по уставу, раз они являются кровными сестра-
ми. Как-то ей там живется? Наверно, так же тоскует
по дому, как и она. И Маргарита жадно потянулась
за конвертом. Однако не тут-то было. Старшая по
келье, суровая старица Ираида, вскоре сменившая
отца Варлаама, отнюдь не спешила отдать по адресу
полученное письмо. Маргарита, набравшись терпения,
ждала, пока инокиня прочтет адресованное ей, Мар-
166
гарите, письмо. Но не выдержала, расплакалась, ко-
гда Ираида стала в клочья рвать листочки. Бросилась
было поднимать обрывки, но старица гневно остано-
вила ее:
— Наваждение бесово, отмолить требуется, отве-
сишь пятьсот поклонов, — может, отступит дьявол...
После этого Маргарита уже не просила разреше-
ния прочесть письма — при одном виде сестриных пи-
сем она бросалась на колени и принималась усердно
замаливать «дьявольское искушение»...
Страх наказания преследовал рабов божьих по
пятам. Щедро, как пощечины, направо и налево сыпа-
лись на них епитимьи. «Схватить епитимью» означало
перейти на голодный паек — питаться раз в сутки,
спать по три часа в ночь...
Правда, бичом их не били, как стегают других ра-
бов. Бич здесь выглядел несколько иначе — в виде то-
ненькой кожаной веревочки. И хотя ею не били по
рукам, а вручали в руки, каждый получивший ее тре-
петал, как от удара. Дело в том, что та веревочка —
«лестовка», как называются у раскольников четки,
имеет по сто лепестков. Каждый лепесток означает
поясной поклон. А лепесток побольше — земной. И ес-
ли провинившемуся вручают такую веревочку, зна-
чит, придется-таки отбивать лишнюю сотню поклонов.
А бывали случаи, когда дневная порция увеличива-
лась до пяти лестовок...
Изнурительные посты и многочасовые молитвы де-
лали свое — люди переставали быть людьми...
Теперь такие, как Ника, Маргарита, Сидония, бы-
ли вполне подготовлены к исполнению особой миссии,
для которой предназначали их руководители секты...
167
выходца с того света. ..
С некоторых пор «старейший преимущий», как
пышно титуловали главу организации белобородого
инока Варлаама, стал чувствовать приближение дрях-
лости. Как-никак за девятый десяток перевалило. Уже
три раза менялся цвет его бороды — в молодости но-
сил русую, в среднем возрасте — пегую, а к пожилым
годам поседел как лунь. Трижды менял он и свое имя:
при рождении был наречен Григорием, потом вторич-
но, уже по старообрядческому обычаю, перекрещен в
Василия, а напоследок, став преимущим, превратился
в Варлаама. Фамилию, в отличие от имени, сменил
только раз. На эту-то вымышленную фамилию Пере-
вышин и получил когда-то, еще в девятнадцатом веке,
паспорт. В двадцатом веке паспорта вообще не имел.
Нигде, конечно, не работал. Впрочем, единственный
раз ему все же пришлось потрудиться, — будучи в за-
ключении, копал канавы.
— Мир находится под печатью антихриста, — на-
шептывал он в доверчивые уши. — Истинный привер-
женец истинной веры не должен иметь гражданства.
Упаси бог участвовать в выборах! Избави бог пла-
тить налоги! Не приведи господь заниматься общест-
венным трудом! Тех, кто не преступит законов веры,
ждет вечная загробная жизнь в лучезарном царстве
божьем...
За свою деятельность Перевышин был дважды су-
дим. Дважды отбывал наказание. А отбыв, снова при-
нялся за старое... Он стал достойным преемником
столетней старицы Раисы, той самой, что единствен-
ная из ипэхэсовцев женского пола удостоилась звания
«старейшей преимущей».
168
Отныне уже не Раиса, а он, Варлаам, — руководи-
тель истинно-православных христиан странствую-
щих,— как шахматную доску, разворачивал карту,
на которой каждая из советских республик обозна-
чалась как «предел» — сектантское формирование
организованное по территориальному признаку.
В каждом пределе, в свою очередь, имелись «ке-
льи», служившие убежищем для странствующих с
крестом на шее. Варлаам пользовался неограничен-
ной властью. Своей рукой переставлял он, как пеш-
ки, руководителей пределов и келий, по своим стопам
направлял «стадо Христово» и своею властью жесто-
ко карал «за отступление от веры»...
И вот настал черед старейшего преимущего, инока
Варлаама, задуматься над тем, кому вручить свой
скипетр в виде суковатой палки. Да, конечно, отец
Мина — достойный заместитель. Но не это заботило
главу организации. Другое тревожило: оскудевать ста-
ла его паства — старые умирали, а новых — раз-два и
обчелся. Между тем в уставе прямо говорится: «Гря-
дущая смена поколений должна принять от нас побед-
ное знамя нашей веры...» А где она, эта «грядущая-
то смена»? Правда, большой ценой удалось заполу-
чить десятка два молодых людей. Правда, с его
благословения закупили пишущих машинок и засадили
Илью, Руфина, Варфоломея и еще шесть рабов божь-
их перепечатывать под копирку насчет «власти анти-
христовой, нечестивой власти, вредящей вере». Но
ведь это все считанные единицы. Да и не обучена
«грядущая смена» как следует, чтобы «проповедо-
вать неустанно, говорить неутомимо».
И решил старейший преимущий собрать специаль-
169
ный собор, на котором бы всем миром стали держать
совет, как быть дальше...
В старину сочиняли легенды о привидениях. Буд-
то являлись они в глухую ночную пору, безмолвно
шествовали мимо потрясенных ужасом зрителей и ис-
чезали, проходя сквозь стены. Суеверные люди ста-
рались держаться подальше от таких мест.
Тощие фигуры в черном одеянии, которые краду-
чись, неслышными шагами пробирались ночью к окра-
ине города Новосибирска, очень смахивали на бес-
плотных призраков, которые встают из гроба в две-
надцать часов по ночам. Подойдя к стоящему на
отшибе дому, призраки бесшумно исчезали. Пожалуй,
все дальнейшее тоже походило на сборища духов, ко-
торыми пестрят средневековые предания.
В глубоком подвале, при колеблющемся свете
свечей восседали на табуретках дряхлые старцы и ста-
рицы со своим дряхлым преимущим во главе. Их пер-
гаментные лица отливали зловещей покойницкой жел-
тизной. Мертвечиной несло от глубоко запавших глаз-
ниц и заострившихся носов. Без малого тысячу лет
составлял в сумме возраст этих десяти делегатов с
восьмиконечным крестом на морщинистых шеях.
И разве не выходцами с того света были все эти мерт-
вые души, которые даже не проходили по переписи!
Самым животрепещущим вопросом повестки дня
было погребение. Дело в том, что ряды организации
оскудевали не по дням, а по часам — ипэхэсовцы, бу-
дучи в большинстве своем людьми преклонного воз-
раста, один за другим отдавали богу душу. Но не
это волновало собравшихся. Те-то «счастливчики»,
«сподобились вечной загробной жизни». Беда состоя-
170
ла в том, что для отправки раба божьего в царство
божье требовалась справка... из советского загса.
Иначе не схоронить на кладбище. Но, спрашивается,
как же сунешься регистрировать мертвого, который
и в живых-то не числился? И не будет ли вообще про-
тиву устава секты обзаводить документами почивше-
го в бозе? А как прикажете поступать с людьми, ко-
торые весь свой век погрязли в неверии и уверовали
только на смертном одре?! Умирающему-то все равно,
он на все согласен, так новое препятствие — родствен-
ники поперек дороги становятся. Зачем далеко хо-
дить— недавно произошел случай с одной старуш-
кой. Старушка-то уж почти без памяти была, когда
удалось ее уговорить принять святое крещение. Бро-
сились туда-сюда, нет купели, а старушка того и гляди
отдаст концы. Смастерили на скорую руку кофту из
клеенки — должна была та кофта купель изобразить.
Только сунули несчастную в кофту, а она уже холо-
деть начала. Все же Параскевой окрестили. Каза-
лось бы, все честь по чести. А не тут-то было. Зятек,
что и раньше волком посматривал, но помалкивал,
теперь налетел зверь зверем — хватит, говорит, вань-
ку валять, свою родную тещу не дам не по-людски
хоронить. И не дал. Они собрались было на могилке
восьмиконечный крест водрузить, да какое там! Зя-
тек собственноручно пятиконечную звезду прибил.
Что прикажете делать? ..
Дебаты затянулись за полночь. Думали-гадали и
в конце концов пришли к выводу: хоронить где попа-
ло, безо всяких оформлений — ангелы божьи вынут
душу откуда угодно...
По второму вопросу разгорелись жаркие прения.
171
Дело в том, что организация ИПХС одним из своих
трех китов считает не кропительное крещение — брыз-
нул походя, и вся недолга, а погружательное. Впро-
чем, здесь могли быть различные варианты.
Шамкая беззубыми ртами — носить вставные че-
люсти ипэхэсовцам не пристало, как не пристало
и вообще обращаться в медицинские учреждения,—
каждый делегат изо всех сил старался перекричать
другого. Одни считали, что для погружательного кре-
щения необходима речка, другие клялись, что доста-
точно и бочки, а третьи божились, что можно огра-
ничиться и стаканом воды. Достичь единогласия так
и не удалось. Зато по третьему вопросу не было ни
двух мнений, ни воздержавшихся. Выходцы с того
света, все как один, проголосовали за открытие шко-
лы, в которой бы молодежь проходила «специальный
курс обучения». Что это была за школа и каков ее
курс, вскоре и предстояло узнать таким, как Ника
Маргарита, Нина Моржова, Сидония, Фаина. В этой
же школе должна была учиться и бывшая ученица
седьмого класса «А» Мира, ныне старица Ника...
ШКОЛА НА ПОГОСТЕ
Школа, которая существовала вопреки закону об
отделении школы от церкви, с самого начала была
окружена глубокой тайной. Даже будущие ученицы не
знали ее адреса. Когда посланная на учебу выходила
на небольшой железнодорожной станции Янги-Юль
Ташкентской области, в руках она должна была не-
пременно держать носовой платок. Маленький белый
флажок служил условным знаком. К такому флажку
172
подходила женщина в бархатной жакетке. Эта-то
женщина провела по очереди и Нику, и Маргариту, и
Нину Моржову, и десяток других учениц к месту их
назначения. Шли пешком: городок небольшой, а ба-
гажа немного — библия да подручники. Конечно, шко-
ла, в которую привели молодых стариц, помещалась
не в типовом здании, по которому сразу можно опре-
делить, что это учебное заведение. Наоборот, были
приложены все усилия, чтобы никто не заподозрил,
что именно происходит в маленьком, неказистом до-
мишке. Стоял тот домик на отшибе, возле самого
кладбища, от которого его отделял лишь глинобит-
ный забор... «И малолюдно, и вид подходящий, на
соответственный лад настраивает», — одобрил отец
Мина, который лично выбирал «цитадель науки». Да,
в домике не было ни спортзала, ни оборудованных
кабинетов по химии и физике. Но в этом и не нужда-
лись учащиеся такой школы, где «физкультура» со-
стояла из поясных поклонов, а химию, физику и дру-
гие науки заменяла специальная программа, так и
названная: «Против материализма».
Зато в доме было три запасных выхода — на слу-
чай, если бы понадобилось быстро ретироваться. Зато
из окошечка в сенцах отлично просматривалась до-
рога. Зато около печки находился неприметный люк —
вход в специально оборудованное убежище, а между
стеной сарая и забором — хитро замаскированный ку-
риными гнездами схрон...
Каждую ученицу прежде всего знакомили с «пра-
вилами поведения учащихся» — куда прятаться на
случай тревоги, сколько времени молиться, сколько
учиться, о чем дозволено между собой разговари-
173
вать... Затем происходила церемония представле-
ния «заведующей» и «учительнице». Заведующая —
высокая сухопарая инокиня Звенислава — бросала из-
под сросшихся на переносице бровей острый взгляд
на новенькую. Ее молодая послушница Градислава,
которой поручена была роль учительницы, подобо-
страстно перехватывала взгляд наставницы и, смотря
по тому, одобряла или не одобряла чего-нибудь ста-
рая инокиня, также напускала сладенькую улыбочку
или хмурилась.
Инокиня Звенислава никогда не училась в обык-
новенной школе. Образование имела ниже среднего.
Но, пожалуй, трудно было подыскать более подходя-
щую кандидатуру для руководительницы янги-юль-
ской школы, чем эта. Еще пятилетней девочкой была
она обречена родителями на странство и стала крест-
ницей небезызвестной старейшей преимущей матушки
Раисы, которая сама чуть не сто лет пространство-
вала по жизни нелегально.
Инокиня Раиса начала с того, что окрестила де-
вочку Звениславой, а кончила тем, что еще совсем
молодой «накрыла Звениславу инокиней». «Накрыть
инокиней» — значит втиснуть человека в черную ман-
тию, выстричь на голове волосы и нахлобучить кло-
бук. Но это еще не все, «накрыть инокиней» — значит
сделать из женщины монашку, втиснуть все челове-
ческие желания и мысли в прокрустово ложе ограни-
чений и запретов и не только тело — всю жизнь об-
лечь в траур...
Инокиня Звенислава так никогда и не вступила в
брак, ни разу в жизни не переступила порога кино
или театра. Зато она поднаторела в священном пи-
174
сании, впитала чуть ли не с молоком матери ненависть
ко всему земному, получила склонность к произнесе-
нию речей, за которые трижды отбывала наказание
в местах не столь отдаленных. Словом, Звенислава
по праву стала руководительницей. Что же касается
Градиславы, то ее история почти в точности совпадала
с историей самой наставницы. Звенислава стала для
своей послушницы тем же, чем некогда была для нее
самой матушка Раиса...
Чему же обучали своих учениц Звенислава с Гра-
диславой?
Первую часть программы янги-юльской школы
составляли «догматические вопросы», связанные с
изучением религии. Во второй части — «Против мате-
риализма» — проповедники старой веры воинственно
клеймили материализм, который «построен на гипо-
тезах и на неудержимой фантазии» и «годится только
для затмения человеческого ума». Выступали против
лозунга «Вперед», который «много горя всем при-
нес». Против советской молодежи, которая «крайне
малодушна», «не видит цели в жизни». Против до-
стижений в освоении космоса, которые «истощают
умственные и физические силы народа», против «пре-
словутых искусственных спутников Земли...».
Основным учебным пособием в этой школе был
«Универе».
Ученицы-послушницы скрипели под диктовку
перьями, потом часами, как «Отче наш» и «Богоро-
дица, дево, радуйся», затверживали написанное...
Экзамены на аттестат зрелости проповедника при-
ехал принимать «сам первый помощник старейшего
преимущего» отец Мина...
175
Лучшие ученицы, такие, как Сидония, Маргарита,
Нина, Фаина Унцова, удостоивались особой чести —
их направляли затем в школу на станции Тюлькубас
в Казахстане. Окончив «тюлькубасский университет»,
дипломированная Сидония уже сама превратилась в
учительницу вновь созданной школы...
Старейший преимущий, отец Мина и иже с ними
довольно оглаживали бороды — посеянный ими сор-
няк начинал давать всходы...
Теперь оставалось только подыскать оглашенных
благодетелей, у которых можно было бы разместить
вновь завербованных в божьи рабы...
ОГЛАШЕННЫЙ БЛАГОДЕТЕЛЬ
Если спросить на алма-атинском домостроитель-
ном комбинате, кто такой Виктор Карлин, вам без
запинки ответят: «Очень даже неплохой производ-
ственник. Вырос до квалификации электросварщика
пятого разряда. Задания выполняет и перевыполняет.
Зарабатывает в месяц от ста пятидесяти рублей и
больше».
Если спросить в райсовете, кто такой Карлин В. В.,
вам тоже дадут совершенно точную справку: «Домо-
владелец дома номер сто восемьдесят три по Восем-
надцатой линии»...
И никто из комбинатовцев и работников райсо-
вета даже не представляет себе, кем на самом деле
становится Карлин В. В., когда он как электросвар-
щик кончает смену и как владелец дома номер сто
восемьдесят три переступает его порог. А между тем
176
с этого момента электросварщик пятого разряда пре-
вращается в... оглашенного благодетеля.
Не правда ли, от самого словца «благодетель» за
версту так и несет старосветскими помещиками? Так
и представляешь себе старушонку без возраста в
чепце с лентами и стеганом халате на меху в окруже-
нии льстивых приживалок и ручных болонок.
Но хотя Виктор Карлин молод — ему нет и три-
дцати, хотя и родился-то он, уже когда помещичьими
землями навечно владели колхозы, хотя у него огру-
бевшие от работы руки, — он тоже благодетель. И не
просто благодетель, а к тому же еще и «оглашенный».
Это значит, что, в отличие от доброхотных даятелей, су-
ющих свою лепту потихоньку, такого Карлина «огла-
сили», то есть «объявили», благодетелем. Само собой
разумеется, что не во всеуслышание, а втихомолку,
чтобы знали только те, кому следует знать. А сле-
дует о том знать странствующим с крестом на шее,
ибо их-то и должно «благодетельствовать». Благоде-
телю вменялось в обязанность: «Странного прими, на-
гого одень, голодного накорми, жаждущего напои...»
«Благодетель» — как бы кандидат в члены ИПХС.
Ему разрешается жить «среди суетного мира». Но
лишь потому, что такой благодетель служит маски-
ровочной ширмой — вот, мол, человек работает, к
нему не придерешься. Между тем... Между тем в
обыкновенном с виду доме сто восемьдесят три суще-
ствовала самая что ни на есть настоящая келья.
Впрочем, Карлин лишь формально числился хо-
зяином,— настоящим хозяином здесь был «старший
келейный» Илья. Свое назначение сюда Илья полу-
чил от руководителя предела отца Мины, в чьем
177
ведении находились все кельи в Казахстане и Сред-
ней Азии.
Да почему бы старшему келейному и не чувство-
вать себя хозяином? Такие кельи приобретались на
деньги, принадлежащие секте, и только особо рьяные
«благодетели» вкладывали некоторую толику из
своих личных средств.
Отец Мина не случайно зацепился именно за кан-
дидатуру Карлина. Вербовщик в рясе знал, что отрок
с молоком матери всосал «божественную веру», что
«умственных способностей был не ахти каких, — зна-
чит, во что не положено, вникать не будет». И нако-
нец, что «у парня, только что начинающего свой жиз-
ненный путь, нет, как говорится, за душой ни гроша.
Да такой с ума сойдет от радости, если ему вдруг
прямо с неба свалится дар божий в виде собственного
дома».
«Неплохо и то, — прикидывал про себя отец Ми-
на,— что Виктор крепыш крепышом. Такая рабочая
лошадка отлично потянет воз, на котором смогут от-
леживаться братья во Христе...»
Так, с легкой руки вездесущего отца Мины, был
в свое время куплен за большие тысячи добротный
дом на Восемнадцатой линии. И оформлен на имя
Карлина. Правда, бог не в долг, а без отдачи снаб-
дил деньгами нового домовладельца, но зато слу-
жители бога на земле потребовали от нового домо-
владельца всегда держать двери нараспашку перед
укрывающимися единоверцами...
Устав секты требовал беспрекословного подчине-
ния, поэтому всеми в келье, в том числе и «благоде-
телем», командовал Илья. Только, бывало, усталый
178
«благодетель» заявится с работы домой, как ему тот-
час надают множество приказов: и дров-то наруби, и
пол-то подмети, и обед-то сготовь. Не им же, стран-
ным людям, заниматься мирской ерундой. Им потя-
желее послух положен — молиться до изнеможения,
поклоны до упаду отбивать, в словеса божественные
вникать и потом их на пишущей машинке перестуки-
вать и в тетрадочки от руки переписывать... Преис-
полненный благоговения перед таким тяжким трудом,
«благодетель» тотчас, засучив рукава, принимался за
работу. Иногда на его долю выпадали и задания
вне дома. Требовалось, например, получить посылку,
пришедшую на его, Карлина, имя. Что это была за
посылка, от кого она пришла — сам адресат не знал.
Зато Илья был об этом отлично осведомлен. И пока
простодушный хозяин отправлялся на почту, «гости»
благоразумно отсиживались в схроне под цементной
ступенькой — не ровен час придет кому-нибудь в го-
лову вскрыть посылку «без объявленной ценности»...
Лишь когда Виктор наконец притаскивал тяжелый
«ящичек» и условным стуком подавал знак: «все в
порядке», странные люди, облегченно крестясь, по од-
ному выкарабкивались из закутка. Когда содержание
посылки — книги и рукописные тексты — требовалось
спрятать похитрее, снова не обходилось без рук Вик-
тора, приходилось как следует попотеть, чтобы соору-
дить тайник. О чем писалось в тех книгах и тетрад-
ках, Карлин и понятия не имел. Впрочем, он на это
и не претендовал. Ему ясно дали понять — не его, мол,
ума дело. И как только «гости» начинали толковать
между собой, хозяину бесцеремонно указывали, где
бог, а где порог...
179
Правда, с самого начала Илья преподал Карлину
несколько догматов вроде: «Стоя на молитве, ног не
расставляй», «Во время стоянья пояс опускай ниже
пупа», «Иуда брал соль щепотью, поэтому щепотью
креститься грех», «Образ божий в бороде, а подо-
бие— в усах», «Без бороды и в рай не пустят». Но на
этом и кончился для Виктора курс божественной
науки, ибо хотя он и считался братом во Христе, но
был для ушлых сектантов, как и рассчитывал отец
Мина, самой настоящей рабочей лошадкой...
Так тянулись дни, месяцы, годы. «Благодетель»
Карлин все так же добросовестно, до копейки вручал
свою зарплату Илье, все так же беспрекословно вы-
полнял его поручения. И так же дружно садились за
стол и поедали Викторову зарплату приживалки и
приживалы в рясах. И вдруг однажды произошло со-
бытие, от которого вся келья всполошилась. И при-
чиной тому был обычно тихий, неприметный Карлин.
Краснея от волнения, парень робко намекнул, что вот,
мол, понравилась ему одна хорошая девушка и он,
Виктор, не прочь на ней жениться. Нахлебников охва-
тила тревога. Да стоит только привести в дом жену,
как они лишатся всех своих благ. И какая жена позво-
лит, чтобы муж ходил вот так, в одном пиджачишке,
а весь свой немалый заработок отдавал набранной с
бору да с сосенки «родне во Христе»! И разве потер-
пит женщина, чтобы в ее доме день-деньской тол-
клись какие-то чужаки. Вот тогда-то впервые задума-
лись над тем, что мало работали с Карлиным, чуть
было не упустили благодетеля. Решено было пустить
в ход тяжелую артиллерию — в бой вступил сам отец
Мина, специально вызванный по тревоге. Своим елей-
180
ным голоском принялся он стращать влюбленного*
«А знает ли он, Виктор, что при антихристе браки за-
конными не будут?» «А известно ли ему, Виктору, что
настоящий век приходит к концу и теперь не время
браков?» «А понятно ли ему, Виктору, что раз сейчас
близок конец света, то к чему брак? Ведь пристраст-
ных к бракам господь застигнет, нечестивых!»
Отец Мина был красноречив. Нет, не знал Карлин
истинных причин красноречия этого многоженца, это-
го браконенавистника, этого «отца», бросившего на
произвол судьбы своих четверых детишек. И посчи-
тал для себя вразумительными увещевания лицемера.
Потосковал-потосковал парень и, вконец запу-
танный и запуганный, отрекся от любви. Раз бог не
велит. Раз греховно. Ведь не ходит он ни в кино, ни в
театр. Не посещает стадион. Не слушает радио. Не
читает газет...
История с женитьбой показала сектантам, что в
Викторовом «образовании» имеется существенный
пробел. С этих-то пор и решено было взяться за него
как следует.
Теперь Илья нет-нет да и снисходил милостиво к
молчаливому работяге, копавшемуся по дому.
— Иди-ка сюда, брат, поговорим по душам.
И широкоплечий Карлин, робея, примащивался
на низенькой скамеечке возле щуплого, восседавшего
в кресле Ильи и, глядя снизу вверх, весь обращался в
слух.
Илья открывал видавшую виды тетрадку и голо-
сом экзаменатора вопрошал:
— Так усвоил ли ты, сын мой, за какие пороки
благодетели не сподабливаются святого крещения?
181
Карлин краснел, бледнел, — тугодум от природы,
с четырехклассным образованием, он не отличался
способностями. В свое время пришлось даже бросить
школу. Хорошо еще, что брат Илья задавал ему не-
длинные уроки. И что уроки эти не требовалось осмыс-
ливать, а достаточно было заучить наизусть.
— Благодетели не сподабливаются святого кре-
щения за брадобритие, — оттарабанивал ученик.
— Так, — снисходительно кивал учитель. — А еще
за что?
Карлин мялся. Снова краснел. Снова бледнел.
— За табакокурение, — вспоминал он.
— А еще?
— А кто не соблюдает чистотные обычаи, то есть
плохо разбирается в чистом и поганом, — глядя на
серую шею учителя, припоминал Карлин и облегченно
вздыхал. Кажется, все. Ей-богу, ему, Карлину, куда
проще сделать все это, чем вызубрить целых полте-
тради. Правда, бороду не бороду, но бакенбарды и
усы он запустил, хотя вся стройка его буквально на
смех подняла. И курить бросил. И в столовку не хо-
дит, чтоб, упаси бог, из мирской посуды не опога-
ниться,— в перерыв один хлеб жует да водой из ко-
лонки запивает. Ребята комбинатовские прямо про-
ходу не дают: «Эй, домовладелец, никак на второй
домик копишь?»
— Ну, а кто все это преступит, того что ждет? —
В голосе Ильи угроза. — Помни, этого даже во сне
забывать нельзя.
И для вящей убедительности старший келейный
тыкал пальцем в тетрадку, в крупные, выведенные
красным карандашом печатные буквы:
182
— Тот не избежит гиены огненной.
— Тот не избежит гиены огненной, — испуганно
вторил Карлин.
— Дальше читай, дальше. — Костлявый палец с
черным ободком под ногтем упирался в красные бук-
вы: «Со слов отца Арсения».
— Со слов отца Арсения, — благоговейно повто-
рил Карлин.
Отец Арсений слыл непререкаемым авторитетом
среди ипэхэсовцев. Хотя он опочил в бозе задолго до
того, как сам Илья появился на свет божий. Впрочем,
не только ему, но и более старшим братьям не дове-
лось услышать этих слов...
По окончании урока Виктору задавался следую-
щий. А по окончании следующего — еще следую-
щий. ..
Даже после ареста отец Мина незамедлительно пе-
реправил «соузнику во Христе Виктору» писульку с
наставлением, что и как делать, чтоб «быть мудрым
яко змий»!
Получив инструкцию, Карлин тотчас начал дей-
ствовать. К величайшему недоумению охраны, раз-
делся догола. Отказался принимать пищу. И, остав-
шись в костюме Адама, на все уговоры твердил одно:
«Вы меня не оденете. Вы меня не накормите. Я все
равно уйду от вас к богу».
Подсудимого подвергли судебно-медицинской экс-
пертизе. Экспертиза вынесла заключение: «Злобен,
агрессивен, но вполне вменяем и здоров...»
Карлин продолжал буйствовать...
Дня через два к следователю явился аккуратно вы-
бритый старичок в потертом пиджаке—Василий Ива-
183
нович Карлин. Старичок в потертом пиджаке ока-
зался отцом Виктора. Он просил свидания с сыном.
Давно не виделись, хоть и жили в одном городе. Ре-
лигия, шут ее совсем подери, разлучила его с сыном.
И не только с сыном — она, можно сказать, всю его
жизнь разбила. Сперва жена где-то с этими борода-
чами стакнулась. Потом сына Василия стала сбивать
с панталыку. Потом за дочь Надежду принялась.
И вот результат — на старости лет вовсе сдурела
старая, в странствие подалась, уж лет десять чужие
пороги обивает. Дочь Надежда своих детишек, а его
внучек, молиться да креститься заставляет. Вик-
тор. .. — старичок с сердцем махнул рукой.
Василию Ивановичу разрешили свидание с сыном.
Вышел старик из камеры сам не свой.
— Да что же это такое делается? — восклицал он
в замешательстве. — Вот до чего дожил — сын меня
за отца не считает. Ты, говорит, для меня бывший
отец, и вся недолга. «А кто же у тебя есть заместо от-
ца-то родного?» — спрашиваю. «Отец Мина». Какого-
то отца Мину, вишь ты, при живом-то отце выискал. —
Старик огорченно покрутил головой и разбитой по-
ходкой, тяжело опираясь на палку, пошел прочь...
Между тем Карлин-младший вскоре после ухода
Карлина-старшего оделся, умылся и попросил поесть.
«Но остаюсь мужественным воином Христовым»,—
твердил он с упорством плохого ученика, который бес-
смысленно повторяет все сказанное учителем...
Я читаю характеристику на электросварщика Кар-
лина, выданную за солидными подписями. Замести-
тель директора алма-атинского домостроительного
комбината Нагорный и председатель цехкома строи-
184
тельно-монтажного треста Разумов с поразительным
равнодушием пишут, что «Карлин в общественной
жизни не участвует, в личной жизни замкнут. Близ-
ких друзей на работе не имеет». Но кому какое до
этого дело, раз этот же самый Карлин «производ-
ственные задания выполняет и даже перевыполняет с
хорошим качеством»?
Обычно электросварщики прячут лица под особым
щитком. Но ведь даже из-под щитка выглядывало
лицо сектанта, того самого, которому глубоко напле-
вать на все, что касается общественной жизни. Его
замкнутость, отчужденность, безразличие не разгля-
деть было трудно. И разглядели. Только равнодуш-
ными глазами.
А ведь разгляди все это обеспокоенные глаза,
глаза товарищей, — и не превратился бы рабочий па-
рень в оглашенного благодетеля.
И было бы на одного оглушенного религией
меньше...
СТРАННИЦА АНАСТАСИЯ
В дверь тихонько постучали. Надежда Василь-
евна, не спросив кто, подняла щеколду, распахнула
дверь и отпрянула. На пороге, согнувшись в три по-
гибели в земном поклоне, стояла какая-то женщина
в черном. Когда она выпрямилась и подняла голову,
Надежда Васильевна удивленно вскрикнула. Прише-
лица сделала предостерегающий жест рукой.
— Примите, люди добрые, смиренную странницу
Анастасию, — сказала она нараспев.
— Входи, входи, пожалуйста! Вот уж радость так
185
радость! И что бы тебе раньше известить, на вокзале
бы встретили, — и Надежда Васильевна хотела обнять
пришедшую.
— Спасибо, дочь моя во Христе, спасибо, — сухо
отстранилась старуха. — Хорошо ли ты запомнила
мое имя? Мужа-то предупреди, чтоб при ребятишках,
упаси бог, не проговорился. А в лицо-то они меня еще
не знают.
— Предупрежу, — пролепетала сбитая с толку На-
дежда Васильевна. — Только никак не пойму, к чему
все это.
— А это уж не твоего ума дело, — голос старухи
звучал властно...
Поначалу, когда в их доме поселилась невесть от-
куда взявшаяся старушка, ребятишки — а их в семье
Кадошниковых было четверо — обрадовались: будет и
у них бабушка, как у других. Но не тут-то было! Ста-
руха сразу же строго-настрого запретила называть
себя бабушкой — какая она им бабушка, и не родня
даже. Не понравилось ребятишкам и другое: между
всеми были распределены обязанности по дому —
надо же как-то помочь матери, но на долю старухи
не выпало ничего. Ни обед она не варила, ни уборкой
не занималась. Зато всеми командовала, даже мате-
рью. А целый день только и молилась на привезен-
ную с собой икону да читала толстые книжки, напи-
санные какими-то непонятными буквами, и тетра-
дочки читаные-перечитанные. И что ни слово у нее,
то бог.
— Опять дождичек бог посылает, — говаривала
она, озабоченно посматривая на заволокнутое тучами
небо.
186
— Вот и солнышко по воле божьей засветило, —
улыбнулась она в другой раз.
Ребята недоумевали: при чем здесь бог? Ведь им
в школе рассказывали...
Анастасия вскипала:
— Мало ли чего вам учителишки наговорят, им за
это зарплату платят. Бог, единый и всемогущий, он и
землю создал, и всех тварей земных. Все по его воле
делается. Без него и волос с головы человека не упа-
дет.
— Бог может все-все? — допытывалась шестилет-
няя Верушка.
— Все, все, — обнадежила Анастасия.
— И даже подарить мне куклу с закрывающимися
глазами?
— Не богохульствуй, дурочка, не гневи господа. —•
Анастасия в сердцах шлепнула Верушку. — Господь
услышит, накажет.
Верушка заревела в голос.
— Что же твой боженька, ничем не занят, что
ли? — вступился за сестру одиннадцатилетний Анато-
лий.— Только сидит да за всеми подслушивает и под-
глядывает?
Анастасия вместо ответа огрела мальчишку по
уху-
— Это бог тебя, нечестивца, карает!
Анатолий тоже заревел. Не столько от боли, сколь-
ко от обиды. Ни мать, ни отец их никогда пальцем не
трогали. А эта божья старушка только и знает, что
рукам волю дает.
Впрочем, жаловаться матери на Анастасию было
бесполезно. С тех пор как эта вредная старуха посе-
187
лилась в их доме, все переменилось. Похоже, что даже
мать побаивалась Анастасию. Незаметно как-то полу-
чилось, что все стали подчиняться этой чужой. Теперь
без ее спроса ничего не делалось...
Как-то пионервожатая объявила, что сегодня они
всем классом пойдут собирать металлолом. Люба по-
сле урока прибежала домой переодеться. Запыхав-
шись, скороговоркой выпалила матери все сразу — и
что в тетрадях у нее одни пятерки, и что собранный
ими металл пойдет на трактор, который потом назо-
вут «Пионерским». Но мама почему-то ничего не ска-
зала дочери и только растерянно смотрела на Ана-
стасию.
— Никуда не пойдешь! — Анастасия вырвала паль-
тецо из рук Любы. — Учителям-безбожникам надо,
пусть они и собирают...
Назавтра в школе пионервожатая поинтересова-
лась:
— Видела, сколько твои товарищи собрали? На
целых два трактора хватит. А ты что же не яви-
лась?
— Голова разболелась. — Люба покраснела: это
была ее первая в жизни ложь. Первая ложь, подска-
занная ей Анастасией.
Однажды Анастасия расщедрилась — подарила ше-
стикласснице Любе и пятикласснику Анатолию по
бархатному альбомчику. Ребята было обрадовались —
для марок. Но в альбомчики надо было переписывать
какие-то стишки из затрепанной старухиной тетрадки.
Отказаться ребята не посмели — знали, чем такое
кончается, да и мать не захотели огорчать.
Теперь, наскоро полистав учебники и кое-как вы-
188
полнив домашние задания, они просиживали вече-
рами за перепиской стихов и старательным почерком
выводили:
Мы живем среди мира страданий.
Мы живем среди горя и слез...
О каких страданиях, о каком горе шла речь —
непонятно, но спрашивать побаивались.
И веселые пионерские песни, что еще совсем не-
давно распевали они хором, теперь больше не пелись
в квартире. Теперь они вместе с Анастасией заунывно
тянули нараспев: «Молись, в Христе отрада!» А вско-
ре Анастасия заставила их зубрить странную азбуку.
Она состояла из каких-то странных букв, о которых
они никогда и понятия не имели.
— Аз, буки, веди, глаголь, — твердила Люба.
— Мыслете, рцы, ферт, — вторил ей Анатолий.
— Ер, кры, ерь, рцы, — с трудом выговаривала
Зина.
Анастасия одобрительно кивала: молодцы! Скоро
настоящие книги читать будете.
— Ав школьной библиотеке разве не настоя-
щие? — удивлялись ребята.
— Нет, не настоящие. Антихристовы. Настоящие-
то в надежном месте до времени спрятаны лежат.
— А почему они спрятаны? — допытывалась до-
тошная Зина. — Разве взрослые тоже играют в
прятки?
Анастасия нахмурилась.
— Всю жизнь мы свою веру прячем, — она сни-
зила голос до шепота, хотя в доме не было никого
посторонних. — Всю жизнь по лесам да по другим
тайным убежищам укрываемся. Всю жизнь нас тра-
189
вили... — Она перевела дыхание. — И теперь нас то-
же травят. Ибо вот уже триста лет, как на земле во-
царился антихрист, железный зверь.
Железный зверь? Про такого ребята слышали
впервые. Что же это за зверь такой? На кого он по-
хож?
— Вот он — след антихристов, — неожиданно ста-
рухин палец уперся в повязанный на Любиной груди
галстук.
Люба с мольбой посмотрела на мать. Неужели
мама за нее не заступится? Разве мама забыла, как
она, Люба, радовалась, когда в первый раз повязала
на шею свой красный галстук? Даже на ночь не хо-
тела его снимать. Так бы и не сняла, да побоялась,
что изомнется.
Под взглядом дочери Надежда Васильевна поту-
пилась.
— Научи, как быть, посоветуй, — упавшим голо-
сом, не глядя Любе в глаза, попросила она Анаста-
сию. ..
На следующее утро Люба пришла в класс без
галстука.
— Дома забыла, — сказала Люба и почувство-
вала, как яркая краска заливает ей щеки, — ведь это
была всего вторая ложь в ее жизни. Вторая ложь,
также подсказанная ей Анастасией.
В понедельник Вера пожаловалась на головку.
Смерили температуру — тридцать восемь и восемь.
Надежда Васильевна забеспокоилась. Быстренько со-
бралась в поликлинику.
— Врача звать не будем, — остановила ее Ана-
стасия.
190
— А как же без врача? — оторопела Надежда Ва-
сильевна. — У нас такой хороший доктор...
— Все в руце божьей. Помолимся, — может, гос-
подь смилостивится.
— А если не смилостивится? — У Надежды Ва-
сильевны похолодели губы.
— Значит, призовет в царствие свое. А младенцы
с их чистыми душами прямо к престолу господа воз-
носятся. ..
Надежда Васильевна, в отчаянии ломая руки, за-
бегала по комнате. Она мать, ей надо видеть свою
девочку живой и здоровой. Но, может, она, грешница,
напрасно не надеется на божественное милосердие?
Голова у нее шла кругом. Посоветоваться не с кем,
муж, как всегда, в отъезде. А Анастасия уверяет, что
можно спасти молитвой. И, бросившись на колени,
Надежда Васильевна принялась жарко молиться,
уткнувшись в одеяльце, под которым дрожала от
озноба дочурка.
Плач матери вывел ее из полузабытья.
— А теперь я знаю, кто такой боженька, — Веруш-
ка с трудом приподняла набухшие веки, — он добрый
доктор Айболит.
И хриплым голоском зашепелявила:
Добрый доктор Айболит
Бармалею говорит:
«Бармалей, Бармалей,
Вы не кушайте детей...»
Но тот, кто в представлении Верушки казался та-
ким добрым, не спешил почему-то проявить свою доб-
роту. Верушка болела тяжело. Не помогали ни мо-
191
литвы, ни свечи, которые жглись ей во здравие. Не
помогла даже святая вода, которой Анастасия спрыс-
нула больную. К концу недели приехал из поездки
Павел Сергеевич. Работал он проводником, дома бы-
вал редко. А когда и бывал, то все больше отсыпался.
И в домашние дела не вмешивался. В воспитание
ребят тоже не вникал.
Но тут, узнав, что Верушка уже целую неделю
больна неизвестно чем, а врача все еще не удосужи-
лись вызвать и никаких лекарств не дают, раскри-
чался:
— Да вы что, девчонку со свету, что ли, сжить за-
думали? — И сам вызвал врача.
У Верушки оказалось воспаление легких. Под
громкие причитания Анастасии ее увезли в больницу.
Там она быстро пошла на поправку. Но Анастасия
с тех пор явно дулась на Павла Сергеевича. А вскоре
между ней и хозяином дома произошло еще одно
столкновение.
В свое время Павел Сергеевич к приезду старухи
отнесся безразлично: пусть живет, места хватит. По-
явившейся на стене иконе значения не придал — что
от них убудет, если старый человек обычай свой со-
блюдает?
Но вот вскоре после того, как Верушка уже выздо-
ровела, Павел Сергеевич принес билеты в кино.
— Собирайся, Надежда, — пригласил он жену,—
говорят, картина веселая. А то ты все дома киснешь.
Надежда Васильевна растерянно посмотрела на
Анастасию.
— Ох, грех это, великий грех, — зашелестела та.
— Какой там еще грех! — рассмеялся Павел Сер-
192
геевич. И уже сердито: — Ну, вот что, мать, я в твои
дела до сих пор не вмешивался, но и ты в мои нос не
суй. Пошли, Надя!
Надежда Васильевна как будто приросла к месту.
— Так ты пойдешь или нет? — Павел Сергеевич
сердито посмотрел на жену.
Та нерешительно всхлипнула.
— Ну, все, конец моему терпению! — вышел из се-
бя Павел Сергеевич. — Эта старуха всех перебаламу-
тила. Я бы ей охотно указал, где бог, а где порог,
да ведь я-то знаю, кто она есть на самом деле!
— Поостерегись при детях! — погрозила пальцем
Анастасия.
— Нет, с меня хватит! Пропади она вовсе пропа-
дом, такая жизнь! В кино не ходи, газету не читай,
с людьми не знайся! Одно остается — водку пить! —
И он сорвал свою злость на входной двери...
Надежда Васильевна бросилась на колени перед
образами и сквозь бегущие по щекам слезы принялась
жарко молиться, чтобы всемогущий помог ей найти
путь к сердцу мужа...
Как-то на уроке рисования во втором классе «Б»
учительница задала ребятам нарисовать, кто что хо-
чет.
Ребята ужасно обрадовались. Сразу же схвати-
лись за цветные карандаши. Учительница не ходила
по рядам, как обычно. Сидела за столом и правила
тетрадки, всем своим видом показывая, что юные
художники могут дать полную волю своей фантазии.
Только под конец урока стали все вместе рассма-
тривать рисунки. Чего только здесь не было! И дома,
и человечки, и цветы, и конечно же космические ко-
193
рабли. И пусть стены домов страдали асимметрич-
ностью, пусть такой цветок был не известен ни одному
ботанику, пусть на таком космическом корабле не
отважился бы подняться даже самый отважный кос-
монавт, но дом был раскрашен такой яркой краской,
что каждому сразу становилось ясно — в нем живется
радостно. Разноцветный цветок был символом огром-
ного яркого мира, а корабль... ну какой же маль-
чишка не мечтает о полете в космос!
Но Зина Кадошникова нарисовала не цветок и не
домик. Весь низ рисунка занимали густые черные
тучи. А над тучами стоял высокий человек. Такой
высокий, что ярко-рыжие лучи солнца торчали у него
прямо из головы. И поэтому голова очень походила
на подсолнечник. На лице у подсолнечника были
большие черные очки. Нос и рот отсутствовали, зато
уши, большие-пребольшие, свешивались прямо до
плеч. В каждой руке он держал по длинному пруту —
точь-в-точь такому, каким угощала Зину Анастасия.
Молоденькая учительница растерялась — такое в
ее практике встречалось впервые. Правда, ученики
часто рисовали самые необыкновенные вещи, мир их
фантазии бывал необычайно разнообразен, но бога,
бога никто еще никогда не рисовал...
В тот день по классу дежурил Анатолий Кадошни-
ков. Он приготовил мел. Намочил тряпку. Тщательно
вытер доску. Наверху написал старательным круглым
почерком: 25 марта 7471 года.
Ребята так и прыснули.
— Эй ты, марсианин! — дернул его за рукав Валь-
ка Князев.
— Ты что, с луны, что ли, свалился? — удивилась
194
степенная староста класса Нина Томская. — Сотри
поскорее, пока Елизавета Петровна не увидела.
Но стереть Анатолий не успел — Елизавета Пет-
ровна уже вошла в класс. Брови учительницы недо-
уменно поползли вверх.
— Это ты написал? — спросила она в сразу при-
тихшем классе.
Анатолий кивнул утвердительно. Да, это он напи-
сал.
— Что же ты этим хотел сказать? Разве ты жи-
вешь в семьдесят пятом веке? Почему уж тогда не
в сотом? — пошутила она. И потом уж серьезно: —
Нет, правда, Толя, почему ты так написал?
— Потому что, — слова давались Анатолию с тру-
дом,— потому что наша Анастасия говорит, что тепе-
решнее число ложное, что настоящее число идет от
сотворения мира... — Под насмешливыми взглядами
ребят Анатолий готов был провалиться сквозь землю.
— Ну ладно, об этом ты мне потом расскажешь,—
учительница поняла состояние мальчика, — садись, а
ты, Нина, напиши, пожалуйста, правильное число.
В этот день, как и обычно, все шло своим строго
заведенным порядком. Елизавета Петровна вызывала
к доске, диктовала, делала грамматический разбор,
но мысли ее все время кружились вокруг того, что
написал на доске один из ее учеников. Учительница
была не на шутку встревожена. Нет, конечно, это не
простая случайность. С мальчиком творится что-то
неладное.. t
Это было настоящее ЧП. Да, и то, что второкласс-
ница Зина нарисовала бога, и то, что пятиклассник
Анатолий написал на доске какое-то несусветное
195
число, и что шестиклассница Люба сняла пионерский
галстук было настоящим чрезвычайным происшест-
вием.
Посоветовавшись между собой, учителя решили,
что руководительнице шестого класса «А» Елизавете
Петровне вместе с пионервожатой Люсей следует по-
бывать у Кадошниковых.
Надежда Васильевна была дома. Анастасия тоже.
При виде посторонних старуха ретировалась в другую
комнату. Учительница поинтересовалась, знает ли
мать, что ее дети вдруг стали верить в бога. Что из-за
этого Люба сняла галстук и хочет выйти из пионеров?
Надежда Васильевна подтвердила — да, знает.
И ничего плохого она в этом не видит. Она и дальше
собирается воспитывать детей в том же духе, хотя
даже муж против. Но она предпочитает, чтобы от нее
ушел муж, чем чтобы из ее дома ушел бог. Потому
что иначе она не спасет своих детей от грозного суда
божьего и они сгорят в адском пламени. И она при-
нялась сыпать пересказанными с Анастасьиного голо-
са библейскими притчами о конце света.
Учительница и пионервожатая поняли — одними
разговорами тут не обойдешься. Нужно выявить при-
чину, почему произошла вдруг такая перемена с ма-
терью их учеников. Помнится, ребята рассказывали,
что все началось с тех пор, как в их доме поселилась
невесть откуда взявшаяся старуха Анастасия. Нет,
она вовсе не приходилась им бабушкой. Она вообще
им никакая не родственница, но, судя по рассказам
ребят, всеми в доме командует. Может быть, прове-
рить, откуда взялась странная старушка и кто она
вообще такая?
196
У Анастасии не оказалось никаких документов.
Она наотрез отказалась сообщить свою фамилию и
только упрямо твердила, что ни в каком родстве с се-
мьей Кадошниковых не состоит, живет у них потому,
что ей больше негде жить. Анастасии предложили
место в доме для престарелых. Казалось бы, чего луч-
ше— живи на покое, на веем готовеньком. Но старуха
почему-то ужасно разозлилась и выехала с превели-
ким неудовольствием. Не потому ли, что дом преста-
релых находился чуть ли не за тысячу километров от
дома, в котором жили Кадошниковы, и что теперь
она не могла больше сеять в душах ребят то, что сеяла
до сих пор?
С отъездом старухи жизнь в семье стала посте-
пенно входить в свою прежнюю колею, как будто ико-
на, которую увезла с собой старуха, занимала не
только маленькое место на стене. Теперь в том месте,
где она раньше висела, на обоях осталось только тем-
ное пятно. Не видно было, чтобы Надежда Васильев-
на горевала об Анастасии. Но особенно свободно
вздохнули ребята. Теперь уже не надо было часами
переписывать плаксивые стишки в бархатные альбом-
чики. Не надо было разучивать скучные песни и стоять
на коленях, молясь тому, кого на самом деле и не
существует. И можно было опять петь, смеяться, чи-
тать книжки, ходить в кино, носить галстук.
Очень скоро о страннице Анастасии и вовсе пере-
стали вспоминать... И никто — ни маленькая Веруш-
ка. ни старшенькая Люба — так и не узнал, что стран-
ница Анастасия на самом-то деле приходилась им
родной бабушкой. Впрочем, откуда им было дога-
даться об этом? Ведь «бабушка» прожила в их доме,
197
так никогда и не произнеся ласкового слова, ни разу
не назвав пи одного из них ни внуком, ни внучкой,
запретив даже родной дочери называть себя матерью.
Да если подумать, разве была она на самом деле
матерью или бабушкой, эта фанатичная сподвижница
старой веры?
СВЯТЫЕ деяния:, ПРЕДУСМОТРЕННЫЕ УК...
И вот настал день суда. Не того «страшного суда
господня», которым стращали «заблудшее стадо Хри-
стово» пастухи-пастыри, сами, возможно, даже не
очень-то веря в его реальность. Предстоящий Верхов-
ный суд не имел ровно никакого отношения к всевыш-
нему. Но именно его-то по-настоящему боялись и «ста-
рейший преимущий», и единый в трех лицах Богаты-
рев, он же Яблонский, он же отец Мина Серафимов,
и старший келейный брат Илья, и «оглашенный бла-
годетель» Карлин.
Выездная сессия Верховного суда Казахской рес-
публики началась в алма-атинском Доме культуры
строителей. В переполненном зале яблоку негде
упасть. Я гляжу в зал — публика сама разная: много
молодых лиц, но встречаются и пожилые. Благообраз-
ные старики с бородами и без оных. Девушка с мод-
ными клипсами, интеллигентный пожилой человек в
пенсне, старушка, повязанная пуховым платком, по
соседству с пареньком в рабочем комбинезоне. Народ-
ный заседатель Верещагин, станочник завода тяже-
лого машиностроения, член бригады коммунистиче-
ского труда, говорит мне, что среди присутствующих
немало рабочих и с его завода и с других предприятий
198
города. А балкон оккупировали студенты — этих сразу
отличишь...
За столиком рядом с пожилым солидным государ-
ственным обвинителем — помощником прокурора рес-
публики, советником юстиции Овчинниковым — уса-
живается молодой человек. Это — Владимир Ушаков,
мой коллега по профессии. По ходатайству газеты
«Ленинская смена» Ушаков выдвинут в общественные
обвинители. Перед ним на столе стопка книг из числа
вещественных доказательств. Из книг торчат заклад-
ки, — видимо, общественный обвинитель, чтобы быть
во всеоружии, их основательно проштудировал.
На скамье подсудимых четверо. За столиком спра-
ва тоже четверо — по одному адвокату на каждого.
Защитники нервничают — неблаговидная задача вы-
пала на их долю. Корреспондентов много — пришлось
поставить отдельный столик.
По залу шныряют вездесущие фотокорреспонден-
ты, то и дело вспыхивают блицы. Заканчивают послед-
ние приготовления и местные кинооператоры.
Но вот раздается строгое: «Встать, суд идет!», и
все встают — и обвиняемые, и обвинители, и публика,
и корреспонденты, и адвокаты, и кинооператоры...
Настороженно слушает зал обвинительное заклю-
чение по уголовному делу группы ИПХС. Нет, я не
оговорилась — именно по уголовному. Ибо святые дея-
ния ипэхэсовцев предусмотрены Уголовным кодексом.
Их будут судить не за религиозные убеждения. Ни-
кому не возбраняется верить в бога. Их будут судить
за изуверский культ, жестокость которого наносит
ущерб здоровью. Их будут судить за призыв к отказу
от советского гражданства, за отказ от службы в
199
армии и от советских документов, от работы в госу-
дарственных учреждениях, за уклонение от выборов,
за тунеядство, за нарушение паспортного режима. Их
будут судить за похищение и привлечение в ИПХС
несовершеннолетних, за насильственное воспитание в
кельях, за создание подпольной типографии.
Уже первые слова обвиняемого встречаются гулом
возмущения.
— Я бывший Васильев, — явно рисуясь^ утвержда-
ет личность в очках, — бывший Александр. После кре-
щения наречен Ильей и ношу христианскую фамилию
Ильин. Гражданства не имею.
— Кто же вас лишил гражданства? —- спрашивает
судья.
— Я сам себя лишил, по религиозным убеждени-
ям. Против формулировки, что вел паразитический
образ жизни, протестую. Я трудился во имя бога. Тут
уж мы тунеядцами быть не можем. За милостыню,
полученную от единоверцев, мы должны отработать...
Как же «отрабатывал» получаемую «стипендию»
бывший студент Новокузнецкого техникума? Нет, брат
Илья не ограничивался одними молитвами. Это бы
еще полбеды, хотя, если молодой парень целых две-
надцать лет бьет баклуши, то бишь поклоны, и живет
на подаяние, — это уже достаточно отвратительно.
Однако «брат Илья», помимо всего прочего, «вносил
свою лепту», как он выразился, «в дополнение имев-
шейся у нас литературы».
Общественный обвинитель оживляется: какую
именно литературу имеет в виду обвиняемый? Случай-
но, не эту? И он демонстрирует толстый том «Уни-
верса».
200
Бывший Васильев подтверждает — да, именно эту.
Вот, значит, как использовал полученные в техникуме
знания бывший студент! Однако и это еще не все.
В деле имеется ряд брошюрок, собственноручно им
перепечатанных на машинке. В них неоднократно упо-
минается цифра «666». Цифра истолковывается как
«символ зверя», антихриста и даже связывается с име-
нем Ленина.
Зал гудит от возмущения. Обвиняемый глотает
слюну — кадык судорожно ходит ходуном по его тон-
кой шее.
А интересно, как объясняет Васильев свое сожа-
ление о том, что у нас-де не существует монархии,
высказанное на страницах брошюры «О 45 днях»,
собственноручно им перепечатанной? Уж не были ли,
случайно, его родители при царизме князьями или
графами?
— Нет, — растерянно мотает головой Васильев,—
они были простые крестьяне.
— А задумывались ли вы хоть когда-нибудь, —
интересуется дотошный общественный обвинитель и
пристально смотрит на своего сверстника, — задумы-
вались ли вы над тем, как сложилась бы ваша судьба,
судьба сына простого крестьянина, не будь советской
власти?
Васильев молчит, только кусает губы. Я знаю о
том, что из всей большой семьи Васильевых только
он один «ударился в религию». Один брат работает
токарем, другой мастером на картонажной фабрике,
сестра стала экономистом. Ну, а чего достиг этот
брат? Стал «братом Ильей»...
К «судному дню» брат Илья успел сбрить усы и
201
бороду. И это уже свидетельствует о каких-то его вну-
тренних колебаниях. Однако лишнее в самой голове
одним махом не сбреешь.
Иноку Варлааму, «бывшему Перевышину», из ува-
жения к его преклонному возрасту суд разрешает не
вставать во время допроса. Впрочем, «старейший пре-
имущий» не преминул использовать и другие преиму-
щества своего возраста — он то и дело прикидывается
глухим. И пока ему повторяют вопрос, «старейший»
обдумывает, что ответить. Я сижу близко от инока и
прекрасно вижу его невозмутимое, как маска, лицо
с холодными льдинками глаз. И только в самой глу-
бине этих глаз полыхают маленькие разъяренные мол-
нии. Бывший Перевышин так и сыплет библейскими
цитатами, и каждое третье слово у него — бог. Старый
опытный конспиратор изо всех сил старается дока-
зать, что организация ИПХС ведет свое начало еще
со времен Никона и состоит из безобидных бегунов,
которые только затем и убегали, чтобы без передышки
молиться богу.
В действительности же дело обстояло так. Никон,
будучи возведенным на патриаршество, своею вла-
стью, без собора, в 1653 году разослал по церквам
«паметь», которой вводил некоторые «новшества» —
теперь следовало креститься не тремя пальцами, а
двумя, творить поясной поклон, а не земной. Церков-
ную службу стали справлять по исправленным им
книгам. Старообрядцам это пришлось не по вкусу.
Однако любопытно, что сторонники «старой веры»
помимо никоновских новшеств осудили и светскую
202
власть и Петра Первого за установление таких «ел-
линских и латинских и прочих языческих законов»,
как законы: «брады брить, платье немецкое носити,
власы растите и плести косы, банты привязывати,
петли на шее имети, пукли связывати и лаверж салом
намазывати, и мукою главу припудривати, и табак
носом пити и устами* курите, и со псы из единых сосу-
дов ясти». Так, начав с формально-обрядовой сто-
роны богослужения, старообрядчество пришло к тому,
что включило в религиозные новшества и такие, ко-
торые не имели к ним ровно никакого отношения...
И вот, проклиная всяческие нововведения, старо-
обрядцы стали разбегаться по лесам. В восемнадца-
том веке беглый солдат Ефимий связал «истинно-
православных христиан крыющихся» в единую орга-
низацию.
Но хотя царскую власть и власть православной
церкви, которая находилась в союзе с царем, бегуны
считали властью антихриста и требовали от своих
единоверцев никакого общения с этой властью не
иметь, они впоследствии допустили в свою организа-
цию особую категорию верующих, которая продолжа-
ла жить в миру. Благодетели получали большие до-
ходы, и каждого странника они использовали как
даровую силу. Таким образом, перед революцией
оглашенные благодетели представляли собой обур-
жуазившуюся прослойку. Этим и объясняется реакци-
онная сущность их учения и антиобщественный харак-
тер их деятельности. Кроме того, к бегунам после
революции примкнули выходцы из кулаков и другие
отщепенцы свергнутых эксплуататорских классов...
Тщетно пытался старейший преимущий выдать
203
ипэхэсовцев за людей не от мира сего. На поверку
выходило, что «божьи люди» вмешивались, и притом
весьма активно, в «мирскую жизнь». Из материалов
дела бесспорно явствует, что секта организовала под-
польную школу, которая готовила проповедников. От-
нюдь не за одну религию собирались ратовать эти
глашатаи.
— Так это или, может быть, не так? — в упор
спрашивает Варлаама председательствующий.
Старейший преимущий приставляет руку к уху —
делает вид, что не расслышал.
— Вам не ясно? — Председательствующий терпе-
ливо повторяет еще раз.
Старейший по-прежнему молчит.
— Опять не ясно?
— Ясно! Просто крыть нечем! — не выдержав, кри-
чит из зала русый паренек с комсомольским значком
на спортивной куртке.
— Занимайся вы только богомольем, никто бы к
вам не имел никаких претензий, — говорит судья.—
Но вы злоупотребили свободой вероисповедания.
Да, помимо антиобщественной деятельности, кале-
чащей людей морально, секта наносила ущерб здо-
ровью своих членов. И именно он, старейший преиму-
щий, применял «за отступление от веры» жестокие,
изуверские наказания.
— Может быть, вы скажете, какая епитимья на-
лагалась на женщину, осмелившуюся полюбить и за-
беременеть? — интересуется прокурор.
— Один год поста, — бесстрастно отвечает высох-
ший как мумия старец.
— Поясните, что это значит, — требует прокурор.
204
— Один раз в день постная пища и тысяча покло-
нов ежедневно.
Зал взрывается от возмущения — 365 тысяч покло-
нов за год и голодное существование для женщины,
носящей под сердцем ребенка, для кормящей матери!
— Если верит — выдержит, — сурово объясняет
«духовный судия».
О том, как выдерживали разного рода епитимьи
жертвы религиозных предрассудков, свидетельствуют
акты медицинской экспертизы: ревматизм, анемия,
порок сердца, туберкулез. Вот что приобрели Марга-
рита Торцова, Зина Гарева, Нина Моржова, девятна-
дцатилетняя старица Ника и другие...
Рядовых членов подвергали суровому наказанию
за малейшие «проступки». Ну, а если вопреки совести
поступали сами руководители?
В деле имеется прелюбопытный документ — пись-
мо из кельи той самой Низямовой, которая упрятала
сюда свою собственную дочь Миру. В какой атмо-
сфере жила девочка, можно судить по этому письму —
жалобе на старшего келейного инока Георгия. «Наш
старший инок Георгий занимался выпивкой, — жало-
вались старейшему преимущему обитатели кельи.—
Был случай, что Георгий лежал пьяный во время
праздничного богослужения, когда его послушники
исполняли церковную службу. Инок постоянно прика-
зывает нам или сам покупает водку на церковные
деньги. Пьет явно или втайне не только один, но и со
своими приближенными женского пола. До того рас-
пустился, что завел постыдную связь с молодой ста-
рицей Алевтиной, которую держит у себя в келье.
Таковые показания мы свидетельствуем перед богом
205
и закрепляем своими подписями». Следовал ряд
подписей.
Как же был наказан инок Георгий? Да просто по-
каялся «самому» Варлааму. И тот отпустил ему все
грехи, после чего инок снова принялся действовать по
формуле: «Не согрешив — не покаешься, не покаешь-
ся — не спасешься».
А как исполнял свой «священный долг» отец Зо-
тик, назначенный духовником, перед которым верую-
щие «очищали душу», выкладывая все самое сокро-
венное? Он направо и налево разбалтывал тайну
исповеди. Едва успев выслушать слезное признание
девушки, которое и было-то, собственно, доверено ему
только для передачи самому богу, духовный отец не
замедлил уведомить отца девушки «о падении доче-
ри». Родительский гнев тотчас обрушился на голову
и без того несчастной Катерины. Смятенная, раздав-
ленная, обескураженная, она едва не наложила на
себя руки...
А чего стоит другой «святой», отец Федул?
По правде говоря, дорого стоит — ведь этот пья-
ница и мошенник исчез, прихватив «на дорожку» не-
малую толику денег, пожертвованных оглашенными
благодетелями.
Небезгрешен и сам инок Варлаам. Пользуясь без-
граничной властью, он безотчетно располагал солид-
ными денежными суммами. Скудно, весьма скудно
выдавал старейший на нужды кельи. Зато у него са-
мого в потайном кармане находились большие тысячи.
Работать Перевышин никогда не работал, зарабаты-
вать не зарабатывал, пенсии не получал. Откуда же
взялись «личные» сбережения? О, оказывается, источ-
206
ников хоть отбавляй! Тут и деньги, которые приносят
с собой те, что решили «отрешиться от мира» и стать
келейными затворниками. И заработная плата огла-
шенных благодетелей, и пожертвования благодетелей
неоглашенных...
— Ну, а если бы благодетели перевелись? — ста-
вит вопрос ребром общественный обвинитель. — За
чей счет жили бы тогда вы и ваши странствующие?
— Что-нибудь бы придумали, — подумав, цедит
«старейший».
На старейшего преимущего посматривают как на
реставрированный по способу Герасимова портрет
неандертальца. «Вытащили из нафталина времени,—
острит студент. — Ясно — понадобился как символ ве-
ликомученика».
Когда председательствующий спрашивает у Пере-
вышина, что он хотел бы сказать в заключение, тот
встает. Грозя костлявым пальцем с длинным загнутым
ногтем, задрав вверх бороду цвета прошлогоднего
снега и закатив глаза, старейший преимущий зычным
голосом (куда девалась старческая немощь!) проро-
чествует:
— Пришло последнее время! Грядет конец света!
Зал грохочет от хохота...
Подсудимый Богатырев, он же Яблонский, он же
Серафимов, все в той же неизменной камилавке на
голове и в той же черной мантии с красным кантом,
дает свои показания таким сладеньким голоском, как
будто горло его наполнено елеем. Но при этом глаза
у него жесткие, злые, настороженные.
207
Уже одна его биография вызывает негодование в
зрительном зале. «Святой инок» бросил на произвол
судьбы двух жен и четверых ребятишек мал мала
меньше, дезертировал с фронта, в свои пятьдесят лет
не имеет ни одного года трудового стажа!
— Но ведь вы давали показания, что вы одиноки?
— Да, хотелось скрыть старые грехи.
— Значит, лгали? — прокурор смотрит в упор на
«святого инока». — А ведь вы утверждаете, что, став
членом ИПХС, стали идеально чистым? Стало быть,
ложь, что члены ИПХС отличаются правдивостью и
высокой нравственностью?
Лоб инока покрывается испариной.
— Вы бросили своих детей, но по-вашему выхо-
дит, что вы-то и есть верный божий слуга, — продол-
жает наступать прокурор.—А вот власть, которая
дала возможность вашим детям встать на ноги и по-
лучить высшее образование, — антинародная!
Отец Мина снова принимается юлить и запираться,
все еще надеется сбить с толку, направить по лож-
ному пути, лишь бы любой ценой выскочить сухим из
воды. Недаром, уже сидючи в заключении, переправил
он «брату Илье» шифрованную записочку: «Я у вас
не жил. Приезжал изредка. Что печатали — не знал.
Про школу не слышал...»
Тщетно отец Мина уверяет о том, что-де вера их
идет от самого Христа-спасителя, который избрал
себе 12 апостолов, а те, в свою очередь, подыскали
себе 70 учеников и разбрелись по свету, неся учение
Христа. И они, ипэхэсовцы, мол, тоже «всего-навсего
ученики Христовы».
Материалами следствия с очевидностью доказано,
208
чем занимался первый помощник старейшего преиму-
щего, старший предельный по Казахстану и Средней
Азии. Разве не он, отец Мина, завербовал студента
Александра Васильева и заставил его уничтожить
свои документы и уйти на нелегальное положение?
Разве не он окрестил Александра Ширяева, благо-
словив его скрываться? Разве не он внушал своему
крестнику Руфину, что, мол, «твое оружие от врагов
видимых и невидимых — крест. Держи его крепче»,
«истинное отечество находится в загробной жизни»,
«любите врагов ваших»? И разве не вследствие этого
Руфин, вернее, Геннадий Русаков предстал перед во-
енным трибуналом как дезертир? Что же касается
литературы, обнаруженной в пределе Богатырева,
то невольно приходит на ум мудрое изречение: «Ска-
жи мне, какие книги ты читаешь, и я скажу, кто ты...»
— Позвольте мне процитировать ну вот хотя бы
это, — общественный обвинитель открывает брошю-
ру: — «Чахотка, малокровие, худосочие — разве это
не наши комсомольцы?»
Сидящие в зале возмущаются:
— Да это же чистейшей воды клевета!
Десятки голов поворачиваются в сторону комсо-
мольцев-дружинников с красными повязками на ру-
кавах. Нечего сказать, худосочие — все как на подбор
мускулистые, румяные. С палочками Коха они, безу-
словно, незнакомы.
— Я в брошюры не вникал, — делает еще одну не-
умелую попытку выкрутиться отец Мина.
Конечно, это звучит смехотворно — руководитель
предела, без разрешения которого никто не смел
с места сдвинуться, не имел, видите ли, понятия, что
209
за книжицы почитывались и пописывались в подве-
домственной ему епархии! Между тем рукописи, на
которых нет фамилии автора и титула издательства,
являются нелегальным'и. Эти опусы предназначались
для проведения подрывной агитации. Многие из них
представляли собой готовые тексты лекций для чте-
ния слушателям.
Общественный обвинитель просит обратить вни-
мание на любопытное обстоятельство — сочинения, та-
кого рода имели своей целью обмануть, сбить с толку
и самих верующих. И в пример приводит уже не-
безызвестный нам «Универе». Там вмонтировано
письмо жены Понтия Пилата, якобы узревшей Хри-
ста. На письме подпись: «Копия с исторического доку-
мента». Казалось бы, такой древний документ и дол-
жен был быть написан соответствующим языком. Ведь
даже «Слово о полку Игореве», относящееся к XVI ве-
ку нашей эры, начинается старинным древнерусским:
«Не леполи ны бяшет...» Ничуть не бывало — рассказ
Понтиевой подруги жизни изложен вполне современ-
ным языком. Кстати, в каком архиве хранится под-
линник этого документа, тоже почему-то не указано.
Под давлением непреложных фактов огец Мина
даже вспотел.
— Мы потеряли авторитет не только перед вла-
стями, — понурив голову, со вздохом признается он
наконец, — но и перед своей братией. У нас получи-
лась полная ошибка. И мы на этой ошибке обожглись.
Не за религию подвергаемся мы наказанию, а за то,
что запачкали ее клеветой на советскую власть...
Наступает очередь давать показания подсудимому
Карлину. Тому самому, что в две смены работал на
210
отца Мину. Между тем как для родного отца не на-
шлось места в его доме.
Похоже, что за время следствия Карлин многое
передумал.
— Содержать дальше келью у меня желание по-
ниженное, — признается он. — Возьму в дом отца с
матерью. Женюсь, своей семьей пожить охота.
Зал одобрительно гудит — давно бы так. А то, бес-
хитростная душа, знай себе ишачил на чернорясных
объедал. Хватит. Пора за ум взяться...
Допрос обвиняемых закончен. Объявляется пере-
рыв до завтрашнего дня.
.. .Уже третий день идет процесс, а народу в зале
не убывает, а прибывает, хотя, казалось бы, прибы-
вать уже некуда. Впрочем, теперь плотно стоят даже
в проходе. Так что, пока вызванному давать показа-
ния свидетелю удается протолкаться сквозь толпу,
проходит добрых пять минут.
Так вот как она выглядит, эта Сидония, которую
сманили в странство после окончания семилетки!
Однако теперь она уже больше не Сидония. Теперь
она снова Зина Гарева, снова вернулась в школу, ста-
ла ученицей восьмого класса. Но сколько лет жизни
загублено! Сколько молодости и здоровья потеряно!
За годы, проведенные в схроне, Зина могла бы не
только окончить школу, но почти окончить институт.
Как же гуманно подошла к этой самой Сидонии та
самая советская власть, которую она, пусть по чу-
жому наущению, но все же честила и хулила!
Гаревой помогли устроиться на работу, обеспечили
общежитием, дали возможность учиться.
— Сейчас я, конечно, хожу в кино и в театр, —
211
рассказывает девушка. — Раньше нам это запреща-
лось: душа неспокойная станет, говорили, неугодные
мысли появятся. Ты молодая, увидишь в кино юношу,
замечтаешься.
Сидящие в зале улыбаются.
— Теперь я смотрю на жизнь по-иному, — говорит
Зина.
— И слава богу, — бросает реплику судья, и зал
дружно смеется.
Безусловно, надо радоваться, что Зину вытянули
из схрона. Еще вся жизнь впереди. Но вытянуть
из схрона — это еще далеко не все. Не следует за-
бывать, что целых восемь лет Зина не только звалась
Сидонией, но и была ею. Да, черный монашеский пла-
ток на голове сменила нарядная шелковая косынка.
Но вот мысли-то в самой голове не так легко сме-
нить. ..
У Нины Моржовой на голове также цветастая ко-
сынка. Она учится в той же школе, что и Гарева.
И работает на той же самой шелкопрядильной фаб-
рике. Нина тоже в свое время променяла полную
среднюю школу на «полный курс наук» в Янги-Юле.
— Скажите, пожалуйста, — интересуется обще-
ственный обвинитель, — вот вы сейчас работаете на
фабрике. Что у вас там — разврат, самоубийства,
рабство?
Нина краснеет:
— Что вы, ничего подобного у нас нет.
— А вот в янги-юльской школе вы переписы-
вали стихотворение «Век», и там утверждается, —
общественный обвинитель достает тетрадку и раскры-
вает ее на нужной странице, — там утверждается, что
212
наш век — мрачный век, который «рабство, ложь, раз-
врат и злобу всюду вырастил в делах...».
— Но мне же было только пятнадцать лет, когда
я пошла в янги-юльскую школу, — оправдывается
Нина. — Я не понимала еще, на какой путь я встала.
Теперь я сознательно и добровольно порываю с
ИПХС...
Конечно, это уже многое. Но не все, далеко не все.
Мне захотелось узнать побольше о теперешней жизни
Нины и Зины. И я отправилась на алма-атинскую
шелкопрядильную фабрику.
В партбюро у нас сразу завязался оживленный
разговор.
— У нас ведь их трое, — озабоченно говорит се-
кретарь.
— Как трое? — удивляюсь я. — Зина и Нина.
— И Мира, — добавляет секретарь. — Как раз са-
мая трудная из всех троих.
Вот как! Значит, и Мира, бывшая «старица
Ника», тоже оказалась тут! На суде она еще не вы-
ступала.
— Мира в Ялте. Отправили лечиться, — разъясня-
ют мне. — С нервами у нее сильно не в порядке...
Живет она по-прежнему у матери. Мы бы хотели
перетащить ее в общежитие, тут у нас коллектив
дружный, рабочий, слушать про загробную жизнь
охотников днем с огнем не сыщешь...
Побывала я в школе рабочей молодежи № 14, где
учились Нина и Зина. Внешне все обстояло более чем
благополучно — листаю классный журнал восьмого
класса, где учится Гарева, — сплошь пятерки и чет-
верки. Листаю классный журнал девятого класса, где
213
учится Моржова,— пятерки по всем предметам, в том
числе по биологии и истории.
Но меня все это не очень убеждает. Ведь этой же
самой Моржовой долгие годы вдалбливали, что
«наука бессильна дать ответы на все вопросы, в том
числе и о происхождении человека», что «ответы на
все может дать только религия».
У меня в блокноте были кое-какие выписки из
тетрадочки Моржовой, из той самой, что была заве-
дена ею в янги-юльской школе. Там, между прочим,
красовалась такая хронологическая таблица: «От
Адама до Потопа лет 2242, — аккуратным почерком,
буковка к буковке было выведено Нининой рукой. —
Зачатие св. Богородицы — в лето 5485. Адам жил
930 лет. Каин жил 900 лет».
Там были и аксиомы вроде: «Человек создан бо-
гом, творцом вселенной». Там старательно переписы-
валась церковнославянская азбука с переставшей су-
ществовать задолго до рождения самой Нины буквой
ять. И стихи «Призыв к братьям», где фигурировали
такие строки, как: «Ведь кругом духовный голод и
царит сплошная тьма...»
Теперь я просматривала другие тетради, написан-
ные тем же почерком. На этот раз аккуратными бу-
ковками были выведены даты построения социализма
в нашей стране. В сочинении по литературе пересказ
из «Как закалялась сталь». В тетрадке по биологии
крупными буквами выведено: «Человек происходит от
обезьяны».
Преподаватели так и сияли. Наперебой протяги-
вали тетради. И мне стало тревожно на душе. Выхо-
дит, что по мановению волшебной палочки все изме-
214
нилось в Нининой голове? Я стала искать разгадку
всей этой молниеносной перестройки. И нашла. Ника-
кой перестройки вовсе и не произошло. Поговорив с
самой Ниной, я убедилась, что пока еще происходит
лишь добросовестная зубрежка. Раньше зазубривала
библейские тексты, а теперь цитаты из Николая
Островского; раньше допотопные даты, теперь — по-
слереволюционные.
Мне припомнилось, как на суде общественный
обвинитель поинтересовался, хорошо ли Сидония зна-
ет библию. Сидония подтвердила — да, знает, как же
не знать, ее же саму в проповедницы готовили. Уша-
ков спросил ее, не задумывалась ли она над тем,
почему им предлагали считать Авраама святым. Как
же может быть святым муж, который отдает свою
жену в любовницы да еще получает за это деньги?
На этот вопрос Сидония так и не смогла ответить.
Вопрос поставил ее в тупик, хотя книгу «Бытие», гла-
ву 12 она не только читала, но даже знала наи-
зусть. ..
Я вспомнила об этом сейчас по ассоциации. Спро-
сите ту же Гареву о чем-нибудь в рамках школьной
программы, она ответит бойко, без сучка и задоринки.
Но ответит от точки до точки. От «а» до «я». Прошпа-
рит все подряд, все как по-писаному. Но не больше.
Формально, может быть, и правильно. А по суще-
ству — ученица восьмого класса остается при своем
нетронутом как целина религиозно-идеалистическом
мировоззрении. А ей ставят пятерки, которым, если
разобраться по существу, грош цена.
И жаль, что педагоги из четырнадцатой школы не
поняли того, что для бывших учениц бывшей религи-
215
озной школы новы не только предметы, не только
сам материал, но и метод его усвоения. Их, бывших
послушниц, безропотно, бездумно, механически, на
веру привыкших воспринимать и зазубривать библей-
ские догмы и сектантские притчи, предстоит научить
самостоятельно мыслить. А это так же трудно, как
научить ходить человека, у которого много лет не ра-
ботали ноги. Так же медленно, как прозревшего после
глазной операции приучают к свету, к гамме цве-
тов. ..
Четвертый день идет процесс. У четвертого свиде-
теля миловидное лицо в светлых кудряшках, кокет-
ливо повязанный пестрый платочек, по-модному сши-
тая шубка. Именно такой я и увидела впервые Мар-
гариту Торцову.
— Я очень сожалею, что бесцельно прошли шесть
лет моей жизни, — взволнованно говорит девушка.—
За это время я могла бы получить образование и
трудиться, как все советские люди. А я так ничего и
не получила.
— А сердечно-суставной ревматизм? А разрушен-
ную нервную систему? — уточняет судья.
Маргарита горько усмехается — да, чего-чего, а
болезней разных она в схроне действительно полу-
чила. ..
После длинного дня в суде, еще более напряжен-
ного, чем предыдущие, потому что дело уже близи-
лось к развязке, мы уезжаем с Маргаритой в редак-
цию.
В этот поздний час помещение толстого журнала
пусто. Пишущие машинки отдыхают под брезенто-
216
выми пледами. Стопки бумаги в белехоньких ночных
рубашках разлеглись прямо на столах. И только
остро отточенные карандаши, как натренированные
спортсмены, предпочитают отдыхать стоя. Мы с Мар-
гаритой с удовольствием опускаемся в глубокие мяг-
кие кресла и молчим. И только спустя какое-то время
завязывается наш разговор. Тихий разговор по ду-
шам. ..
Маргарита рассказывала и при этом волновалась
так, как будто ей еще сегодня снова предстояло прой-
ти через все то, что, к счастью, уже стало неповтори-
мым вчерашним. И по мере того как она вспоминала
об этом вчерашнем, у меня на глазах исчезали куд-
ряшки, пропадал блеск в глазах. Исчезла и пестрая
косыночка, и по-модному сшитая шубка. И я снова
увидела сидящую передо мной девушку в черном са-
рафане на двенадцати пуговицах и в надвинутом по
самые брови черном платке. Бледная как полотно,
стояла она на коленях и все била один земной поклон
за другим. Била до тех пор, пока не упала замертво.
Однако суровый белобородый старик не подошел к
распростертому телу, не поднял, не брызнул водой
в помертвевшее лицо. Только взглянул и тотчас отвер-
нулся: «Авось не помрет, а помрет, так на все воля
божья». И тонкие губы его снова зашептали привыч-
ные слова молитвы..,
Маргарита жадно пьет воду из стакана, а потом,
отдышавшись, продолжает вспоминать...
И тогда я снова вижу Маргариту все в том же
черном сарафане, но комната, в которой она теперь
находится, уже ничем не напоминает сырой и мрач-
ный схрон. И белобородого тоже нет поблизости.
217
Маргарита смущена и взволнована новизной впеча-
тлений и перемен, происшедших в ее жизни за какие-
нибудь двадцать четыре часа. Накануне в схроне
среди других членов организации обнаружили и ее.
Следователь Рожков, сам отец троих ребятишек, по-
жалел отправить Маргариту в камеру. Вот так и вы-
шло, что Маргарита очутилась в доме Владимира
Дмитриевича.
— Да ты кушай, девочка, не стесняйся, — ласково
уговаривает ее жена следователя Татьяна Павловна и
пододвигает поближе шипящую сковородку.
Жареные котлеты пахнут, как все райские яства
вместе взятые. Маргарита даже забыла, когда она
последний раз ела мясо. Она сглатывает слюну.
Ужасно хочется отведать. Наконец, решившись, не-
смело берет вилку и тянется к котлете. И вдруг резко
отдергивает руку назад. Вилка со звоном падает.
— Нельзя. Петров пост.
— Да выкинь ты эти глупости из головы, — сове-
тует ей мужчина в кителе и сам накладывает на Мар-
гаритину тарелку две пышные, еще шипящие в масле
котлеты. — Теперь тебе все можно есть.
Однако, прежде чем приступить к еде, Маргарита
по привычке подняла было два сложенных пальца ко
лбу, но под удивленным взглядом ребячьих глаз кре-
ститься стало неловко.
«Попробовать, что ли, самый маленький кусочек?
А то ведь даже вкус мяса забыла», — решилась нако-
нец Маргарита.
— А ты ешь как следует, — в два голоса уговари-
вают ее следователь и его жена. — Тебе сил наби-
раться надо, а то вон какая худая да бледная стала...
218
Всего неделю жила Маргарита в семье Рожковых,
но как много событий произошло с ней за это корот-
кое время! В келье все дни походили один на другой,
как бусинки четок. Здесь каждый день напоминал
разноцветные бусы. Вместо унылого черного сара-
фана до полу нарядили Маргариту в цветастое, на
скорую руку перекроенное из платья Татьяны Пав-
ловны платьице. Волосы подстригли в парикмахер-
ской, и, приглаженные раньше в нелепые космы, они,
как бы вырвавшись на волю, сразу закрутились в ту-
гие колечки.
«Неужели это я?» — с волнением, радостью и
замиранием сердца спрашивала себя Маргарита,
рассматривая в зеркало эту новую девушку, та-
кую неузнаваемую и вместе с тем своим блед-
ным лицом бесспорно похожую на странницу Марга-
риту.
В новом платье, с новой прической Маргарита по-
шла в театр, куда ее пригласили супруги Рожковы.
Давалась премьера. Впрочем, для Маргариты любой
спектакль был премьерой — она первый раз в жизни
сидела в зрительном зале, — ведь по уставу ИПХС
всякие зрелища считались греховными...
Вскоре Маргарита Торцова получила и свой пер*
вый в жизни паспорт. Ее устроили работать на Ново-
кузнецкий металлургический комбинат. Поначалу, по-
сле тишины подземелья, лязг и грохот оглушили ее,
но вместе с тем удивило владевшее всеми чувство
радости созидания...
С квартиры Рожковых Маргарита переехала в об-
щежитие. Девчата оказались общительными, отзыв-
чивыми, не корили за прошлое, не отпускали шуточек,
219
а просто, по-товарищески помогли Маргарите на пер-
вых порах...
Жизнь Маргариты начинала входить в колею.
— А ты хотела бы повидаться с родителями? —
спросил ее однажды Владимир Дмитриевич.
Маргарита вздрогнула от неожиданности. Еще бы!
Это было ее заветной мечтой все эти годы, такой по-
таенной мечтой, что она даже на исповеди не призна-
валась в этом. Но теперь... Конечно, она очень хочет
повидаться с отцом и матерью. Только как это сде-
лать, ведь родители живут в другом городе, а ей
отпуск еще не положен.
— Собирайся, сейчас и поедем, — заторопил ее
Владимир Дмитриевич. — Уже давно твои родители
живут в нашем городе. А ты и не знала даже?
Нет, Маргарита ничего не знала о своих родите-
лях. Решительно ничего после того, как ушла тогда
из родительского дома. Связь с «бывшими» родите-
лями категорически запрещалась уставом ИПХС. За
семь лет Маргарита не написала ни одного письма
домой. Не прочитала ни одного из писем, пришедших
от сестры Нади, хотя Надя тоже была послушницей.
Откуда же ей было знать, что убитые горем родители
перебрались подальше от места, которое напоминало
им о потерянных дочках...
Они вошли в дом — Владимир Дмитриевич впе-
реди, Маргарита жалась сзади. Хозяйка — пожилая
женщина с болезненно желтым лицом — мельком
взглянула на пришедших. У Маргариты жарко заби-
лось сердце — сейчас признает. Но женщина равно-
душно поинтересовалась, что за дела привели их к
ней, и предложила садиться.
220
Маргарита продолжала стоять как вкопанная.
К горлу подступил комок. Неужели эта совсем ста-
рая женщина и есть ее мать? Как же она поседела и
постарела за все эти годы разлуки! Маргарита испод-
воль, с жадностью вглядывалась в это новое лицо
с морщинками, с горькими складками у губ. А потом,
разом позабыв и то, что ипэхэсовцам следует избе-
гать свиданий с «бывшими» родителями, и то, что
при свидании полагается только холодно приветство-
вать их, Маргарита раскинула руки и кинулась к опе-
шившей от изумления женщине и, захлебываясь от
слез, запричитала:
— Мама, родная, дорогая, милая мама, здрав-
ствуй! ..
Обо всем этом рассказала мне сама Маргарита
поздним вечером накануне пятого дня судебного про-
цесса.
.. .Шел пятый день суда. По мере того как давала
свои скупые показания женщина с каменным лицом,
в зале все больше усиливалась неприязнь к ней.
Люди бросали гневные реплики, а под конец потре-
бовали:
— Судить эту бывшую мать надо, вот что!
«Бывшая» мать, ибо свидетельница и была той
самой Марфой Дементьевной Низямовой, которая не-
когда упрятала собственную дочь Миру в подпол сво-
его дома, кусает губы. По каменному лицу ползут
красные пятна...
К вечеру я отправилась к Низямовой домой. Мне
очень хотелось посмотреть обстановку, в которой
предстояло жить Мире. Да, теперь она не будет пря-
таться в подполье, а поселится в комнате. Но сказать
221
по правде, я сильно сомневалась, что от перемены
места может произойти коренная перемена и в самом
образе жизни вчерашней послушницы. Да, я знала,
что Мира теперь работает, как будто собирается
учиться. Но ведь после работы она будет снова воз-
вращаться в келейную обстановку материнского дома.
Много ли будет прока от нескольких часов, проведен-
ных в нормальных человеческих условиях? Вот о чем
думала я, разыскивая дом тридцать три по улице
Красной. Уже на этой самой улице я повстречала
девушку, которая пообещала проводить меня до са-
мого дома. На девушке ловко сидело модное паль-
тецо, на ногах у нее были остроносые сапожки, в ру-
ках она держала портативный чемоданчик. Каково
же было мое удивление, когда оказалось, что это и
есть Мира, которая возвратилась домой с курорта на
несколько дней раньше срока.
Всю дорогу она без умолку болтала о море, о
солнце, о весне, о мимозах. Однако стоило нам подой-
ти к дому, Миру как будто подменили. На лицо
словно облачко набежало, бочком, как-то вся сжав-
шись, видимо стараясь как можно меньше обратить
на себя внимания, Мира в одних носках (сапожки она
бесшумно сняла в коридоре) вошла в комнату. И в
нерешительности, так, с чемоданом в руках, застыла
на пороге, пригвожденная взглядом «бывшей» матери
и трех старух, которые также не спускали с нее своих
красных, не привыкших к свету глаз.
— Чего рот-то разинула? — вместо приветствия
зыкнула мать. — Поставь чемодан да отправляйся на
свою работу. Раз своим умом жить решила, раз такая
умная вдруг стала, гони мне денежки. Нечего у ма-
222
тери на горбу сидеть. Я с работы увольняюсь, хватит.
Дочь хорошо зарабатывает, пусть покормит мать, раз
советская власть тебе по тридцатке в получку отва-
ливает.
Всю эту тираду Низямова выдохнула со злостью,
с превеликой издевкой. В ее злобном умишке созрел
план мести. Она, конечно, не могла не знать, что в ее
сорок лет на пенсию не выходят, и, конечно, затеяла
весь этот разговор с единственной целью поизде-
ваться над Мирой.
И она достигла своего — Мира истерически разры-
далась.
— Еще путевки выдумали давать здоровым дев-
кам, а я, мать, того не заслужила, — снова как
плевок бросила в лицо дочери рассерженная сек-
тантка.
— Да вы хоть бы дали дочери в дом войти, — воз-
мутилась я. — Ведь у нее порок сердца, поберечь
надо.
— Умрет — похороним, — невозмутимо обронила
она. Старухи согласно закивали головами: «На все
воля божья» — и закрестились высохшими перста-
ми. — Только, похоже, меня допреж ее со свету белого
сживут, — задохнулась Марфа Дементьевна, и даже
скулы у нее покраснели. — Вчера еле из суда выбра-
лась. А сегодня на работе не давали шагу ступнуть.
Каждый, вишь ты, до моих семейных делов касатель-
ство имеет. «Что ты, мол, за мать? И откуда только
такие берутся?» За собой бы лучше глядели да бога
помнили...
«Мать — типичная фанатичка, с психопатическими
наклонностями», — думала я, возвращаясь в гостини-
223
цу. Конечно, будь Мира ребенком, такую мамашу не-
пременно лишили бы материнских прав. Но почему
сейчас, когда Мире всего девятнадцать лет, почему ее
оставили в этих недобрых, злонамеренных руках?
Неужели для Миры не могло найтись места в обще-
житии? Под общежитием я имею в виду нечто боль-
шее, нежели просто койка и тумбочка...
Судебное разбирательство подходит к концу. Уже
допрошены все сидетели. Правда, отсутствует Надя
Торцова. Она лежит на излечении в туберкулезной
клинике. Отсутствует инокиня Звенислава — заведую-
щая школой осуждена в Новокузнецке. Отсутствует и
Градислава — она уже полгода работает швеей, вы-
шла замуж и теперь ждет ребенка. Похоже, что быв-
шая преподавательница янги-юльской школы решила
начать новую жизнь...
И снова раздается строгое: «Суд идет!» И снова
все встают. Но на этот раз не садятся — сейчас будет
оглашен приговор.
— «Именем Казахской Советской Социалистиче-
ской Республики...» — негромкий голос председатель-
ствующего отчетливо слышен в настороженной тиши-
не. Вспыхивают рефлекторы. Два перекрестных луча
слева и справа запеленговывают четверых подсуди-
мых. Их выхваченные из темноты фигуры, высвечен-
ные до единой пуговки, напоминают инцидент на гра-
нице, при котором мне довелось однажды присутство-
вать. Тогда пограничники напали сперва на след
нарушителей, а потом настигли и их самих. Эти
странные люди, пустившиеся по странной дороге,
224
тоже нарушили границы советской законности. И то-
же задержаны с поличным. Так и кажется, что
они, как и те там, в лесу, поднимут руки, сдаваясь
под тяжестью неопровержимых улик. Впрочем, они
это сделали иначе — в покаянных последних сло-
вах. ..
Да, в ходе следствия обвинительное заключение
полностью подтвердилось — «святые деяния» прямо
подпадают под действие Уголовного кодекса: наруше-
ние паспортного режима, причинение ущерба здоро-
вью граждан, отказ от исполнения гражданских обя-
занностей, хранение и распространение литературы,
в которой содержатся клеветнические измышления,
и т. д. и т. п.
Все это теперь было непреложно подтверждено в
суде.
И все же приговор гуманен. Весьма гуманен. Су-
дебная коллегия по уголовным делам Верховного
суда Казахской ССР учитывала обстоятельства, кото-
рые не только отягчают, но и смягчают вину подсуди-
мых. Коллегия приговорила Богатырева—Яблонско-
го—Серафимова к семи годам лишения свободы в
исправительно-трудовой колонии строгого режима,
Перевышина и Васильева — на пять лет каждого, а
Карлина — на три года.
Изъятую церковную литературу решено передать
в фонды республиканских библиотек. Брошюры и ру-
кописи по одному экземпляру хранить при деле,
остальные использовать для атеистической пропа-
ганды. ..
225
СВИДЕТЕЛИ, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО
Итак, процесс окончен. Начали отбывать наказа-
ние и матерый ипэхэсовец— «старейший преимущий»,
и дезертир с поля битвы и с фронта труда в мантии
проповедника, и велеречивый тунеядец Васильев, и
оглашенный Карлин.
Получили паспорта и прописались на постоянное
жительство в советском обществе и Нина Моржова, и
Зина Гарева, и Маргарита Торцова, и многие другие
бывшие рабы божьи, чьи фамилии здесь нарочно из-
менены, чтобы их прошлое не тянулось темной тенью
в их будущее.
Казалось бы, все в полном порядке. Но вот сей-
час-то самое время разобраться — почему вообще воз-
можны такие странные вещи? Я уверена, в наше вре-
мя претерпели бы изменения даже литературные ге-
рои прошлого. Существуй сейчас Плюшкин, ему не
оставалось бы ничего другого, как заведовать палаткой
утильсырья. Ноздрева привлекли бы на пятнадцать
суток за мелкое хулиганство, а тунеядца Обломова
заставили бы как миленького работать на поле. Но
почему же такими окостенелыми остались герои
Мельникова-Печерского, все эти старцы, еще сто лет
назад прикрывавшие камилавкой не только скудость
волос, но и убожество мыслей? Почему умудрились
они не только выжить, но и, набив переметные сумы
вредными идейками, пуститься в странствие, на этот
раз уже не по царской России, а по Советскому Сою-
зу? Процесс недаром назвали показательным. Он дей-
ствительно многое показал — и вред религии, и се-
ктантскую активность, и, чего греха таить, не только
226
вялость антирелигиозной пропаганды, но подчас и
незаинтересованность, безразличие к судьбе человека.
И в этом, я думаю, и есть лазейка для ловцов на
религиозную приманку..»
Как внимательно я ни изучала дело, ни в одном
из объемистых томов я так и не нашла показаний
многих свидетелей. Правда, их не вызывали в суд
повесткой со штампом «явка обязательна», и тем не
менее они должны были явиться по долгу совести.
Обязаны были ударить в набат, поднять тревогу. Но
они не явились. Не ударили в набат. Не подняли тре-
вогу. Они промолчали — предпочли быть немыми сви-
детелями. Отсутствовали родители, встревоженные
тем, что их веселая резвушка вдруг стала отказы-
ваться от кино, что ученица нормальной средней шко-
лы зачитывается какими-то допотопными книгами,
безусловно не вошедшими в историю литературы.
Отсутствовали педагоги, обеспокоенные, что их уча-
щиеся с некоторых пор начали сторониться коллек-
тива. Отсутствовали пионервожатые, взволнованные
тем, что пионерка вдруг сняла галстук. Отсутствовали
соседи, жившие поблизости, бок о бок с домами бла-
годетелей и видевшие, как новые владельцы, едва
успев купить дом, торопливо обносили его глухим за-
бором. ..
Не потому ли удается церковникам улавливать
человеческие души, что они не проходят мимо сбитого
с толку неудачей, мимо огорошенного несчастьем, на-
конец, мимо просто находящегося на распутье чело-
века? Ведь тот же Карлин рассказывал, что после
трехлетней службы в армии вера, привитая ему ма-
терью, сильно ослабла, Что же произошло дальше?
227
Демобилизованный Карлин начинает работать на про-
изводстве. Ему нравится работа, он начинает присма-
триваться к новому для себя коллективу. Он колеб-
лется— туда или сюда? Причем уже больше скло-
няется именно сюда. Конечно, попади Карлин в
настоящий коллектив, где им бы по-товарищески за-
интересовались, все могло бы обернуться иначе. Но
на производстве интересовались не настроениями но-
вичка, а только его производственными показателями.
Лишь бы он работал «с хорошим качеством» (так,
кажется, написано в вашей характеристике, товарищи
из домостроительного комбината?). Но зато отец
Мина и не думает отступать — уж кто-кто, а он-то
сразу почуял — подменили Карлина в армии, вот-вот
уйдет совсем из-под влияния. И не успевает Карлин
опомниться, как ему преподносят в подарок домик —
бери себе на здоровье, милый человек, хозяйствуй.
И всего-то что от тебя взамен потребуется — пустяк,
сущий пустяк: открыть дверь странным людям. И не
успевает оглашенный Карлин опомниться, как он уже
становится благодетелем. А хорошо себя проявит —
так того и гляди и келейником стать удостоится.
А разве не примечателен пример с сыном Жига-
лева? В один прекрасный день папаша Иван Егорович
собрал вещички и надумал уезжать, при этом даже
не изъявляя желания оставить единственному сыну
адресок. «Ты куришь, богу не молишься, а потому тебе
этого знать незачем». Туманно? Нет, довольно про-
зрачный намек. Однако совхозный тракторист Жига-
лев и не думал ломать себе голову над тем, куда же
это на старости лет да еще без гроша в кармане по-
дался родной папаша. Между тем, поинтересуйся он,
228
немало удивительного узнал бы. Например, что его
отец, даже не получающий пенсии, приобрел в городе
добротный дорогостоящий дом. А удосужься сынок
побывать у папаши — убедился бы, что дом тот во-
все и не дом, а самая настоящая келья. И отбывает
в той келье послушание — отбивает на пишущей ма-
шинке весьма сомнительного свойства тексты — некто
Руфин.
Вот о чем мог бы узнать Жигалев, совхозный трак-
торист из деревни Антипино. Мог. Но не узнал, по-
тому что не захотел узнать...
А почему так странно повел себя муж Надежды
Васильевны, сестры Виктора Карлина, Павел Серге-
евич Кадошников? Прямой долг отца, обеспокоенного
за своих детей, обязывал его прийти в школу.
— Помогите, товарищи, что делать? Жена учит
девчонок молиться, велит им переписывать религиоз-
ные стишки и заучивать их наизусть, поселила у нас
странницу под именем Анастасия, а на самом деле
это ее родная мать, моим детям родная бабушка, а
мне родная теща. Только никто ее не называет ни
матерью, ни бабушкой, ни тещей. Жена уверяет, что
это — грех. А дети даже не знают, что старуха — их
бабушка.
Но Павел Сергеевич так и не явился в школу...
Какую бы кипучую деятельность ни развивали гла-
вари ИПХС — их организация весьма малочисленна.
Но вместе с тем и чрезвычайно опасна. Процесс от-
крыл глаза многим верующим. Но еще притаились
В щелях благодетели, еще бродят где-то по обочине,
в стороне от большака, странные люди. Еще где-то
злобствует, брызжет слюной, исходит желчью, еще
229
петляет, мечтая сколотить новое пополнение некий
Никон Степанович, автор многих брошюрок, фигури-
ровавших на суде в качестве вещественных доказа-
тельств. Еще недостает нескольких экземпляров «Уни-
верса» — где-то еще пускают в ход его ядовитое жало.
Еще нет-нет да и пропадают без вести то девушка,
то парень, то стар-старичок...
Кто знает, может, и они стали странными людьми.
А куда ведет странная дорога, мы знаем — она ведет
в религиозные дебри, из которых трудно выпу-
таться. ..
НИКОЛИНЫ
УГОДНИКИ
1
Был ранний утренний час. Водители Кировской
автобазы записывали в диспетчерской наряды.
— Машину в Великорецкое? На богомолье, значит,
собрались? — И сколько было шоферов, столько по-
летело в меня иронических взглядов. — Так вот, имей-
те в виду — никто вас туда не повезет. Ясно?
Я от души рассмеялась. Вот так раз, в богомолки
угодила! Придется, видимо, рассказать, почему я ин-
тересуюсь этим паломничеством, а то ведь и правда
не повезут. И тут уж ничего не попишешь — ни бук-
вально, ни фигурально.
— Журналист? Это дело другое. — Паренек в вы-
цветшей армейской гимнастерке с готовностью бро-
сается подкачивать покрышки. — Про такое обяза-
тельно писать надо. Может, наконец перестанут хо-
дить. А то взять хотя бы мою родную тетку. Хорошая
пенсия ей положена, чтоб на старости лет на покое
жила. Так нет — какое там!.. Во всем себе отказыва-
233
ет. Все к Николиному дню копит и в это самое Велико-
рецкое, будь оно трижды неладно, тащится...
Что представляет собой Великорецкое, я уже зна-
ла — начиталась фолиантов, написанных старинной
славянской вязью.
Было оно село как село, пока не объявилась в нем
чудотворная икона. Церковники поспешили наделить
чудодейственной силой не только саму икону, но за-
одно и сосны, под которыми она была найдена. И реку,
на берегу которой стоят те сосны. И камни, которые
лежат на склоне той горы, что высится над той рекой,
на берегу которой растут те сосны... И... Словом,
с той поры и посыпались как из худого решета чу-
деса.
Для божественной рекламы была даже сочинена
«Повесть преславна и предивна и душеполезна про-
читающим людям, о пречестном и пречудном явлении
великого божья архиерея Николая Мирликийского и
всея вселенные чудотворца, смотрением божьим явив-
шего пречестный, многоценный дар цельбоносный
свой».
В написанных позднее сочинениях уже подробно
рассказывалось, что творил Николай-чудотворец. Так,
например, «пришла в сибирскую церковь некоторая
девица по имени Екатерина. Она девять месяцев не
говорила языком. Испивши же святой воды, начала
говорить». Таким же образом исцелился и «некоторый
человек из Великой Перьми Роман», который «страдал
главной (от слова «голова». — А. Т.) щепотью», и
«Анастасия из Бабинского стана, одержимая пять лет
бесным недугом». А когда еще к ним прибавилась
«бывшая три года в черной немочи Анна из Хлынов-
234
ского уезда», которая «только пообещала помолиться
перед чудотворным великорецким образом» и в «тот
же час в дому своем сделалась здорова», то «прото-
иерей и братия совершили молебен со звоном».
И разнесся тот звон далеко окрест. И прослыл Ни-
колай лекарем на все руки. Брался он излечивать не
только «скорчение рук назад, прикорчение левой руки
к правой, икотную болезнь с кричанием разными го-
лосами», но даже «шепотную скорбь».
И потянулись к чудотворцу калики перехожие —
чесоточные, золотушные, слепые и глухие...
И вот прошло более пятисот лет. Иконы той давно
и в помине нет. Доказано, что никогда не было и са-
мого Николая Мирликийского. Но его рождение дати-
руется именно двадцать третьим мая. По этому поводу
Герцен в своей книге «Былое и думы» рассказывает
прекурьезную историю. Вятский губернатор из кожи
лез вон, чтобы встретить наследника престола. И, же-
лая потешить его праздником, принял решение: при-
урочить Николин день к его приезду, то есть к девят-
надцатому мая. Что за беда, если Никола пожалует
четырьмя днями раньше? Само собой разумеется,
что на такое нововведение потребовалась санкция
архиерея. К счастью, архиерей оказался сговорчивым.
Преисполненный восторга от своей идеи, губернатор
донес царю: мол, так и так, встретим вашего высочай-
шего наследника честь по чести. Однако, вопреки
ожиданиям, царь пришел в ярость. «Губернатор и
архиерей дураки, оставить праздник как был» —
такова была царская резолюция. Министр внутрен-
них дел намылил голову губернатору, синод — архи-
ерею. ..
235
И вот и поныне каждый год двадцать третьего мая
идут к «имениннику» с дарами те, кто собирается вы-
просить взамен всяческие жизненные блага...
— Вот отсюда их и выход бывает, — поясняет во-
дитель, когда мы проезжаем заброшенное, с покосив-
шимися крестами кладбище Макарьевской слободки.
Лучший символ вряд ли можно придумать!
Шофер включает скорость — хочется поскорее на-
гнать паломников.
Вскоре на дороге попадается еле плетущаяся ста-
рушонка в темном ситцевом платье и черном платке,
повязанном так, что видны только глаза. В одной руке
у нее берестяной бидончик для «святой» воды, в дру-
гой — посох.
Шофер усмехается:
— Самый настоящий экспонат паломницы, хоть
сейчас в музей.
Я прошу его остановиться и приглашаю бабушку в
машину. И вот, хотя паломничать полагается пешком
да к тому же босиком, чтоб «ноги потрудились», ста-
рушенция, пробормотав скороговоркой: «Благословясь,
не грех», проворно взбирается на мягкое сиденье.
— Что же это ты, бабушка, одна-одинешенька
идешь? — спрашиваю.
— И, милая! — сердито шамкает она беззубым
ртом. — Да разве из нашей деревни Малое Мясниково
кого сговоришь? Молодежь-то, она и слушать не хо-
чет! Да и что с молодых за спрос, ежели старики,
забывши прародителей своих обещания, деловых по-
треб ради и леностью одержимы, идти не хотящи? —
236
Она обиженно моргает красными слезящимися глаз-
ками.
Через полчаса мы подсаживаем в машину еще одну
паломницу — бабушка Наталья с пятилетней внучкой
Людочкой идут из села Мурыгино добрых километров
десять. Ребенок уже порядком устал и просится до-
мой.
— Вот ведь дите малое, неразумное, никак не ура-
зумеет, что ради нее мы в такую дальнюю дорожку
отправились, — словоохотливо поясняет бабушка На-
талья Петровна. — Болела она у нас. Очень плоха
была. В больнице-то ее всякие доктора разными ле-
карствами пичкали, а помог только Никола. Я ему,
всемогущему, денно и нощно поклоны клала. Вот идем
благодарить милостивца, — Наталья Петровна мелко
и часто крестится.
— Вот она, серость-то! — сплевывает водитель.—
Медицина лечит, а спасибо всемогущему! — И он жмет
на все 120 километров, видимо решив протрясти мозги
паломникам.
Так с ветерком мы и мчимся, но вдруг шофер рез-
ко тормозит. Под кустом валяется разновидность па-
ломника мужского рода — храпит с блаженным видом,
задрав к небу козлиную бородку. Рядом — опорож-
ненная не от водички, а от водочки поллитровка.
— Богу соизволящу, попускающу, — укоризненно
шепчет Наталья Петровна.
— Добрый он у вас бог, как я посмотрю, — зло го-
ворит шофер. — У нас за такое сразу права отбирают.
Впереди показывается толпа, и водитель, чтобы я
могла все как следует разглядеть, замедляет ход.
Извиваясь ужом, ползет у обочины черная верени-
237
ца. Головы в черных платках понуро опущены. Лиц
не видно. По сгорбившимся спинам нетрудно понять,
что у каждого за плечами не только котомка, но и бо-
лее полувека жизни. На груди тускло поблескивают
образки. Слышится заунывное пение: «Святитель
Христов Николае, моли бога о нас». И снова: «Святи-
тель Христов Николае...» Кто-то пытается затянуть
дальше, но сбивается — знают только азы.
А что, если...
— Сворачивай-ка, дорогой товарищ, в кусты,—
прошу я недоумевающего шофера. — Дальше не по-
еду, раздумала.
Старушки испуганно вскидываются — топать для
бога еще добрых семьдесят километров им не очень-то
улыбается.
Успокаиваю:
— Вас доставят до самого места. А я выйду здесь.
Шофер хмурится. Напоминаю ему, что за проезд
заплачено в оба конца.
— Да не об деньгах речь, — досадливо морщится
парень и трет заляпанное грязью окно. — Сорок тысяч
километров наездил... И геологов возил, и строителей
возил. А теперь вот дожил комсомолец Суетин — бого-
молок доставлять начал!.. — Он с сердцем захлопы-
вает за мной дверцу такси...
2
И вот я очутилась на дороге с маленьким чемодан-
чиком в руках. На мне неказистое темное платьице,
на голове неброская косыночка. Цепочка с медальо-
238
ном, пожалуй, сойдет за спрятанный на груди кре-
стик.
Я убыстряю шаг и вскоре пристраиваюсь в хвост
шествия. Никто не обращает на меня внимания: из
лесу то и дело появляются и вливаются в черный по-
ток одиночки.
Проходят какие-нибудь десять минут, и нетерпе-
ливый шофер, которого я просила подзадержаться в
лесу, проносится мимо. Вдруг я вижу, что он резко
тормозит.
— Эй', тетя! — высовывается из окна его лихо на-
детая набекрень кепка. — Садись, так и быть, подвезу
тебя к твоему Николе.
— Езжай, езжай, богохульник! — сердито отмахи-
вается женщина, видимо та самая тетка, о которой он
рассказывал. — Не конь везет, бог несет. — И она уста-
ло передвигает опухшие ноги.
Племянник с ходу газует и обдает всех густым об-
лаком пыли...
Постепенно осваиваюсь с новым положением и на-
чинаю присматриваться к своим новым спутникам.
Вот пожилая женщина тянет за руку мальчугана в
школьной форме. Еще одна, совсем дряхлая, едва бре-
дет. Особняком держатся трое нестарых дюжих муж-
чин с подстриженными челками и высокий костистый
старец — на его шапке и на перекинутой через плечо
суме нашиты кресты из белой материи...
«Кто эти люди?» — думаю я, вглядываясь в стран-
ные фигуры. И вспоминаю старый, чуть не столетней
давности документ, читанный в библиотеке. Еще в те
времена сельский священник Ефимий Арбузов слезно
жаловался вятскому епископу Лаврентию, что «кре-
239
стяне, хотя весть им от него, священника, посылаема
была, во святую церковь не приходят, а частные-де
смотрители, старосты, выборные и пищики, приискав
какое дело приказное, отговариваются тем, что мы
знаем государственные дела, а вы-де, священники,
пойте одни, но еще и с укоризною и руганием сие про-
изводят». Заканчивалась та жалоба просьбой: «Тре-
бовать, дабы со ослушниками поступлено было по
силе законов».
Но почему сейчас тащатся люди в такую даль за
какими-то «божьими милостями», да еще по доброй
воле тащатся, по своей охоте? — вот что волнует кор-
респондента, который, с непривычки накалывая по-
дошвы босых ног о все сучки и задоринки, упорно пы-
лит по дороге.
Да, и пятьсот, и триста, и сто лет назад плелись
по этой дороге паломники. И лежал их путь мимо
хат-развалюшек и роскошных помещичьих усадеб,
мимо расчерченных на узкие наделы крестьянских
земель и необъятных угодий какого-нибудь графа.
Теперь, пожалуй, только расстояние от города до
Великорецкого осталось неизменным да названия мно-
гих деревень Кировской области сохранились ста-
рые— Свеча, Мякиши, Лучинята, Выползово, Гольцы,
Коробейники, Разбойный Бор... Но взять хотя бы ту
же Сосновку. В старину у въезда в нее стоял деревян-
ный столб, а на том столбе — дощечка: «Деревня Со-
сновка. Дворов 87. Жителей 402. Из них мужского
пола 187, женского пола 215 человек». Деревянные
избушки, две церкви, частная лавчонка да плохонький
судоремонтный заводишко — вот и вся деревенька.
В школах теперешней Сосновки учатся 244 деревен-
240
ских мальчишки и девчонки (не считая учащихся в
вечерних школах и техникумах). Есть в деревне клуб,
и больница, и стадион, и детские сады, и ясли, и свой
парк культуры и отдыха, и каменные дома с паровым
отоплением и водопроводом...
Дорога идет все дальше и дальше — мимо деву-
шек-геодезисток в синих спортивных брюках, которые
по-хозяйски размечают землю маленькими красными
флажками. Мимо бурящих скважины геологов. Мимо
полей, на которых работают комбайны. В одном месте
строят железнодорожную насыпь, в другом гатят бо-
лото.
А паломники продолжают плестись километр за
километром с опущенными головами, тяжело опираясь
на посошки, как слепые, ведомые каким-то неведомым
поводырем...
.. .День клонится к вечеру. Одолевает усталость, и
к тому же я здорово проголодалась. Наконец где-то
впереди головная часть колонны останавливается на
отдых. Какая-то дряхлая старушка хватается за серд-
це и, тяжело рухнув, распластывается в пыли. Подбе-
гаю к ней: пульс едва прощупывается.
— Далеко до ближайшего села?
— Километра два будет, — нехотя цедит остри-
женный в кружок мужчина и, видимо не испытывая
особого желания помочь ближнему своему, прини-
мается деловито лупцевать яички.
Я спешу в село. Прибегаю в сельсовет.
— Пожалуйста, — обращаюсь я к председателю, —
поскорее пошлите машину, требуется скорая помощь.
Старушке одной очень плохо.
— Паломница небось? — Председатель не дви-
241
гается с места. — И откуда их только несет на нашу
голову? Как саранча посевы уничтожают. Ладно,
сейчас не время спорить. Седайте на моего «козли-
ка», вон он на дворе стоит. Грузите туда вашу ста-
рушку, а наш Петя мигом домчит ее в больницу.
И можете не беспокоиться, у нас такие врачи, что
не дадут ей очутиться в царствии божьем.
Старушку, чуть живую, отправили. Теперь можно
и отдохнуть. С наслаждением вытягиваюсь на мяг-
ком, как пенопласт, мху. Кругом божьи люди уто-
ляют свой земной аппетит. И от этого еще больше
сосет под ложечкой. А у меня ничего нет, кроме
плитки шоколада.
— Ты, видать, не здешняя? — женщина лет со-
рока пяти, которая шла с молодой девушкой, подо-
зрительно вглядывается в меня. — Десять годков
хожу, а тебя что-то не приметила.
— Не здешняя, — отвечаю я, глотая слюну при
виде горячих картошек и нарезанного крупными лом-
тями сала, которое пахнет так, что на шоколад смо-
треть противно. — Не здешняя. Из Москвы.
— Вон откуда! Дальняя!.. — В голосе женщины
звучит уважительная нотка. Вот, мол, откуда человек
приехал, для бога потрудился. — Да ты подсаживай-
ся ближе, — приглашает она, — отведай нашего хле-
ба-соли.
Я кладу в общую кучу свою шоколадную плитку
и с удовольствием вгрызаюсь в толстый ломоть хлеба
с салом.
— Ну, давай, знакомиться, — отламывая кусочек
шоколада и кладя его в рот, говорит женщина. —
Меня зовут Марией Николаевной. А ее, — она ки-
242
вает в сторону молоденькой, — Галей. Видать, у нас
с тобой одна женская беда, раба божия, — облизы-
вает сладкие губы Николаевна.
Я выжидательно молчу, но на всякий случай де-
лаю печальную мину.
— Тоже небось муж бросил? — кидает на меня
сочувственный взгляд собеседница.
Галя отворачивается, чтобы скрыть набежавшие
слезы.
Я утвердительно киваю. Что же, в самом деле
неплохая идея — стать брошенной мужем рабой
божьей. (Кстати, надо бы не забыть отправить теле-
грамму, а то будет беспокоиться, куда это я запро-
пала.)
Мы сидим у костра и разговариваем. Кругом тоже
горят костры. Тихо шепчутся сосны, тихо шепчутся
люди. В отсветах огня, среди гигантских деревьев
они кажутся пигмеями, какими-то нереальными, бес-
плотными существами, у которых нет анфаса — толь-
ко профиль.
Мария Николаевна рассказывает мне, что рабо-
тает швеей на одной из фабрик Кирова.
— Ты не думай, — с гордостью говорит она, — я
передовая работница. И норму перевыполняю, и на
Доске почета мой портрет повесили. Только ни в
чем этом душа моя удовлетворения не находит.
А вот как возьму я перед Николиным днем отпуск
да как отправлюсь на святую реку... — Мария Ни-
колаевна немного помолчала. — А с Галей мы неча-
янно познакомились. В парикмахерской она рабо-
тает. Пришла я однажды перманент делать, а тут
гляжу, мастер не в себе. Ну, слово за слово, она со
243
мной и поделилась: муж, мол, меня бросил, к другой
ушел. Я ей в ответ: не тужи, мол, средство есть вер-
ное. Вернется твой Коленька. Она так и встрепену-
лась: «Что за средство?» К Николе-угоднику, говорю,
сходить надо, попросить как следует. И меня, гово-
рю, муж бросил. «Значит, ваш вернулся?» — оживи-
лась моя Галя, глазенки так и загорелись. «Пока не
вернулся, — отвечаю, — но все в милости божьей. Вот
скоро на богомолье в одиннадцатый раз пойду и
тебя с собой возьму». Сперва Галя мне согласия
не дала. Но я еще раз пришла, хотя перманент у
меня на шесть месяцев сделан был. И еще раз. По-
началу-то она недоверчиво к этому относилась.
Виданное ли дело, до двадцати двух лет девка дожи-
ла, а в храме божьем ни разу не бывала! Еле угово-
рила...
Взволнованная всеми перипетиями этого непомер-
но длинного дня, я никак не могу уснуть. Галя и во
сне тихонько всхлипывает. Николаевна похрапы-
вает. Вообще, кажется, храпит весь лес. Но где-то
неподалеку еще светит костер.
Бреду на огонек. Подхожу ближе. Женщина лет
шестидесяти, водрузив на нос очки, бойко (видно,
не впервой) читает по засаленной тетрадочке какие-
то неудобоваримые вирши. Как мне потом удалось
выяснить, то были стихи, принадлежащие перу пиита
в рясе священника Петра Дрягина, в которых, где
ямбом, где хореем, где просто без всяких размеров,
«возвышенным штилем» излагалась биография свя-
того Николая. Оказывается, этот Николай еще с
юношеских лет «обязанностям пастырским страстно
отдал сам себя». Обязанности же эти заключались
244
в том, что он «как громом мысли хульные поражал
в еретике».
Да, прошли века немалые,
И вперед они пройдут, —
зычно читала пророчица, уже не заглядывая в свою
тетрадку, —
Но в село Великорецкое
Все ж тропы не западут.
Чудотворца Мирликийского
Благодетеля-отца
Чтить усердно будут вятичи
До всемирного конца!
— А огонь-то упустили!—вскидывается старуш-
ка и начинает раздувать потухший костер. Другие
принимаются ей помогать — лица их багровеют от
усилий, но чуть тлеющие искорки, едва разгорев-
шись, гаснут. Становится чадно и холодно...
— И чего ты тут бродишь, яко тать в нощи? —
останавливает меня резкий окрик. Я вздрагиваю.
Задумавшись, я зашла далеко в сторону. При свете
луны вижу большие белые узлы, наваленные прямо
на землю. Вокруг них сидят люди — при моем появ-
лении все головы, как одна, поворачиваются ко
мне. — И чего вы тут всё ходитё, смотритё, выгля-
даетё? — вятским говорком хрипит огромный детина
с подстриженной, прикрывающей его низкий лоб чел-
кой. — Своим, что ли, не доверяетё?
Пробормотав что-то вроде извинения, поворачи-
ваю назад.
— Вот видишь, Афанасьич, — громким шепотом
245
несется мне в спину, — а ты, говоришь, спи. Шатают-
ся тут разные...
Когда я утром рассказала об этом Николаевне,
она объяснила, что в узлах тех — подарки от верую-
щих Великорецкой церкви: самотканые холсты, по-
лотенца, деньги, а также и памятки-поминания.
И вот, не доверяя друг другу, дароносцы не спят
всю ночь напролет. Не спят и вожаки, которые хотя
и ничего не несут, но зато несут ответственность
«перед богом и перед людьми» за сохранность этих
даров...
з
,. .Утром, чуть свет, мы снова цепочкой вытяги-
ваемся по дороге. Рядом со мной идут Мария Ни-
колаевна, Галя и Ольга Титовна Братухина из де-
ревни Шестеренки. Идти ей трудно — Шестеренки де-
ревня дальняя, да и одышка мучает. Но когда у
Ольги Титовны заболел муж, она посулила Николе:
если муж встанет с печи, она своими ногами дойдет
до святой речки. Муж выздоровел, и вот она ковы-
ляет, еле переставляя отекшие ноги.
Рядом подвизается юродивый. Он то поет диким
голосом: «Чудо чудное, диво дивное — от черной ко-
ровки белое молоко», то плачет навзрыд. В захва-
танной справке, которую он сунул мне, сказано, что
Петр Зорин только что вышел из психоневрологиче-
ской лечебницы. Коля Титов — бледный, худенький
мальчик с беспокойно бегающими глазами — идет
уже целых восемьдесят пять километров из Ново-
вятского района. Старуха соседка уговорила Колину
246
мать отпустить с нею сына, чтобы излечить его от
нервных припадков.
— Пуганый он, всего пугается, — поясняет она.
«А не от того ли он пуганый, что повлияли на
впечатлительную детскую натуру религиозные обря-
ды, которые совершались в присутствии мальчи-
ка?»— думаю я...
Солнце палит вовсю. Пересохшими губами па-
ломники то и дело припадают к берестяным бидон-
чикам, в которых пока еще не святая, а обычная
вода.
Но что это? Кучки людей, тоже паломников, идут
навстречу, а бидончики для святой воды легко бол-
таются в их руках — сразу видно, что пустые. Зна-
чит, не дошли до Великорецкого, вернулись? Что же
тому причиной?
Ах, вот в чем дело! У дороги — большой, видный
далеко окрест плакат: «Граждане! Исполком Верхо-
винского Совета по требованию трудящихся обра-
щается к вам с просьбой — не совершайте паломни-
чества к так называемым «святым» местам. Возвра-
щайтесь обратно!..»
Но главное, конечно, не в плакате, а в том, что
у плаката стоит паренек с велосипедом — как раз от
тех, кто против паломничества. Обветренное от ра-
боты на поле лицо, красная повязка дружинника на
рукаве.
— Подумайте только, какой от вашего паломни-
чества убыток нашему колхозу! — убеждает па-
рень.— Ведь людей от работы отрываете.
— Да какая уж тут работа, голуба моя! — оби-
жается старушка. — В праздник-тё работать грех.
247
А второго-тё числа родительская суббота, а третьего-
тё — троица, земля именинница, а четвертого-тё — ду-
хов день...
— Вот-вот, — иронически замечает паренек,—
сплошной праздник. А у нас луга не кошены, кар-
тофель не окучен.
И он горячо и сбивчиво доказывает, что везде,
где проходят паломники, уничтожаются посевы, вы-
таптываются луга, распространяются всякие болез-
ни. Колхозники, .конечно, возмущаются.
— И то правда, пойдем-ка лучше до дому, — тя-
нет за руку дочку Пелагея Коробейникова. — Ведь
и мы не кто-нибудь, небось сами колхозники, знаем,
как хлебушек-то достается.
— Я уж и то думала, дай схожу в остатний ра-
зочек,— кряхтит по соседству старушка. — Мне док-
тор покой прописал, давление у меня. — И, отходя
в сторонку, прибавляет скороговоркой: — Так что уж
прости мя, грешную, Никола-заступник, за прошлое
и напередки тож. — И она семенит в обратный путь.
А мы идем дальше.
Вскоре — снова плакат. И снова агитатор-добро-
волец. И опять отделяются кучки людей и повора-
чивают восвояси. Но черная головка колонны про-
должает упорно ползти вперед, как уж, который,
теряя укороченный хвост, не теряет жизнеспособно-
сти. ..
Возле дороги, под тенистой купой деревьев, стоит
воз, груженный берестяными бидончиками. Тот, кто
раньше не успел обзавестись этим паломническим
атрибутом, приценяется.
— Подрабатываешь, значит, Василь Григорье-
248
вич, — хмурится, подходя к телеге, мужчина в бре-
зентовом плаще. — Подходящее занятие для колхоз-
ника и к тому же члена партии!..
— Да ведь это просто безделюшки, от нечего де-
лать,— заискивающе бормочет «фабрикант».
— Ты вот что, Пестов! — сухо обрезает его муж-
чина в плаще. — Заворачивай и дуй до хаты. А мы
на партсобрании поговорим об этих «безделюшках».
Пестов дергает вожжами. Застоявшаяся кобыла
не сразу трогается с места. Тогда Пестов начинает
что есть силы настегивать ее кнутом.
— Эх ты, бессовестный, креста на тебе нет! На
неповинной твари злость срываешь, — укоризненно
качает головой старичок паломник. — На себя бы
лучше злился-то. Самая пора теперь в поле быть,
а ты?
4
.. .Второй день клонится к вечеру. Отмахали уже
километров сорок. Остается без малого тридцать.
Нос у меня лупится от солнца. Ноги в ссадинах, но
настроение бодрое — впечатлений-то масса.
На ночлег останавливаемся возле самого села.
Паломники осаждают дома, просясь на ночевку. Но
почти нигде не пускают: «На собрании постановили:
не пускать — и баста. Сидели бы по своим избам, а
то ходят, только людей беспокоят...»
Мария Николаевна, Галя и я устраиваемся в ле-
су. Кругом трещат под топорами деревья — нещадно
уничтожается отличный строевой лес. Но божьим
людям все нипочем. Где-то, теперь уже неподалеку
249
от нас, бдительная охрана продолжает неусыпно сто-
рожить узлы.
На этот раз Николаевне тоже что-то не спится.
— Пойдем-ка, Яковлевна, — манит она меня,—
покажу тебе наших апостолиц. Они чудеса творить
могут. С самим богом в общение входят. У нашей
Натальюшки двенадцать апостолиц. Как у самого
Иисуса Христа.
Мы подходим к костру, вокруг которого сидит
множество людей. «Публика» крестится и почтитель-
но молчит. Сухопарая женщина с маленькими чер-
ными глазками, чувствуя себя в центре внимания,
произносит каждое слово с интонацией плохой ар-
тистки провинциального театра:
— И вот вам, сестры и братья во Христе, живой
пример. За неверие отнял спаситель у Марии Аба-
туровой мужа и оставил ее одну с детками-мало-
летками. Явились мы к ней, как сам-то преставил-
ся, царствие ему небесное, — рассказчица небрежно
крестится. — и говорим ей, вдове-то: «За неверие
наказание тебе послано, за неверие. Покайся пе-
ред всевидящим. Пляши у гроба. Смирение свое
покажи».
Слушатели ахают: виданное ли дело — плясать у
гроба! Не кощунство ли?
— Смирение это, смирение перед вседержите-
лем!— говорит «апостолица».
— Ольга Челгакова, — почтительным шепотом по-
ясняет мне Николаевна. — Святая женщина!
Святая громко сморкается и только собирается
продолжить, как сидящая рядом женщина вдруг
испускает жуткий, нечеловеческий крик.
250
— Тихо! — раздается властный голос. — Евдокия
с богом говорить будет.
Челгакова досадливо кусает губы...
.. Евдокия Карпова начинает трястись как в пля-
ске святого Витта. В отсвете костра виден огонь бе-
зумия в ее глазах. Она выкрикивает какие-то бес-
связные слова и корчится в судорогах.
— У нее же самый настоящий приступ эпилеп-
сии,— тихонько говорю я Николаевне.
— Да помолчи ты, Христа ради! — досадливо об-
рывает меня она. — Веры в тебе настоящей нет,
Яковлевна, вот ты и не можешь постичь мистического
смысла.
Мистический смысл! Помнится, Поль Гольбах в
своем «Карманном богословии» весьма тонко заме-
тил, что это — «смысл, в котором никто ничего не
понимает или который делает еще более темным то,
что надо было бы объяснить». По лицам сидящих во-
круг я вижу, что определение это весьма точное...
Мы возвращаемся к своему месту. Галя тихонь-
ко плачет и все целует фотографию мужа* «Ко-
ленька, дорогой мой», — приговаривает она сквозь
слезы.
— Не сотвори себе кумира, — строго выговари-
вает ей Николаевна. — Нашла себе Коленьку. Не на
того Николая молишься. — И она сует Гале замусо-
ленный образок Николы...
К нам пристроилась какая-то бойкая бабенка.
Она то и дело выспрашивает, кто, откуда и зачем
идет. Николаевна словоохотливо дает ей «интервью»,
в котором, к сожалению, упоминается и моя скром-
ная особа. Держится Николаевна с новой попутчи-
251
цей весьма почтительно. На привале даже бегала за
водой и мыла ей ноги.
— Чего это вы ее так обхаживаете? — не выдер-
жала я. — Она куда здоровее вас, а вы воду для нее
таскаете.
— А ты вспомни изречение, — укоризненно выго-
варивает мне Николаевна, — не нужны нам правед-
ники, нужны угодники. Может, я через нее самому
Никояе-милостивцу угожу.
— Это каким же образом?
— Ох, Яковлевна, и темна же ты, темна. Да ведь
это же одна из наших апостолиц...
На том разговор наш и кончился, а бабенка ку-
да-то исчезла...
...Но вот сидим мы, полдничаем. Глядим, откуда
ни возьмись прибегает наша апостолица:
— А я за вами, сердешные. На Натальюшку
снизошло, пророчествовать будет.
Николаевна с Галей, не дожевав куска, сорва-
лись с места. Я устремилась за ними, как бегун, ко-
торому не терпится порвать ленточку финиша. И все
же апостолица финишировала первой. Она провела
нас сквозь плотное кольцо людей и поставила впе-
реди, в «литерном ряду».
Натальюшка лежала на земле с воздетыми к небу
руками. Глаза ее были закрыты — впрочем, неплот-
но, как у играющего в жмурки, который подгляды-
вает, чтобы схватить зазевавшегося.
— Знаю, зачем ты идешь, страдалица, — указы-
вая на стоящую неподалеку от нас старушку, сла-
бым, потусторонним голосом возвестила ясновидя-
щая. — Хворь тебя одолела.
252
— Одолела, матушка, одолела, родимая! — под-
дакнула старушка.
Толпа благоговейно закрестилась, как перед ка-
ким-то невероятным откровением, хотя, чтобы ска-
зать это, достаточно было взглянуть на опухшую,
замотанную в старый платок старухину ногу.
— И зачем ты идешь, девушка, тоже мне знак свы-
ше подан! — Рука метнулась в сторону нашей Гали.
Галя побледнела и потупилась.
— Бросил тебя муж, и идешь ты теперь к Ни-
коле-угоднику, чтоб вернул он твоего Колю.
— Правда, — побелевшими губами прошептала
ошеломленная Галя.
— И все-то ей ведомо, — почтительно прошептала
Николаевна.
— Правду, истинную правду открыла, — зашеле-
стели кругом.
— И ты о муже своем у Николы-заступника про-
сить идешь, — ткнула в Николаевну ясновидящая.
— Истину дано тебе читать в людских сердцах,
угодница божья, — Николаевна отвесила низкий зем-
ной поклон.
Стоящие кругом истово крестились: вот, мол, дей-
ствительно, ничего не скажешь, отмечена богом.
В этот момент, к моему ужасу, палец божьей
избранницы уперся в меня.
— Оставил тебя возлюбленный супруг твой, и
идешь ты молить о возвращении его...
Теперь мне ясно было, откуда «снизошло» на
ясновидящую...
—> Прости, господи, подай, господи, помилуй,
господи! — на десятки голосов зашептала толпа...
253
С первыми лучами солнца мы, перекусив всухо-
мятку, отправляемся в путь-дорогу. Проносится слух,
что какой-то женщине плохо. Я с тревогой думаю,
что здесь, в пути, будет трудно помочь ей. Впрочем^
кое-что я и сама могу сделать. Однако выяснилось,
что в моей помощи она не нуждается.
Возле лежащей на земле женщины стояла «са-
ма» Натальюшка. Женщина ахала, охала, стонала
и хваталась за сердце. Натальюшка, стоя на коле-
нях, истово молилась.
— Никак кончается. — Сердобольная старушка
утерла набежавшую слезу.
Натальюшка поднялась с колен.
— Встань и иди! — обратилась она к распростер-
той на земле.
Та не пошевелилась.
— Встань и иди! Именем господа нашего прика-
зываю тебе!
Веки больной дрогнули, глаза открылись, она
медленно зашевелила кончиками пальцев.
— Встань! — приказала ей Натальюшка.
Женщина медленно приподнялась.
— Иди.
И она пошла. А потом бросилась целовать На-
тальюшкины руки.
— Как мне благодарить тебя за спасение!
— Все в руце божьей, а мы лишь исполнители
воли его, — смиренно повторяла Наталья, не отни-
мая рук.
Люди полезли за деньгами, и обильная лепта по-
текла в карман организаторов чуда. В излеченной
я узнала ту самую апостолицу Анну Гущину, кото,
254
рая за сутки до своего «исцеления» бойко семенила
рядом с нами, выспрашивая все, что могло потребо-
ваться для очередного чуда.
Шествие трогается...
Особняком шагает группа мужчин. Они как бы
показывают, что избрали особенную тропу.
— Истинно-православные христиане странствую-
щие! — презрительно кривится Николаевна. — А в
чем их христианство, скажи на милость, если они
попа не признают, а церковь им, видите ли, не нуж-
на? Даже паспорта свои рвут. А бабы так прямо и
говорят: «Нет у меня ни имени, ни фамилии, я неве-
ста Иисуса Христа, живу на Христовой земле...»
«Интересно бы свести знакомство с этими истин-
но-православными, но уж очень они обособленно
держатся», — думаю я про себя.
5
Еще одна ночь, еще полдня пути, и вот наконец
Великорецкое. Ноги у меня стерты в кровь, я вся
в пыли и грязи.
— Окунешься в святую воду, и сразу все как
рукой снимет, — успокаивает Николаевна.
До революции торжественно и пышно входили
паломники в село. Сам губернатор принимал участие
в церемонии. Тысяч пятьдесят — шестьдесят народу
собиралось в этот день. На этот раз чествовать име-
нинника собралось не много народу. Но все-таки со-
бралось. ..
Паломники останавливаются на площади у церк-
255
ви. На церкви табличка: «Памятник архитектуры.
Охраняется государством. Повреждение строго ка-
рается по закону». Ничего себе охраняется, если па-
ломники хозяйничают тут, как на постоялом дворе!
Однако сегодня церковь закрыта. Местный поп
занедужил именно под праздник, лежит в городской
больнице.
Под палящими лучами солнца ходоки терпеливо
ждут от своих организаторов указаний: как, что,
куда. Вот тут-то и начинается новое чудо.
Из середины черного клубка вдруг раздается кли-
кушеский крик: «Вижу!» Извиваясь и дергаясь, жен-
щина начинает выкрикивать, что вот, мол, она, На-
тальюшка Белоусова, в этот час и в эту минуту спо-
добилась лицезреть в небесной высоте самого
святого Николая.
Кое-кто боязливо крестится, другие иронизи-
руют:
— Ишь, наговорит тоже, святого видела. Да он
же невидим.
— А он в виде птички, — подает голос Белоусова.
— Уж не этой ли? — кто-то из местных жителей
насмешливо тычет пальцем на взметнувшегося над
церковным куполом ястреба.
— Да ты не огорчайся, Натальюшка! — бережно
поднимает ее с земли Гущина. — А то сама куда не
надо попадешь!
Она, видимо, имела в виду психиатрическую боль-
ницу, где ясновидящая уже не раз бывала на изле-
чении.
Однако, как ни странно, именно это еще более
упрочило за Белоусовой славу святой: «В потусто-
256
роннем мире вращается, с никому не видимыми ан-
гелами разговоры разговаривает». Пожалуй, у Бе-
лоусовой есть все анкетные данные, требующиеся
для возведения в сан святой. Стал же святым Си-
меон Столпник, вся святость которого состояла в
том, что залез он на столб и просидел на нем, не
слезая, целых тридцать два года.
.. .Но главное чудо впереди — оно должно про-
изойти на реке. Держится упорный слух, что стоит
только потереть бельем больное место и бросить это
белье в мутные волны, как течение унесет вместе
с исподним и все напасти.
И вот мы устремляемся к реке. Паломники ско-
пом, без различия пола и возраста, презрев стыд,
нагишом лезут в мутную воду. Я застываю в расте-
рянности: нырять в холодную воду мне мало улы-
бается. Кроме того, по реке снуют на лодках дру-
жинники. Стыдно.
— А ты чего медлишь, Яковлевна? — Николаевна
уже в чем мать родила стоит на свежем ветру.
— Да вроде бы холодновато, — я зябко передер-
гиваю плечами.
— Божье тепло, божье и холодно, — убеждает ме-
ня Николаевна и стоически погружает в воду по-
крытое пупырышками от холода тело.
Полураздетая Галя стеснительно озирается по
сторонам, сбрасывая по очереди предметы своего туа-
лета. Хотя ей и хочется вернуть в семью непутевого
мужа, в душе она явно сомневается в помощи «свя-
того угодника». Еще вернется или нет, бабушка на-
двое сказала. А вот сраму не оберешься — это уж
точно.
257
Раздевшись до рубашки и решив пожертвовать
Николе носовой платок, я тоже лезу в воду. Ох, до
чего же она холодна и грязна, проклятая. Черт с
ним, с гриппом, не подхватить бы какую-нибудь че-
сотку.
— Быстро же ты отмолилась, Яковлевна, — с уко-
ризной выговаривает мне Николаевна, которая с по-
синевшим носом продолжает полоскаться возле бе-
рега.
Стуча зубами, выжимаю рубашку и спешу натя-
нуть платье, — как-никак теплее.
— Который бог вымочит, тот и высушит! — Нико-
лаевна, демонстративно не вытираясь, натягивает
платье прямо на мокрое тело. Рубашки у нее уже
нет: вместе с молитвой она брошена в реку.
Истово крестясь и икая от холода, готовится к
омовению грузная старуха. За пазухой у нее мыло:
оказывается, у него есть чудодейственное свойство —
даже хозяйственное, по восемь копеек кусок, оно спа-
сает от порчи.
— А то и еще средство есть, — поясняет мне ста-
руха,— против сердца две иглы крест-накрест во-
ткнуть. Еще вернее. Только боязно, как бы не нако-
лоться.
Видимо, старой боязны не только швейные иглы,
но и иглы холода. Оно и понятно — у бедняги ишиас,
купание, конечно, не сойдет ей даром.
— А потом уж я прямиком в больницу, на про-
цедуру, вот, бог даст, и пройдет поясница. — Осенив
себя крестным знаменьем, старуха с перекошенным
лицом бросается в волны.
— Никола вездесущий! — доверительно шепчет,
258
стоя у самой воды, но не входя в нее, худенькая,
скрюченная старушонка. — Сам видишь, ревматизма
меня одолела. Так уж сделай милость, чтоб хоть спи-
ну-то разогнуть можно было. Спаси и помилуй-ти
меня, Никола-чудотворец. А живу я в деревне Ста-
ричонки в крайней избе, и зовут меня Марией, а фа-
милия моя — Старикова. Ты уж попомни, святой
отец! — И осторожно, чтоб не замочить ног, она бро-
сает в воду старенькую, как она сама, косынку...
— Возрадуйтесь, болезные рабы божие, исцелят-
ся язвы ваши телесные и душевные! — кричит высо-
кий костистый старец Игнат Палкин, тот самый, что
шел в шапке с белым крестом. — Прозрел я! Про-
зрел!— И он старательно, напоказ таращит глаза и
вращает белками. — Чудо свершилось! Чудо!
Новые и новые нижние юбки и рубахи уплывают
по течению. Однако — удивительное дело! — у кого
ни спросишь, никто так и не «бысть здрав» посред-
ством чуда. Двадцать лет, с трудом таща скрючен-
ную ногу, адресуется в небесную канцелярию Ма-
рия Андреевна Старикова. Не стала зрячей и ее се-
стра Екатерина Андреевна...
Зато в приемном покое местной больницы едва
успевают принимать больных.
— Паломник? — привычно осведомляется реги-
страторша, заполняя графу «профессия».
— Он самый, родимая, он самый.
— Ив прошлом году лечились? — строго допы-
тывается она.
— А то как же, лечились, родимая, лечились!
В приемную выходит старичок доктор.
— И ведь каждый год такая история, — вздыхает
259
он. — Паломничество к святым местам заканчивает-
ся паломничеством в больницу: кто стер ноги, у ко-
го дизентерия, у кого сердечный приступ. А какой
источник заразы обслюнявленные иконы!
Паломники молча вздыхают. Доктор безнадежно
машет рукой.
— На что жалуетесь? — спрашивает он стоящего
ближе всех.
— Мы не жалуемся, — испуганно моргает глаза-
ми тот. — Жаловаться грех, всё от бога. Только вот
дышать тяжело, — и он надрывно кашляет.
Доктор выслушивает грудь, спину — так и есть,
двусторонняя пневмония.
— Все под богом ходим, — силясь подавить при-
ступ кашля, бормочет старик.
6
Мне хочется побыть немного одной, подумать,
записать кое-что. В поисках уединенного местечка
бреду вниз по течению. Людей становится все мень-
ше и меньше. И вот наконец совсем безлюдный бе-
рег. Только одинокая фигура маячит неподалеку. Ры-
бачит, видно. Я вижу, как забрасывается в воду
удилище. Интересно, какая здесь водится рыба?
Но... рыб такой странной формы я никогда еще не
видывала. Ба, да это же кальсоны! А другая «ры-
бина» — нижняя юбка. Подхожу поближе.
«Рыбачка» молча бросает на меня сердитый
взгляд и продолжает вылавливать плывущую по во-
де одежду. На прибрежных камнях уже сушится мно-
го вещей...
260
.. .Я взбираюсь по крутому склону и попадаю в
рощу. Уютно примостясь на мховой подушке, откры-
ваю блокнот. Вдруг рядом раздается хруст. Что это?
Люди руками сдирают с деревьев кору, точно козы.
Дело, оказывается, в том, что само слово «палом-
ник» происходит от латинского «пальма». После хо-
ждения к святым иерусалимским местам полагалось
приносить пальмовую ветвь. Но где взять пальму в
средней полосе России? Вот и придумали замени-
тель— сосновую кору. Благо, в свое время служи-
тели культа объявили святыми и деревья, под кото-
рыми «являлся» образ Николы.
Возле реки паломники перебирают груды песка
в поисках священного камня с изображением Нико-
лы. Камень этот якобы помогает от всех скорбей и
от всех болестей. Но уж и пот катится градом, и в
глазах рябит от напряжения, а никто так и не нахо-
дит заветного камешка.
— Ищите и обрящете! — подогревают угасающий
пыл божьи люди. И ажиотаж возобновляется...
У ворот кладбища «сидят целые толпы нищих, ка-
лек, слепых, всяких уродов, которые хором поют «Ла-
заря». Молодые поповичи и мещанские мальчики...
сидят... с чернильницей и кричат: «Кому памятцы
писать? Кому памятцы?» Бабы и девки окружают их,
сказывая имена; мальчишки, ухарски скрипя пером,
повторяют: «Марью, Акулину, Степаниду, отца Иоан-
на, Матрену — ну-тка, тетушка, твоих-то... Вишь от-
колола грош, меньше пятака взять нельзя: родни-то,
родни — Иоанна, Василису, Иону, Марью, Ефросию,
младенца Катерину...»
Почему этот отрывок взят в кавычки? Да очень
261
просто — он написан Герценом более ста лет назад.
Но вот передо мной новейшие иллюстрации к —
увы! — еще не устаревшему описанию.
— Подайте на хлеб копеечку! — гнусавит Палкин,
сума которого топорщится от доброхотных подая-
ний.
— Подайте для праздника господня, телу во
здравие, дуще во спасение от своих трудов правед-
ных! — гнусавит мужчина с подозрительно красным
носом.
«Рыбачка», которую я видела на берегу, теперь
с неистово орущим ребенком на руках ловит свою
добычу из карманов жалостливых прохожих. Одни
подают, другие проходят мимо.
— На водку-то небось никто не просит, а только
на чай, — презрительно бросает парень, видимо из
местных.
— Ох, грех великий во имя господа на пол-литра
собирать! — Грузная старуха, та самая, у которой за
пазухой был кусок мыла, одаряет «рыбачку» мелкой
монеткой.
— Да у этого нищего с наших-то копеечек три
дома куплены, — зло говорит сухонькая старушка и
проходит, так ничего и не подав Палкину.
— А пропиши ты мне памятцы, мил человек,—
просит старуха у мужика с чернильницей. Тот с го-
товностью кивает. — Во здравие Милки, чтоб отели-
лась она бычком.
— Да что ты, мать моя? — ершится писец. — Бе-
лены, что ли, объелась? Милка-то, похоже, корова
будет? Кто же это молится во здравие рогатого
скота?
262
Рука с тридцатью копейками нерешительно пови-
сает в воздухе.
— Да уж ладно, так и быть, отпишу. — Писец
быстро хватает деньги, опасаясь, как бы податель-
ница не раздумала.
.. .Вечереет. Пора подумать о ночлеге. Некоторые
паломники устроились у знакомых. Большинство рас-
положилось прямо так, на чистом воздухе. В Доме
колхозника переполнено командировочными. Спать
под открытым небом — перспектива не очень прият-
ная. И я решаюсь попроситься в детский дом.
— Вы что думаете, у нас здесь странноприимный
дом, что ли? — вскидывается на меня директорша. —
Правда, детей мы специально увезли на трехднев-
ную экскурсию. Комнаты у нас пустуют. Но таких,
как вы, мы принципиально не пустим. Ну, старики
темные — это еще куда ни шло, но вы-то, может
быть, даже учительницей работаете. Представляю
себе, чему могут научить такие учителя-паломники.
Я стоически выслушиваю до конца всю тираду.
Итак, выбора цет. Не ночевать же где-нибудь в ку-
стах. Придется, видно, открыть свое инкогнито.
— Корреспондент? — директор с удивлением вер-
тит в руках мое удостоверение личности.
Конечно, я понимаю, что в натуральную величи-
ну моя личность выглядит не совсем солидно для ра-
ботника печати. Скособоченные каблуки на растоп-
танных туфлях, чулки со спущенными петлями, из-
мятая от ночлега в лесу юбка.
— Тогда извините, — говорю я, чувствуя неимо-
верную усталость, и гордо поворачиваюсь к выходу.
Что ж, корреспондент не балерина, ему не танцевать
263
на сцене парижской «Гранд-опера», обойдусь и без
великорецкого отеля.
Но тут директор вдруг сменяет гнев на милость,
и меня ведут в изолятор. Сказать по правде, даже
если бы там оказались больные дифтеритом, я бы и
то согласилась ночевать на постели, покрытой про-
стыней. Но, к счастью, в изоляторе только девочка,
которая вывихнула ногу, играя в волейбол. Едва мы
с ней успели разговориться, кто-то забарабанил в ок-
но и над подоконником появился мальчишечий вихор.
— Эх ты, клякса, все лежишь, — презрительно
скривил губы носитель вихра. — А в селе такое де-
лается! Тоже мне богомольцы! Комсомольский пат-
руль прямо не успевает поднимать этих пьяных и
разнимать их драки. Ну, бросай болеть! — И вихор
исчез так же молниеносно, как и появился.
Я заторопилась на улицу. Село гудело, как рас-
тревоженный пчелиный рой. Особенно людно было
возле магазина.
— Продавай вино, тебе говорят! — изо всех сил
работая локтями, орал нищий с подозрительно подо-
гнутой ногой. Нищий с красным носом тоже был
здесь. Теперь не только нос, все лицо его побагро-
вело, видно было, что он основательно хлебнул. Не-
подалеку под забором, возле неистово кричащего
ребенка, валялась вдребезги пьяная «рыбачка». На
ее рябом одутловатом лице застыла блудливая
улыбка.
— Ну что с ней, проклятущей, делать. — Какая-
то посторонняя женщина подняла с земли ребенка
и, пытаясь успокоить, приложила к груди.
— А вы ее знаете?
264
— Парашку-то Игумнову? Да кто у нас не знает
эту пьянчужку из Кирова? Первого-то ребенка у нее
по суду отобрали, так она второго завела, чтоб по-
прошайничать было выгоднее. Сама нажрется вод-
ки, а младенец голодует.
Ребенок жадно сосал, как будто боялся, что ему
так и не дадут поесть досыта...
.. .Бродя по селу, я опять попадаю к воротам
кладбища. Вхожу. Тихое сельское кладбище. Но та-
кое ли уж оно тихое? От дальних могил доносятся
голоса, которые отнюдь не напоминают плача по
усопшему. Подхожу ближе. За соснами меня не вид-
но, зато я отлично вижу все. Одна из могил напо-
минает буфетную стойку: здесь булки, яйца, колба-
са, даже поллитровка. Сбоку навалены какие-то ве-
щи. Что здесь происходит?
— Полотенце мне. И деньги, что в той торбочке,
тоже мне, — распоряжается «провидец» с белым кре-
стом на шапке.
— Ишь ты, как деньги увидел, сразу прозрел!
Все тебе да тебе, — ропщет толстуха.
«Уже три дома выстроил, и все ему мало», — ду-
маю я.
— Да ведь и ты, ясновидящая, не в обиде,—
мрачно басит подстриженный в кружок мужчина.—
Так что уж эту рубаху мне!
«Ясновидящая тоже домком обзавелась», — вспо-
минаю я прочитанные документы.
— Рубаха рубахой, а штаны куда тянешь? — кри-
чит женщина.
— Давай сюда денежки, нечего за пазуху-то пря-
тать!
265
Что это? Барахолка? Торговля из-под полы? Во-
ровской дележ? Нет, это вожаки делят узлы, те са-
мые узлы, которые посланы верующими в подарок
имениннику Николе...
На обратном пути встречаю Николаевну. Она с
Г алей ночует у знакомых.
— Ну не говорила я тебе, что эти истинно-пра-
вославные самые что ни на есть басурмане? Приду-
мали, видишь ли, сегодня в полночь на кладбище у
разрушенной часовни моление устроить. Дня им, про-
клятущим, мало. По ночам со своими молитвами
шастают. Сходи для смеху, если не забоишься.
Я почувствовала мучительный приступ любопытства
и решила побывать на этом полуночном собрании.
У меня оставалось еще добрых три часа. Я вер-
нулась домой. Оля еще не спала, она закидала меня
нетерпеливыми вопросами. Я едва успела ответить
на первый, как вдруг с улицы донеслись истошные
крики. Я выбежала из дома.
— Ратуйте, люди добрые, узлы украли! — кричал
Палкин.
— Богу соизволящу, попускающу... — сокруша-
лась, мелко крестясь, стоящая рядом со мной моя
дорожная спутница — бабушка Наталья из села Му-
рыгино.
Конечно, узлов и след простыл. Зато разгоря-
ченные лица дароносцев носили явные следы упо-
требления спиртного...
.. .В полночь я снова очутилась возле кладбища.
В голову почему-то упорно лезут стихи: «В двена-
дцать часов по ночам из гроба встает барабанщик».
Но, как говорится, охота пуще неволи. Иду.
266
Как назло, луна светит ярко, освещая мою оди-
нокую фигуру. Но зато и я, еще издали, отлично ви-
жу спины людей, сидящих полукругом у развалин
старой часовни. В руках у каждого свеча. Что-то не-
внятно бубнит мужской голос. Интересно, о чем там
речь?
Под моей ногой нечаянно хрустнула ветка. И все
головы враз поворачиваются, тридцать пар глаз смо-
трят на меня. И каких глаз! Злобных, жестко по-
сверкивающих на заросших, давно не бритых лицах.
Сворачиваю к реке, чувствуя на своей спине эти тя-
желые глаза.
Я уже совсем было пробралась к-выходу с клад-
бища, когда из кустов наперерез мне шагнул муж-
чина. «Наверно, пьяный», — струхнула я.
— Вот ведь куда вас занесло! — говорит он.
Пытаюсь оставить его реплику без ответа и про-
скользнуть мимо.
— Чудачка, честное слово, — смеется тот, — меня
испугалась. Вот кого бояться-то надо! — и он указал
в сторону сборища. — Кокнули бы вас запросто, и
не пикнули бы. И чего только эти корреспонденты
в самое пекло лезут?!
— А откуда вам известно, что я корреспон-
дент?— удивилась я. А сама рада-радешенька.
— Так ведь милиции все знать положено! —
смеется собеседник.
.. .Всю дорогу он отчитывал меня за неосторож-
ность: «прогулка» моя могла кончиться плачевно.
— Да этим странникам Христовым ничего не
стоит стукнуть кого-нибудь из обреза. Среди них та-
кие опасные людишки водятся. Они документов-то
267
не имеют, так что частенько и личность установить
затруднительно.
— А хоть кто-нибудь из этих вам известен? —
киваю я в сторону часовни.
— Известен. — И старший лейтенант рассказал
мне об одном из «праведников».
До войны жил Филипп Семенович Демаков в де-
ревне Угор. Имел жену и ребенка. Плотничал и по-
читывал для души разные религиозные книжечки.
В июне сорок первого разразилась война, а в июле
Демаков исчез без следа. Был он здоровый, тридца-
тилетний мужчина и, конечно, подлежал призыву в
армию. Но истинно-православные считают, видите
ли, неугодным богу брать в руки оружие, даже ко-
гда речь идет о защите родины.
Этим и объяснялось исчезновение Демакова. Од-
нако, куда он исчез, где скрывается, установить так
и не удалось. Уже и война кончилась, а пропавший
так и не появлялся. Зато у его жены, Ульяны Ма-
кеевны, появилась еще одна дочка. Но, в отличие
от первой, записали ей в метрике отчество не Фи-
липповна, а Николаевна. Через некоторое время ро-
дила Ульяна еще и сына. На этот раз в метрике по-
явилось новое отчество — Иванович. И пошла о Де-
маковой дурная слава. А жилось ей и без того
трудно: трое детей на руках, а многое ли сделаешь
на зарплату уборщицы? Но вот в 1955 году органам
Госбезопасности стало известно, что Демаков жив-
здоров, все эти годы скрывался в глухом лесу, куда
жена тайком приносила ему пищу и одежду. И что
у детей Ульяны Макеевны должно быть одно отче-
ство, ибо их отец не кто иной, как все тот же Де-
268
маков. К Демакову отнеслись человечно. Через жену
ему был передан Указ Президиума Верховного Со-
вета СССР об амнистии. Демаков выполз из своей
землянки. Явился с повинной. Ему и тут пошли на-
встречу— оформили документы, устроили на работу:
мол, кто старое помянет, тому и глаз вон. Однако ра-
бота тяготила привыкшего бить баклуши праведни-
ка. И вскоре он снова подался в нети. Единственный
труд, который он взял на себя, — это таскаться на
богомолье...
.. .Все, что рассказал мне тогда старший лейте-
нант, я записала в блокнот. В детском доме стояла
тишина. Сквозь открытые двери белели застеленные
кровати воспитанников, которые, к счастью, были да-
леко от Великорецкого. И я подумала о том, как
верно поступают руководители, ограждая ребят от
религиозной заразы, которая так и носится здесь в
воздухе...
7
.. .Следующий день начался как обычно, а кон-
чился трагично: пьяный паломник из Киева зарезал
двух местных жителей. Ни за что ни про что заре-
зал. Может, и на это благословил его Никола-чудо-
творец?
Страшное событие ускорило окончание злополуч-
ного престольного праздника. Куда-то попрятались
главари: не видно было ни Палкина, ни Натальюш-
ки, ни Гущиной, ни других апостолиц.
Паломники, как потревоженная воронья стая, по-
спешно покидали село. Возвращалась домой и Галя.
269
Горло у нее было замотано шарфиком, глаза воспа-
ленные— ангина в полном разгаре. Нет, она, Галя,
никогда больше не придет сюда. Зато Николаевна
деловито запаслась и водицей и корой «на этот год»:
на будущий она собирается снова пополнить свои
запасы.
Что же касается меня, то теперь я могу расска-
зать правду о «Николиных угодниках». Может быть,
узнав ее, люди перестанут верить смекалистым прой-
дохам? И не потащатся за тридевять земель к «чу-
дотворной» великорецкой водице...
ВСЕ
НАЧАЛОСЬ
С ПЕНИЯ
В тот вечер Тамара Николаевна вернулась до-
мой, как всегда, поздно. Работала она контролером
в театре и уходила лишь после того, как уходил по-
следний зритель.
Трое младших детей спали, но старшего, Нико-
лая, не было дома, хотя обычно он все вечера про-
сиживал за какими-то толстыми книгами.
В тот вечер книги Николая лежали нераскры-
тыми.
«И где быть парню в такой поздний час?» — за-
волновалась Тамара Николаевна.
И тут увидела на столе маленький листок бума-
ги. Рука, схватившая листок, сразу задрожала. В гла-
зах запрыгали строчки.
«Дорогая мама, — писал своим каллиграфическим
почерком Николай, — ты на меня не обижайся.
Я уезжаю насовсем в монастырь, раз бог мне по-
слал на это деньги. Да благословит вас господь!
Аминь!»
273
Тамара Николаевна в изнеможении опустилась
на стул. «Эх ты, контролерша, — подумала с горе-
чью,— родного сына проглядела. Как же это могло
случиться?»
И вдруг отчетливо припомнила один случай, ко-
торый в свое время пустяком посчитала. А ведь, по-
жалуй, этот пустяк и стал поворотным пунктом в
судьбе ее сына.
Как-то повстречалась им с Николаем во дворе со-
седка по дому Ульяна Сапожкова, «старушка божий
одуванчик», как прозвали ее ребятишки. Ульяна сво-
им елейным голоском начала расхваливать Николая.
И послушный-то он, и смирный, и голос-то у него
ангельский. И хотя бабка не вызывала у Тамары
Николаевны никаких симпатий, приятно было для
материнского сердца слышать такое о сыне. Впро-
чем, Николай и в самом деле был неплохим пар-
нишкой и голосом обладал высоким, звонким, как
колокольчик.
Мальчишка с детства любил музыку, мечтал
учиться пению. Но ей, вечно по горло занятой, не-
досуг было всерьез подумать об этом. А тут Ульяна
возьми да и предложи отпустить с ней Николая в
церковь — «только послушать, как поют». Почему
она тогда не схватила Николая за руку, не пота-
щила прочь?
Теперь она вспоминает, что из церкви Николай
вернулся сам не свой. Церковный ритуал, построен-
ный на извечных стремлениях человека к красоте и
необычности, потряс его впечатлительную натуру.
С тех пор он зачастил в церковь. А вскоре и сам стал
участником церковного хора. Но она, мать, и тогда
274
еще не усмотрела в этом опасности — не все ли рав-
но где, пусть себе поет!
Она припоминает, что почти каждый день стали
находиться у Николая какие-то дела в церкви. Осо-
бенно она в это не вникала — некогда было. Так,
мимоходом поинтересуется, бывало:
— Куда это ты опять собрался, сынок?
А сынок скороговоркой бросит:
— На крестины, мама, зовут. Неудобно отказать,
даже священник просил...
За крестинами шла свадьба, на которой Николаю
требовалось пропеть молодым «Богородица, дево,
радуйся». За свадьбой надо было отпеть покой-
ника. ..
Как же она тогда не усмотрела грозившей сыну
опасности? Только однажды, когда Николай вдруг
заявил, что бросил работу, так как бог, мол, не ве-
лел трудиться, она впервые встревожилась.
— Да как же ты дальше жить-то собираешься? —
недоумевала она.
В ответ Николай достал из-под изголовья затре-
панную книжонку и, почти не глядя на нее, с пафо-
сом процитировал:
— Не заботьтесь о том, что вам есть и что пить,
во что одеться. Взгляните на птиц небесных: они не
сеют, не жнут, не собирают в житницы, а отец наш
небесный питает их...
Однако Николая стал питать не «отец небесный»,
который будто бы пятью хлебами насытил пять ты-
сяч желудков. Он стал жить на иждивении пожилой
больной матери, у которой после смерти мужа оста-
валось на руках еще трое малолетних.
275
— Не хочешь работать, шел бы учиться, — с то-
ской просила мать.
— Блаженны нищие духом, — ответствовал сын...
«И вот результат этого «нищенства», — схвати-
лась за голову мать, — в монастырь подался. Еще
выдумал — бог ему, видите ли, деньги послал. Какой
там бог — попы оплели!»
И мать бросилась в роно, в райком комсомола,
в прокуратуру. Всюду с ней соглашались: «Да, ваш
сын стал жертвой религиозных предрассудков. —
И разводили руками: — Но что тут можно сделать?
Как тут можно помочь? У нас же свобода вероиспо-
ведания,— как говорится, в чужой монастырь со сво-
им уставом не суйся...» И не сунулись.
Тогда Тамара Николаевна побежала в редакцию
газеты.
.. .Мы долго раздумывали, что бы такое предпри-
нять. Конечно, пойти к монастырскому начальству и
просить его вернуть Николая домой было бессмыс-
ленно. Там рады-радешеньки, что удалось заполу-
чить в единоверцы молодого.
.. .Мы перебираем множество вариантов, и все
они отпадают. Но я вижу, как понуро опускается
начинающая седеть голова Тамары Николаевны, как
вздрагивают ее плечи от глухих, запрятанных в пла-
ток рыданий, и продолжаю лихорадочно искать если
не путь, то хоть тропинку...
— А что, если встретиться с самим Николаем,
поговорить с ним по душам?
Тамара Николаевна ободряется — ей кажется, что
она сумеет найти такие слова, которые заставят
сына вернуться домой...
276
И вот мы отправляемся в 3. Сколько я ни при-
езжала в этот маленький городок, он снова и снова
поражал меня своими контрастами. Промышленный
город с Дворцом культуры, книжными магазинами,
кинотеатрами, школой рабочей молодежи, фабрикой
забавных игрушек, людьми, одетыми в светлое, — и
отгороженная от всего этого высокой стеной мона-
стырская обитель, где люди, одетые в темное, кажут-
ся устаревшими игрушками, у которых, казалось бы,
давно должен был кончиться завод.
Раз от разу узнавала я все больше о насельни-
ках божьей обители. Оказалось, что именно здесь
свершал свой иноческий подвиг некий Леонид Ланин,
по ночам кравший церковную утварь, что именно сюда
направил свои стопы растратчик Есипов, воспылав
вдруг желанием погасить свою задолженность перед
богом, что здесь, как у Христа за пазухой, укрылись
злостные неплательщики алиментов. А когда их же-
ны попробовали апеллировать к монастырскому на-
чальству, им было решительно заявлено:
— Ваши мужья посвятили себя служению богу.
Значит, семьи у них больше нет. Пусть же бог по-
заботится о чадах ваших...
И житие святых отцов за стенами обители бо-
жьей зачастую представало в совсем неожиданном
свете.
— Небось всю ночь напролет на коленках перед
образами проползали, — скорбят сердобольные ста-
рушки богомолки, глядя на красные глаза и блед-
ные лица монаха Александра, послушника Анатолия
Лукина и иже с ними.
А между тем...
277
— Уймите наконец безобразников,— то и дело
жалуются в отделение милиции разбуженные среди
ночи жители. — Ведь нам — не то что им — завтра
работать надо.
— Опять Бахусу молятся? — понимающе кивает
дежурный.
— Опять. Непристойные частушки горланят,
пляшут в полном смысле до упаду, безобразни-
чают.
И в который раз идет милиция по знакомым ад-
ресам. И в который раз застает там «Христовых
женихов», упившихся до положения риз, то есть ста-
щивших с себя всю одежду. Впрочем, в некотором
смысле они даже придерживаются библейских тради-
ций, ибо из притчи о Ное явствует, что сей праведник
«выпил вина, и опьянел, и лежал обнаженным», сло-
вом, в чем мать родила...
Мы с Тамарой Николаевной идем к монастыр-
ской проходной.
— Как бы он себе здоровье не попортил, — со-
крушается она. — Кормят там, наверно, впроголодь.
Да и в кельях-то сыро, холодно.
Я иронически усмехаюсь. Нет, об этом мо-
жно не беспокоиться. Еще царь Иван Грозный не-
когда сказал, что «в монахи постригаются не ради
спасения'души, а ради отдыха телесного, чтоб все-
гда бражничать». Сведущий человек, который про-
работал в монастыре изрядное время, рассказывал,
что кельи здешние оборудованы с комфортом, напо-
добие номеров «полулюкс» в провинциальных гости-
ницах. В распоряжении отрешенных от благ мирских
имеются даже магнитофоны. Живут монахи на всем
278
готовом. «Обмундирование» получают бесплатное да
еще 75 рублей в месяц.
Но вот и калитка. Звоним. Стучим. Никакого от-
вета. Продолжаем ждать. Остро пахнет гниющими
листьями. Небо в рваных тучах. Моросящий дождик
кропит божью обитель, а заодно и нас, грешных.
Наконец приоткрывается узкое, как смотровая
щель, оконце.
— Зачем бог послал? — шамкает старческий го-
лос.
— Нам нужен Николай Фадеев. Уважь материн-
скую просьбу — вызови на минутку.
Окошечко захлопывается. Слышны шаркающие
шаги.
— Вот дожила, — смахивает непрошеную слезу
спутница. — Дед атеистом был, планетарий строил,
а внук...
Проходит порядочно времени. Наконец сторож
появляется снова:
— Отроку Николаю во искупление грехов назна-
чен пост и уединение.
Щель плотно задвигается. Спорить, доказывать,
убеждать бесполезно. Высокая, поросшая скользким
лишайником стена отделяет мать от сына, отгоражи-
вает нового, проходящего искус послушника от всех
радостей жизни...
.. .Я продолжаю частенько наведываться в скром-
ную комнатку на 3-й Тверской-Ямской. Здесь на са-
модельной этажерке по-прежнему стоят книги Нико-
лая— толстые, потрепанные, в стершихся кожа-
ных переплетах, и тоненькие брошюрки всего в
несколько страниц — жития святых, мифы о чудесах,
279
истолкователь примет, церковный календарь... Рас-
чет был верный — подготовить неуравновешенную
юношескую натуру к свершению чего-то необычного.
А раз весь ход мыслей ткется на религиозной осно-
ве, то естественно, что и «подвиг» подсказывается
особый — отдать себя служению богу...
Не прошло и месяца, как Фадеева обнаружила
в почтовом ящике письмо. Штемпеля не было, — зна-
чит, опустили прямо в ящик. Волнуясь, разорвала
конверт, с трудом прочитала скупые строчки, напи-
санные незнакомым почерком:
«Ваш сын уехал далеко на север. О нем хорошо
позаботятся, не так, как вы». Подписи не было..
Тамара Николаевна затосковала еще больше. Тя-
жело было смотреть, как она похудела и осунулась.
Все чаще давало себя знать сердце.
Так прошел целый год. И вдруг от Николая при-
шло приглашение приехать к нему в монастырь.
— Просто голова кругом идет, — заволновалась
Тамара Николаевна. — Выходит, он в монастыре,
под боком, а вовсе не на севере! Нарочно меня об-
мануть решили. Уж не знаю теперь, ехать ли, — за
это время небось его так обработали.
И тем не менее она поехала.
Сын, огромный верзила в куцем подряснике, с
болтающимися по плечам патлами, встретил мать
смиренным поясным поклоном, и мать ужаснулась:
«Сделали-таки из мальчишки святошу».
Но стоило им остаться наедине, Николай при-
знался матери в своих сомнениях: вот им, послушни-
кам, запрещают, например, слушать радио, ибо это
глас сатаны. А почему же тогда у самого настоятеля
280
и радиоприемник и телевизор? А разве справедливо,
что его то и дело направляют просфоры печь? Ведь
пришел-то он сюда не печь, а петь! Однако похоже,
что его на булочника готовят...
Мать повеселела: выходит, сын тяготится мона-
стырским-то житьем. Она зачастила в монастырь.
Мысль вытянуть сына из трясины, вернуть его к
жизни стала казаться не такой уж неосуществимой,
особенно когда сын познакомил ее со своим тамош-
ним другом Иваном Туркиным. Иван попал в мона-
стырь по отцовскому настоянию. Раньше он тайком
от отца, которого сильно побаивался, был комсо-
мольцем. Ивану явно не нравились здешние поряд-
ки, и он откровенно тяготился ими. На него-то и
рассчитывала Тамара Николаевна.
И расчет ее оправдался.
Однажды сын шепотом, пугливо озираясь по сто-
ронам — монастырские стены имеют уши, и подслу-
шивание чуть ли не предписывается правилами,—
спросил:
— А ты не будешь против, мама, если мы вер-
немся домой? Я имею в виду нас с Иваном? Ему
ведь к себе поехать нельзя.
И вот настал наконец день, когда Николай очу-
тился дома. Уплетая за обе щеки испеченный мате-
рью пирог, Николай и Иван наперебой, давясь от
смеха, представляли в лицах переполох, который дол-
жно было вызвать их бегство из монастыря. Навер-
но, их недосчитались еще на утренней молитве. Ре-
шили, что они, нерадивые, спят, и послали за ними
в келью с приказанием явиться тотчас же. Но келья
оказалась пустой. Тогда бросились их искать повсю-
281
ду. Не нашли. И пополз по монастырю слух —сбе-
жали, окаянные...
Николай вскакивает из-за стола и бежит к зерка-
лу. Смешливая улыбка исчезает. Тут уж не до смеха.
Неужели это он стал таким? Лицо какой-то нездоро-
вой бледности, глаза глубоко запали. И еще эта неле-
пая копна волос, даже на улицу стыдно показаться.
— Ты сумеешь нас подстричь, мама? А то в па-
рикмахерскую идти как-то совестно.
— Сумею, сынок, конечно, сумею, — улыбается
мать.
Тамара Николаевна вооружается большими нож-
ницами и с наслаждением кромсает просаленные
п$тлы, которые сделали ее сына похожим на не-
опрятную старуху.
Задорный хохолок сразу возвращает лицу Нико-
лая мальчишеское выражение. Тамара Николаевна
принимается за вторую голову.
Потом юноши надевают Николаевы костюмы, ста-
рательно завязывают друг другу галстуки. Смеются,
дурачатся. Николай пробует запеть, но у него ничего
не выходит.
— А голос-то я на этих литургиях сорвал, — при-
знается он с огорчением. — Ведь не только днем, по
ночам на всенощной петь заставляли.
Распространяя смешанный запах нафталина и
цветочного одеколона, вчерашние послушники, не-
смотря на дождь, убегают в парк культуры.
Тамара Николаевна наконец присаживается.
С лица ее не сходит счастливая улыбка: ее сын, ее
Николаша вернулся. К жизни вернулся. Все равно
что второй раз родился...
282
Друзья устраиваются на работу. Вечерами сломя
голову бегают по театрам и концертам. Жадно чи-
тают, взахлеб разговаривают.
А вскоре Ивану приходит повестка в армию.
— Как ты посмотришь, мама, если я махну с
Иваном вместе? — осторожно прощупывает почву
Николай. — Правда, немного раньше срока, но зато
ведь с другом в одну часть попадем, а?
«Армия выветрит из него все наносное, — думает
Тамара Николаевна. — А Иван не даст ему снова
сбиться с правильной дороги...»
За несколько дней до отъезда к Николаю явился
монах.
— Наслышаны мы, что ты в армию уходишь,
брат, так чтоб книги твои духовные в надлежащем
виде хранимы были...
И, осенив себя крестным знаменьем, он протянул
длинные руки в черных рукавах.
— Берите, все берите, больше не понадобятся.—
Николай сгреб в охапку книги, поснимал иконы, не
забыл и нательный крест. — На!
Монах сдвинул мохнатые брови, недобро посвер-
кал колючими глазами:
— А ты впредь-то не зарекайся, отрок. Все под
богом ходим, — и сжал пухлые губы.
— Ну, теперь я не в вашей епархии, — засмеялся
Николай. — Как говорится, в огороде бузина, а в
Киеве дядька.
— Всевышнему всюду видно, — отрезал монах.—
Десница божья всюду распростерта. — И он громко
хлопнул дверью.
Настал день отъезда. Тамара Николаевна прово-
283
жала сына в армию с легким сердцем. В ладно
сидящей гимнастерке он выглядел мужественным.
«Не то что в подрясничке», — смешливо сравнила
она.
Надежды матери оправдались: Николай начал
учиться в школе радистов, увлекся английским язы-
ком. Письма его были взволнованные, радостные, как
будто жил человек раньше, рассматривая мир в под-
слеповатое оконце, а тут вдруг увидел его через ши-
роко распахнутое окно. Увидел и удивился — как же
он, этот мир, необъятен и волнующ. И заторопился
рассказать об этом.
«Мама, я попал на такое место, о котором даже
и во сне не смел мечтать! — писал Николай. — Здесь
можно многому научиться, было бы лишь желание.
Доверие со стороны командования мне оказано боль-
шое. .. Своей теперешней службой я очень и очень
доволен».
И вдруг пришло письмо, от которого на мать дох-
нуло, казалось бы, навсегда забытым: «Службой я
своей очень и очень доволен, ибо лучшей и найти
невозможно, но только что-то сердце отрады ни в
чем не находит и внутренний голос куда-то зовет».
Мать ужаснулась — не иначе опять случилось
что-то неладное.
Так оно на самом деле и было. Однажды, когда
Николай собирал радиоприемник, вбежал вестовой
и, ухмыляясь, сказал, что Николая кто-то спраши-
вает, пусть, мол, выйдет к воротам.
— Да кто меня может спрашивать? — удивился
Николай. — У меня здесь и знакомых-то нет.
—• Не разберешь, що воно е: чи парубок, чи див-
284
ка, — прыснул со смеху вестовой. — Одно слово — пра-
вил якысь.
Николай неохотно вышел. И оторопел: стоит у
ворот некая личность — темная юбка до полу, вме-
сто туфель — сапоги, вместо цветастой косыночки —
белый, наглухо повязанный платочек.
— Да кого вам надо? Вы, верно, адресом ошиб-
лись.
— Не ошиблась я адресом, к тебе, брат во Хри-
сте, с приглашением послана. — Личность скромно
потупила пронзительные очи. — Убедительная про-
сьба наведаться в свободный часок к нам в Киев-
скую обитель. О душе поговорить требуется.
— Ладно, приду, — поспешно согласился Нико-
лай, лишь бы отвязаться, а то еще увидят с монаш-
кой, на смех подымут.
И не пришел. Тогда монашка пришла снова. По-
сетовала на мирскую суету, которая, видимо, закру-
жила юношу. Со смиренным видом повторила при-
глашение.
.. .На этот раз он пришел.
— Да откуда вы, собственно, обо мне узнали? —
допытывался он.
Монашка смиренно возвела очи долу — пути гос-
подни неисповедимы. Не могла же она сознаться, что
за «блудным сыном» продолжают неусыпно наблю-
дать его бывшие духовные пастыри. И что гибну-
щему брату велено незамедлительно протянуть твер-
дую руку, которая втащила бы его на путь истин-
ный, даже без особого на то желания самого втаски-
ваемого.
У черницы Пани Ивлиевой рука была маленькая,
285
но цепкая. И все чаще стали встречаться молодой
солдат и смазливая монашка. Между божественны-
ми разговорами чернорясная девица не забывала
Попросить братца купить шоколадных конфет и не
без кокетства описывала новую, сшитую в Москве
рясу, которая особенно привлекает взоры всех и ка-
жется такой смиренной. Туманно и вместе с тем мно-
гообещающе звучали ее уверения в том, что терпеть
осталось недолго — краткие годы или даже дни, и
притом считанные, а потом настанет царство божие.
Монашку весьма заботило, как бы не выветри-
лись у Николая остатки того, что с таким трудом
удалось привить в монастыре.
— Постарайся достать маленький псалтырь,—
напутствовала она, — и читай, дабы не ослабел дух
твой. Остерегайся, брат мой, дурная среда может
подействовать на силу веры твоей...
О том, чтобы не ослабел дух и не подействовала
дурная среда, пеклись и киевские семинаристы, с
которыми через Паню завязалось знакомство, и ста-
рые знакомцы, вроде дьякона Иннокентия, с кото-
рыми наладилась частая переписка. Иннокентий по-
вел себя хитро — ловко ввернул, что пусть-де Нико-
лай не огорчается, монастырь для него не потерян,
пусть не думает, что настоятель рассердился и нико-
гда не простит ему побега. Сам настоятель жалеет,
что Николай погорячился.
За уловление души блудного сына началось на-
стоящее сражение.
Теперь мать с ужасом читала мне сыновьи пись-
ма. «Все мои сверстники уже в мантиях и рукопо-
ложены, а я, несчастный, в миру скитаюсь...» «Мое
286
святое назначение — уйти в чертог монастыря». И на
всех письмах стоял крест. Но мать не собиралась
ставить крест на своем сыне...
Тамара Николаевна снова забила тревогу. Напи-
сала в часть политруку, командиру, наконец, Ивану
Туркину. К Ивану, оказывается, тоже пытались
подъехать. Сам настоятель писал Иванову отцу, что
«если бы ваш сын честь по чести ушел в армию, я
бы вам по тысяче рублей в месяц платил до его
возвращения». Но Иван и слышать не хотел ни о
каком возвращении. Его теперь в церковь и на ве-
ревке не затащишь. Молитвам, кадилам и ладанам
он лично предпочитает кино, парк и книги. Теперь
он не побоялся прямо заявить об этом своему па-
паше. Что же касается Николая, то «командиры все
знают, а поделать ничего не могут...».
Здоровье Тамары Николаевны сильно пошатну-
лось. Сердце болело все чаще, все настойчивее му-
чила тревога за сына...
Умерла она тихо, как все сердечники...
Через несколько месяцев я снова наведалась в
квартиру Фадеевых. Но там уже жили другие люди.
В домоуправлении мне сообщили, что Николай де-
мобилизовался, приехал домой, но пожил недолго.
Выписался из домовой книги и уехал. Куда? Этого
мне никто не мог сказать. Так я и потеряла из виду
Николая Фадеева...
.. .Прошло много лет. Случай, именуемый кор-
респондентским заданием, снова привел меня в тот
же городок. Нам стало известно, что накануне пас-
хи здесь готовится очередное чудо. Я говорю «оче-
редное», потому что чудеса здесь совершались и
287
раньше. В свое время, например, был пущен слух,
что в лавре покоятся нетленные мощи Сергия Радо-
нежского. В молитве прямо так и пелось: «Честные
мощи твои нетленные обретася, яко благоуханный
цвет».
Легковерные повалили к мощам, а в лавру, есте-
ственно, повалили их денежки. Но вот произвели
вскрытие — в присутствии духовенства. На поверку
«нетленные мощи» и «благоуханный цвет» оказались
полусгнившими, перевязанными веревочками костя-
ми, кусочками ваты и массой расплодившейся моли.
Однако охоту к чудесам это у тамошних пасты-
рей не отбило.
И вот теперь мы едем полюбоваться на порядко-
вое чудо. Как и было задумано, приехали мы в лав-
ру затемно.
Намотавшись день-деньской, оттрезвонили коло-
кола. Ночь выдалась темная, как ряса. Однако куда
же, путаясь в длиннополой монашеской одежде, спе-
шат эти длинные тени? Может быть, они торопятся
на «иноческий подвиг», ради которого свершили обет
пострига? Глухо застучали о мерзлую землю лопаты.
Иноки с непривычки быстро натирают трудовые мо-
золи, в сердцах поминая того, чье имя лицам духов-
ного звания и произносить-то не положено.
— Поближе к теплоцентрали, братие, поближе,
дабы и зимой не иссякала благодать божья, — коман-
дует отец эконом...
Теперь можно идти спокойно досыпать в гости-
ницу— с чудом все в полном порядке. Но раньше
утра ничего не произойдет.
Зато наутро...
288
В надкладезной часовне из-под большого серебря-
ного креста вдруг забила большая струя.
— Подходите, люди добрые, за святой водой,—
сладкоречиво возвещает водочерпий.
Паломники наполняют бидоны и даже поллитров-
ки из-под «московской особой». Некоторые осведом-
ляются, откуда взялась эта «монастырская особая».
— Говорю же вам, что произошло чудо, — при-
говаривает водочерпий. Монах уверен — никто из не-
посвященных не узнает, что водица течет в часовню
по трубе, подключенной прямехонько к... водопро-
водной трубе.
И вот под праздничный благовест, с благослове-
ния отцов церкви, забулькала в разлив и на вынос
святая вода, пополняя источник монастырских до-
ходов. ..
— Неужели такое может долго продолжаться? —
удивляюсь я. — Неужели обман так и не откроется?
— А вы приезжайте месяца через три, — сове-
туют мне местные товарищи, — удостоверьтесь...
И я приехала. Приехала нарочно в обычный буд-
ничный день...
В часовне по-прежнему шла торговля водопро-
водной влагой, именуемой по-латыни «аква»...
.. .Уже собираясь уезжать обратно, я встретила
на улице своего старого знакомого — городского
прокурора.
— А у меня есть одно любопытное дельце, — ска-
зал он. — С монахами связано.
Я сразу заинтересовалась.
Мы пришли в прокуратуру в тот момент, когда
следователь собирался передопросить некую гра-
289
жданку Долженко, из показаний которой явствова-
ло, что...
Впрочем, не будем забегать вперед.
Долженко оказалась особой среднего роста, сред-
него возраста и ниже среднего культурного уровня.
Постоянно живя в Белгородской области, она при-
ехала подлечиться святой водой, так как проклятая
корова покалечила ей весь бок.
— Ну, думаю, попью водички и уеду, — слово-
охотливо поясняет Долженко. — Ан не тут-то было.
Пью, пью, а результату никакого.
Тогда Долженко решает посоветоваться со здеш-
ними божьими людьми. Знакомится с послушником
Сергием и двумя иеродиаконами Серапионом и Ан-
дрианом. Делится с ними своими горестями.
— А деньги-то у тебя есть? — в первую очередь
поинтересовались божьи люди.
— Есть, — заверила их Долженко. — Целая ты-
сяча шестьсот на книжке лежит.
Тогда божьи люди наперебой стали уговаривать
ее поселиться возле живительного источника. Они ей
помогут купить комнату. Женщина согласилась.
Ободрали бы божьи люди малограмотную Дол-
женко как липку, если бы не вмешательство мили-
ции.
— Сейчас мы их допросим. Первым вызван иеро-
диакон Серапион, — поясняет мне следователь.
Открывается дверь, и входит огромный, косая са-
жень в плечах, молодой верзила. Но фигура не по
возрасту грузная, с солидным животиком. По пле-
чам кокетливо распущены подвитые на концах локо-
ны. Толстое бабье лицо с ямочкой на подбородке.
290
«Где я видела это лицо и эту ямочку?» — мучитель-
но силюсь припомнить я.
— Так как вас зовут?—уточняет следователь.
— Я иеродиакон, принял монашество, теперь яв-
ляюсь сыном обители и наречен Серапионом, — по-
актерски наигранно произносит монах. — Ав миру
был Николаем.
Я вздрагиваю как от укола. Теперь я знаю —
именно это лицо с ямочкой на подбородке я видела
на карточке, которую мне показывала Тамара Нико-
лаевна. Она мне показывала даже две карточки: на
одной эта физиономия хмурилась из-под монашеско-
го клобука, на другой — улыбалась из-под солдат-
ской пилотки.
Да, говорит сын обители непропорционально тон-
ким для своего грузного тела голосом, он знает Дол-
женко. Она все время шлет ему письма, которые он
смеху ради читает всей братии. Но только здесь
вкралась небольшая ошибочка. Дело в том, что еще
неизвестно, кто кого пытался обмануть, — в письмах
эта женщина имела наглость уверять его, что у нее
на книжке лежит тысяча пятьсот. Именно тысяча
пятьсот. Он просит товарища следователя не затруд-
ниться написать эту цифру прописью. А то теперь
эта гражданка утверждает, будто бы разговор шел
о тысяче шестьсот. Он опять покорнейше просит то-
варища следователя не посчитать за труд проста-
вить еще раз эту цифру прописью. Тысяча пятьсот
или тысяча шестьсот — это существенная разница,
пусть это непременно отметят в протоколе. Что? То-
варищ следователь интересуется, зачем она вообще
говорила ему про деньги? Пожалуйста, он ответит
291
с превеликим удовольствием, если это представляет
какой-нибудь интерес. Эта несчастная, как, впрочем,
и многие другие, просто влюблена в него, Серапио-
на, — и монах жеманно охорашивается.
— Господи! Такой пустяк, оказывается! — ломаю-
щимся дискантом говорит он. — А я-то пока дошел
сюда, ноги со страху подкосились. Все грехи свои
перебрал.
— И много их у вас? — профессионально инте-
ресуется следователь.
— Един бог без греха, — бойко парирует Сера-
пион.— Рожденные во плоти причастны греху.
По нашей просьбе он охотно рассказывает о себе.
О том, что образование у него небольшое и поэтому
выдержать в какой-нибудь институт ему не под силу.
Что однажды он уже был в монастыре, да под влия-
нием матушки ушел, а теперь ни за что не уйдет,
что теперь его вообще с «миром» ничто не связы-
вает, даже матери в живых нет. Кроме того, мона-
стырское житье ему по вкусу, да и перспективы от-
личные. ..
.. .Вот, собственно, и вся история. Началась она
с пения на клиросе, и вот чем она кончилась...
ЧЕМОДАН
С ДВОЙНЫМ
ДНОМ
ПИРОЖКИ с визигой
В международном экспрессе, который только что
прибыл на советский пограничный пункт, шла обыч-
ная процедура проверки документов и багажа.
— Пожалуйста. — Пожилая женщина, не вставая
с места, протянула бумаги и кивнула на объемистый
чемодан: — Можете смотреть, он не заперт.
Документы подтверждали, что советская гра-
жданка Леонтина Теофиловна Д. ездила в гости к
родным и теперь возвращалась в город Л., где она
постоянно проживала.
Уже возвращая паспорт и справки, контролер
Александров всего на какую-то секунду задержал
взгляд на пассажирке. «Не слишком ли у нее полная
фигура при таком худом лице?» — подумал про себя.
Мельком осмотрев чемодан, контролер как бы
невзначай попросил передать ему хозяйственную су-
мочку, которую пассажирка держала в руках.
— Так, для порядка, — вежливо улыбнулся кон-
тролер.
— О, будьте любезны, — вежливо улыбнулась
пассажирка.
295
— А славные пирожки испекли вам на дорогу,—
контролер взвесил на ладони пышный поджаристый
пирожок. — Интересно, с чем они? С мясом или с ка-
пустой? А может, с вязигой? Самые мои любимые,
никак не допрошусь жену, чтоб спекла. — И Алек-
сандров медленно поднес пирожок к губам. Мель-
ком кинул взгляд на владелицу сумочки. Напряжен-
ным взглядом она следила за всеми движениями кон-
тролера, и по лицу ее ползли красные пятна.
«А пирожочки-то тяжеловаты, придется посмо-
треть, с какой они начинкой», — решил контролер и
положил нетронутый пирожок назад в сумочку. И ко-
гда пассажирка облегченно вздохнула, самым веж-
ливым образом предложил ей сойти с поезда — надо
соблюсти кое-какие формальности.
Та не на шутку рассердилась.
— Вы пожалеете, что зря потревожили больную
старую женщину, — раскричалась она, — ведь я да-
же двигаться не могу!
Гражданка действительно передвигалась с тру-
дом — ее пришлось вести под руки. Впрочем, жалеть,
'что «зря потревожили старую женщину», не при-
шлось. Когда в дежурной «распробовали» ножом пи-
рожок, из него выпали медальки с изображением
божьей матери. Но это было сущим пустяком по
сравнению с тем, что обнаружили на самой путеше-
ственнице. Не мудрено, что Леонтине Теофиловне
было тяжеленько двигаться — ведь у нее под юбкой,
плотно прикрепленные к поясу вместо подвязок, ви-
сели три с лишним тысячи распятых на крестиках
Иисусов Христов.
Да, наметанный глаз «таможенного аса», как про-
296
звали Александра Васильевича Александрова, и на
этот раз не подвел его. За два десятка лет своей
сложной работы сколько обнаружил он бриллиан-
тов, вделанных с ювелирной точностью в «футляры»
из... грецких орехов. Сколько вытащил золотых ко-
лец, зашитых в детских плюшевых мишках! А ва-
люта, простеганная в ватных одеялах! А нейлоновые
чулки в резиновых мячиках!
Однако помимо спекулянтов барахлом и валют-
чиков нет-нет да и встречались и спекулянты осо-
бого рода — эти везли не опиум, не огнестрельное ору-
жие, не золото. Их контрабандой были кресты, икон-
ки, мистические книжечки, в которых библейские прит-
чи мирно уживались с антисоветскими сказочками.
Я рассматриваю обнаруженных у Д. где-то там,
за кордоном, отштампованных для советской страны
богов. Нет, на этот раз даже «всемогущему» богу не
удалось нелегально перейти границу. Но интересно,
куда же собирались направить стопы его?
Среди кипы религиозной литературы, обнаружен-
ной в двойном дне принадлежавшего Д. чемодана,
было и несколько журналов. В одном из них между
страницами был аккуратно вклеен листочек. На листоч-
ке меленьким почерком были записаны какие-то ад-
реса. И мне захотелось пойти по одному из них...
КРАПЛЕНЫЕ КРЕСТОВЫЕ ДАМЫ
.. .Едва забрезжит хмурое утро и затренькают ко-
локола кафедрального костела Иисуса Христа на пло-
щади Карла Маркса, как раздается на Тестовой
297
улице зычный голос настоятельницы монашеского ор-
дена «сестер служебниц непорочной девы Марии»:
— Вставайте, сестры, на молитву!
— Помолимся господу нашему! — вторят им мо-
нашки ордена «святого Викентия», живущие на улице
Гагарина.
— Помолимся, — подхватывают «василиянки», то
есть приверженницы «святого Василиана» с улицы
Добролюбова.
— Помолимся, — брякаются на колени «иософат-
ки» на улице Восьмого марта, объединенные именем
«святого Иосифа».
Но когда же все это происходит? Уже много лет не
существует у нас униатских монастырей. Да, офици-
ально их нет. Созданные некогда по указке Ватикана
греко-католические, или униатские, монастыри приня-
лись орудовать вовсю, стремясь насильно привить
украинскому народу католицизм. Немало бед принес-
ли Украине эти цитадели мракобесия. Но особенно
рьяно проявили они себя во время фашистской окку-
пации, когда всячески поддерживали «новый поря-
док». После разгрома Германии монастыри оказались
сильно скомпрометированными. Поэтому некоторые
монашки решили перейти в православие, некоторые
вовсе вышли из монастыря, а некоторые...
.. .Дом № 43 на Тестовой улице внешне ничем не
отличается от других зданий. Старинный трехэтаж-
ный особнячок, каких много в городе. Но почему же
так долго не открывают здесь дверь? Почему так об-
стоятельно расспрашивают, прежде чем впустить
внутрь? Наконец вхожу. Этот обычный с виду дом
превращен в самый настоящий монастырь. Здесь в
298
комнатах-кельях, завешанных крестами и иконами,
живут десять «сестер-служебниц», во главе с настоя-
тельницей. Есть здесь и комната, в которой никто не
живет, — там оборудована «капличка» — молельня.
В этом доме вместо обычной домовой книги фигу-
рирует «Книга вступающих». Она заведена еще лет
сто назад — с начала основания монастыря. На по-
желтевших страничках мелькают фамилии и имена —
украинские, русские, польские. А против всех них вы-
писаны пышные, непонятные, режущие ухо церковные
имена, которыми наградили их уже здесь, — Калли-
ста, Перепетуя, Епистимия, Харнесса, Еротиида.
И против каждой Каллисты или Перепетуи — особые
пометки. В тех пометках как в капле воды отражена
монастырская жизнь... «Уехала к родным, больше не
вернулась». «Удалена из-за слабого здоровья». «Уда-
лена из-за тупоумия, делающего ее неспособной
выполнять обязанности ордена». «Удалена по причине
меланхолии». «Не выполнила обетов, потому что упо-
коилась в бозе семнадцати лет от роду...»
И хотя монастыря как такового нет, но и по сей
день ответственная съемщица дома номер сорок три
Мария Степановна Дубик значится в этой книге под
монашеским именем настоятельницы Валерии. А Ксе-
ния Григорьевна Сокил — сестрой Нимфадорой, а
Ирина Степановна Бородиевич — сестрой Марией. Но
не только монашеские имена сохранили от старых
времен здешние обитательницы. Хотя поустраива-
лись они работать в больнице, медицинские сестры
живут по-прежнему, как живали «сестры во Христе»
за монастырской оградой. Они только послушно рас-
писываются в ведомости, а вся их зарплата тут же, у
299
кассы, безропотно вручается ими старшей медсестре
Дубик, то бишь настоятельнице. А дома они так же
бьют поклоны и так же несут свой послух, как делали
это двадцать лет назад. Возможно, и сейчас еще в
заветных сундучках хранятся пересыпанные нафта-
лином освященные желто-голубые флаги бандита
Бандеры. А в «капличке» отправляют нелегальные бо-
гослужения бывшие униатские служители униатского
культа, судимые в недавнем прошлом за антисовет-
скую деятельность.
Нет ничего удивительного, что именно в дверь
особняка на Тестовой вошла однажды поздним вече-
ром некая «сестра Тадеуша».
Официально Текля Рудько — подданная одного из
европейских государств — ехала навестить свою боль-
ную матушку, которая проживала где-то в Великомо-
стовском районе. Неофициально у «сестры Тадеуши»
были другие задания... Когда, навестив матушку, за-
ботливая «дочь» собиралась уже отправиться восвоя-
си, оказалось, что в подошвах ее туфель и в одежде
припрятаны злобные антисоветские фальшивки, кото-
рые она получила от «сестер служебниц» и намерева-
лась переправить за кордон по назначению.
Нет, в этот раз кресты, которые везла Д., тоже
не дошли по назначению. Не дошли они ни в дом на
Тестовой, ни в коттедж на улице Добролюбова, ни в
особняк на улице Гагарина, где бельгийская поддан-
ная Алиция Поппе — «сестра Елизавета», бывшая на-
стоятельница бывшего монастыря святого Викентия,
собрала под свое крылышко двадцать восемь бывших
монашек...
Во Львовском историческом музее хранится пре-
300
любопытная колода старинных игральных карт руч-
ной работы. На всех картах нарисованы попы и мо-
нахи. Так, на десятке бубен изображены целых де-
сять священников сразу — один с крестом, другой с
хоругвью, третий со свечой и т. д. Король бубен
представляет собой священника с кадилом. Но осо-
бенно интересной показалась мне крестовая дама в
виде коленопреклоненной монашки с черным крестом
на лбу. Вертя в руках карту, я обнаружила на задней
стороне — «рубашке» — чуть заметный крестик, ловко
вписанный в общий фон. Непосвященному ни за что
бы не увидеть эту неприметную отметину. Зато тот,
кто «крапил» карту, мог безошибочно определить, что
это была за дама.
Побывав в особняке на Тестовой, я по ассоциации
вспомнила эти карты: еще и сейчас пытаются вести
игру некоторые старинные крестовые дамы. Но ведь
репутация-то у них крапленая.
УЦЕНЕННЫЕ ЧЕТЕН
.. .Это была очень странная комната. Когда я пе-
реступила ее порог, мне показалось, что я попала в
какую-то костюмерную, где хранится реквизит давно
сошедших с подмостков религиозных мистерий. Чего-
чего тут только не было! И пышные облачения, и гро-
мадные связки четок, и антиминосы — освященные
тряпицы с зашитыми сбоку святыми мощами, и цер-
ковная утварь. Ни дать ни взять — костюмерная! Так
оно на самом деле и было. Я ошиблась только в од-
ном— это была не костюмерная, вернее, не только
костюмерная. Здесь давались и представления. При
301
закрытых дверях. При занавешенных наглухо окнах.
Без зрителей, ибо каждый сам являлся участником.
Все разыгрывалось как по нотам — сначала главный
герой торжественно облачался в пышные одежды и
становился в позу. Остальные действующие лица раз-
бирали необходимые атрибуты: четки, молитвенники,
библии. Звенел колокольчик. Тушился свет. И при
колеблющемся пламени свечей начиналось действо.
Чувствовалось, что роли затвержены назубок, мизан-
сцены четко разработаны «режиссером-постановщи-
ком». Облаченный без запинки произносил монолог —
сперва нес околесицу про власть божью, потом нес
околесицу про советскую власть. Статисты в это вре-
мя помалкивали. По ходу пьесы им в этом акте не
положено ни одной реплики. Зато по окончании про-
поведи они брали свое — брякнувшись на колени, би-
тый час бубнили речитативом. Под конец на свет
божий извлекались бутылки. Впрочем, артисты на-
столько входили в свою роль, что вино с этикеткой
«Черные глаза» вкушали с благоговением, как кровь
Христову, а бутафорские облатки из импортных заме-
нителей сходили за божью плоть. У иных, особенно
разыгравшихся, выступали даже слезы умиления...
По окончании спектакля пышные одежды веша-
лись обратно на плечики, четки клались на место, а
пустые бутылки Юлия сдавала в палатку...
Юлия Твердохлеб, на квартире которой все это
происходило, никогда не была монашкой. Но с дет-
ства воспитанная в религиозном духе, малообщитель-
ная, неразговорчивая санитарка оказалась настоящей
находкой для сестер из больницы. Тех самых сестер,
которые помимо красного креста на рукаве носили
302
металлический на груди. Для начала с ней участливо
поговорили — «как с сестрой во Христе». При случае
помогли деньгами. Пригласили к себе. А потом в
скромную Юлину квартиру в доме № 7 по улице Ку-
тузова зачастили гости.
Впрочем, время от времени гости являлись пооди-
ночке. Тогда из сундука извлекались кипы свежеот-
печатанных фото, на которых раскрашенный или
черно-белый Христос был изображен либо в глубоком
одиночестве, либо в обществе апостолов, или, на худой
конец, среди овец.
— И сколько же за такой лик? — осторожно осве-
домлялся гость, критически рассматривая всевыш-
него анфас и в профиль.
— Двадцать ликов — двадцать рублей, — бойко
отвечала хозяйка.
— Побойся бога, — пробовал поторговаться поку-
патель.— Ему же красная цена — полтинник.
Продавщица принималась истово креститься и уве-
рять, что всемогущего продают даже ниже себестои-
мости, даже себе в убыток. В конце концов покупатель
махал рукой — двадцать так двадцать. Когда-то Хри-
ста продавали даже за тридцать сребреников.
— Не возьмете ли заодно и четок по дешевке? —
Юлия с проворством профессиональной продавщицы
рассыпала связки коричневых, черных, белых бусинок
с крестиком посередине.
Но от четок, как правило, открещивались. Юлия
вздыхала и с сердцем бросала связки назад. «И чего
их не берут? — удивлялась она. — Вон сестры расска-
зывали, у первых-то монахов-пустынников вовсе про-
стая веревка была, вервие называлась. По завязан-
303
ным узлам им, беднягам, неграмотным, отсчитывать
молитвы приходилось. Не чета этим четкам. Эти —
такие красивые, блестящие, модные, из пластмассы.
Известно, не у нас сработаны — заграничные штучки.
И ведь сколько раз цену снижали, а все равно не бе-
рут». Юлия с недоумением принималась подсчитывать
выручку, заранее предвидя недовольство сестер.
И не понимала Юлия, что спрос на четки не повы-
сится, даже если дельцы от религии изобретут какие-
нибудь электросчетные четки, которые будут механи-
чески отсчитывать число отбитых поклонов и от-
тверженных молитв. Даже если снабдить эти четки
автостопом. Потому что и тогда от этого модерни-
зированного приспособления будет за версту нести
средневековьем. Ведь для того, чтобы сбыть этот ле-
жалый товар, потребовалось бы сотни людей поста-
вить на колени. А люди хотят ходить по земле с под-
нятой головой и вести счет не поклонам и молитвам,
а домам, построенным своими руками, полезным
ископаемым, добытым из недр земли. Вот поэтому
четки уже давно стали у нас уцененным товаром...
БИЛЕТ В РАЙ
Обычные почтальоны ходят с черной сумкой через
плечо. У этой почтальонши голова покрыта черным
платком, а почта спрятана за пазухой.
Когда над городом сгущаются сумерки, непримет-
ная черная фигурка принимается разносить коррес-
понденцию. Адреса она знает наизусть, адресатов —
в лицо.
304
Осторожно осмотревшись по сторонам, почтальон-
ша шмыгает в знакомую подворотню, взбирается по
знакомым лестницам. Костлявой рукой стучит услов-
ным стуком в знакомые двери.
— Слава Иисусу! — перешагивая порог, привет-
ствует почтальонша адресата.
— Навеки слава! — отвечает адресат.
Теперь все в порядке. Теперь можно спокойно вы-
нуть Христа из-за пазухи и передать в собственные
руки получателя, и высланный наложенным плате-
жом крестик или бесценную посылочку с четками.
Впрочем, на этот раз у почтальонши особенно тор-
жественный вид.
— Вот, рабы божии, — с умильной улыбкой зна-
чительно шепчет она, — вручаю вам билет в рай, — и
сует в руки оторопевших адресатов глянцевитый ку-
сочек бумаги, на котором что-то напечатано убори-
стым мелким шрифтом.
— А когда отправляться-то? — испуганно осве-
домляется застигнутый врасплох раб божий.
Почтальонша укоризненно качает головой. Вот,
ей-богу, неразумные. Ведь это не какой-нибудь аэро-
флотский билетик, на котором проставлено время от-
лета. Отбытие пассажира, летящего не куда-нибудь,
а прямо в рай, не предусмотрено никаким расписа-
нием. Но оно может произойти каждую минуту —
«когда господь захочет». Но вот ехать до рая можно
по-разному.
Озадаченные пассажиры робко интересуются, как
бы проехать побыстрее. И тогда почтальонша по-
дробно растолковывает правила, которые, впрочем,
черным по белому оттиснуты на билете. Те, кто при-
305
мет мученичество при жизни, будут мчаться в рай на
курьерском поезде. На скором отправятся те, у кото-
рых жизнь не жизнь, а сплошное покаяние. На пасса-
жирском покатят живущие по церковным заповедям.
А уж те, кто уверует в силу всемогущего только на
смертном одре, пусть пеняют на себя — будут тря-
стись по жесткому тарифу в четвертом классе.
Адресаты озабоченно вздыхают — попасть на
курьерский, конечно, мало шансов. Пристроиться бы
хоть на пассажирский.
— Билетик надо всегда носить при себе, — дове-
рительно советует почтальонша. — Не ровен час —
призовет господь. А кроме того, его на каждой свя-
той исповеди предъявлять для проверки требуется.
Проповедник вроде контролера будет. И запомните, —
она делает предостерегающий жест костлявой ру-
кой, — повторно билеты не выдаются.
Счастливый обладатель билетика заботливо пря-
чет кусочек глянцевитой бумаги, обеспечивающий
ему райскую жизнь.
Между тем почтальонша уже скользит черной
тенью вниз по лестнице...
Кто же она, эта разносчица шарлатанских выду-
мок? Екатерине Крента всего сорок лет. Ей бы рабо-
тать и работать. Но она предпочитает жить на ижди-
вении господа бога. Единственная ее работа — раз-
носка корреспонденции. Конечно, она получает за это
деньги. Однако эта особа и сама до крайности фана-
тична— она тоже бережно хранит «проездной билет
в рай». Да, она, раба божия Екатерина, надеется и ве-
рит, что всемилостивейший возьмет ее к себе...
Видимо задавшись целью во что бы то ни стало
306
сломить наше недоверие, Крента вдруг преиспол-
няется тупой решимости: сейчас, здесь, при всем чест-
ном народе, она на себе продемонстрирует реальность
этого полета. Специально для сумнящихся.
И вот Крента изо всех сил надувает щеки. Вытяги-
вает из черных рукавов костлявые руки и принимает-
ся колошматить ими по воздуху...
Мы терпеливо ждем. Ждем час, ждем два. Кли-
куша приходит в неистовство. Ее щуплое личико баг-
ровеет от напряжения. Она прыгает и завывает, но —
увы! — ей не удается даже оторваться от пола.
С трудом отдышавшись, Крента упорно твердит
опять, что, мол, сегодня господь не допустил ее. Но
не сегодня-завтра она непременно использует свой
проездной билет до рая.. .
ЧЕМОДАН С ДВОЙНЫМ дном
.. .Каждый день советскую границу пересекают
идущие из-за рубежа поезда. Не часто, но все же слу-
чается, что респектабельные на вид джентльмены,
легкомысленные «атомные блондинки» или благооб-
разные старушки везут к нам контрабанду в чемода-
нах с двойным дном. Иногда наркотики. Иногда банк-
ноты. Иногда барахло, а кое-кто тащит и религиозные
атрибуты. Лежит себе на двойном дне Христос
и безоблачно улыбается. Но не верьте — он тоже с
двойным донышком. Сколько бед может он натво-
рить! Скольких лишить жизненных радостей! Сколь-
ким исковеркать жизнь!
Именно в городе Л., где происходили все выше-
307
описанные события, и довелось мне увидеть некоего
Николая Д. Этому фанатику «голоса с неба» подска-
зали убить жену. И он убил ее, молодую, полную
жизни. Убил, несмотря на то, что супруги отлично ла-
дили между собой, что у них было трое маленьких де-
тей. Любовь к богу привела его к убийству... На шее
у него в то время, когда он кончал топором жену,
болтался заморский крестик...
И вот эту-то религию хотят к нам провезти кон-
трабандой и сбыть из-под полы. Но разве она менее
опасна, чем контрабанда опия, валюты или огне-
стрельного оружия?
.. .Совсем недавно я побывала в своеобразном
музее при Главном таможенном управлении. Там с
полок улыбкой невинных младенцев улыбались целлу-
лоидовые голыши, стояли синие железные баночки с
обыкновенной зернистой икрой, которую можно ку-
пить в любом «Гастрономе», лежали книги с давно
примелькавшимися названиями. Но в розовощеких
куколках пытались провезти валюту, в банки с икрой
ухитрились запрятать наркотики, а в книгах были вы-
резаны неприметные гнезда для тайничков с золотом.
В углу громоздился чемодан с оторванным двойным
дном, а на стенде поодаль висели желтого металла
крестики и медальки. Я их сразу узнала — это же те
самые, что были изъяты у некоей гражданки Д. на
станции Мостишка.
— Нет, — качает головой таможенник, — не те.
Эти совсем свежие, изъяты на той неделе...
И я поняла, почему одна стена в этой комнате
оставалась пустой, — здесь было оставлено место для
новых экспонатов...
ЖЕНИХ
С ПОТОЛКА
(Фельетоны)
ЖЕНИХ С ПОТОЛКА
Если вы хотите знать, что случилось недавно под
покровом ночи в селении Аш, вам придется вскараб-
каться высоко в горы. Туда, где разгуливают мед-
веди в немодных шубах из натурального меха. Где
готовые взорваться красным соком гранаты берут
прямо с дерева, как со стеллажа в магазине без про-
давца. Только без чеков. И даже без денег.
А затем вам предстоит, наоборот, спуститься глу-
боко под землю, ибо типичное здешнее жилище —
шатер на многих стунах — столбах, поддерживающих
крышу, — строение, так сказать, низотное. Только
крыша и торчит на поверхности. А посередине кры-
ши — окошко. В это окошко и смотрел той ночью ста-
рый Хасан. Не раз потом любил говаривать Хасан:
— Валла! Да будут благословенны мои позвонки,
которые тогда дергало от боли, как порванные стру-
ны кумуза. Если бы не они...
Чтобы побороть боль, он принялся вспоминать
разные смешные истории. Например, как к ним впер-
вые приехала машина. И все наперебой принялись ее
потчевать сеном — с дальней дороги проголодалась,
311
бедная. А что тут удивительного, если раньше ви-
дели «машину» только с четырьмя ногами и только в
одну лошадиную силу? А как дули на электрическую
лампочку и никак не могли ее погасить? Смех, да и
только!..
И вдруг поглощенный своими веселыми мыслями
Хасан замечает, что через окно ползет змея. Присмо-
трелся, а это веревка извивается, черно-белая, шер-
стяная веревка, какую плетут в их краях. Чудеса, да
и только! Но вот следом за веревкой начинает кто-то
спускаться. Вор, конечно. Разве честный человек по-
лезет в окно?
— Аллах! Да это же Ислам. Парень из соседнего
селения.
Сначала Хасан думал, что жулик подбирается к
его овечкам. Тем более что на подмогу спустились еще
двое. Однако, когда Ислам крикнул: «Берем живую
или мертвую!» — и бросился не к перегородке, где
смачно жевали во сне мериносы, а к кровати, где
спала Ганира, Хасан понял: вор задумал, как овцу,
похитить его дочь. Но не тут-то было. Девичьи руки
мертвой хваткой вцепились в непрошеного гостя, а
Хасан, которого отнюдь не прельщало ни с того ни с
сего стать тестем, принялся обрабатывать упавшего с
потолка жениха вдоль спины. Бросилась на подмогу
и старая Айша. Тогда в руках одного из сообщников
блеснул нож. Истошно закричала бедная старуха.
Сбежались соседи...
Тщетно били копытом нетерпеливые кони. Их се-
доков увезли на милицейской машине...
.. .В милиции незадачливый похититель разошелся
вовсю. Судить его за девчонку? Да что они все, с ума,
312
что ли, спятили, если хотят из-за одной блохи жечь
одеяло?! И что, собственно, произошло? Птица ле-
тит на зерна, муха — на мед. Ему пришлась по вкусу
Ганира. Он же не Меджнун какой-нибудь, чтобы от-
правиться в пустыню умирать от безответной любви
к какой-то Лейле. Все обстоит проще простого: где
камыш, там и быть буйволице.
— Кстати насчет буйволицы, — уточняет следова-
тель.— Помнится, что ты уже раз отсиживал за
кражу?
— Ну и что из этого? — невозмутимо пожимает
плечами Ислам. — Люблю рисковать: будет удача —
мацони поем, не будет — выпью айран.
— Пытались ли вы отговорить обвиняемого? —
спрашивает следователь у соучастников.
Их двое. Молодого зовут Ахмед. Пожилого зовут
Мамед. Но хотя оба они принимали самое активное
участие в похищении, мнения их на этот счет резко
расходятся.
— Сперва я его удерживал: и зачем, говорю, та-
кая страсть? Для чего девчонку красть? Ее можно
просто так уговорить, — с сердцем говорит Ахмед.—
А он мне в ответ: «Нет, просто так не уговоришь. Сам
понимаешь: что во мне хорошего? Я не Фархад. Ради
женщины гору рыть не буду». И чего только я с ним
связался, неразумный. Вот уж поистине: прибежал
на запах кебаба, а увидел — осла клеймят!
Второй соучастник, Мамед, держится высокомерно.
Прежде всего он гордо заявляет, что по отцовской
линии он не более не менее как прямой потомок Маго-
мета. А уж колхозный бригадир, так сказать, по со-
вместительству. Что ж, он охотно скажет свое мне-
313
ние, да будет милость аллаха над родителями слуша-
телей.
— Ислам действовал правильно. К чему объяс-
няться девчонке в любви? В коране прямо сказано:
«Мужья стоят над женами за то, что аллах дал одним
преимущество перед другими». Иншалла — если будет
угодно аллаху, исполнится еще наше желание, как
исполнилось ваше, — заключает он, истово перебирая
четки той самой рукой, которой пустил в ход
нож...
О, если бы вы только знали, как возмущены были
жители гор! Однако кое-кому пришлось явно не
по душе, что не зазвучат во дворе Хасана звуки
дафа — свадебного барабана. Что не будут ломиться
подносы от жирной халисы — плова с курицей. Что не
удастся полакомиться сладкой гатой с сахарной на-
чинкой и промочить горло сухим винцом. А главное —
что сорвалось все это по милости какой-то девчонки,
которая задумала сама распоряжаться своей судьбой.
— Да помнишь ли ты, что сказано в коране? —
строго вопрошал отца Ганиры старый сеид — «свя-
той» Шамиль, который появился в доме уже наутро.
И притом не один — с целой делегацией стариков из
того селения, откуда был родом незваный жених.
Хасан даже растерялся. Как он может знать, что
говорится в коране по такому поводу, если он во-
обще не помнит ни одной суры?!
— Так вот, — наставительно продолжал Ша-
миль,— там прямо сказано: «А тех, непокорности ко-
торых вы боитесь, увещайте... и ударяйте их». Ты же,
вместо того чтобы проучить строптивицу, подаешь в
суд на того, кто хотел ее осчастливить.
314
— Но она вовсе не хочет быть им осчастливлен-
ной! — возмутился Хасан.
— Что значит — хочет или не хочет? С каких это
пор стали считаться с желанием девушки? — побагро-
вел Шамиль. — Разве сам Хасан в свое время не дей-
ствовал по законам, чтимым предками? Пусть отве-
тит: умыкал он Айшу или не умыкал?
— Ну, допустим, умыкал, — согласился Хасан.
— Ага! — торжествующе изрек Шамиль.
Но тут Хасан вскипел. Так ведь то происходило
добрых полвека назад! К тому же они любили друг
друга. Но препятствием для их любви стал калым,
который ему, бедняку, пасшему чужие отары, не под
силу было выплатить родителям невесты. Отсюда ведь
и пошел обычай тащить девушку, как вещь, которую
не по карману купить...
.. .Недаром говорится, что беседа как бурдюк: про-
бей дырочку, и потечет. Долго еще пытались прибыв-
шие парламентеры урезонить несговорчивого отца.
— Эх, зря ты шумишь, — пытался возразить страж
старинных обычаев. — Все равно не останутся цветок
в бутоне, слово в сердце, вино в кувшине.
— Не останутся, — соглашался Хасан. — Но две
мои старшие дочки вышли замуж по любви. Пусть и
Ганира сама выберет себе спутника жизни. Да ведь
стань этот выродок ее мужем, он заставит ее в знак
покорности рот платком закрывать и объясняться
жестами!..
Вот как закончилась история, происшедшая не-
давно в шатре старого Хасана, там, где разгуливают
медведи в немодных шубах из натурального меха.
ЧУДО БАБУШКИ ГАЯНЕ
История эта началась со сна. Серго, внуку ба-
бушки Гаяне, привиделось, будто идет он по полю, что
за школой, а там стоит незнакомый старик и что-то
копает. «Что ищешь, дедушка?» — спрашивает Серго.
А старик ему в ответ: «Сперва будет выходить вода,
после воды — камень, а под камнем — церковь обна-
ружится. .,»
Озадаченный внук поведал свой сон бабушке.
Бабка очень разволновалась и потребовала уточнить,
в какое именно время привиделся сон — с полуночи
до третьего часу или же под утро.
Серго смутился так, как будто не приготовил
заданного урока. Краснея и запинаясь, он в конце
концов припомнил, что происходило все «вроде под
утро». Бабка вздохнула с облегчением: «Слава богу,
значит, наверняка сбудется. В отличие от снов, бы-
вающих до третьего часа, которые имеют обыкнове-
ние сбываться лишь на третий, а то даже на пятый
год, предутренние сны сбываются в десяти днях. По-
тому что спящий в те поры тощ, дух его тих, а мозг
не объят парами...»
— А теперь за мной! — скомандовала бабка.
— Куда? — опешил внук.
— Как куда, неразумный? — рассердилась ба-
бушка Гаяне. — Смышленый цыпленок и в яйце писк-
нет. Веди на то самое место...
На поле за школой Серго остановился:
— Вроде тут...
Бабка, недолго думая, опустилась на корточки и
316
принялась проворно разгребать руками неподатли-
вую землю.
— И что это вы задумали, бабуся? — испугался
внук.
— Если ты петух — кукарекай, если знающий —
соображай. Церковь будем искать, вот что...
.. .Мне не раз случалось видеть выставленные на-
показ реликвии — коробочки с египетской тьмой и пу-
зырьки с чихом святого духа. Но никогда не посча-
стливилось присутствовать при том, как нагребалась
эта египетская тьма и начихивались эти флакон-
чики.
И вот теперь мне выпадал совершенно неожидан-
ный случай — побывать у самых истоков такого чуда.
И я отправилась в поселок Вале.
Жизнь поселка с его шахтой, регулярно выдаю-
щей на-гора уголь, с его школами, с отличным До-
мом культуры и благоустроенными домами для шах-
теров, пожалуй, текла бы в привычном ритме, если
бы не эта история.
Впрочем, на месте происшествия все в один голос
принялись уверять меня, что виновата-де во всем
одна бабушка Гаяне с ее косными, отсталыми, допо-
топными взглядами.
— Такой серый, такой темный, такой несозна-
тельный элемент, и еще, понимаешь, берет и крутит
мозги людям! — с огорчением сетовали в райкоме
партии.
— Приезжает, видишь ли, со своих гор к сыну и,
будучи даже непрописанной, сбивает с толку по-
стоянно прописанных, — сердились в милиции.
— Старая, в два раза старше советской вла-
317
сти, — возмущались комсомольские вожаки, — а вот,
видите ли, наших ребят на такое дело увлекла!
— Да что же это за вездесущая и всемогущая ба-
буся? — не выдерживаю наконец я.
И мне рассказывают, что бабушка Гаяне, которая
за всю свою жизнь так и не научилась читать, слывет
великим знатоком по части «чтения снов». Имя свое
подписать не может, в руках карандаша никогда не
держала, а говорит, как пишет. Неграмотная-негра-
мотная, а в точности берется растолковать, что долж-
но произойти наяву после сна.
Привиделось, например, человеку, что его сожрала
акула. Просыпается этот человек в холодном поту.
И ни жив ни мертв — к бабке. А та только посмеи-
вается:
— Акула, говоришь, тебя сожрала, дорогой? Так
это же к счастью. Имей в виду, быть проглоченным,
разжеванным, искусанным — всегда радость означает.
И наоборот. Кушал человек во сне сдобу. С таким
аппетитом, что даже слюнки текли. А бабушка Гаяне
озабоченно качает головой:
— Белую булочку, говоришь, дорогой, кушал?
С аппетитом, говоришь? Плохи твои дела, дорогой.
Ждет тебя черная измена.. >
...— И что же, внучек тоже поверил бабке и стал
копать? — спрашиваю я. — Конечно, ребенка легче
обдурить, чем взрослого.
— Ребенка? — переспрашивает мой собеседник. —
Хорош ребенок! Двадцатый годок парню миновал.
Крепильщиком на шахте работает. В одиннадцатом
классе вечерней школы учится. И между прочим, ком-
сомолец.
318
— Стало быть, комсомолец попытался отговорить
бабку от нелепой затеи?
— Серго сказал примерно такие слова, — невоз-
мутимо продолжает мой собеседник: — «И какая вы,
право, бабуля, отсталая. Ну кто в наш век копает
землю голыми руками?» И убежал.
Я облегченно вздыхаю.
— Но вскоре он вернулся. И не один, а с двумя
товарищами, тоже комсомольцами, — все так же не-
возмутимо продолжает мой собеседник.
— Понимаю, — обрадовалась я, — и они все вместе
принялись отговаривать бабку.
— И они все вместе, — мрачно констатирует мой
собеседник, — принялись откапывать приснившуюся
церковь. Рыли ребята в поте лица, безо всякой пере-
дышки. А бабка только крестилась от радости, глядя,
как дружно летят комья. Наконец показалась вода.
Ничего особенного в этом не было — здесь много
грунтовых вод. Но бабушка Гаяне истолковала все
по-своему: «Чудо! — Бабушка благоговейно перекре-
стилась.— Сон в руку! Вот уж действительно,* мыш-
ка хоть и мала, а большие сны видит! Чудо сверши-
лось! Это я вам говорю!»
...Забыв про старческие хвори, бабушка Гаяне
носилась по всему поселку, направо и налево расска-
зывая о «чуде». А так как находятся еще — увы! —
легковерные, которым скажи: «Мой палец — огу-
рец»— и они прибегут с солью, то на следующий же
день к яме прибежали женщины с кружками, молоч-
ными бутылками и бидонами. Они взахлеб пили ки-
шащую бактериями чудотворную водицу и обмазыва-
лись липкой, также чудотворной грязью...
319
«Из уст в уста и иголка становится бревном»,—
говорит мудрая армянская пословица. Весть о «чуде»
с каждым днем обрастала все новыми подробно-
стями.
— Внук бабушки Гаяне своими глазами видел во
сне, будто какой-то старик копал землю за школой
и вырыл церковь, — шептала одна.
— Не церковь, собор, — уточняла другая.
— Недаром, видно, привиделось мне, будто бо-
дает меня рыжая корова, — многозначительно зака-
тывая глаза, присовокупляла третья. — Бодает себе
и бодает. И чего ей, думаю, от меня надо?..
А одна взбалмошная особа, наслушавшись про
сновидения, вовсе потеряла сон и вздумала отпра-
виться к яме ночью. Потом нарассказала она такие
вещи, что люди просто диву дались. Подходит она
и видит, будто кружит возле ямы какой-то старик.
Карманным фонариком кругом посвечивает и ру-
гается на чем свет стоит. Причем голос у него точь-в-
точь такой, как у колхозного сторожа Тевелева.
И так он это отчетливо произносил: «Вай! Что за
глупцы! Хуже саранчи посевы попортили!» Но, ко-
нечно, то был вовсе не колхозный сторож, а тот са-
мый старик, которого видел во сне внук бабушки
Гаяне.. -
.. .Ажиотаж возрастал не по дням, а по часам.
— Что вы делаете, неразумные! — пытался обра-
зумить копающих колхозный сторож Тевелев. — Да-
лось вам это чудо, будь оно неладно! Чудес не бы-
вает. На этом поле уже ничего не вырастет!
Но никто его не слушал. Яму продолжали углуб-
лять и расширять.
320
.. .На пятый день событие достигло кульмина-
ции — на дне ямы был обнаружен крест.
— Великое предзнаменование! — зашелестели ку-
мушки.
— Перст божий указующий, — многозначительно
изрекла бабушка.
— Не иначе — древний крест времен Иисусовых, —
закрестилась густо обмазанная жидкой грязью ста-
рушка Эминар.
И пошло... И пошел крест по рукам. К нему при-
кладывались, тыкали его детям, целовали...
.. .Сказать по правде, во всей этой истории меня
больше всего интересовал Серго. Я решила побывать
у него дома.
Жили Багдасаряны в одном из новых домов, вы-
строенных для шахтеров, в хорошо обставленной
квартире. Я застала дома не всю семью — дети были
в школе, отсутствовала и бабушка Гаяне.
— Уехала восвояси. Пусть она туда доедет, об-
ратно не вернется, — с сердцем говорит отец Серго,
Нерсес Багдасарович.
Он тоже склонен винить во всем свою тещу. Хотя,
между прочим, все происходило на глазах у самого
Багдасаряна-старшего, отца Багдасаряна-младшего,
и бригадира бригады, в которой работает Серго, и
члена партии с двадцатилетним стажем.
— Недоглядел... Не придал значения... Хватит
ли одного ума и зимой и летом? — невразумительно
оправдывается он.
Итак, в семье проглядели. Ну а в школе, где
учится Серго?
321
В школе, оказывается, на его поступок вообще по-
смотрели сквозь пальцы.
— Он же рабочий на шахте, — отговаривается ди-
ректор. — Пусть там и беспокоятся.
— Но ведь это же ЧП! Чрезвычайное происше-
ствие! — волнуюсь я.
Стук в дверь выручает директора.
— Войдите! — обрадованно кричит он. — Да вхо-
дите же!
В дверь нерешительно просовывается светлый чуб-
чик.
— Тебе что, Горевой? — спрашивает директор.—
С урока, что ли, выгнали? Добаловался?
Парнишка лет двенадцати продолжает хранить
молчание. Только щеки его краснеют под цвет пио-
нерского галстука.
— Ну, сумел набедокурить, умей и ответ дер-
жать, — уже строго требует директор.
— Это я сделал тот крестик. — Горевой шмыгает
носом, чтоб не разреветься.
— Какой еще крестик? — недоумевает директор.
— Да тот, что в яме нашли. Я его из пластмассо-
вой тарелки выпилил. Нам с ребятами охота была по-
смотреть, как они его найдут. Мы не думали, что та-
кая катавасия получится. Теперь эти тетки стали
врать, будто крестик святой. А какой он святой, когда
я сам его вот этими руками сделал, — и он показы-
вает свои руки — шершавые, оттого что их не выти-
рают досуха, в ссадинах и цыпках — словом, такие,
какие обычно бывают у всех мальчишек...
.. .Вы, наверно, хотите знать, как закончилась исто-
рия с чудом? Так вот слушайте...
322
.. .Рыли уже целую неделю, так сказать, на глазах
у удивленной публики. Развязка произошла лишь на
восьмой день. Между прочим, потом бабушка Гаяне
уверяла, что именно в восьмую по счету ночь она
смеялась во сне. А смеяться во сне — нехорошая при-
мета: жди больших неприятностей и досаду через со-
рок восемь часов.
Теперь трудно установить хронологическую зависи-
мость того сна от последовавших затем событий. Но так
или иначе, а неприятности наконец начались. Прав-
да, не через сорок восемь часов, но все же собралось
комсомольское собрание, на котором Серго Багдасаря-
ну был вынесен строгий выговор с предупреждением...
Что же касается ямы, то ее закопали всем наро-
дом. Пришли возмущенные колхозники, шахтеры,
школьники и закопали.
На том месте снова колхозное поле. Правда, кор-
неплодов там не соберешь — их потоптали.
— Но зато там не дали созреть и чуду, его тоже
выкопали с корнем, — оправдываются те, коим ве-
дать надлежит. И добавляют: — А ведь все наделала
эта бабка Гаяне, не будь ее...
На этом, собственно, и кончается история. Но у
меня гвоздем засела мысль: а только ли в одной
Гаяне дело? Не знаю, может быть, под влиянием
этого, только в ночь перед самым отъездом мне тоже
возьми и приснись сон. Спускается будто с облаков
заведующий отделом пропаганды и агитации Ахал-
Цихского райкома партии Меквибашвили и призем-
ляется неподалеку от какого-то сельсовета.
— Где я? — он с удивлением осматривается кру-
гом. — Ив какую это даль меня занесло?
323
— Какая же это даль? — в свою очередь удив-
ляется мужчина в брезентовом плаще. — Всего в
каких-нибудь двух десятках километров наше селение
Наохреби от райцентра.
— Ты меня, конечно, знаешь? — Заведующий сни-
сходительно улыбается. — Я — Меквибашвили.
Мужчина в плаще внимательно вглядывается в
лицо спустившегося с облаков. Отрицательно качает
головой:
— Откуда нам тебя знать? Ты ведь, наверно, не
часто внизу-то бываешь?
Меквибашвили смущен. Он отходит в сторонку и
видит группу людей. «Не иначе как собрались шко-
лу отремонтировать, — обрадованно думает заведую-
щий. — Помнится, мне еще несколько лет назад до-
кладывали, что школьное помещение здесь из рук вон
плохое».
— Что тут происходит? — Намереваясь подогреть
энтузиазм масс зажигательной речью, заведующий
пробирается вперед.
Ему словоохотливо поясняют, что, мол, ничего осо-
бенного не происходит — как обычно, идет целование
креста.
— А подать сюда эту бабку Гаяне! — загремел
Меквибашвили.
— При чем здесь Гаяне? — удивились люди. — За-
правляют всем два деда — Андресян и Микаелян.
А сыновей их ты должен знать — они ведь известные
люди в районе.
Меквибашвили поспешно усаживается на быстро-
ходное автооблако и отбывает в рай... центр, чтоб
метать гром и молнии сверху...
324
«И к чему мне такой сон приснился? — раздумы-
вала я. — Неужели к тому, что в Ахалцихском районе
начнут наконец всерьез заниматься антирелигиозной
пропагандой?»
Жаль, не догадалась я запомнить, был ли сон
предутренним, — ведь, согласно толкованию бабушки
Гаяне, предутренние-то сны вскоре сбываются...
МУЖ НАПРОКАТ
Недаром люди говорят, что дом мужа — раска-
ленная жаровня. Вот судите сами: любимым цветком
была у бригадира садоводческой бригады Абулька-
сима его жена Фатьма. А явился он однажды домой
сильно навеселе — и зачахла вся его семейная жизнь
на самом корню.
— Вот как! — завопил разгневанный супруг. —
Значит, меня не уважают в собственном доме! По-
смели пообедать без меня! Нет, ты мне больше не
жена. Знай: на том свете будешь мне только сестрой.
Развод...
— Одумайся, Абулькасим! — в ужасе всплеснула
руками жена.
— Развод! — гремел муж.
— Умоляю тебя, не произноси этого ужасного
слова в третий раз! — зарыдала жена.
— Развод! — с пьяным упрямством отчеканил
муж.
После этого несчастной Фатьме оставалось только
собрать вещи и отправиться к родителям. Ведь закон
шариата строг: стоит мужу сказать три раза слово
«развод» — и кончено. Брак аннулирован...
Уже наутро, протрезвев, Абулькасим горько по-
жалел о ссоре. Во-первых, он любил свою жену, а
во-вторых, заботы, как обвал в горах, обрушились на
его неразумную голову: дети плачут, скотина мычит,
печка не растапливается, еда не варится. Словом, не-
обходимо было вернуть Фатьму, и вернуть как можно
быстрее. Однако сделать это оказалось не так-то про-
326
сто, ибо закон шариата требует, чтобы она прежде
снова была выдана замуж, уже за другого, и разве-
лась со вторым мужем. Только после этого она может
вернуться к первому.
«Где взять мужа для моей жены?» — ломал голову
Абулькасим. Он знал — существует такая категория
«мужей напрокат». Их берут во временное пользова-
ние, как, скажем, пылесос или стиральную машину.
Обговаривают плату за амортизацию, уславлива-
ются о гарантийных сроках. Но вот беда — где найти
такого мужа напрокат? В газетах таких объявлений
не печатают. В справочном бюро тоже не узнаешь.
И незадачливый муж решил обратиться за советом
к мулле.
— Это будет тебе стоить трехгодовалой буйво-
лицы, — после глубокомысленного молчания изрек
мулла.
Абулькасим задумался. Одно из двух — или поте-
рять жену, но остаться со скотиной, или, наоборот,
обрести жену, но потерять скотину.
— Веди к прокатчику, — решился он наконец.
— Зачем вести? — приосанился мулла. — Чем я
сам не жених?
Абулькасим даже со смеху покатился. Ничего себе
парочка — красивая молодая женщина и этот дрях-
лый старикашка! А впрочем, это даже к лучшему.
И мужчины ударили по рукам...
.. .Миновали три положенных дня и три ночи, а
Фатьма все не возвращалась к нетерпеливо поджи-
давшему ее супругу. Миновали и четвертые сутки. На
пятое утро соломенный вдовец не выдержал, сам при-
бежал к мулле.
327
— Где моя жена? — еще с порога закричал он.
— Нет у меня твоей жены! — недоуменно развел
руками мулла.
— Как так нет? — разгорячился Абулькасим.—
Я же сам привел тебе мою жену, чтоб она стала
твоей! А теперь ей пора уже снова стать моей.
— Не надо спешить, сын мой. Аллах никогда не
спешит, — молитвенно закатив глаза, прошамкал ста-
рик.— Уж если суждено мне по воле всевышнего на
склоне лет моих испить из чаши блаженства, то не-
ужели я, неблагодарный, нечестиво отторгну ее от
уст своих?
Так и пришлось несчастливому ретироваться ни с
чем. И неизвестно еще, как бы вообще кончилась вся
эта история, если бы сама Фатьма, под покровом
ночи улизнув от ненавистного муллы, не примчалась
в дом своего мужа.
Справедливости ради следует заметить, что другие
«мужья напрокат» возмущались поступком муллы:
— Вай, как нехорошо! Договорились на три дня —
зачем нарушать? Не по-мусульмански...
СПАСИБО ЗА... КЛЕВЕТУ
С тех пор как завкадрами областной конторы Гос-
страха получил заказное письмо из одного дальнего
района, он стал сам не свой.
— Что с вами, Гасан Гасанович? — сочувственно
спрашивали окружающие.
— Ума не приложу, что делать, — сокрушался на-
чальник.
— Уж не захлебнулся ли в бане кто-нибудь из не-
застрахованных? — всполошились сотрудники.
— Нет, не захлебнулся, — устало отмахнулся
зав. — Беда стряслась с самим инспектором.
— С кем именно?
— Знаете Дмухара? Так вот с ним и произошло
несчастье. Кстати, какого вы мнения о нем, това-
рищи?
— Прекрасный работник. Дельный. Добросовест-
ный, — в один голос подтвердили все.
— Тем хуже, тем хуже, — вздохнул Гасан Гасано-
вич.— Но раз Дмухар такой хороший парень, мы
должны ему помочь. Не можем же мы оставить това-
рища в беде. И поэтому наша прямая обязанность,
наш долг, более того, наше прямое дело — оклеветать
его.
Лица сотрудников недоуменно вытянулись. Глухо-
ватый бухгалтер был уверен, что ослышался. Но Га-
сан Гасанович снова во всеуслышанье подтвердил:
— Да, мы обязаны его оклеветать. И чем скорее,
тем лучше. А то как бы поздно не было.
И он вкратце разъяснил им план действий...
329
Сотрудники оказались людьми чуткими и отзыв-
чивыми. С легкой автоматической ручки уполномочен-
ной на то секретарши полетело в сельсовет письмо —
плод коллективного вдохновения и потуг. На пяти
страницах от имени некоей девицы бросалась на
Дмухара тень эдакого донжуана не только в рай-
онном, но и в областном масштабе.
«И на прощанье он мне бросил: сколько бы ты ни
мяукала, ты больше не моя кошка», — прочитали в
сельсовете. Прочитали и ахнули. И пополз по аулу
хабар — мол, Дмухар-то, оказывается, такой-сякой...
Но знаете, кто больше всего радовался слуху?
Представьте — сам Дмухар.
Почему? Да потому, что родители его — люди ста-
рых устоев — подыскали сыну невесту. Сам Дмухар,
между прочим, и мысли о женитьбе не имел, а в доме
уже свадьбу готовили.
— Да я с той девушкой двух слов не сказал. Мо-
жет, она и не по душе мне придется, — попробовал
возразить жених поневоле.
— Откуда знать ослу, что такое финик? — после-
довал ответ. — Родители выбирают. Сыновья же-
нятся. Испокон веков так ведется...
Вот тогда-то, отчаявшись уладить все мирным пу-
тем, Дмухар и решил обратиться за помощью.
Скажем прямо — затруднительное положение у
адресата, когда его вдруг начинают слезно умолять:
«Будьте добры, не откажите в любезности, напишите
на меня клевету. Ну что вам стоит, дорогие това-
рищи?» Способ, что и говорить, несколько странный.
Однако, как показали дальнейшие события, эффек-
тивный. Ибо свадьба-то не состоялась..,
330
ТОЧНЫЙ ПРОГНОЗ
Земля в то лето как пересохший чурек сделалась.
Давно бы следовало размочить этот чурек. Но дождя
и в помине нет. Забеспокоились колхозники — пропа-
дет урожай, наверняка пропадет! И тут неожиданно
на помощь пришел мулла.
— Хотите дождь? Пожалуйста, будет вам
дождь, — с готовностью пообещал он. И при этом на-
мекнул, что за белые барашки облаков на небе тре-
буется принести в жертву белых барашков на земле.
И тогда всемилостивейший за каждую каплю крови
жертвенного животного откапает, точно как из пи-
петки, каплю небесной влаги. При этом не следует,
однако, забывать, что баран с жирным курдюком
лучше умаслит аллаха, чем тощий ягненок.
И что бы вы думали? К вечеру двор возле сакли
муллы напоминал воскресный базар. Овцы, с тоской
поглядывая на своих превращенных в шашлык пред-
шественниц, нервно блеяли лебединую песню. Но са-
мое удивительное было, пожалуй, не в том, что люди
поверили мулле. А в том, что обещанное муллой дей-
ствительно сбылось. Наутро... полил дождь. Да еще
какой!
— Хорошо, что мы послушали святого человека,—
говорили те, кто недосчитывался в хлеву скотины.
— Хорошо, что я послушал радио, — посмеивался
про себя мулла, подсчитывая по головам так легко
доставшихся ему баранов. Ведь кто-кто, а он-то знал,
что предопределение аллаха делается обыкновенным
бюро прогнозов, расположенным отнюдь не на небе-
сах.
331
— Но почему же не слушали эту сводку другие? —
поинтересуется читатель.
Э, да это не так-то просто. Ведь в ауле, где все
это происходило, нет радио.
Хочешь слушать — отправляйся за много киломе-
тров в соседний аул. А люди, между прочим, рабо-
тают. Мулла — единственный человек в селении, у
которого свободного времени хоть отбавляй...
ДЕДУШКА МАДЖИД ЖЕНИТСЯ
Отозвав к плетню своего двадцатилетнего внука,
дедушка Маджид с таинственным видом попросил
ссудить ему десять рублей.
— Да на что тебе? — удивился внук, зная, что в
доме есть и чем трубку набить и что в рог налить.
— Эх, дорогой, вершина горы в тумане, а голова
человека в заботе, — прошамкал старик. — Брак
оформить надо.
— Какой брак? У меня еще и девушки на примете
нет! — рассмеялся внук.
— При чем тут ты? — досадливо сморщился дед.—
Женюсь-то, между прочим, я.
Ну и шутник этот дед. Восемьдесят стукнуло, а
за острым словцом в кисет не полезет. Что ж, балагу-
рить так балагурить.
— И на ком же ты женишься, дедушка, если не
секрет?
— На твоей бабке Фатьме, конечно, на ком же
еще? Казалось бы, если осел уже в воде, зачем его
звать пить? — Дед так сокрушенно замотал лысой го-
ловой, что внук понял — ему не до шуток. — Так нет,
наш мулла, пошли ему аллах чесотку, только ногтей
не давай, объявил вдруг, что...
Однако узнать, что объявил мулла, внуку так и не
удалось — из сакли напротив раздались неистовые
крики.
— Валлах! И куда только глядели мои глаза! —
вопил хозяин. — Хороша невеста без зубов. Нет, не
женюсь на тебе. И не уговаривай!
333
— Шайтан, что ли, в тебя вселился, Магомед? —
урезонивал старческий женский голос. — За все пять-
десят лет, что мы женаты, не случалось с тобой та-
кого.
— Э нет! Дудки! — орал мужчина. — Те пятьдесят
в счет не идут. Теперь все сначала. Теперь я холостой
джигит. И буду сватать внучку соседа.
Видно было, как он напялил на плешивую голову
папаху и молодцеватой походкой направился к вы-
ходу. Хлопнула дверь. И одновременно раздались
вопли безутешной Айши и дребезжащий фальцет «же-
ниха»: «Я встретил девушку, полумесяцем бровь...»
...И поползли по всему аулу хабары — слухи. Од-
ни верили. Другие сомневались. Но вскоре появилась
на улице странная процессия. Прихрамывая, ковьв
ляли седобородые старцы в пронафталиненных чер-
кесках. Следом семенили старушки в черных парад-
ных шалях.
— Это мой дедушка жениться пошел! — заносчиво
похвастался игравший чабана малыш.
— Подумаешь, удивил! — фыркнула изображав-
шая овцу девчушка. — Моя прабабка тоже себе же-
ниха подцепила...
.. .Мысль заново оженить всех женатых стариков
(молодежь-то регистрируется в загсе) клещом вце-
пилась в муллу Сулеймана. Неважно шли дела у
муллы. Весь доход — похороны. А на стариков теперь
надежда плохая — в горах полно таких, которым пе-
ревалило за сто. Похоже, скоро совсем умирать разу-
чатся. Вот тогда-то и осенило муллу — а что, если
объявить все прежние браки недействительными?
И что же? На сей раз повезло. Столько набрал, что и
334
на жирный плов хватило, и на сладкую халву оста-
лось.
.. .Но клещ продолжает зудить муллу. Неизвестно,
правда, что он еще изобретет, но изобретет непре-
менно. Может быть, объявит несуществующими всех
родившихся. Кто захочет доказать, что он жив,—
пусть платит. А может быть, наоборот, посчитает
членами колхоза все мертвые души? И тогда пусть
живые раскошелятся за мертвых...
ГЕРР ПРОКОПОВ МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ
Карета «Скорой помощи» доставила в городскую
больницу женщину. В кармане ее вязаной кофточки
нашли пенсионную книжку Юлии Павловны Сали-
ховой, инвалида второй группы.
— Попытка отравления. Выпила соляную, — кон-
статировал врач.
Широко раскрытыми глазами больная с ужасом
смотрела вокруг, куда-то порывалась бежать и шеп-
тала в бреду пересохшими, в кровь искусанными гу-
бами:
— Слышите? Это голос самого святого духа: «Где
нечестивая грешница Юлия? Схватите ее. Она не-
тверда в вере. Пусть поплатится за это!»
Юлия Павловна действительно поплатилась. Же-
стоко поплатилась. Жизнью. За что?
Перед смертью, придя в себя и умоляя врачей
спасти ее, Салихова многое рассказала.
Рассказала, что два года назад вступила в секту
пятидесятников, что сделала это исключительно ради
сына, которого ей, одинокой женщине, там пообе-
щали направить на путь истинный. Однако, невзирая
на горячие мольбы богу и щедрую дань общине, ве-
ликовозрастное чадо продолжало лазить по чужим
карманам. Тогда Юлией Павловной овладели сомне-
ния, и она задумала выйти из секты. Но не тут-то
было! «Братья» и «сестры» накинулись на нее, укоряя
в недостаточном усердии. И добились своего! Искуп-
ление грехов стало ее навязчивой идеей. Юлия Пав-
ловна перестала спать по ночам, потом не в состоянии
336
стала работать, потом превратилась в немощного ин-
валида.
Теперь она часами простаивала на молитвенных
собраниях, ожидая, что и на нее снизойдет святой
дух. Но тщетно. Дух продолжал почему-то упорно ее
игнорировать. Зато в других, прямо на глазах у
обескураженной Юлии Павловны, вселялся запросто.
Вдруг начинала хрустеть костяшками пальцев и вы-
крикивать какие-то цифры бухгалтер стекольного за-
вода Екатерина Бойко. Сперва Юлия Павловна по
простоте душевной приняла их за итоги годового
отчета. Но ей с укоризной разъяснили, что цифры
эти — двузначные и что тайный их смысл доходит
только до избранных.
Но, как ни громко кричала бухгалтерша, находи-
лись такие, в которых дух проявлялся сильнее.
— Вижу! Огненный столб вижу! — зычно провоз-
глашала Анастасия Сластина, и все как подкошенные
валились плашмя.
И неизвестно, сколько бы еще так лежали, прижи-
маясь лицами к затоптанным плитам пола, если бы
святой дух вдруг не принимался за Николая Грин-
ченко. Тот, сердечный, начинал так дергаться и тря-
стись, как будто одновременно болел пляской святого
Витта и тропической лихорадкой. При этом его силь-
ные, натруженные рабочие руки беспомощно болта-
лись из стороны в сторону.
Одновременно с Гринченко дух свирепствовал и
в Надежде Вашуркиной. Она ползла, с трудом пере-
двигая грузное тело, рискуя разбить коленные ча-
шечки о каменные плиты пола. И единоверцы, зами-
рая от страха, ждали, кто станет ее очередной жерт-
337
вой. Ледяная рука пророчицы вдруг хватала чье-то
плечо, и на всю комнату слышался зловещий шепот:
— Мало в тебе веры. Соблазн от мира сего у тебя
велик.
И все чаще рука Вашуркиной хватала плечо Са-
лиховой.
Рыкала и рвала на себе одежду пророчица мест-
ного масштаба Пелагея Кузьмина, по прозвищу «Бо-
рина мама». Рыкал в такт и осторожно по шву рвал
на себе тенниску, купленную на деньги верующих, и
ее сынок Борис — здоровый молодой увалень, бро-
сивший в угоду матушке работу.
Страстно бия себя в грудь, с отрешенными ли-
цами, как всегда вместе, держалась неразрывная
троица — Авраам, Ева и Сарра — здоровенный парень
и две худосочные девицы. О них в общине говорили с
благоговением: молодые, а вот дали же обет безбра-
чия. Даже поселились в одной комнате, чтобы под-
держивать друг друга в нелегком для их возраста
решении. Но зато от соседей по квартире не укрыва-
лось, что все трое «отрешенных», нареченных биб-
лейскими именами, — самые обыкновенные сожители.
И что Авраам — он же слесарь Лев Бойченко — не-
редко таскает за волосы «помазанниц божьих» мед-
сестру Раису Ходус и швею Лидию Александрову.
Как всегда, притаилась в углу мрачная мужская
фигура. Сильно спадать с тела стал Иван Никитич
Прытков, то и дело приходится поправлять сползаю-
щие брюки. Да и как тут не похудеть! Жена, эта
упрямица, продолжает ходить в церковь. Отсюда и
двойной расход: ей на попа, ему — на проповедника.
Теперь у них деньги врозь и хозяйство — врозь. Даже
338
готовит каждый сам себе особо. Впрочем, и готовить
стало особенно нечего...
А брат Иван все читал и читал проповеди. Все тре-
бовал готовиться к загробной жизни. Все уверял, что
земное существование временно, бренно, малозна-
чаще. ..
Рассудок Салиховой мутнел все больше. Оконча-
тельно сбитая с толку, запуганная, она решила по-
кончить со своей «недостойной земной жизнью»...
Она умерла от ожога сильно действующей кис-
лоты. Но верней было бы сказать, что человек погиб,
обжегшись на религиозном фанатизме...
.. .Уже порос травой могильный холмик, где по-
коится тело несчастной женщины, а в краснодарской
общине пятидесятников по-прежнему «радеют во
славу божию» до истерических колик, до потери со-
знания. И проповедник умиротворенным взглядом об-
водит склоненные спины братьев и сестер. Более ста
спин прибавилось с тех пор, как обосновался он в
этой общине. А у брата Ивана — неиссякаемый запас
слов, чтобы очернить порядки, существующие на со-
ветской земле. Нет, несчастная Салихова — не един-
ственная его жертва. Разве религия, которую он ис-
поведует и которая запрещает людям работать, ле-
читься, смотреть кино и читать газеты, — разве эта
религия не калечит и душу и тело?
И вдруг однажды во время очередного радения
прозвучал как гром среди ясного неба вопрос:
— Братья и сестры! Да знаете ли вы, кто такой
брат Иван?
Все головы повернулись к тому, кто посмел нару-
шить святость обряда.
339
— Есть ли среди вас люди, потерявшие в войну
близких? — снова спрашивает брат Петр Иванов.
Тишина такая, что слышно, как вокруг дома,
охраняя нелегальное собрание, ходит «патруль».
— Сына я потеряла, — наконец еле слышно шеп-
чет одна сестра.
— Муж не вернулся с войны, — вздыхает дру-
гая.
— Вот здесь черным по белому написано, — гово-
ривший вытаскивает из кармана газету и гневно по-
трясает ею, — здесь написано, что руки этого святого
брата Ивана обагрены кровью наших близких.
Проповедник бледнеет как мел. По лицу его и по
шее бегут крупные капли пота...
— Пощадите, братья и сестры во Христе, — лепе-
чет он.
— А ты щадил? ..
.. .Иван Терентьевич Прокопов появился в Крас-
нодаре два года назад. Прибыл он вместе с женой —
Анной Тимофеевной — из мест заключения, где и про-
изошла трогательная встреча бывшего немецкого по-
лицая и бывшей участницы банды украинских нацио-
налистов. Уже с первого взгляда они воспылали друг
к другу горячей любовью и решили продолжать свой
жизненный путь рука об руку. Однако, здраво при-
кинув, что времена теперь не те, они «перекрестились»
и стали... пятидесятниками. Приехали они в Красно-
дар уже по заранее полученному адресу. Анастасия
Сластина — фанатичка и местная заводила — приняла
парочку с распростертыми объятиями.
— А почему бы тебе, брат, не стать у нас пропо-
ведником? — предложила вскоре Анастасия.
340
— А что для этого нужно? — осторожно поинте-
ресовался «брат».
— Переводчиком между богом и людьми сможешь
быть?
Условие было просто чепуховым для того, кто слу-
жил переводчиком в гестапо.
— А тайну блюсти сможешь? — снова последовал
вопрос.
Нашла в ком сомневаться! Немало тайн немец-
кой полиции довелось ему услышать. Да шепни он
хоть словечко партизанам, сколько жизней было бы
спасено!
— А перевоплощаться сможешь? — настырно до-
пытывалась Сластина.
Впрочем, она ведь не знала, что матерый преступ-
ник Прокопов менял не только подданство, но и имя,
что по его личной просьбе имя Иван было сменено
на Ганса, а «за особые заслуги перед райхом» был
он причислен к арийской расе.
— А радеть сможешь?
— Это что еще за штука такая?
— Ну, дрожать мелким бесом, — пояснила «сестра».
Уж кто, как не он, знал, что такое дрожать. Стои-
ло только вспомнить, как он чувствовал себя при под-
ходе советских войск и во время суда военного три-
бунала.
— А грехи отпускать сможешь?
Конечно, сможет. Да и какие, собственно, грехи
у этих людей? Сущие пустяки по сравнению с его
грехами. Военный трибунал даже приговорил его к
расстрелу, а потом сделали скидку на молодость —
ведь он всего 1919 года рождения...
341
И Прокопов сделался проповедником...
Но теперь, когда стала известна вся его подногот-
ная, он, конечно, не сможет оставаться здесь. Спешно
сложив чемоданы с добром, нажитым за счет верую-
щих, он решил направить свои стопы из Краснодар-
ского южного края в Красноярский северный. Там
еще не знают его истинного лица. Не повезет — снова
перекочует в другое место. Мало ли еще легковерных,
которых можно дурачить и за счет которых можно
жить припеваючи? Скольким еще он уже мысленно
уготовил участь несчастной Салиховой...
ОДНО ИЗ ДВУХ
Представьте себе, что вам здорово повезло: при-
езжаете в совершенно незнакомый город и с ходу
устраиваетесь в новенькой гостинице. Более того, вас
даже запирают снаружи, так как на пять номеров по-
лагается всего один ключ. Словом, созданы все усло-
вия для просмотра полнометражного сна из семи
частей. Но не тут-то было. Внезапно вас будит крик.
Спросонок бросаетесь к двери. Тщетно — она плотно
заперта. Тогда, преисполненный решимости, вы ре-
шаете лезть в окно. Высоковато.
— Что тут происходит? — стоя на подоконнике,
кричите вы стоящему внизу ночному сторожу, ибо
перспектива вывихнуть сразу обе ноги вам как-то не
очень по вкусу.
— А ничего не происходит, ханум, — сторож не-
возмутимо сплевывает сливовую косточку.
— Так чего же они так кричат?
— Для порядка и кричат, ханум. Непонятливый
ты человек, однако. У вас в Москве свой механизм —
куранты называется. У нас свой — азанчи называется.
Не знаешь, кто такой азанчи? Помощник муллы, вот
кто. Его дело кричать с минарета. Как услышишь с
минарета: «Молитва лучше сна, молитва лучше
сна», — значит, вставай и беги в мечеть молиться. По-
том второй раз крикнет — опять беги. Потом третий —
тоже беги. И четвертый — беги. И пятый. И так каж-
дый раз — все бросай и беги. Правоверный мусуль-
манин должен сновать весь день как белка в ко-
лесе.
343
— Да, но когда же тогда правоверному мусуль-
манину работать? — удивляюсь я.
— Валлах! Какой ты непонятливый человек, ха-
нум. Так ведь одно из двух — или работать, или мо-
литься. Теперь понимаешь?
Чего же тут не понять, — конечно, я отлично пони-
маю: работать правоверному мусульманину некогда.
— А вот я ухитрился, ханум, — в голосе сторожа
удовлетворение, — ночным сторожем устроился. Лов-
ко вышел из положения, не правда ли, ханум? — Ион
сплевывает сливовую косточку.
ПОЧЕМУ МУЛЛА ТОРОПИТСЯ
По улице аула шипящим красным гусаком мчится
мотоцикл. Пыль так и вьется над седой с чернью ка-
ракулевой папахой лихого водителя.
— Опять мулла на третьей скорости жмет. Не
иначе как на третьи поминки торопится, — недовольно
качают головой односельчане.
Зато сам мулла Сатали очень доволен. Нет, не
про него сказано: «Пригласи муллу сразу в два ме-
ста, так он с досады лопнет». Лишь бы покрышки не
лопнули. А сам он и в десять домов успеет. И пусть
себе машина считается изобретением шайтана. Он,
мулла Сатали, не побоялся традиционного мула заме-
нить мотоциклом.
Более того, он даже вместо корана пользуется
портативным магнитофоном новейшего выпуска. Не
надрывать же в век расщепленного атома горло, вы-
крикивая молитвы. Эзан новорожденному, так же
как и наставления усопшим — ответы ангелам смерти
при заполнении соответствующего ордера на получе-
ние потусторонней жилплощади, — все можно наго-
ворить на пленку. А потом стоит только включить
кнопку, и магнитофон за тебя все отбарабанит. Ко-
нечно, мулла-автомат, или автоматический мулла,
сперва не очень пришелся по вкусу верующим. Од-
нако потом ничего. Притерпелись. Но то ли еще им
предстояло!
Однажды мулла, приступив к намазу, включил
магнитофон. Вдруг из полированного ящичка понес-
лось:
345
Бродяга я-а-а-аа,
Бродяга я...
Верующие опешили.
Но жалобный голос Раджа Капура и строгое лицо
муллы Сатали все же возымели свое действие. И, успо-
коившись, легковерные стали как ни в чем не бывало
бить себя в грудь и плакать навзрыд...
Бывало и почище. Раз Сатали произнес «Бесме-
ле» — «во имя аллаха милостивого» — религиозную
формулу, которой принято начинать всякое дело, а
магнитофон как рявкнет:
Беса ме, беса ме мучо...
Впрочем, и здесь ему удалось выкрутиться. Сва-
лить на то, что аппарат, мол, несовершенный, иска-
жает звук.
Но магнитофон —это еще не все.
Ох, как многое в религиозном ритуале хотелось
бы ему, мулле, еще автоматизировать и механизиро-
вать.
«Ла хавла» — «будь что будет», как говорится в
коране, а вот он возьмет да и обзаведется, во славу
аллаха, арифмометром для подсчета выручки. Жаль,
не изобрели еще четкосчитатель! Сейчас бусинки че-
ток предназначены только для отсчета молитв и по-
клонов вручную. А вот бьешь ты поклоны или нет,
а эдакий специальный аппаратик их знай себе все
равно отсчитывает! Вот это была бы техника!
Фантазия муллы идет еще дальше. Он представ-
ляет себе, как в один прекрасный день все радиостан-
346
ции на самых длинных и на самых коротких волнах
вдруг объявляют:
— Внимание! Внимание! Товарищи радиослуша-
тели! Последнее достижение науки и религии — элек-
трочистка как наилучший способ очищения от грехов.
Гарантируется выведение любых пятен на совести
непосредственно в присутствии заказчика. Плата по
таксе, в зависимости от величины каждого пятна. Об-
ращаться по адресу...
И уже представляется мулле, как валом повалят
к нему клиенты.
— Ох, тяжкий грех на мне. Смошенничал я,—
признается один.
— А я украл, — со вздохом скажет другой.
— А я в человека ножик всадил, — заявит тре-
тий.
— Пустяки. Дело поправимое, — обнадежит всех
мулла и воткнет в штепсель вилку универсального
электропылесоса. А потом приспособит к гибкому
шлангу удлиненную трубку, чтобы хватило ввести его
в душу, и примется там орудовать — то щелевым на-
конечником, если грехи забились глубоко, то волося-
ной щеткой, если они лежат на поверхности. После
этого очищенному останется только в знак призна-
тельности очистить свои собственные карманы, пере-
дав их содержимое мулле...
Впрочем, есть и еще одна заветная мечта у Са-
тали: кибернетический робот, который будет за него,
муллу, все проделывать.
Вот, к примеру, начинается курбан-байрам —
праздник жертвоприношений. Но мулле нечего суе-
титься. Знай себе сиди и угощайся пловом с курицей
347
и сладкой халвой с орехами. Все, что полагается в
таких случаях делать мулле, сделает за него робот.
Для начала, возведя очи к небу, прочитает неболь-
шое наставление. Например, такого рода:
— А известно ли вам, мусульмане, что мост, пере-
кинутый над адом, тоньше женского волоса и острее
лезвия меча? А знаете ли вы, мусульмане, что движе-
ние по этому мосту — одностороннее, что назад дороги
нет и что ехать можно только на том транспорте, ко-
торый вы собственноручно принесли в жертву? И учти*
те, мусульмане, — по райскому прейскуранту дороже
всего ценятся овцы с жирным курдюком. Не скупи-
тесь на жертвы, мусульмане! Пусть рука дающего да
не дрогнет!..
Много разных планов гнездится в голове у муллы
Сатали. Но удастся ли ему осуществить их? Об этом
одному аллаху известно. Пока что мулле приходится
туговато. Все меньше находится жаждущих благ зем-
ных от небесного владыки. Все чаще предпочитают
мулле ветеринара, фельдшера, агронома, учителя.
И мулла понимает — надо торопиться. Завтра его
уже могут никуда не позвать. Что тогда делать? Сме-
нить мотоцикл на космический корабль? Податься на
другую планету? Но где гарантия, что марсиане —
магометане?
СОДЕРЖАНИЕ
Репортаж из монастыря ... 3
Конец странной дороги . . . .133
Николины угодники............231
Все началось с пения . . . .271
Чемодан с двойным дном . . 293
Жених с потолка (фельетоны)
Жених с потолка . . . .311
Чудо бабушки Гаяне . . .316
Муж напрокат.................326
Спасибо за... клевету . . 329
Точный прогноз...........331
Дедушка Маджид женится. 333
Герр Прокопов меняет про-
фессию ..... . . 336
Одно из двух.............343
Почему мулла торопится . 345
ТРУБНИКОВА
Алла Яковлевна
КОМАНДИРОВКА В 13 ВЕК
М., «Советский писатель», 1965 г.,
352 стр.
Тем. план вып. 1966 г., № 84.
Редактор Ю. Б. Рюриков
Художник Я. Н. Мануйлов
Худож редактор Е. И. Балашева
Техн редактор М. А. Ульянова
Корректоры Л. И. Жиронкина
и В. В. Сорокина
Сдано в набор 5/Х 1965 г.
Подписано в печать 26/XI 1965 г.
А13144. Бумага УОхЮЗ^зз-
Печ. л. 11,0 (15,40). Уч.-изд. л. 12,66.
Тираж 30 000 экз.
Заказ № 1642. Цена 44 коп.
Издательство «Советский писатель»
Москва, К-9,
Б. Гнездниковский пер , 10
Ленинградская типография № 5
Главполиграфпрома Государствен-
ного комитета Совета Министров
СССР по печати, Красная ул., 1/3.