/
Автор: Шишков И.З.
Теги: история философия история философии учебное пособие теория познания европейская философия
ISBN: 978-5-397-03222-3
Год: 2013
Текст
И. 3. Шишков
рукция I
через призму
Чтобы прийти
к философии,
нужно пройти т
чёрез ее историк
Карл Ясперс
европеиско
философии
URSS
теории познания
И. 3. Шишков
ИСТОРИЯ
ФИЛОСОФИИ
Реконструкция истории
европейской философии
через призму
теории познания
ББК 63.3 87.3
Шишков Иван Захарович
История философии: Реконструкция истории европейской философии
через призму теории познания. Учебное пособие. — М.: Книжный дом
«ЛИБРОКОМ», 2013. — 848 с.
В настоящем учебном пособии осуществлена реконструкция истории фило-
софии от Античности до наших дней. При этом автор попытался связать в единую
цепочку многочисленные звенья историко-философского процесса и представить
историческое развитие философии как сочетание прерывности и непрерывности,
новаций и традиций. В работе показано, что такого рода преемственность имеет
место не только в историческом наследовании философских идей и принципов,
но и в проблемном поле философствования. Такой сквозной проблемой всего
историко-философского процесса был и остается вопрос: что значит быть, точнее,
как возможно мыслить то, что есть. Вся история философии и есть, собственно,
история того, как мыслится, осознается бытие, — история альтернативных ответов
на данный вопрос. Именно сквозь призму этого вопроса и преломляется непре-
рывная линия историко-философского процесса.
Учебное пособие предназначено студентам всех специальностей, преподава-
телям, а также всем, кто интересуется панорамой историко-философской мысли.
Издательство «Книжный дом “ЛИБРОКОМ”».
117335, Москва, Нахимовский пр-т, 56.
Формат 60x90/16. Печ. л. 53. Зак. № ВМ-68.
Отпечатано в ООО «ЛЕНАНД».
117312, Москва, пр-т Шестидесятилетия Октября, 11А, стр. 11.
ISBN 978-5-397-03222-3
© Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013
НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА
12363 ID 163598
9 785397 032223
E-mail: URSS@URSS.ru
Каталог изданий в Интернете:
http://URSS.ru
Тел ./факс (многоканальный):
+ 7(499)724 25 45
Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может быть воспроизведена или
передана в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то элек-
тронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель,
а также размещение в Интернете, если на то нет письменного разрешения владельца.
Светлой памяти моих родителей
посвящается...
Оглавление
Введение...................,................................8
Глава 1
Как возможна философия?....................................12
1.1. Любомудрие — ключ к тайне природы и сущности философии.12
1.2. Философия как метафизика знания.
Гипотетическая природа философского знания.................16
1.3. Фундаментализм и критицизм как два стиля философствования
в истории европейского мышления............................21
Глава 2
Возникновение философии....................................34
2.1. Генезис философии: мнения и дискуссии.................34
2.2. Исторические уровни человеческой рефлексии............42
2.3. Миф — это вымысел или реальность?................г.....43
2.4. Реалистические интерпретации мифа.....................46
2.5. Особенности мифологического мышления..................69
2.6. Возникновение рационального знания,
или Переход от мифа к логосу...............................73
Глава 3
Античная философия........................................ 74
3.1. Античный культурно-исторический тип рациональности....74
3.2. Периодизация и источники античной философии...........74
3.3. Ранняя греческая философия.......................... 77
Оглавление
4 3.3.1. Эгейская предфилософия.............................77
3.3.2. Ионийская философия.................................85
3.3.3. Италийская философия................................95
3.4. Классическая античная философия..........................134
3.4.1. Философия софистов.................................134
3.4.2. Сократ.............................................140
3.4.3. Философия Платона..................................148
3.4.4. Философия Аристотеля...............................169
3.5. Эллинистическая философия................................187
3.5.1. Этическая направленность эллинистической философии.187
3.52. Философия Эпикура..................................190
3.5.3. Философия античного скептицизма....................195
3.5.4. Философия стоицизма................................197
3.5.5. Философия неоплатонизма............................205
Глава 4
Средневековая философия.......................................214
4.1. Формирование и особенности средневековой культуры.......214
4.2. Особенности средневекового стиля мышления................219
4.3. Философия ранней патристики: Аврелий Августин...........223
4.3.1. Онтология Августина................................223
4.3.2. Концепция личности Августина.......................225
4.3.3. Учение о «двух градах».............................228
4.3.4. Проблема теодицеи..................................229
4.3.5. Соотношение веры и разума..........................231
4.4. Философия латинской патристики: Северин Боэций...........232
4.5. Философия Фомы Аквинского................................236
4.5.1. Концепция двух истин............................. 237
4.5.2. Доказательства бытия Бога..........................239
4.5.3. Проблема теодицеи..................................241
4.5.4. Метафизика Фомы Аквинского.........................243
4.6. Философия схоластики................................... 246
4.6.1. Философия Р. Бэкона................................246
4.6.2. Философия И. Дунса Скота...........................250
4.6.3. Философия У. Оккама................................251
Глава 5
Философия эпохи Возрождения.................................. 255
5.1. Культурообразующие принципы Ренессанса...................255
5.2. Особенности ренессансного мышления.......................258
5.3. Инверсия средневековой учености и образованности.........260
5.4. Философия ренессансного гуманизма........................264
5.5. Философия ренессансного неоплатонизма.....................269 5
5.5.1. Философия Н. Кузанского.........................269
5.5.2. Философия Дж. Бруно.............................275
5.6. Становление эмпирической методологии
Леонардо да Винчи..........................................278
Глава б
Формирование и особенности культуры
и философии Нового времени.................................285
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени..........285
6.1.1. Формирование новых общественных отношений........286
6.1.2. Реформация как культурный феномен...............289
6.1.3. Формирование науки как социального института
и рождение новоевропейской науки........................291
6.1.4. Научная революция XVII века......................297
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени...300
6.2.1. Научная программа Г. Галилея....................300
6.2.2. Программа построения новой науки Фр. Бэкона.....305
6.2.3. Научная программа Р. Декарта.....................311
6.2.4. Атомистическая программа П. Гассенди............313
6.2.5. Научная программа И. Ньютона....................316
6.3. Рационалистическая традиция...........................330
6.3.1. Философия Р. Декарта............................330
6.3.2. Философия Б. Спинозы............................347
6.3.3. Философия Г. В. Лейбница........................354
6.4. Эмпирическая традиция.................................361
6.4.1. Философия Дж. Локка.............................361
6.4.2. Философия Дж. Беркли........................... 364
6.4.3. Философия Д. Юма.............................. 370
Глава 7
Философия Просвещения......................................379
7.1. Что такое Просвещение?.............................. 379
7.2. Просветительский рационализм..........................381
7.3. Деизм как рациональная религия........................383
7.4. Классическая механика как естественно-научная основа
философии Просвещения......................................385
7.5. Ж.-Ж. Руссо и Просвещение: «Назад к природе!»
(просветитель-«еретик»)....................................387
Глава 8
Критическая философия И. Канта.............................395
8.1. И. Кант — философ Просвещения.........................395
Оглавление
Оглавление
6 8.2. Теоретическая философия И. Канта.........................402
8.2.1. Докритический период деятельности И. Канта.........402
8.2.2. Критический период деятельности И. Канта..........403
8.3. Практическая философия И. Канта.........................417
8.3.1. «Коперниканский переворот» И. Канта в этике.......417
8.3.2. Гипотетические и категорические императивы........421
8.3.3. Основной категорический императив..................422
Глава 9
Послекантовская немецкая философия............................426
9.1. Философия И. Г. Фихте.........;..........................426
9.1.1. Критика Фихте кантовской философии.................426
9.1.2. Наукоучение И. Г. Фихте............................428
9.2. Философия Ф. В. Й. Шеллинга..............................435
9.2.1. Основные философские системы Ф. В. Й. Шеллинга.....435
9.2.2. Судьба шеллингианства..............................449
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля................................450
9.3.1. «Феноменология духа» — ключ к тайне гегелевской философии... 451
9.3.2. Система философии Г. Ф. В. Гегеля..................453
9.4. Антропологическая философия Л. Фейербаха.................478
9.4.1. Критика Фейербахом гегелевской философии...........478
9.4.2. Учение о чувственном бытии Л. Фейербаха............480
9.4.3. Философская антропология Л. Фейербаха..............483
9.4.4. Л. Фейербах о сущности религии.....................484
9.4.5. Философия Л. Фейербаха — проект философии будущего.486
Глава 10
Формирование философии марксизма..............................489
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса................489
10.2. Развитие марксистской философии в трудах Ф. Энгельса...510
10.3. Ленинский этап в развитии философии марксизма..........513
Глава 11
Современная западная философия:
основные традиции и тенденции развития........................517
11.1. О понятии «современная западная философия».............517
11.2. К вопросу о типологизации современной философии........519
11.3. Современная философская ситуация...................... 524
11.4. Сциентистская традиция..................................527
11.4.1. Философия позитивизма: от О. Конта
до Л. Витгенштейна.......................................527
11.4.2. Философия критического рационализма.............555
11.4.3. Философия классического прагматизма.............595
11.4.4. Философия структурализма........................614
11.4.5. Современная философская герменевтика.............625 7
11.5. Антисциентистская традиция............................ 648
11.5.1. Метафизика воли А. Шопенгауэра..................650
11.5.2. Философия неприятных истин Ф. Ницше.............669
11.5.3. Предтечи экзистенциализма: Б. Паскаль и С. Кьеркегор.702
11.5.4. Западный экзистенциализм XX века................720
11.5.5. Философия классического психоанализа............742
Глава 12
Русская философия........................................... 776
12.1. Проблема начала русской философии......................776
12.2. Особенности русского стиля философствования............778
12.3. П. Я. Чаадаев как предтеча русской философской традиции.....784
12.4. Славянофильство и западничество
как основная антитеза русской духовности XIX века............787
12.4.1. Философия и идеология ранних славянофилов
(А. С. Хомяков, И. В. Киреевский).................788
12.4.2. Философия и идеология западничества.............800
12.4.3. Славянофильство и западничество
как антитеза русской духовности.........................809
12.5. Философия всеединства В. Соловьева.....................812
Заключение...................................................832
Литература...................................................833
Оглавление
Введение
Предлагаемое читателю учебное пособие написано на основе лекци-
онного курса, читаемого автором в течение многих лет в Российском на-
циональном исследовательском медицинском университете им. Н. И. Пи-
рогова и в ряде других вузов Москвы. Название данного учебного пособия
можно объяснить тем обстоятельством, что автор вслед за Гегелем и во-
преки мнению А. Шопенгауэра1 считает, что философия возможна только
как история философии. Все, кто намеревается приобщиться к философии,
рано или поздно сталкиваются с вопросом о нужности или ненужности
истории философии. Необходимость обращения к ней очевидна, ибо, как
гласит основная методологическая максима научного исследования, логиче-
ское постигается через историческое. Иными словами, для распознавания
сущности объекта (в данном случае философии) следует рассматривать
его исторически, в его истории. «Чтобы прийти к философии, — подметил
как-то К. Ясперс, — нужно пройти путь через ее историю»2.
Философия в своей содержательной сути есть философская история
мысли как таковой в ее метафизическом измерении. «Философствование, —
как справедливо заметил тот же К. Ясперс, — фактически происходит
только во взаимосвязи со своей историей»3. К этой мысли великого фило-
софа следовало бы добавить: и, наоборот — достаточным основанием для
занятия историей философии может быть только само философствование4.
Этим утверждается единство философии и ее истории. А потому пости-
жение истории философии является вместе с тем и постижением самой
философии. Это движение философии в своей истории и есть самая фило-
софия, которая является результатом работы всех поколений мыслителей.
То есть историю философии развертывает лишь сама философия, она есть
результат самосознания философии. И напротив: философия являет себя в
своей истории. Только в общении с прошлым, с творениями великих фи-
лософов можно прийти к собственной философии.
1 Называя историков философии «паразитами философии», что не помешало ему самому
написать свои «Фрагменты к истории философии», Шопенгауэр писал: «Вместо подлинных
произведений философов читать всякого рода изложения их учений или вообще историю
философии — это то же, что пользоваться услугами других для разжевывания своей пищи». —
Шопенгауэр А. Фрагменты к истории философии // Шопенгауэр А. Собрание сочинений в 6 т.
Т 4. (2-е изд., исправл.) М.: Республика, 2011. С. 26.
2 Ясперс К. Введение в философию. Минск.: Изд-во ЕГУ «Пропилеи», 2000. С. 150.
3 Ясперс К, Всемирная история философии. Введение. СПб.: Наука, 2000. С. 93.
4 К. Ясперс по этому поводу заметил: «Только тот, кто философствует, может понять ка-
кую-либо философскую мысль». —Ясперс К. Указ. соч. С. 140.
Таким образом,v с одной стороны, философия обретает реальность 9
лишь в собственной истории, с другой — реконструируя историю фило-
софии, мы тем самым имеем дело с самой философией. А потому, как
справедливо заметил Гегель, «изучение истории философии есть изучение
самой философии»5.
Обращение философии к собственной истории предполагает дости-
жения ею состояния зрелости, т. е. того состояния, когда она способна
рефлектировать самое себя. В той мере, в какой философия осознает са-
мое себя, она осознает и свою историю. Самосознание философии вскры-
ло историчность самой философии. Исторический характер философии
проистекает из самой природы философии, которая есть квинтэссенция
эпохи, «дух эпохи», «мысль своей эпохи».
Философия как постижение эпохи в мыслях есть развивающаяся сис-
тема6, так как каждая существовавшая в истории философии система фи-
лософии продолжает существовать, сохраняется в философии как момен-
ты единого целого. А если это так, то история философии есть не простой
набор систем, воззрений, «голая череда разнообразных мнений и учений,
бессвязно сменяющих друг друга»7, а поступательное развитие филосо-
фии. В своем поступательном развитии философия вбирает в себя всё воз-
растающее множество философских систем, порой принципиально расхо-
дящихся, исключающих друг друга.
Однако такого рода дивергентный характер взаимодействия различ-
ных философских систем, выражающих по-разному общие устремления
эпохи, не исключает возможность наличия у них в других отношениях
общей точки соприкосновения. Так, классический эмпиризм и рациона-
лизм, которые исключают друг друга в гносеологической плоскости, а
именно в решении источников человеческого знания, в онтологическом
аспекте базируются на одном и том же рациональном основании: Разум и
Опыт, из которых исходят соответственно рационализм и эпмиризм, онто-
логически зиждутся на рациональной, естественной установке.
Таким образом, дивергенция философских концепций не исключает
конвергенции. Дивергентный и конвергентный характер развития фило-
софии служит движущим фактором ее прогресса. Кроме того, прогресс,
как известно, невозможен без исторического наследования, преемственно-
сти, которые позволяют связать в единую цепочку многочисленные звенья
историко-философского процесса и представить историческое развитие
философии как сочетание прерывности и непрерывности, новаций и тра-
диций. Такого рода преемственность имеет место не только в истори-
ческом наследовании философских идей и принципов, но и в проблемном
поле философствования. Так, начиная с досократика Парменида и до
наших дней стержневой проблемой философии, если угодно, «основным
вопросом философии» был и остается вопрос: что значит быть, точнее,
Введение
5 Гегель Г Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 93.
6 Там же. С. 91.
7 Хайдеггер М. Гегель и греки И Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993. С. 382.
Введение
10 кяк возможно мыслить то, что есть. Вся история философии и есть соб-
ственно история того, как мыслится, осознается бытие, история альтерна-
тивных ответов на данный вопрос. Именно сквозь призму этого вопроса и
преломляется непрерывная линия историко-философского процесса
В нашей дальнейшей реконструкции исторического развития филосо-
фии данная проблема образует центральный, стержневой нерв, вокруг ко-
торого концентрируется вся историко-философская мысль. Всё то, что в
учениях великих философов не попадает в фокус сформулированного
выше основного вопроса философии, будет отсекаться как излишнее.
Этим объясняется, почему в данном учебном пособии вне поля зрения ав-
тора остались онтологическая, социально-философская проблематика.
Такой подход позволит представить историко-философский процесс
как единый целостный процесс, а самую философию, а значит, и историю
философии — как единую, целостную развивающуюся систему.
В дальнейшем методологической базой для реконструкции истории
философии — от Античности до современности послужит методология
критицизма (метод проб и исключения ошибок) как выражение пронизы-
вающего всю историко-философскую мысль перманентного философского
спора, в ходе которого происходит отрицание и опровержение одних фи-
лософских учений другими. Однако данное обстоятельство никак не на-
рушает единство и целостность историко-философского процесса, а, на-
против, обогащает и укрепляет его единство в многообразии.
Кроме того, историко-философский процесс сплачивается воедино
благодаря тому способу понимания и толкования, посредством которого
вскрывается целое, универсальность истории философии. Под универ-
сальностью в данном случае понимается способность ее «вовлекать в свой
круг самое далекое и чуждое... затрагивать всё связующее»8 и охватывать
все возможности мышления. Такой подход позволяет получить общую
картину истории философии и обозначить ее узловые точки, к которым
стягиваются отдельные, единичные ее штрихи и образы. Последние же
«выхватываются» из сложнейшей мозаики единичностей соответствую-
щим методом философствования.
Описанный выше методологический подход к реконструкции истории
философии должен стать своеобразным компасом для более или менее
точной ориентации в сложнейших перипетиях, курьезах, заблуждениях
историко-философской мысли и дать по возможности целостное, систем-
ное представление об историко-философском процессе как извечном во-
прошании о том, что есть бытие, как оно возможно.
Задача автора, выступающего' здесь в роли историка философии, за-
ключается в том, чтобы осуществить на основе критицистской методоло-
гической парадигмы рациональную реконструкцию соответствующего ис-
торико-философского фрагмента, в данном случае историко-философского
текста путем его соответствующей интерпретаций. При этом он должен
пытаться быть максимально объективным, избегая при этом каких-либо
8 Ясперс К. Всемирная история философии. Введение. С. 131.
Введение
оценок. Безусловно, ему вряд ли удастся оставаться всегда в границах ц
этой объективности, поскольку тот «поток жизни», в котором пребывает
историк философии, накладывает свой отпечаток на его интерпретацию,
внося в нее немалую долю субъективизма. И чтобы суждения историка
философии не звучали «голословно» для читателя, незнакомого с ориги-
нальными текстами (а именно для такого читателя предназначено данное
учебное пособие), ему следует подкреплять их историко-философским
материалом. Только этим можно объяснить, почему текст данной книги
«изобилует» цитатами: читатель должен располагать «первоисточником»,
который является «пробным камнем» для создаваемой историком фило-
софии рациональной реконструкции. И насколько предлагаемая автором
историко-философская реконструкция «подкрепляется», подтверждается
объективной историей философии, т. е. историко-философским материа-
лом, судить читателю.
Глава 1
Как возможна философия?
1.1. Любомудрие — ключ к тайне природы
и сущности философии
Вопрос о том, каков предмет и сущность исследуемого объекта — это
вопрос, с которого, как правило, начинается знакомство с той или иной
учебной дисциплиной. Любой учебник, будь это учебник по физике, ма-
тематике или биологии и т. п. открывается определением предмета данной
дисциплины. Принимая его за аксиому, достоверную самоочевидность, мы
его утверждаем в качестве рабочего инструментария для решения соответ-
ствующих проблем, которые ставятся в рамках этой науки. Что касается
философии, то в этом плане здесь складывается необычная, можно даже
сказать, парадоксальная ситуация, поскольку философия начинается с во-
прошания о своей сущности, вращается вокруг него и заканчивается
им. То есть философия начинается с определения самой себя, с оправда-
ния, обоснования собственного бытия, этим она и завершается. А это зна-
чит, что философия всегда является для самой себя проблемой, она по
своей сути есть своя собственная проблема1. Уже в этом проявляется осо-
бенность философии, ее отличие от науки.
Однако данное обстоятельство отнюдь не означает, что у философии
нет своего собственного определения. Напротив, этих определений в ис-
тории философии было столь много; что только их перечисление может
составить предмет отдельного фундаментального труда2. Можно сказать,
что у каждого более или менее известного философа было свое определе-
ние философии, видение ее природы и сущности. Пожалуй, не будет даже
преувеличением, если скажу, что именно постановкой и решением вопро-
са о собственной сущности философии определяется все содержание ис-
торико-философского процесса.
Если это так, то следующий вопрос, который сам собой напраши-
вается, — вопрос о выборе из этого бесконечного океана различных и
1 На это понимание философии из нее самой настаивал Хайдеггер: «Она (филосо-
фия. — И. Ш.) требует, чтобы мы смотрели не в сторону от нее, но добывали ее из нее са-
мой». — Хайдеггер М. Основные понятия метафизики // Хайдеггер М. Время и бытие. (Ста-
тьи и выступления). М.: Республика, 1993. С. 329.
2 Примером этому служит известная работа: Желнов М. В. Предмет философии в исто-
рии философии. Предыстория. М.: Изд-во Московского университета, 1981.
1.1. Любомудрие — ключ к тайне природы и сущности философии
в большинстве своем альтернативных определений, наиболее адекватных. 13
На первый взгляд представляется, что в качестве таковых могут быть те
определения, которые уже вошли в наши традиционные философские
справочные пособия. Самым известным в этом плане является следующее
определение: «Философия — наука о всеобщих законах развития приро-
ды, общества и мышления»3. Данное определение обычно приписывается
Ф. Энгельсу, правда, он так определял не философию, а диалектику. Верно
ли это определение? Безусловно, верно, но не потому, что оно принадле-
жит великому Энгельсу, а потому, что оно адекватно отражает суть его
философии, философию в ее авторском исполнении. Но это отнюдь не оз-
начает, что так же философию понимали и другие мыслители в истории
философии, например, Сократ, Платон, Кант или Гегель. У каждого из них
было свое понимание природы и сущности философии. И все эти опреде-
ления, сколь бы они не различались между собой, имеют право на сущест-
вование и оказываются равнозначными, хотя бы только потому, что они
высказаны просто мыслящими существами, а стало быть, существами, яв-
ляющимися по своей природе философами. Как тонко заметил По этому
поводу кн. С. Н. Трубецкой «наш разум — прирожденный метафизик»4.
Философская природа человека самоочевидна, аксиоматична, ибо каждый
человек рано или поздно задумывается, размышляет над «извечными»
смысложизненными вопросами, вопросами бытия как такового и челове-
ческого бытия в частности. А если все люди по природе — философы, то
все мнения по вопросу о сущности философии, кем бы они ни высказыва-
лись, будь это мнение самого авторитетного профессионального филосо-
фа, философского мэтра или простого обывателя, и сколь бы они не были
абсурдными, имеют право на существование, ибо они отражают его пони-
мание философии, философию данного человека. В этом смысле не может
быть одной философии, философии в единственном числе, а всегда суще-
ствует множество философий, олицетворяемых их творцами.
И всё-таки, как возможна философия? Видимо, рассуждения на эту
тему следует начинать с самого простого и традиционного — с этимоло-
гии слова «философия». Впрочем, все, пишущие на эту тему, всегда вна-
чале отмечают, что слово «философия» в переводе с древнегреческого оз-
начает «любрвь к мудрости». Но тут же об этом забывают и буквально че-
рез несколько строк определяют философию как «науку о...», или как
«учение об общих принципах...» и тому подобное. Мне же представляет-
ся, что природа и сущность философии, тайна ее как раз и заключена в
этом словосочетании «любовь к мудрости». Поэтому стоит детально оста-
новиться на нем.
В словосочетании «любовь к мудрости» определяющим является сло-
во «любовь». Что такое любовь? Безусловно, получить какой-то точный,
3 Большая советская энциклопедия. Т. 27. (3-е изд.) М.: Советская энциклопедия, 1977.
С. 412. /
4 Трубецкой С. И. Курс истории древней философии. М.: Гуманит. изд. Центр ВЛ АД ОС;
Русский двор, 1997. С. 24.
Глава 1. Как возможна философия?
14 однозначный, удовлетворяющий всех ответ на этот вопрос так же невоз-
можно, как и ответ на вопрос: «что есть философия?» И всё же, говоря о
любви, всем ясно, что речь идет о некоем человеческом чувстве, характе-
ризующем его состояние души «здесь и теперь», его психологический на-
строй, сконцентрированный на объекте любви. Философия и есть как раз
такое чувствование, захваченное философствованием. Стало быть, для ак-
та философствования необходим соответствующий психологический на-
строй,, осуществляющий мысль5. В этом смысле философия сродни по-
эзии: подобно тому, как поэт творит по вдохновению, так же для начала
акта философствования необходим определенный настрой, необходимо
вдохновение, приводящее в движение «поток сознания».
Таким образом, философия и философ — это есть не данность, а про-
цесс, который, как и любой другой процесс, имеет начало и конец. Фило-
соф является философом, покуда продолжается акт философствования,
чувствование мысли, нет акта — нет философа, философии6. Можно, ви-
димо, даже сказать, что подлинное философствование — то, которое во-
влечено в такую чувственность. В противном случае оно лишено корней.
И если философия есть чувствование, то ясно, что ей нельзя научить и
тем более изучать ее, ибо передать свое состояние души другому человеку,
научить его чувству невозможно. Подобно тому, как нельзя заставить од-
ного человека полюбить другого, так же нельзя научить философии, изу-
чать ее по учебникам, которых, безусловно, не должно быть. В лучшем
случае можно привить чувство любви к философии, приобщить человека
к ней, как это делали, например, древние греки, в частности Сократ, Пла-
тон и Аристотель. Но как возможно такое приобщение?
Для воспитания, выработки чувства философствования, как уже от-
мечалось, необходим определенный психологический настрой, который*
в свою очередь, предполагает соответствующую свободу пространства-
времени. Существующая практика образования, ограничивающая чело-
века конкретными пространством (аудиторией) и временем (указанным
в расписаний), не только не способствует приобщению людей к фило-
софии, но, напротив, вызывает чувство отвращения к ней. Не случай-
но, великий Аристотель приобщал своих учеников к философии,
«прогуливаясь по парку» («перипатетически») в количестве, конечно,
не 150-200 человек, как это у нас обычно бывает в лекционных ауди-
ториях, а двух-трех.
Из . всего вышесказанного ясно, что философия по своей природе не
есть и не может быть наукой: ни одна наука никогда не имела и в принципе
5 Вспомним опять-таки Хайдеггера: Философию рождает не мысль, а настроение. «Фи-
лософия осуществляется всегда в некоем фундаментальном настроении». — Хайдеггер М.
Цит. раб. С. 332; И: «...блаженство изумления — та зоркая захваченность [сущим], которая
есть дыхание всякого философствования». — Цит. по: Сафрански Р. Хайдеггер: германский
мастер и его время. (2-е изд.). М.: Молодая гвардия, 2005. С. 279.
6 Тот же великий «германский мастер»; подчеркивал: «Она (философия. — И. Ш.) сама
есть только когда мы философствуем. Философия есть философствование». — Хайдег-
гер М. Цит. раб. С. 329.
не может иметь в качестве своего предмета изучение чувств7. Тем более 15
что философия, как уже отмечалось, имеет дело с чувствованием мысли,
ухваченной в понятиях, она есть любовь, влечение к мысли. Но есть ли s
философия любовь к мысли как таковой, ко всякой мысли? Ответ на этот -е*
вопрос заключен во втором слове в словосочетании «любовь к мудрости». g
Оказывается, философия есть любовь только к мудрой мысли. А что |
такое мудрая мысль, мудрость? Прежде чем дать определение мудрости, s
приведу примеры разного порядка мыслей. Первый пример: «Сейчас за §
окном идет снег и, видимо, там холодно». Есть ли данное суждение §
мысль, а тем более мудрая? Безусловно, нет, это даже не мысль, а опреде-
ленная информация, имеющая смысл только «здесь» и «теперь». Для вто- д
рого примера обратимся к великим мудрецам древности. Вспомним широ- §
ко известные слова «плачущего философа», философа-досократика Герак- ®
лита Эфесского: «В одну и ту же реку нельзя войти дважды... Всё течет, ®
всё изменяется...»8 В этом высказывании, образованном из простых слов «
обыденного языка, действительно кроется глубочайшая мудрая мысль, ибо S
в ней Гераклит сумел «ухватить» отдельный аспект бытия в его всеобщно- т
сти, а это значит, что данная его мысль общезначима, она имеет смысл для |
всех и вся и навсегда. |
Теперь обратимся к другой мысли, также широко известной, того же g
самого философа: «Многознание уму не научает...»9 Эти слова очень ак-
туальны для нашей системы образования, ориентированной на многозна- s
ние, информированность. И действительно, после завершения очередной
ступени образования, будь это школа или вуз, обучаемый получает боль- »=:
шой багаж знаний, который, к сожалению, никак не может быть применен
на практике, ибо учащегося не научили мыслить. Будучи в школе, а затем
в вузе обучаемый получает лишь информацию о чем-то, а не знание, кото-
рое всегда предполагает понимание, а этому как раз наша система образо-
вания и не учит, она не учит мыслить. Последнее возможно лишь в том
случае, если в качестве предмета изучения фигурируют такие фундамен-
тальные теории, которые позволяют формировать мышление человека,
вырабатывают у них навыки мышления. А что может, например, дать «для
ума» знание того исторического факта, что Куликовская битва была в
1380 году, или знание закона Ома, или, что скорость свободного падения
равна 9,81 м/сек2. Если есть необходимость получить такую информацию,
то для этого существуют справочные пособия. Как можно владеть такой
информацией и не иметь никаких представлений о фундаментальных тео-
риях, формирующих мышление, мироощущение человека. В качестве та-
кого рода теорий могут быть, например, в физике — механика Ньютона и
теория относительности А. Эйнштейна, в математике — теория дифферен-
7 На это, как известно* обращал внимание Б. Паскаль, разделяя философию на «филосо-
фию разума» и «философию сердца».
8 Материалисты Древней Греции. Собрание текстов Гераклита, Демокрита и Эпикура.
М.: Госполитиздат, 1955. С. 49.
9 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 195.
Глава 1. Как возможна философия?
16 циального и интегрального исчисления, теория множеств, теория вероят-
ности, в биологии — разного рода гипотезы о происхождении жизни и т. д.
Как показывает практика, в частности большой педагогический опыт, вы-
пускники школ в большинстве своем даже не слышали о подобных теориях
или гипотезах. Информативный и формальный характер10 системы образо-
вания и чрезвычайная загруженность учащихся «нужными» и «ненужны-
ми» дисциплинами не только не способствуют процессу научения мысли,
но, напротив, отвращают их от него, превращая учащихся в простых тех-
нологов мышления, усвоивших в какой-то мере некоторые простейшие ал-
горитмы для описания, а не понимания реальности. Этому пониманию как
раз и может содействовать философия, которая, как мне видится, должна,
скорее, не учить, а приобщать людей к мысли, вырабатывать навыки мыш-
ления. Для этого собственно она и предназначена, в этом заключена ее ос-
новная функция, этим определяется ее проблемное поле.
1.2. Философия как метафизика знания.
Гипотетическая природа философского знания
Безусловно, в каждой дисциплине, науке есть своя основная проблема,
свой основной вопрос. Применительно к философии основной ее вопрос,
как известно, в его классической формулировке дал Ф. Энгельс в своей
работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»,
вторая глава которой начинается со следующих слов: «Великий основной
вопрос всей, в особенности новейшей, философии есть вопрос об отно-
шении мышления к бытию..., вопрос о том, что первично: бытие или
мышление?»11 Но действительно ли в этом вопросе заключена вся основ-
ная философская проблематика, определившая основное содержание ис-
торико-философского процесса? Ни один человек, руководствующийся
здравым смыслом, не может сомневаться в реальном существовании мира,
а сам вопрос о том, что первично: бытие или мышление? с моей точки
зрения абсурден, ибо мышление и есть самое бытие, оно так же бытийно,
как и окружающий нас реальный мир. Разумеется, когда Энгельс ставит
вопрос о первичности, он имеет в виду, что существовало прежде: дух или
природа? Ответ на данный вопрос казался столь очевидным, что никто
даже не пытался его обосновать. Но он очевиден только до тех пор, пока
мы над ним не задумываемся. Как только задумаемся, оказывается, что он
не только не очевиден, но даже и не мыслим: немыслимо помыслить себе
раздельно первичность бытия или мышления. Поэтому оставалось в него
только верить: так называемые материалисты принимали на веру первичность
10 Он проявляется в первую Очередь в широко применяемой сегодня у нас под влиянием
западной системы образования практики тестирования, которая еще больше разрушает твор-
ческий характер обучения, превращая его в процесс не поиска истины, в ходе которого она
творится, а «угадывания» правильных, заранее известных ответов.
11 Энгельс Фр. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии // Маркс К.,
Энгельс Фр. Собр. соч. 2-е изд. Т. 21. С. 282.
1.2. Философия как метафизика знания
природы, а их идейные противники, так называемые идеалисты, уверова- 17
ли в первичность духа, но никто из них, как свидетельствует история ев-
ропейской философии, не пытался даже этого доказывать, ибо это не толь-
ко не доказуемо, но даже не мыслимо.
Сама же формулировка Энгельсом основного вопроса философии, как
мне представляется, была идеологически ему навязана идеей партийности
философии, что предопределило понимание им и его последователями-
марксистами — всей истории философии как истории борьбы материа-
лизма и идеализма. На самом деле же, как показывает объективная (реаль-
ная) история философии, весь ход историко-философского процесса есть
история возможных решений проблем бытия, история столкновения воз-
можных мнений о бытии12. Самая же попытка «навешивания ярлыков»,
определения философской позиции того или иного мыслителя как мате-
риалиста или идеалиста не только ничего не дает «для ума», но, напротив,
значительно сужает кругозор видения того позитивного, «живого», что
есть в его метафизических построениях.
Если в философии и есть основной вопрос, то он, с моей точки зре-
ния, как раз находится за пределами вопроса о том, что первично. В суще-
ствовании бытия ни один разумный человек не может сомневаться. Весь
вопрос состоит в том, как это бытие мне дано, как его можно помыслить,
как можно помыслить то, что мыслю, т. е. то, что есть предмет моей мыс-
ли. В этом смысле объектом рассмотрения философии может быть всё, на-
чиная с пресловутого «философского стола» и заканчивая размышлениями
о конечности или бесконечности Вселенной. И в том и другом случае объект
рассматривается не непосредственно, как это имеет место в науке, когда
исследователь занимает чисто внешнюю позицию по отношению к иссле-
дуемому им объекту, а опосредованно, через возможное мышление этого
объекта. Именно в этом и состоит принципиальное отличие философии от
науки: если первая вопрошает о том, как можно помыслить что-то, вторая
же пытается ответить на вопрос: что это есть. Иными словами, философия
имеет дело с вопросом: как что-то есть, как оно возможно?, наука же —
что это есть? Стало быть, философия имеет своим предметом бытие
знания, а наука — непосредственное бытие, бытие мира. Понимаемая та-
ким образом философия оказывается, по сути, метафизикой знания, а нау-
ка — онтологией мира13. Поскольку философия задается только вопросом
о том, как можно что-то помыслить, а оно может быть мыслимо каждый
раз по-новому, по-своему, то она в принципе не дает и не может давать от-
веты, ее дело только вопрошать. В силу своей проблематичной природы
философия не может обладать прочным, окончательным и каким бы то ни
было знанием. В этом смысле она есть знание проблематичное. Она и су-
Глава 1. Как возможна философия?
18 ществует до тех пор, пока она вопрошает себя, свое собственное бытие и
бытие как таковое: как они возможны, точнее, как возможно их понима-
ние, что, безусловно, никогда до конца не достижимо, т. е. всегда остается
непонятым. Стало быть, игровое, проблемное поле философии — непони-
мание, философия и есть непонимание. Она существует до тех пор, пока
есть непонимание. Непонимание есть удел философии. В той точке, где
достигается возможное понимание, завершается философия и начинается
наука. А поскольку понимание до конца недостижимо, то у философии
нет конца, ее вопросы «извечны». Потому философия по своей сути есть
постоянное, вечное вопрошание о том, как что-то возможно.
Таким образом, обобщая вышесказанное, можно сказать, что поиск
философией собственных оснований и есть ее основной вопрос. В этом
смысле она может существовать только как трансцендентальная филосо-
фия, т. е. как обращенная на самую себя, как философия, основным во-
просом которой является основной трансцендентальный вопрос: каковы
условия возможности нашего мышления. Иными словами, философия
есть рефлексия над миром собственного бытия, бытия познания. Соответ-
ственно история философии — история становления этой рефлексии.
Как возможно бытие познания, что (в смысле: насколько глубоко че-
ловеческая мысль может проникнуть в суть бытия) и как я могу знать —
вот собственно та осевая проблематика, которая определила весь ход ис-
торико-философского процесса. Если попытаться построить определен-
ный алгоритм процесса познания, то его можно представить так: познание
начинается с восприятия бытия, которое субъект познания видит таким,
каким он его изначально построил в своей голове в соответствии с той
культурой, в которую человек включается, входя в мир бытия. Заданная
культурой «сеть» априорных знаний набрасывае/ся субъектом познания
на мир. С помощью различных логических операций и манипуляций с ми-
ром, последний «улавливается», попадает в указанную сеть и предстает
перед нами таким, каким она ему предписывает быть. Стало быть, опре-
деленный тип культуры и задает способ «видения» мира. Последний из-
меняется со сменой типа культуры, а сам мир онтологически, объективно
был всегда одним и тем же, что для древних греков, что для нас, изменяет-
ся лишь его теоретическая конструкция, понимание. А сказать, что собой
представляет этот мир как таковой, видимо, всегда останется для человека
загадкой, «вещью в себе», которую никогда нельзя объективно распознать.
Если принять эту схему процесса познания, становится понятным, поче-
му, например, физикам удается делать открытия: они как раз открывают то,
что уже заранее ими построено в их голове. Так, сначала была сформули-
рована теория кварков, а затем в соответствии с ней стали их искать. И хотя
все проводимые до сих пор поиски по обнаружению кварков оказались без-
успешными, всё же такой подход к научным открытиям не исключает веро-
ятность их открытия в будущем. Также становится понятным, почему, на-
пример, современная медицина не лечит человека, по крайней мере, она лечит
не всех больных. Как показывают социологические данные, в пятидесяти
процентах случаев диагнозы умерших больных при вскрытиях не под-
1.2. Философия как метафизика знания
тверждаются. И это естественно, ибо медицина может вылечить только 19
того больного, у которого действительная болезнь совпала с заранее дан-
ной врачу теорией болезни и методикой ее лечения. А поскольку каждый
человек уникален и неповторим, как неповторим и уникален его организм,
то ясно, что излечение болезни есть лишь дело случая: медицина лечит
лишь того, чья болезнь вписывается в имеющиеся в арсенале врача тео-
рию и методику. В противном случае человек обречен на смерть. Та же
самая картина вырисовывается и в сфере воспитательной и педагогиче-
ской деятельности. Воспитатель и педагог могут воспитать и научить
лишь того, кто вписался в его методику, или, как сегодня принято гово-
рить, в его «педагогические технологии»14. Безусловно, сколь бы ни была
уникальна та или иная педагогическая методика, она не сможет ухватить
всё многообразие и уникальность человеческой личности. А это значит,
что для каждого обучаемого необходима своя индивидуальная оригиналь-
ная методика, а общей, единой методики, рассчитанной хотя бы на от-
дельную группу обучаемых, быть не может. Но даже:, если бы и была воз-
можна такая методика, то она нежелательна, ибо само применение любой
методики всегда ограничивает, формализует, а в конечном итоге даже и
разрушает творческий процесс обучения. А потому лучшая методика —
никакой методики.
В описанной выше ситуации виноваты не ученые и не наука в целом,
они сами находятся в ее плену, ибо она складывается объективно и в це-
лом она неизбежна. В этом собственно и состоит трагедия человеческого
познания.
Подводя предварительный итог вышесказанного, следует еще раз от-
метить, что в процессе познания человек мир не отражает, а каждый раз
он его реконструирует таким, каким его «навязывает» ему культура, в ко-
торой он живет. Плоды с деревьев падали всегда, но почему-то для чело-
века древних культур они падали в силу действия какого-то злого духа, а
для современного теоретического человека, живущего в мифе науки, — в
силу действия закона тяготения. Стало быть, человеческое знание, вклю-
чая и знание научное, столь субъективно, что говорить о его истинности
не приходится. Оно, безусловно, истинно, но только в той мере, в какой
позволяет человеку чувствовать себя комфортно в этом мире. Как только
оно перестает нас удовлетворять, отвечать нашим потребностям, мы от
него отказываемся, заменяя его новым «истинным» (истинным именно
для нас) знанием. В этом смысле нет и не может быть истины не только
абсолютной, но и объективной. Истина, если и существует, то только для
меня, только моя истина, которой я следую, покуда она меня устраивает.
Верующий человек живет в своем собственном мире, мире веры, который
и есть его истина, равно как и человек науки, для которого есть свой мир,
своя истина. Для древнего грека эпохи архаики объяснение грома и мол-
нии громыханием колесницы Зевса было столь же несомненным, само со-
14 Какой ужасный для современной педагогики термин, но очень точно выражающий ее
технологическую суть.
Глава 1. Как возможна философия?
20 бой разумеющимся, как для нас самоочевидным является их научное объ-
яснение. А если это так, то у нас нет никаких, и, прежде всего моральных
оснований ставить под сомнение мир древнего человека, равно как и у бу-
дущих поколений их не должно быть для сомнения в нашем научном ми-
ре. И у них, и у нас свой истинный мир.
Такого рода субъективизм человеческого знания фактически уравни-
вает в правах все возможные мнения и позиции, все они оказываются рав-
нозначными, и столь же истинными, как и ошибочными. Нет и не может
быть какой-то высшей инстанции, которая могла бы вынести свой оконча-
тельный вердикт об истинности или ложности того или иного мнения.
Стало быть, любое мнение оказывается открытым как для истины, так и
для критики.
Открытый, погрешимый характер наших знаний требует и соответст-
вующего языка для их выражения. Таким языком может быть только язык
возможного, поссибилизма, не допускающий никакого догматизма. Следу-
ет, например, формулируя вопрос о сущности человека, вопрошать: не что
такое человек, а как он возможен? Как возможно его понимание? Поста-
новка вопроса в такой форме не только допускает, но и требует рассмот-
рения всего многообразия мнений по данной проблеме, которые с этой
точки зрения оказываются равнозначными.
И сколь бы ни было много этих мнений ни одно из них, взятое в от-
дельности, и все в целом не смогут «ухватить» все бесконечное многооб-
разие бытия. В этом собственно и состоит основной гносеологический па-
радокс, который в сжатой форме можно выразить так: противоречие между
конечным разумом и бесконечным в своем качественном проявлении бы-
тием. Поскольку последнее никогда нельзя «втиснуть» в прокрустово ложе
конечного разума, в конечное число законов, то ясно, что всегда будет су-
ществовать некоторая сфера бытия, которая не может быть объяснена на
основе уже известных нам законов. Так, все качественное многообразие
физического макромира вряд ли может быть «втиснуто» в законы ньюто-
новской механики. Все те явления и процессы, которые не укладываются в
уже известные нам законы природы, как правило, выдают за чудо приро-
ды. Так появились НЛО, снежный человек, необъяснимые до недавнего
времени странные явления в так называемом Бермудском треугольнике
и т. п. Однако в природе чудес не бывает, в природе все происходит есте-
ственно, на то она и есть Natura, в ней всё возможно. Если чудеса и проис-
ходят где-то, то только в нашей голове, когда мы пытаемся уложить все
бесконечное многообразие мира в ограниченное количество законов.
Стало быть, все наши знания о бесконечном, качественно неисчерпае-
мом бытии оказываются открытыми и безграничными, ограниченными и
ошибочными. А это значит, что можем иметь о нем лишь Мнение, а не
Истину. Такого рода взгляд на природу й характер человеческого знания
можно было бы назвать философией возможного (критицизма), которой
противостоит философия догматизма. Их принципиальное отличие обна-
руживается, прежде всего, в контексте того, что обычно именуют спосо-
бом философского мышления, я бы назвал это стилем философствования.
21
1.3. Фундаментализм и критицизм
как два стиля философствования
в истории европейского мышления
Если «всякая система философии, — по словам Гегеля, — есть фило-
софия своей эпохи»15, то стиль философствования можно определить как
исторически сложившуюся, устойчивую систему философских принципов
(«философем»), методологических правил, норм, идеалов и ценностных
установок, задающих мировоззренческие ориентиры философскому со-
обществу. Из определения видно, что стиль философствования имеет как
социокультурный, так и собственно философский смысл, т. е., с одной
стороны, он детерминируется типом культуры, с другой — общими фило-
софскими принципами («философемами»). Определяющей детерминантой
в этом взаимодействии выступает в конечном итоге социокультурная си-
туация, тип культуры. С их сменой изменяется и стиль философствования.
Эта динамика сопровождается становлением новых методологических
правил, норм, идеалов, философем и ценностных установок.
Однако наряду, с этими исторически складывающимися системами в
поведении человека наличествуют и такого рода инварианты, традиции,
которые прослеживаются на всей исторической линии рефлексивного
процесса. Именно универсальный, всеобщий характер этих инвариантов и
традиций и определяет, собственно, природу рефлексивной деятельности
человека. На роль универсальных, всеобщих инвариантов, традиций и
может выступать то, что я именую стилем философствования. Историко-
философская традиция позволяет вычленить в соответствии с рациональной
природой философии два основных типа философствования — рациональ-
ный и арациональныщ которые полагаются как основная антитеза истори-
ко-философского процесса. Рациональное философствование (рациональ-
ная рефлексия над миром бытия) находит свое выражение в логическом,
осознанном, систематизированном, доступном разуме знании. В таком по-
нимании область рационального выходит далеко за рамки научного разума
и в его сферу включается равно как научное, так и религиозное, и мифоло-
гическое, и т. п. знание. Следовательно, сфера рационального — это область
выразимого, постижимого, мыслимого; рациональное знание — это зна-
ние не только моего «Я», но и знание «другого». Такого рода рефлексия
над миром бытия характерна в целом для всей западной традиции фило-
софствования.
Арациональный способ философствования включает в себя всякого
рода не-рациональные способы постижения бытия (иррациональное вы-
ступает в данном случае лишь как один из его моментов) и может быть
характеризован как некоторый внутренний акт человеческого сознания,
внешне никак невыразимый, непостижимый разумом, мысль в данном
случае не может стать мыслью «другого». В целом это внутреннее, психи-
ческое состояние мысли, неподвластное разуму, логике. Этому состоянию
1.3. Фундаментализм и критицизм как два стиля философствования
15 Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. СПб.: Наука, 1993. Кн. 1. С. 105.
Глава 1. Как возможна философия?
22 если и можно вообще придать определенную форму знания, то исключи-
тельно в форме знания-веры, мыслечувствования. Арациональному стилю
философствования следует в основном восточная традиция, особенно в ее
ранних формах, и временами эта арациональность «проскальзывает» в за-
падной традиции.
В структуре рационального и арационального стилей философство-
вания можно выделить три основных уровня: онтологический, методо-
логический и аксиологический (ценностный), содержание которых опре-
деляется:
• в рациональном стиле:
а) на онтологическом уровне — философскими принципами, поло-
жениями, основанными на признании разумного (естественного)
в качестве первоначала бытия;
б) на методологическом уровне — комплексом методологических
установок, правил и норм, основанных на разумном начале; в за-
висимости от структурных компонентов здесь можно говорить о
трех его основных типах: 1) рационально-теоретическом, ос-
новной методологической единицей которого является теория;
2) рационально-эмпирическом, функционирующем на уровне эм-
пирии (фактов, наблюдений); 3) рационально-интуитивном, ме-
тодологическое содержание которого определяется интеллекту-
альной (рациональной) интуицией;
в) на аксиологическом уровне — разумно-ориентированными цен-
ностями, сложившимися в ходе социокультурного развития чело-
вечества;
• в арационалъном стиле:
а) на онтологическом уровне — не-разумным (не-естественным)
началом бытия в форме абсолютного сознания, мирового духа,
мировой души, абсолютно-сущего и т. п.;
б) на методологическом уровне — комплексом методологических
установок и принципов, основанных на не-рациональном начале
(сюда можно отнести мистическую интуицию, веру, различные
догмы, метод доказательства от авторитета и прочие арациональ-
ные установки и средства);
в) на аксиологическом уровне — трансцендентно-ориентированными,
безусловными ценностями, которые даны неким абсолютным на-
чалом.
Поскольку содержательную сторону философии образует, как было
показано выше, поиск философией собственных оснований, небезынте-
ресно рассмотреть, как он осуществлялся в истории философии. Эво-
люция, которую претерпела проблема обоснования в ходе историко-фи-
лософского процесса, выразилась от выдвижения ее на центральное ме-
сто (вся классическая философия — за некоторым ее исключением, в
частности, метафизики Блеза Паскаля и критической философии Якоба
23
фриза — от Фр. Бэкона и Р. Декарта до Г. Гегеля) до критики традицион-
ной ее постановки (Л. Витгенштейн) и полного отказа от нее (К. Поппер).
С точки зрения такой поляризованной в истории философии постановки
проблемы обоснования можно выделить соответственно два основных
стиля философствования: фундаменталистский и антифундаментали-
стский (критицистский). В европейской традиции оба восходят к древ-
ним грекам.
Фундаменталистский способ философствования берет свое начало от
философа-досократика Парменида , который первым в европейской куль-
туре выступил с требованием достаточного обоснования, определившим
греческий смысл понимания науки. Но наиболее полно это требование
нашло свое выражение в аристотелевском идеале науки, зиждящемся на
Принципе достаточного основания. Содержание его образуют два сле-
дующих момента:
1) поиск «архимедовой опорной точки» познания (X. Альберт), фунда-
мента, привилегированной инстанции как критерия достоверности и
надежности человеческого знания;
2) процесс обоснования, содержанием которого является сведение опре-
деленного утверждения, теории к достоверному фундаменту — абсо-
лютному принципу, постулату, аксиоме, догме, т. е. к «ясным» и «са-
моочевидным вещам», типа понятий «движение», «время», «масса»,
«сила» и т. п., которыми человек оперирует в своей повседневной
жизни. (Однако такого рода «самоочевидности» оказываются на деле
не столь «самоочевидными». Напротив, они являются не только не-
очевидными и непонятными, но даже и немыслимыми, на что обратил
внимание уже философ-досократик Зенон Элейский в своих так назы-
ваемых «апориях»).
Но последовательное применение на практике принципа достаточного
основания приводит к целому ряду трудностей. Пользующийся этим
принципом исследователь в конечном итоге оказывается в той ситуации, в
которую однажды попал знаменитый барон Мюнхгаузен, пытаясь выта-
щить себя из болота за собственные волосы. Если требование обоснова-
ния Относится ко всему, то оно с необходимостью затрагивает и то знание,
к которому сводится подлежащая обоснованию точка зрения. Это ведет в
конечном итоге к ситуации, с которой уже столкнулся упомянутый мною
выше философ-кантианец Я. Фриз, с тремя неприемлемыми альтернати-
вами, т. е. к трилемме, названной современным немецким философом-
попперианцем X. Альбертом «трилеммой Мюнхгаузена». В этой ситуа-
ции, очевидно, имеет место выбор между: 1) регрессом в бесконечность,
который вызван необходимостью при поиске оснований возвращаться всё
1.3. Фундаментализм и критицизм как два стиля философствования
16 Фундаментализм находит свое выражение в парменидовском «пути истины». Но с
именем Парменида связана и другая, прямо противоположная традиция — фаллибилизма и
критицизма, составляющие ядро «пути мнения».
Глава 1. Как возможна философия?
24 дальше назад, чего практически нельзя осуществить; 2) логическим кругом,
который также не ведет к надежному обоснованию; 3) перерывом процес-
са обоснования в определенной точке17.
Так как из этих трех альтернатив не приемлемы ни инфинитный рег-
ресс, ни логический круг, то в классической традиции предпочтение отдава-
лось третьей возможности. Этот третий путь и есть путь фундаментализма,
суть которого сводится к тому, что вводят догмы или ссылаются на автори-
теты, которые якобы претендуют на «иммунитет от критики» и не нужда-
ются в обосновании, ибо их истина очевидна и потому не может быть по-
ставлена под сомнение. Именно на таких аксиоматических положениях и
базируются фундаментальные человеческие знания. К примеру, в биологии
такой аксиомой можно считать утверждение «Всё живое смертно», в гео-
метрии — «две параллельные прямые никогда не пересекутся», в филосо-
фии — «ничто из ничего не возникает», «материя первична» для материали-
стов, «сознание первично» для идеалистов и т. п. Все эти аксиоматические
положения настолько якобы очевидны, что их даже не пытаются доказы-
вать. И это правильная позиция, поскольку они в принципе не доказуемы,
приходится принимать их только на веру. Но стоит лишь на миг сделать их
предметом своей мысли, как оказывается, что они не только не очевидны,
но и немыслимы, т. е. их очевидность, а, следовательно, и истинность явля-
ется чисто условной, принятой по соглашению (конвенциональной). Поэто-
му третий путь — путь фундаментализма — это волевой (произвольный)
акт, выходящий за когнитивные рамки, т. е. основания знания ищутся за
пределами самого знания. Хорошей иллюстрацией фундаменталистского
мышления может служить стиль философствования и образ жизни средне-
векового человека, пронизанные сакральными авторитетами, традициями и
различного рода табу. В эпоху позднего Ренессанса в связи с изменением
общей культурной ситуации и прежде всего под влиянием Реформации про-
изошла смена авторитетов: на место средневековых выступили авторитеты
естественного порядка — Разум (в классическом рационализме) и Природа
(опыт в классическом эмпиризме).
Описанный выше перерыв процесс обоснования действительно имел
место в познании и жизнедеятельности человека. Несмотря на то, что в
его основе лежит волевой акт, тем не менее, он необходимо обусловлен,
поскольку оказывается единственно возможным. Отказ от него ведет homo
sapiens в никуда. Но не следует забывать, что в конечном итоге за ним сто-
ят принятые на веру, по соглашению, необоснованные, ненадежные зна-
ния. А если это так, то и все полученные на их основе знания также будут
ненадежны, погрешимы. Таким же ненадежным, шатким оказывается и
построенное на таких знаниях здание человеческой культуры.
Для справедливости следует заметить, что перерыв процесса обосно-
вания не является совершенно (абсолютно) произвольным, просто воле-
вым решением определенного научного сообщества, как это иногда при-
17 Более подробно о трйлемме Мюнхгаузена см.: Albert Н. Traktat fiber kritische Vemunft.
Tubingen, 1969. (Русский пер.: Альберт X Трактат о критическом разуме. М.: URSS, 2003.)
25
нято считать18. На самом деле перерыв процесса обоснования, в частно-
сти, в науке обусловлен особенностями исследуемого предмета, уровнем и
характером развития науки, ее границами. Поясню это примером из облас-
. ти физического знания.
Как известно, в классической физике наибольшую обоснованность и
«самоочевидность» имели основные положения, принципы и законы нью-
тоновской механики, область применения которых отнюдь не ограничива-
лась лишь одной физической реальностью (вспомним хотя бы эволюцион-
ное учение Г. Спенсера). Однако дальнейшее развитие физики, и прежде
всего имевшая место на рубеже XIX—XX вв. революция в физике раздви-
нула границы физической реальности (с открытием мира элементарных
частиц), поставив на первый план вопрос о статусе и области применения
ньютоновской механики, об обоснованности тех основных положений и
принципов классической физики, в незыблемости которых никто до сих
пор не сомневался. Результатом всего этого явилось «снятие» прежних ог-
раничений и соответствующее их расширение или сужение. Например,
положение классической физики, что масса есть величина постоянная, ра-
зумеется, остается, как и прежде, истинным, но при одном условии: оно
истинно лишь в рамках классическом механики и переносить его на об-
ласть микро- и мегамира неправомерно.
Из всего этого следует: во-первых, что принятие в той или иной об-
ласти данного конкретного положения в качестве «абсолютно» обосно-
ванного, «надежного» отнюдь не есть прихоть отдельного человека (или
даже определенного научного сообщества), а является рационально обос-
нованным ограничением, обусловленным определенными внешними по
отношению к человеку (или сообществу) факторами; во-вторых, что при-
нимаемые в качестве «абсолютно» обоснованных те или иные положения
отнюдь не являются неизменными, не допускающими никакой корректи-
ровки или критики.
Фундаментализм оставался господствующей традицией в классиче-
ской и современной культуре вплоть до XX века. Но в последнее время в
связи с изменением общей культурной ситуации, и прежде всего ситуации
в науке, устои фундаментализма были подорваны. Традиционная апелля-
ция к Разуму и Опыту оказалась совершенно недостаточной в духовной
атмосфере западной культуры XX столетия, развенчавшей многовековый
культ Разума. Обнаружилось, что человеческий разум слишком изменчив,
погрешим, чтобы быть надежным фундаментом человеческой культуры.
Вероятно, такого фундамента в природе и не существует: ни Разум, ни Ве-
ра, никакая другая категория не впрале претендовать на Абсолют, не могут
исчерпать собой все многообразие и бесконечность человеческого бытия.
Этим, по-видимому, объясняется выдвижение сегодня на передний план
антифундаменталистской (критицистской) парадигмы.
1.3. Фундаментализм и критицизм как два стиля философствования
18 На абсолютную произвольность этого аиста указывают X. Альберт и Г. Динглер. См. об
этом: Albert Н. Указ, соч.; Dingier Н. Der Zusammenbruch der Wissenschaft und der Primat der
Philosophic. Munchen, 1923.
Глава 1. Как возможна философия?
26 Кроме того, волнующие сегодня земную цивилизацию проблемы че-
ловеческого бытия, в частности, так называемые глобальные проблемы, да
и некоторые наши насущные внутренние проблемы, как возрождение оте-
чественной культуры и духовности, трудности, с которыми столкнулось
наше общество в столь драматичную эпоху в начале XXI века, делают всё
более ощутимой необходимость развития всеобщего критицизма. Сам
факт зарождения критицистского (фаллибилистского) стиля мышления в
досократовской Древней Греции одновременно с рождением философско-
го сознания, когда был осуществлен фундаментальный духовный перево-
рот в нашей европейской культуре — переход, как принято выражаться,
«от мифа к логосу», говорит об изначальной критицистской (фаллибилист-
ской) природе философского мышления. Другое дело, что в силу социокуль-
турных, исторических и иных обстоятельств она не всегда могла выражать
себя в полной мере, отодвигаемая на задний план своим антиподом — фун-
даменталистским стилем философствования.
Постмодернистская социокультурная ситуация не только поставила
под сомнение господствовавший до сих пор в европейской культуре спо-
соб философствования, определяемый научным разумом, но и выдвинула
перед философским и методологическим сообществом задачу развития и
распространения критицистского стиля философствования, наиболее
полно отвечающего методологическим и философским запросам совре-
менной культуры. В целом можно сказать, что подобно тому, как ньюто-
новская методология вполне соответствовала методологическому созна-
нию европейской классической культуры, а эйнштейновская физика отве-
чала методологическим запросам философского и научного мышления
первой половины XX века, методология критицизма отвечает всем запросам
постмодернистской культуры. Все это дает основания считать теоретико-
познавательные и методологические установки критицизма фундаментом
не только современного научного разума, но и постмодернистского образа
жизни, являющегося, по существу, критическим, точнее критицистским.
В нем находит свое выражение основная онтологическая установка кри-
тицизма, которую можно было бы, перефразируя знаменитый принцип
Декарта «cogito, ergo sum», сформулировать так: «Я критикую, значит,
существую». В данном случае под «критикую» понимается некоторый
внутренний настрой человека, содержание которого определяется актом
сомнения пирсовско-декартовско-попперовского толка. А это значит, что
речь идет о фактическом, психологическом сомнении пирсовского вида,
которое, в свою очередь, служит толчком к теоретическому сомнению де-
картова типа, трансформирующемуся затем в сомнение попперовского ти-
па. Последнее выражается в постоянном выдвижении предположений и их
опровержений, иными словами, в непрерывном конструировании и крити-
ке. И чем активнее, динамичнее осуществляется этот процесс, тем дейст-
вительнее человеческая экзистенция.
Таким образом, основная онтологическая установка критицизма вы-
ражает достаточно простой и очевидный факт, что ко всему следует отно-
ситься с определенной долей скепсиса, творчески, т. е. критически. К этому
1.3. Фундаментализм и критицизм как два стиля философствования
собственно и сводится методология критицизма, которая в силу своего 27
широкого распространения, может считаться универсальным методологи-
ческим средством постмодернистского бытия человека.
Впрочем, этот вывод может показаться слишком категоричным. Бес-
спорно, какой бы совершенной ни была бы та или иная методология, ка-
кими бы она достоинствами ни обладала, она не может претендовать на
статус универсальной, ибо ни одна методология не может исчерпать все то
бесконечное многообразие методологических установок, диктуемых не
менее многообразным окружающим нас миром бытия культуры и челове-
ка. В этом смысле критицизм как универсальная методология и образ
жизни — лишь одна из бесконечного множества других возможных мето-
дологических установок, на основе которых и становится возможным
«соприкосновение» с таинственным миром бытия19. Но поскольку мир че-
ловеческого бытия и культуры историчен, то на различных этапах его су-
ществования ему соответствует определенный уровень и стиль методоло-
гического сознания. Мне представляется, что современному типу культу-
ры, сформировавшемуся во второй половине XX века, более всего отвечает
критицистский и фаллибилистский стиль философствования. Можно пред-
положить, что в будущем философское и методологическое сознание во
многом будет определяться именно критицистским «настроем» нашего
мышления. Об этом уже свидетельствуют многочисленные факты глубоко-
го проникновения этого стиля мышления во все большее число сфер чело-
веческой жизнедеятельности: от науки и искусства до нашего обыденного
бытия20. И в этом нет ничего удивительного, ибо, как уже отмечалось, та-
кие способ мышления и образ жизни вполне согласуются с природой чело-
веческого сознания, которая, начиная со второй половины XX столетия,
заявила о себе в полной мере.
Можно даже сказать, что критицистский стиль мышления диктуется
самим ходом развития европейской культуры: чем более развита культура,
тем менее всего она подвержена всякого рода догматизациям и абсолюти-
зациям, и, тем самым, она дает более широкие возможности для свободного,
творческого мышления. И подобно тому, как грекам удалось преодолеть
догматизм прежних форм мышления — мифологического и религиозного,
на долю наших современников выпала честь преодолеть догматизм науч-
ного разума и утвердить новый культурно-исторический тип рациональ-
ности, выходящий далеко за рамки научного разума и открывающий путь
всевозможным формам мышления. Всеобщая погрешимость человеческого
знания делает абсолютно равнозначными и правомерными все известные
формы человеческой рефлексии, стирая между ними все границы: отныне
научное мышление оказывается ничуть не лучше, но и не хуже, не более,
но и не менее рациональнее, чем, например, религиозное, мифологическое
19 Впрочем, эта мысль с логической необходимостью диктуется самой методологией кри-
тицизма.
20 Подробнее об этом см.: Шишков И. 3. В поисках новой рациональности: философия
критического разума. М.: URSS, 2003. С. 353-357.
Глава 1. Как возможна философия?
28 или философское. В этом плане рациональной оказывается та форма
мышления, которая наиболее адекватно соответствует данной ситуации,
является истиной «здесь и сейчас», истиной для меня, что вполне согласу-
ется с гуманной и прагматичной природой человека. Иными словами, ра-
циональность включает все то, что делает возможным бытие человека в
современном мире21 22.
С позиции постмодернистского типа рациональности все то разумное,
что есть в нашем иррациональном мире, оказывается рациональным. А это
значит, например, что, если миф или религия дают человеку возможность
утвердить и реализовать себя в этом мире как личность, то тем самым они
нисколько не хуже, но и не лучше, научного и философского типов мыш-
ления. Следовательно, в рамках данного типа рациональности «снимают-
ся» существовавшие до сих пор между различными формами мышления
границы. В этом смысле прав 77. Фейерабенд, когда утверждает, что
«...наука гораздо ближе к мифу, чем готова допустить философия науки.
Это одна из многих форм мышления, разработанных людьми, и не обяза-
тельно самая лучшая. ...Мифы намного лучше, чем думали о них рацио-
22
налисты» .
Сказанное выше дает основание полагать, что человеческое знание,
включая и научное, по своей природе погрешимо, что собственно и нахо-
дит свое выражение во второй философской и методологической тради-
ции — традиции критицизма, или фаллибилизма.
Своими корнями критицистская установка уходит в глубокую древ-
ность. Если отвлечься от древневосточной традиции23, то в рамках Антич-
ности критицизм связан с рождением цивилизации греческо-европейского
типа, давшей начало греческой культуре. Если фундаментализм и догма-
тизм в социально-культурном плане можно отнести к стадии мифологиче-
ски ориентированных доцивилизационных культур общества, то крити-
цизм, по-видимому, можно связать с одним из наивысших типов высоких
культур — культурой критики, в рамках которой и осуществилось рожде-
ние греческой цивилизации. Его результатом было возникновение грече-
ской философии, которое практически совпадает с рождением науки.
Теоретическую основу критической установки образует идея, соглас-
но которой достоверное знание невозможно. Этой точке зрения следовал
21 Содержание современного культурно-исторического типа рациональности определяет-
ся по существу прагматичным характером нашей культуры и самой человеческой природы.
А это значит, что разумными (рациональными) могут считаться любые формы знания и дея-
тельности, которые удовлетворяют естественному желанию человека более или менее опти-
мально ориентироваться и «сносно» жить в нашем турбулентном мире.
22 Фейерабенд П, Наука в свободном обществе И Фейерабенд П. Избранные труцы по ме-
тодологии науки. М.: Прогресс, 1986. С. 450-451.
23 См. об этом: Paul Gregor Rationalitat als Weg zur Humanitat I I LenkH. (hrsg.) Zur Kritik
der wissenschaftlichen Rationalitat. Freiburg, Munchen, 1986. S. 187-204. На связь рациональной)
критицизма с древневосточной традицией указывает и Г. Ленк. См. об этом: LenkH, Kritik der
kleinen Vemunft. Einfuhrung in die jokologischen Philosophic. Frankfurt a. M., 1987. S. 121; он же:
Zwischen Wissenschaftstheorie und Sozialwissenschaft. Frankfurt a. M., 1986. S. 117.
1.3. Фундаментализм и критицизм как два стиля философствования
уже философ-досократик Ксенофан Колофонский, который за 100 лет до 29'
Сократа писал:
Истины точной никто не узрел и никто не узнает
Из людей богах и о всем, что я только толкую:
Если кому и удастся вполне сказать то, что сбылось,
Сам все равно не знает, во всем лишь догадка бывает24.
Но Ксенофан уже тогда учил, что прогресс научного знания может за-
ключаться в нашем поиске истины:
Боги отнюдь не открыли смертным всего изначально,
Но постепенно..., ища, лучшее изобретают25.
Тот же дух критичности и открытости несет в себе и мысль Перикла,
одного из крупнейших афинских государственных деятелей: «Хотя лишь
одна из нескольких политических концепций может быть осуществлена на
деле, тем не менее у нас есть возможность их все обсуждать»26.
О «бестрепетном сердце совершенной истины» и о «лишенных под-
линной достоверности мнениях смертных» говорит и Парменид Элейский:
.. .Ты должен знать всё:
Как непогрешимое сердце легко убеждающей Истины,
Так и мнения смертных, в которых нет непреложной
достоверности.
Но всё-таки ты узнаешь и их тоже: как о кажущихся вещах
Надо говорить правдоподобно, обсуждая их все в совокупности27.
Навеянная мыслью Ксенофана идея открытости человеческого знания
стала сквозной у Сократа как второго и наиболее влиятельного предста-
вителя критицистской античной традиции. Эта идея со всей очевидностью
выражена в знаменитом сократовском принципе: «я знаю, что ничего не
знаю», определившим сократический тип мудреца как воплощение истин-
ной философии. Именно в сократовском незнании усматривается прежде
всего различие между Сократом-философом и Платоном-софократом,
который в отличие от первого является не преданным искателем мудрости,
а ее гордым обладателем. Если Сократ подчеркивал, что он не мудр, не
обладает истиной, а только ищет ее, исследует и любит (что собственно и
выражает слово «философ»), то Платон, по сути, определяя философов
как людей, любящих истину, вкладывает в слово «философ» совершен-
но иной смысл. Любящий — уже не просто скромный искатель истины,
24 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989, фр. 34. С. 173.
25 Там же, фр. 18. С. 172.
26 Цит. по: Popper K.-R. Die offene Gesellschaft und ihre Feinde. ^d. 1., 4 Auf., Munchen,
1975. S. 29. Данный мною здесь вариант перевода речи Перикла, приведенной Поппером в
качестве эпиграфа, представляется более удачным и точным, соответствующим духу поппе-
ровского мышления, нежели в русском издании. См.: Поппер К. Открытое общество и его
враги. Т. 1. Чары Платона. М., 1992. С. 37.
27 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 287.
Глава 1. Как возможна философия?
30 а гордый ее обладатель. Философ Платона приближается к всезнанию,
всемогуществу. Вряд ли существует более резкий контраст, чем контраст
между сократовским и платоновским идеалами философа. Это контраст
между двумя мирами — миром скромного, рационального индивидуали-
ста и миром тоталитарного полубога28.
Тем самым Платон отказывается от сократовского учения о незнании
и требования интеллектуальной скромности. Это очевидно, если сравнить
сократовское и платоновское учения о правителе. Как Сократ, так и Пла-
тон выдвигают требование мудрости правителя. Однако оно трактуется
ими совершенно по-разному. У Сократа это требование мудрости прави-
теля означает, что правитель должен полностью осознать свое очевидное
незнание. Следовательно, Сократ за интеллектуальную скромность. «По-
знай самого себя» означает для него: «Знай, как мало ты знаешь!»
В отличие от него Платон трактует требование мудрости правителя
как требование обладать мудростью, софократии. Лишь осведомленный
диалектик, ученый-философ способен управлять. В этом, видимо, смысл
известного платоновского требования, что философы должны стать пра-
вителями, а правители — образованными философами.
Это различие в интерпретации известного требования есть, по сути,
различие между интеллектуальной скромностью и интеллектуальной над-
менностью. Это есть также различие между фаллибилизмом — признаки-^
ем ошибочности всего человеческого знания — и сциентизмом, согласно
которому авторитет должен приписываться знанию и знающему, науке и
ученым, мудрости и мудрецам.
В целом сократовский тезис о человеческом незнании оказался крайне
важным для последующего развития европейской культуры: он, по сути,
произвел своеобразный переворот в эпистемолог! л, в результате которого
со временем обнаружилась полная несостоятельность классического по-
нятия знания как истины и достоверности. Знание отныне есть, прежде
всего, предположительное знание (предположение).
Мысль Ксенофана и Сократа продолжили и философы эллинистиче-
ской культуры, в частности, киники29 30 и киренаики , а скептиками она бы-
ла доведена до абсурда. Вспомним хотя бы ответ Пиррона из Элиды на
провоцирующий вопрос: «А не умер ли ты, Пиррон?» он твердо отвечал:
«Не знаю»31.
Через Античность идея открытости и погрешимости человеческого
знания проникла в европейскую классическую философию. Уже Фр. Бэкон
своим учением об идолах и элиминативной индукций закладывает осно-
вы фаллибилистской методологии, а критическая философия И. Канта
и Я. Фриза, методологический плюрализм Б. Паскаля, фаллибилизм
28 В этом противопоставлении сократовского и платоновского типов мудреца я следую
позиции Поппера.
29 См.: Антология кинизма. Фрагменты сочинений кинических мыслителей. М.: Наука, 1984.
30 См.: ЧанышевА. Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. М.: Высшая
школа, 1991. С. 70-74.
31 Там же. С. 146.
31
Ч. Пирса и антифундаментализм Фр. Ницше32 проложили путь к совре-
менному фаллибилизму, наиболее последовательно отстаиваемому Кар-
лом Поппером — основателем философии критического рационализма.
Он фактически «пробудил» в нашей интеллектуальной среде существо-
вавшую издавна в европейской философии идею о погрешимости челове-
ческого разума.
В русской философской традиции идею открытости и критичности
знания проводил Вл. Соловьев, именно на ней базируется его философия
всеединства33. О философии, избирающей «в удел себе переменную точку
зрения»34 писал П. А. Флоренский, но наиболее глубоко дух критицизма
проник в философию «сциентистского анархизма» П. А. Кропоткина35 и
П. Н. Ткачёва36.
В отличие от классической фундаменталистской традиции картезиан-
ского толка, антифундаментализм (критицизм) не допускает никаких догм,
более того, он включает в себя с необходимостью фаллибилизм (погреши-
мость) в отношении любой возможной инстанции. В то время как фунда-
ментализм возводит определенные инстанции — Разум или Опыт — в
эпистемологические авторитеты и пытается выработать у них «иммунитет
от критики», антифундаментализм (критицизм) не признаёт никаких авто-
ритетов и инстанций непогрешимости, «архимедовых опорных точек» и
не допускает догматизации в решении проблем. А это значит, что не суще-
ствует никаких решений проблем, ни надлежащих инстанций для такого
рода решений, которые должны уклоняться от критики. Сами эти решения,
по-видимому, должны пониматься как конструкции гипотетического ха-
рактера, которые могут быть подвергнуты критике и ревизии. Беспрерыв-
ный поиск и смена одних решений другими — таков путь движения к Ис-
тине и Прогрессу, таков лейтмотив антифундаментализма (критицизма).
32 Существование «непосредственной достоверности» типа декартовского «я мыслю», на
которой зиждется фундаменталистское методологическое сознание» Ницше считал основ-
ным предрассудком философов. Вот что он писал по этому поводу: «Всё еще есть такие про-
стодушные самосозерцатели, которые думают, что существуют „непосредственные досто-
верности", например, „я мыслю" или подобно суеверию Шопенгауэра „я хочу"... Но я буду
сто раз повторять, что „непосредственная достоверность" точно так же, как „абсолютное по-
знание"... в себе contradictio in adjecto: нужно же наконец когда-нибудь освободиться от сло-
вообольщения!» И далее: «Поистине немалую привлекательность каждой... теории состав-
ляет то, что она опровержима: именно этим влечет она к себе тонкие умы». — Ницше Фр. По
ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего // Ницце Фр. Сочинения в 2 т. Т. 2.,
М.: Мысль, 1990. С. 252-253.
33 См.: Соловьев В. С. Философские начала цельного знания. Он же: Кризис западной
философии И Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 3-138,139-288.
34 См.: Флоренский П. У водоразделов мысли. Т. 2. М: Правда, 1990. С. 130.
35 См.: Кропоткин П. А. Современная наука и анархия. М.: Правда, 1990.
36 Трудно удержаться, чтобы не привести здесь выдержку из «Анархии мысли» П. Н. Ткачёва:
«Критика - это условие sine qua цоп (непременное, необходимое — лат.) ее (мысли. — И. Ш.)
правильного развития; она ее питает, укрепляет, одушевляет. Оградите мысль от критики, и
она превратится в мертвую догму, не успев вырасти й развиться, она состарится, обесцветит-
ся, износится». — Ткачёв П. Н. Анархия мысли // Ткачёв П. Н. Кладези мудрости российских
философов. М.: Правда, 1990. С. 176.
Глава 1. Как возможна философия?
32 Рассмотренные выше два стиля философствования могут служить ос-
новополагающим критерием для типологизации всего историко-фило-
софского процесса как противостояния догматизма и критицизма, проти-
востояния, с одной стороны, последователей платоновского типа мудреца,
точнее софократа (Декарт, Гегель и др.), с другой — приверженцев сокра-
товского типа мудреца, воплощающего образ истинного философа (Кант,
Ницше, Поппер и др.). В соответствии с этими двумя стилями философст-
вования сложились и два типа языка: язык догматизма, характеризую-
щийся своей закрытостью, абсолютной достоверностью, верой в облада-
нии одной единственной истиной, не допускающей никаких иных мнений,
«иммунитетом от критики». К сожалению, на этом языке преимуществен-
но говорила не только философия, но и вся наука в целом, особенно клас-
сическая наука. Вспомним хотя бы Ньютона, с абсолютной уверенностью
утверждавшего в свое время, что его законы механики и есть как раз тот
фундамент, на котором будет стоять здание будущей физики. И какие бы
открытия в будущем не последуют, они никак не пошатнут это здание. Но
насколько заблуждался в этом великий физик, свидетельствует дальней-
шее (после Ньютона) развитие физической науки. На рубеже XIX-XX вв.
в ходе очередной революции в физике здание ньютоновской механики бы-
ло разрушено вместе с его фундаментом. Отныне классическая физика
стала рассматриваться лишь как предельный случай неклассической
(эйнштейновской) физики.
Этому закрытому, догматическому языку противостоит язык поссиби-
лизма (возможного), фаллибилизма, являющийся открытым для критики,
плюралистичным, не претендующим на монополию, тем более на знание
истины, допускающим постоянную долю сомнения в своих утверждениях.
Этот тип языка, хотя и ведет свое начало в европейской традиции от древ-
них греков (Ксенофана, Сократа), всё же в полной мере на нем заговорили
только в современной философии в связи с изменением общекультурной
и, прежде всего, научной ситуации. Статус этого языка нашел свое обос-
нование в современной неклассической физике (физике элементарных
частиц), здание которой, если продолжать нашу аналогию, представляет
собой высотный дом, этажи которого повисают в воздухе. Наконец-то в
современную физику глубоко проникла мысль о невозможности сущест-
вования какой-то единой теории, которая могла бы стать надежным фун-
даментом для построения данной раз и навсегда физической картины ми-
ра. В силу погрешимости человеческого знания, в том числе и научного,
такого абсолютного, незыблемого фундамента в принципе не существует,
а потому, как представляется, научным, методологическим и философским
запросам европейской культуры наиболее полно отвечает фаллибилист-
ский (критицистский) стиль мышления.
Фаллибилистским (критицистским) характером нашего мышления оп-
ределяется общий философский настрой, от которого зависит статус фи-
лософии в целом. Философия, если и возможна, то только как философия
открытого, критицистского, фаллибилистского знания, не только допус-
кающего, но и требующего постоянного выдвижения альтернатив и их оп-
ровержения. И пока в философии будет царить этот настрой, она имеет 33
право на существование.
Таким образом, еще раз подчеркну, что философия возможна только
как трансцендентальная фйлософия, основным вопросом которой являет-
ся фундаментальный трансцендентальный вопрос: как возможны мысль,
мышление? Они, как было показано выше, возможны только в форме кри-
тицистского, фаллибилистского, предположительного знания. В против-
ном случае прогресс как научного, так и философского, и в целом челове-
ческого знания не возможен. Открытость и невозможность достоверного,
обоснованного знания и есть основной психологический мотив человече-
ского познания.
.3. Фундаментализм и критицизм как два стиля философствования
Глава 2
Возникновение философии
2.1. Генезис философии: мнения и дискуссии
Из предложенного выше понимания возможности философии следует,
что вопрос о существе и природе философии может и должен обсуждаться
в аспекте того, как возможна философия в качестве рационального знания.
Для раскрытия сущности философии в этом аспекте необходимо, руково-
дствуясь методологической установкой, согласно которой сущность объ-
екта раскрывается в его истории, обратиться к вопросу о генезисе рацио-
нального знания, в частности, знания философского.
Как уже неоднократно отмечалось в философской литературе, посвя-
щенной проблеме начала философии1, вопрос о генезисе философии —
это вопрос многогранный, многоаспектный, ответ на который конкретизи-
руется в решении следующих частных вопросов: когда, где, из чего и как,
почему возникает философия.
Начну с наименее дискутируемого в литературе вопроса: когда?
Можно однозначно утверждать, что большинство исследователей схо-
дятся во мнении, что философия возникла примерно в VII-VI вв. до н. э.,
в так называемое «осевое время» (К. Ясперс). На этом историческом эта-
пе произошел резкий поворот в духовной истории человечества, в резуль-
тате которого почти одновременно в течение нескольких столетий в различ-
ных регионах независимо друг от друга зародилась философская мысль: в
Китае в это время жили и мыслили Конфуций, Лао-цзы, Мо-цзы, Чжуан-
цзы, Ле-цзы, в Индии возникли Упанишады, в Иране появился зороаст-
ризм, в Древней Греции творили великие досократики в лице Парменида,
Гераклита и др.
Сам факт того, что философия зародилась «почти одновременно» в
различных регионах отнюдь не снимает актуальность вопроса о том, где
впервые возникает философия как наиболее дискутируемом в литературе.
Все многообразие мнений по данному вопросу может быть сгруппировано
в следующие три основные традиции: 1) европоцентристская, 2) ориен-
тальная (восточноцентриссткая), 3) синтетическая (платоновская).
Согласно первой традиции считается, что философия родилась впер-
вые в Древней Греции, ибо именно здесь впервые сложились все условия
1 Среди отечественной литературы необходимо указать прежде всего на специальное ис-
следование: Чанышев А. Н. Начало философии. М.: Изд-во Московского ун-та, 1982.
2.1. Генезис философии: мнения и дискуссии
для ее возникновения, в частности, главное из них — свобода духа. С этой 35
точки зрения на Востоке, где царил тотальный деспотизм, не допускавший
никакой свободы, в том числе и свободы мысли, философия никак не могла
зародиться. Этой позиции придерживается большинство видных европей-
ских философов и в первую очередь Г. Гегель, в работах которого наиболее
полно и аргументированно представлена европоцентристская точка зрения.
По словам Гегеля, «вследствие... общей связи политической свободы со
свободой мысли философия выступает в истории лишь там и постольку,
где и поскольку образуется свободный государственный строй»2. Для фи-
лософствования, по мнению Гегеля, дух должен расстаться с природой.
Восток же так и не смог преодолеть ступень единства духа с природой, это
удалось только древним грекам; «философия поэтому начинается лишь в
греческом мире»3. И далее: «Философия в собственном смысле начинается
на (Западе. Лишь на Западе восходит свобода самосознания»4.
Еще более категоричен в своих европоцентристских рассуждениях
классик историко-философской науки, глава Баденской школы неоканти-
анства В. Винделъбанд'. «Греческая философия вырастает на почве замк-
нутой в себе национальной культуры, она есть чистый продукт греческо-
го духа»5.
Сторонников второй — ориентальной (восточноцентристской) —
традиции сегодня значительное меньшинство и, как правило, ей следовали
отдельные видные европейские философы, напрцмер, А. Шопенгауэр,
Фр. Ницше и др6. Ее приверженцы считают, что философия зародилась на
Востоке задолго до возникновения ее на Западе, а потому древним грекам
осталось только ее позаимствовать, перенести на европейскую почву.
Мне представляется, что и та, и другая традиции — это две крайно-
сти, которые как раз преодолеваются в третьей — синтетической. Она берет
свое начало у великого древнегреческого мыслителя Платона, суть кото- ”
рой он выразил лаконично и точно в следующих словах: «эллины доводят
до совершенства всё то, что они получают от варваров»7. Этой фразой
Платон, видимо, хотел провести мысль о том, что фйлософия изначально
зародилась на Востоке, а греки ее не просто позаимствовали, но так суще-
ственно переработали, что как бы создали ее заново. А это значит, что
древневосточная философская мысль ничего общего не имеет с европей-
ской, колыбелью которой явилась Древняя Греция.
В отношении каждой из этих традиций можно выдвинуть целый ряд
аргументов и контраргументов. Так, в пользу ориентальной традиции го-
ворит тот факт, что, как сообщает античная доксография, первые грече-
2 Гегель Г. Лекции по истории философии. Книга 1. СПб.: Наука, 1993. С. 143.
3 Там же. С. 144.
4 Там же. С. 146.
5 Винделъбанд В. История древней философии. Киев: Тандем, 1995. С. 18.
6 Впрочем, и в отечественной историко-философской литературе 50-60-х годов XX в. эта
позиция была господствующей.
7 Платон. Послезаконие. 987 Е. Собр. соч. в 4 т. T. 4. М., 1994.
Глава 2. Возникновение философии
36 ские философы (Фалес, Пифагор и др.) получили научные и философские
знания во время своих длительных путешествий по Востоку. Фалес, как
известно, совершил путешествие в Египет, Пифагор — в Сирию, Египет,
Вавилон. Контраргументом может служить следующее обстоятельство.
Хотя восточные влияния на раннюю греческую мысль сегодня считаются
уже бесспорными, всё же такого рода отдельные спонтанные связи между
Востоком и Западом, которые имели место в досократовской Греции, вряд
ли могли послужить необходимым условием рождения философии у эл-
линов. Как известно, активный диалог между Востоком и Западом, взаим-
ное проникновение двух культур начались только в эпоху эллинизма, во
время походов Александра Македонского на Восток. Для. греческой фило-
софии — это была эпоха перехода от ее расцвета к закату и упадку.
Если к вопросу о месте рождения философии подойти с более общих
позиций, прежде всего с позиции культурологической, то очевидно, что
диалог между Востоком и Западом в принципе невозможен, ибо западная
и восточная культуры фундированы на совершенно разных основаниях:
европейская — это культура разума, рациональная культура, в то время
как восточная — культура особой чувственности, граничащей с мистикой.
Именно это и обусловливает существование на Востоке и Западе двух раз-
личных типов философий, способов философствования: западная фило-
софия — это рациональная по своей природе философия, в то время как
восточная — это мыслечувствование, которое логически не выразимо и не
может стать мыслью «другого».
А потому содержащаяся в древневосточных текстах, например, древ-
неиндийских или древнекитайских, философия едва ли может быть вос-
принята в качестве таковой европейцем. Для последнего философия — это
рационализированная теоретическая система, скрепленная абстрактными
понятиями и категориями, восточная же философия — это мышление, как
правило, не понятиями, а, если так можно выразиться, абстрактными об-
разами. Примером может служить понятие «пуруша» в древнеиндийской
философии, которым обозначается высшее божество, «вселенский» чело-
век. Подобно Брахману, понимаемому как атман, слово пуруша употреб-
ляется для обозначения как божественных, так и человеческих сил и
свойств. Так в изречениях Веданты читаем: «Он (пуруша. — И. Ш.) стоит,
всё покрывая, имея руки ц ноги везде, имея везде рот, голову и глаза, и
слыша всё в мире»8. В «Ригведе» в «Гимне Пуруше» сообщается: «Тысяче-
главый, тысячеглазый и тысяченогий пуруша... Когда разделили пурушу,
на сколько частей он был разделен? Чем стали уста его, чем руки, чем
бедра, ноги...? Кто создал пятки пуруши? Кто — мясо? Кто — лодыжки?
Кто — красивые пальцы... Кто — части тела, [что] посередине?»9. Стало
быть, пуруша как бог, высшее божество имеет смутный, можно даже сказать,
8 Цит. по: Мюллер М. Шесть систем древнеиндийской философии. М.: Искусство, 1985.
С. 253.
9 Древнеиндийская философия. Начальный период. (Второе издание). М.: Мысль, 1972.
С. 30, 31,35.
2.1. Генезис философии: мнения и дискуссии
абстрактный образ, что, безусловно, в голове европейца никак не уклады- 37
дается и равносильно «круглому квадрату».
Безусловно, такая философия мыслечувствования вполне поддается
европейскому разумению, но она остается чуждой его «нутру», ибо для
подлинного приобщения к ней необходимо не только «вхождение», «вжи-
вание» в культуру Востока, но и рождение в ней. В этом смысле европеец
всегда будет отчужден от восточного миропонимания, стиля философство-
вания, равно как и восточному мудрецу никогда не постичь духовный мир
европейца. И тот и другой в равной мере могут претендовать на роль фило-
софа, ибо каждый из них вкладывает свой смысл в понятие философии.
Исходя из вышесказанного, можно заключить, что факт рождения фи-
лософии — это был многократный факт ее рождения «почти одновремен-
но» в различных регионах как Востока и Запада, но это был факт рожде-
ния не единой по сути и природе философии, а разных философий, сущ-
ности и природа которых взаимно исключают друг друга.
Разумеется, эллины получили от древневосточных цивилизаций
большой арсенал научных знаний метафизического, математического, ас-
трономического, медицинского характера, который, будучи включенным в
контекст античной духовности, претерпел такую сущностную метаморфо-
зу, что как бы был создан заново. Примером этому может служить история
математики. Большая часть математических знаний (аксиомы, теоремы,
правила исчисления), которыми оперировали греки, как факт были из-
вестны уже древневосточным математикам. Но именно греки превратили
математику в теоретическую науку благодаря систематическому введению
в нее доказательств теорем и правил исчисления, сформулированных
впервые на Древнем Востоке. Этим греческая математика принципиально
отличается от вавилонской и египетской. Подобную перестройку первооснов
претерпела в контексте античной культуры и доисторическая древневос-
точная метафизика, на почве которой выросла со временем философское
умозрение греков, свободное от древневосточного догматизма и кастово-
сти. В этом своем понимании возникновения философии позиция автора
этйх строк вполне укладывается в русло платоновской традиции.
Переходя к вопросу о том, из чего и как возникает философия, следует
сразу заметить, что сам вопрос об источниках философии является много-
гранным в силу многообразности самих типов источников. Об источниках
философии можно говорить, по меньшей мере, в двух аспектах: психоло-
гическом и гносеологическом. Что касается психологического аспекта
этой проблемы, то, как известно, уже древние греки в лице Платона и
Аристотеля отмечали, что философия началась с изумления, удивления.
«И теперь и прежде, — подчеркивал Аристотель, — удивление побуждает
людей философствовать... Но недоумевающий и удивляющийся считает
себя незнающим... Таким образом, начали философствовать, чтобы изба-
виться от незнания...»10. Итак, необходимым условием философствования
оказывается влечение к преодолению незнания.
10 Аристотель. Метафизика И Аристотель. Сочинения в 4 Т. T. 1. М.: Мысль, 1975. С. 69.
Глава 2. Возникновение философии
38 Для выяснения существа и природы философии, философского знания
более важным представляется гносеологический аспект проблемы генезиса
философии. В решении этого вопроса так же существует широкий диапа-
зон мнений, начиная с утверждения, что она «вообще ни из чего не возни-
кала... она зародилась, так сказать, на пустом месте»11, и, кончая ответом,
что философия вообще не возникала, а существовала издавна. Безусловно,
это две крайние позиции, между которыми существует «золотая середи-
на», допускающая также ряд мнений. Среди них отечественный историк
философии, видный антиковед А. Н. Чанышев (1926-2005) выделял сле-
дующие: 1) мифогенную', 2) гносеогенную', 3) мифогенно-гносеогенную кон-
цепции. Сюда я бы добавил еще и религиогенную концепцию, с которой и
начну их реконструкцию.
Согласно религиогенной концепции философия проистекает из рели-
гиозных воззрений путем перевода их на язык понятий и категорий. Так,
известный русский философ С. Н. Трубецкой отмечал, что «философия
греков есть лишь особый фазис развития их религиозных идей»12. В част-
ности, философия возникает из религии как авторитетной доисториче-
ской метафизики путем трансформации конкретных образов Абсолютного
в его универсальное откровение в тот момент, когда только что пробудив-
шийся метафизический ум начинает осознавать несоответствие идеи бо-
жественного представлениям отдельных богов13.
Сходной мысли придерживался и английский мыслитель Дж. Томсон,
считавший, что философия греков явилась понятийным выражением их
религиозных представлений. Так, соглашаясь во многом с Ф. Корнфордом,
который считал философию «прямой преемницей теологии», Дж. Томсон
пишет: «„Энум элиш“, гесиодовская „Теогония" и ранняя греческая фило-
софия образуют последовательные стадии непрерывного процесса в исто-
рии мысли... Корни греческой философии уходят в древние религий
Ближнего Востока»14.
Религиогенной позиции происхождения философия придерживался и
К. Ясперс, который считал, что философия родилась как «слово и дело бо-
гословия». Он видел в религиозных преданиях аналог философии, выво-
дил ее происхождение из религиозных тайных союзов и мистерий.
К сторонникам мифогенного объяснения философии можно отнести
Г. Гегеля, Фр. Корнфорда, Дж. Томсона, А. Ф. Лосева. Суть данной концеп-
ции сводится к утверждению о том, что философия есть результат рацио-
нализации «перезревшего» мифологического сознания. Она — не более,
чем спекулятивный миф. Так, Гегель, который, как и Корнфорд и Томсон,
по сути, не проводил различия между мифологией и религией, утверждал,
11 Чанышев А. Н. Начало философии. С. 8.
12 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. М.: Мысль, 2003. С. 144.
13 Подробнее см.: Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. М.: Мысль, 2003.
С.49-55.
14 Томсон Дж. Исследования по истории древнегреческого общества. Т. 2. Первые фило-
софы. М.: Изд-во иностранной лит-ры, 1959. С. 154,123.
2.1. Генезис философии: мнения и дискуссии
что возникновение философии из мифологии происходит путем измене- 39
ния формы знания, при этом в философском сознании сохраняются миро-
воззренческие схемы мифа, т. е. его содержание. Ибо и миф, и философия
выражают одно и то же: бесконечное и всеобщее. Различие же между ни-
ми имеется только с точки зрения их формы знания: форма выражения
всеобщего в мифе — чувственные представления, получаемые на основе
фантазирующего разума, а в философии — это понятия как продукт мыс-
лящего разума.
Однако выражение всеобщего в мифе в форме чувственных представ-
лений оказывается неадекватной, ограниченной формой, по сути, проти-
воречащей содержанию мифа. Согласно Гегелю, это противоречие между
формой и содержанием мифа преодолевается в философии путем смены
представленческой формы выражения всеобщего на единственно адекват-
ную этому содержанию разумно понятийную форму15.
Выдающийся отечественный антиковед А. Ф. Лосев является одним из
наиболее последовательных представителей мифогенной концепции воз-
никновения философии. Особенность его позиции определяется тем, что
он изначально пытается исследовать миф вне контекста религиозных
представлений, хотя существование такого контекста им и не отрицается.
Именно из такой нерелигиозной мифологии и возникает, по А. Ф. Лосеву,
философия. Греческая диалектика, которая, по словам А. Ф. Лосева, есть
«душа античной философии... началась с мифа — в пифагорействе, суще-
ствовала как осознание мифа — у Платона и Плотина и кончилась диалек-
тической конструкцией мифа же — у Прокла... греческая философия есть
логическая конструкция мифа. Первые шаги к философскому осознанию
мифа близки еще к самому мифу»16.
Стало быть, согласно Лосеву, античная философия в основе своей есть
мифология: с нее она началась у Гомера, ею она закончилась в неоплатониз-
ме. Просто на разных этапах античной культуры менялись ее формы: сначала
мифология выступала в своей непосредственности, а в конце в рефлектиро-
ванной, т. е. рационализированной форме как философия мифологии. Это
следует понимать так, что античная философия, по словам А. Ф. Лосева,
«имеет в мифологии свою почву, но сама есть та или иная теория мифа, а
не просто сам миф»17.
Таким образом, согласно лосевской концепции генезиса философии,
античная философия не только возникла из мифологии, но последняя об-
разует как бы субстанцию первой. В античной философии не только осу-
ществляется реконструкция мифа и перевод его на язык мысли, но сам ан-
тичный способ философствования продолжает существовать лишь на ос-
нове мифологии.
15 Подробнее см.: Гегель Г. Лекции по истории философии. Книга первая. СПб.: Наука,
1993. С. 117-140.
16 Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука И Лосев А. Ф. Бытие. Имя. Космос.
М.: Мысль, 1993. С. 76.
17 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранняя классика. М.: Ладомир, 1994. С. 86.
Глава 2. Возникновение философии
40 Гносеогенной позиции в решении вопроса генезиса философии сле-
дуют, как правило, марксистски ориентированные западные философы
(например, известный французский антиковед Ж.-П. Верная) и целый ряд
отечественных мыслителей. Гносеогенная концепция также связывает
возникновение философии с процессом рационализации, объект которого
теперь усматривается не в мифе, а в пранаучном знании, зародившемся в
Древнем Вавилоне и Древнем Египте.
Ж.-П. Верная полагал, что новый тип мышления, сформировавшийся
в результате великого греческого чуда — рождения философии — был
чужд религии. Первые греческие философы в лице ионийцев объясняли
возникновение космоса й других природных явлений чисто рациональны-
ми причинами. Это стало возможным в силу тех изменений, которые пре-
терпело архаическое мышление. По мнению Вернана, судьба греческой
мысли никак не могла определяться двумя полюсами — мифом и разумом,
поскольку в эпоху архаики (в эпоху Гомера и Гесиода) древние грекй не
противопоставляли миф логосу, понимая и то и другое как «слово», «речь».
И только позже, начиная с V века до н. э., их первоначальный смысл пре-
терпел такую семантическую метаморфозу, что миф, который понимался
теперь как выдумка, стал противопоставляться логосу как истинному и
обоснованному рассуждению18.
Этот семантический сдвиг представлял собой столь глубинную интел-
лектуальную революцию, что ее нельзя было объяснить в терминах исто-
рической причинности и потому ее стали именовать «великим греческим
чудом». «На ионийской земле, — замечает в этой связи Верная, — разум
(логос) как бы вдруг освобождается от мифа, подобно тому, как пелена
спадает с глаз»19. И если для архаического мифологического мышления
повседневный опыт мог быть понят и иметь смысл лишь в сравнении с
принятыми за эталон «изначальными» действиями богов, то для милетцев
первоначальные явления и силы, образовавшие космос, объясняются ана-
логично процессам, наблюдаемым в повседневной жизни. Так греческая
мысль становится на путь познания, свободного от каких-либо ритуаль-
ных элементов. Десакрализация знания — таков общий итог интеллекту-
альной революции милетцев. Итак, обобщая позицию Вернана, можно ут-
верждать, что философия возникает в момент разрыва между мифом и
наукой.
Видный отечественный историк философии В. Ф. Асмус подчерки-
вал зависимость античной философии от науки Вавилона и Египта.
Древние греки в лице ионийцев, у которых издавна были многосторон-
ние связи с восточными народами более древних цивилизаций, перене-
сли и своеобразно переработали, по словам В. Ф. Асмуса, «зачатки фи-
зических, математических, астрономических знаний... Одновременно шла
и своеобразная переработка древней мифологии — в искусстве, в поэзии,
18 См.: Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М.: Прогресс, 1988.
С. 21-23.
19 Там же. С. 128.
2.1. Генезис философии: мнения и дискуссии
а в философии — уже освобождение зарождающейся философской мысли 41
из плена мифологических представлений о мире и человеке»20.
Как видим, Асмус указывает на два источника происхождения фило-
софии: пранауку и мифологию. Однако в этом процессе становления ран-
ней греческой философии основная мировоззренческая роль отводилась
не мифу, который был всего-навсего образным средством выражения мысли,
а пранаучным знаниям, обусловившим своеобразие греческого философско-
го мышления. По словам В. Ф. Асмуса, «особенность античной философии
в том, что внутри нерасчлененного единства зачаточных философских по-
нятий и понятий научных воззрения, относящиеся к природе, играют роль
во многих отношениях решающую: первые греческие философы были не
только первыми математиками, физиками, астрономами, физиологами, их
научные представления о мире вместе с тем определяли свойственную для
них постановку и решение вопросов философских»21 22.
В этом же русле развивает свои рассуждения и другой отечественный
философ В. У. Бабушкин. Он также связывает возникновение философии с
теоретическим осмыслением накопленного в древней пранауке знания, с
опытом повседневной жизни, а также с положительными знаниями, вклю-
ченными в мифологическое мировоззрение. «Осмыслив и перестроив
древнюю пранауку, — отмечает В. У. Бабушкин, — они (первые мыслите-
ли. — И. Ш.) заложили фундамент теоретического отношения к миру.
В этом смысле начало философии было одновременно и началом теорети-
ческой науки вообще».
Обобщая свою позицию, автор подчеркивает, что возникновение фи-
лософии — это сущности процесс преодоления мифологического соз-
нания научно-теоретическим мышлением. Генезис философии был связан
не просто с рационализацией мифов, но прежде всего с попыткой теоре-
тического объяснения мира и самого человека.
Рассмотренные выше концепции, несмотря на содержащееся в них
рациональное зерно, в целом являются односторонними, поскольку каж-
дая из них абсолютизирует один из источников философии, противопос-
тавляя их (в частности, миф и пранауку). Поэтому представляется более
правильным подход, который учитывает качественную специфику фило-
софии и мифологии, значимость знания, как обыденного, так и пранаучно-
го в генезисе философии. Такая синтетическая (мифогенно-гносеогенная)
концепция была предложена отечественными историками философии
А. С. Богомоловым и А. Н. Чанышевым, согласно которым философия
возникла из двух источников: мифа и знания. Под первым имеются пере-
ходные мировоззренческие формы, когда первобытная стихийная мифо-
логия трансформировалась в мифологию с элементами самосознания,
демифологизации и деантропоморфизации. Под знанием же в данном
случае подразумевается первоначальное эмпирическое знание: обыденное
20 Асмус В. Ф. Античная философия. (Изд. 2-е, доп.). М.: Высшая школа, 1976. С. 4.
21 Там же. С. 5.
22 Бабушкин В. У. О природе философского знания. М.: Наука, 1978. С. 16.
Глава 2. Возникновение философии
42 и научное, точнее пранаучное. Авторы данной концепции так описыва-
ют механизм возникновения философии: на начальном этапе своих ду-
ховных исканий древний человек мыслил по преимуществу мифологи-
чески. Мифология выполняла у него роль мировоззрения. Картина мира
целиком и полностью была мифической. Но со временем по мере прак-
тического усвоения окружающего мира человек получал естественное,
рациональное знание об отдельных природных процессах и явлениях,
которое порой противоречило мифическим представлениям о них. Нако-
пление конкретно-научного, рационального знания, полученного по-
средством реального практического опыта, привело к подрыву мировоз-
зренческой значимости мифа. На какое-то время образовался своеобраз-
ный «мировоззренческий вакуум»: мифология уже не могла выполнять
мировоззренческую функцию, а конкретно-научное, опытное знание, ко-
торое носило частный характер, по своей природе также не могло заме-
щать собой мировоззрение. В этих сложившихся обстоятельствах на ис-
торическую арену выступила философия, которая по своей природе
могла вобрать в себе функции и мифологии, и конкретно-научного зна-
ния, поскольку, с одной стороны, философия так же, как и мифология
является мировоззрением, с другой, она, равно как и конкретно-научное
знание является знанием рациональным. Стало быть, в философии очень
гармонично соединились мировоззренческая интуиция с рациональным
подходом23.
Что касается ответа на вопрос: почему возникла философия, то он
очевиден: к VII-VI вв. до н. э. сложились все необходимые условия для ее
возникновения. А потому факт ее рождения — это дело не случая, а ре-
зультат исторического развития, когда на определенном этапе «возмож-
ность философии, которая присутствует во всякой достаточно развитой
мировоззренческой мифологии, превращается в необходимость»24. Как
уже отмечалось, эту необходимость возникновения философии Гегель свя-
зывает с зарождением свободы мысли. А свобода мысли, в свою очередь,
предполагает расцвет действительной политической свободы. Таким обра-
зом, необходимость возникновения философии в конечном итоге сопря-
жена с социальными условиями и предпосылками, позволяющими с необ-
ходимостью реализовать возможность философии.
2.2. Исторические уровни человеческой рефлексии
Рождению и становлению философии как формы рационального (тео-
ретического) знания предшествует целый ряд духовных (интеллектуаль-
ных) революций в истории человечества. Их точкой отсчета можно счи-
тать становление homo sapiens, то состояние человека, когда он, выйдя из
природы и возвысившись над ней, впервые рефлектировал себя. Если со-
23 Подробнее см.: Богомолов А. С. Античная философия. М.: Изд-во Московского ун-та,
1985. С. 23-36.
24 Чанышев А. Н. Начало философии. С. 21.
2.3. Миф — это вымысел или реальность?
гласиться с природным (естественным) происхождением человека, было 43
бы логично предположить, что первой формой самосознания человека
была натуралистическая форма рефлексии: человек мыслил себя в соот-
ветствии с той средой, в которой он до этого обитал и продолжал в какой-
то мере обитать, т. е. в соответствии с природой, natura. На этом уровне
человеческой рефлексии и сам человек и окружающий его мир были абсо-
лютно прозрачны для мышления, они не представляли для него никакой
тайны, загадки. Туземец знал всё: для него не было никакого вопроса, ко-
торый поверг бы его в сомнение или поставил в тупик. Окружающий его
мир мог казаться ему коварным, враждебным, но он вовсе не существует
для него в качестве неизвестного, И в его представлении всё происходив-
шее вокруг него было естественным, в том смысле, что оно не вызывало у
него никакого недоумения, как это не кажется нам сегодня странным. Ра-
зумеется, это «эпистемологическое самомнение» туземца было на самом
деле мнимым всезнанием.
По мере дальнейшего социкультурного становления человека, когда он
всё больше и больше стал возвышаться над природой, удаляться, отчуж-
даться от нее, она становилась всё более чуждой и непонятной. В арсенале
человека уже не было достаточных естественных познавательных средств,
ему пришлось прибегнуть к каким-то сверхъестественным, сверхчелове-
ческим силам для усвоения окружающего мира. Так, по-видимому, воз-
никли представления о существовании некоего Абсолюта, Бога, а вместе с
этим на смену натуралистической рефлексии пришла религиозная форма
самосознания. Последнюю можно рассматривать как первую интеллекту-
альную революцию, за которой последовал ряд других, обусловивших по-
следовательно сменяющих друг друга переходы от религии к мифу, от ми-
фа к логосу, т. е. собственно к философии.
2.3. Миф — это вымысел или реальность?
Наибольший интерес в плане рассматриваемой здесь проблематики
представляет для нас переход от мифа к логосу, поскольку рациональные
формы знания, если и возникали из чего-то, то, скорее, из мифа как наибо-
лее развитой формы мышления, предшествующей рождению рациональ-
ного, теоретического знания.
Обсуждение вопроса о существе мифа и мифологии следует начать с
сущностного в этом отношении вопроса: миф — это вымысел или реаль-
ность? Для адекватного понимания существа мифа этот вопрос представ-
ляется для меня сущностным, ибо в нем, как в зеркале, отражаются два
основных подхода в истории исследования мифа и мифологии — научный
(профанный) и философский (трансцендентальный).
Первый подход, согласно которому миф есть вымысел, берет свое на-
чало от философа-досократика Ксенофана Колофонского, который в свое
время подверг критике антропоморфное понимание греческих божеств
Глава 2. Возникновение философии
44 первыми античными мифологами Гомером и Гесиодом. Так, в одном из
фрагментов Ксенофана говорится:
Всё на богов возвели Гомер с Гесиодом, что только
У людей позором считается или пороком:
Красть, прелюбы творить и друг друга обманывать [тайно]...
Но люди мнят, что боги были рождены,
Их одежды имеют, и голос, и облик [такой же]...
Если бы руки имели быки и львы или <кони,>
Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов и тела их ваяли,
Точно такими, каков у каждого собственный облик25.
От Ксенофана эта точка зрения перешла собственно в западную куль-
туру. Широко распространенное в европейском сознании мнение о том,
что составляющий содержательную часть мифологического мышления
миф есть вымысел, сказка, обусловлено научным подходом к анализу тра-
диционных форм сознания, с позиции которого последние есть просто
чушь, чепуха, недостойные никакого внимания26. Такой трансцендентный
(научный) анализ ненаучных форм человеческого сознания фактически не
только ставит под сомнение тысячелетний духовный опыт человечества,
накопленный в рамках древних дописьменных культур, но и не может не
принудить нас ужаснуться тому, что вся история донаучных цивилизаций
«представляет собой лишь груду химер, нелепостей и фантазий»27. Не
принимать миф во вниманйе лишь на том основании, что с научной точки
зрения он представляет собой какую-то ирреальность, фантом было бы
совершенно неразумно, поскольку для живших в этих культурах людей их
духовный опыт суть реальность, может быть, не Менее реальная реаль-
ность, чем та, в которой живет современный человек.
Второй подход, с точки зрения которого миф есть реальность, сфор-
мировался значительно позже, в XIX веке. Но корни его ведут в далекую
древность. Именно наиболее ранняя античная мифография (VII—VI вв.
до н. э.), которую обычно именуют генеалогической (в ней боги, герои,
люди связаны единой цепью кровнородственных отношений)28, дала ис-
торически первую интерпретацию мифа29, согласно которой миф есть
25 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 171.
26 Вспомнить хотя бы французских просветителей, которые полагали, что мифы — это
чепуха, которая не стоит углубленного анализа.
27 Фонтенель Б. О происхождении мифов // Фонтенель Б. Рассуждения о религии, приро-
де и разуме. М.: Мысль, 1979. С. 188.
28 Генеалогическая мифография представлена генеалогическими поэмами Гесиода, Асия
Самосского и прозаическими работами Гекатея Милетского, Ферекида Афинского, Геланика
Лесбосского и др.
29 Подробнее об этом см.: Найдыш В. М. Философия мифологии. Оо Античности до эпо-
хи романтизма. М.: Гардарики, 2002. С. 162-172; ТоршиловД. О. Античная мифография: ми-
фы и единство действия. СПб, 1999.
реальное прошлое, есть подлинная история. Однако эта наивно-реали-
стическая (дорефлексивная) позиция так и не смогла выразить суть мифа в
рационализированных формах (философских, научных, поэтических). Это
стало возможным лишь в XIX-XX вв. в творчестве целого ряда мыслите-
лей: Ф. Шеллинг, Г. Спенсер, Э. Тайдор, Дж. Фрэзер, Э. Кассирер, Б. Ма-
линовский, М. Элиаде, А. Ф. Лосев и др.
В основе данного взгляда на миф лежит логика здравого смысла, которая
требует подходить к анализу предметов не извне, а изнутри, другими слова-
ми, она требует исследовать их трансцендентальным способом. В данном
случае это означает исследовать миф в пределах его собственных владений,
постигать в его имманентных структурах, стало быть, попытаться посмот-
реть на миф глазами тех людей, которые жили в нем, исследовать миф так,
как его понимали в первобытных и примитивных обществах. В последних
он является «живым», в том смысле, что миф здесь предлагает людям при-
меры для подражания и этим самым придает смысл человеческой жизни.
И тогда оказывается, что миф есть; хотя и не обычная для нас, но всё же
реальность, в соответствии с которой древний человек строил свой образ
жизни, есть определенный способ его опыта реальности, является «своеоб-
разной и изначальной формой жизни»30, историей его жизни. А, как извест-
но, в древности иной истории, кроме мифологической, не существовало, так
как история каждого народа начинается с мифов. И в этой истории события
вовсе не считались простыми вымыслами. Напротив, это были реальные,
подлинные события, весьма естественно согласующиеся с господствующей
философией древних людей, которая естественным образом разъясняет всё,
что есть в этих фактах чудесного. В этом смысле миф есть смесь истории,
точнее, исторических фактов с соответствующей древним философией. За-
ключенное в содержании мифа реальное, историческое событие оказывает-
ся, по сути своей, сакральным, ибо в дальнейшем оно становится примером,
моделью для подражания последующих поколений.
Практические последствия трансцендентального подхода к мифу оче-
видны: отныне мир человека традиционных культур оказывается для нас
столь же близким и понятным, как и наш современный мир. А для ребен-
ка, только вступающего в жизнь, духовный мир которого, как правило, на-
чинается с мира сказок, мифоц и легенд, очаровывающий мир наших
предков сбрасывает себя покрывало Майи и предстает во всей своей непо-
средственной реальности.
Обозначенные выше два подхода к исследованию мифа находят свое
выражение в его многочисленных интерпретациях, среди которых для нас
в данном случае представляют интерес концепции Дж. Дж. Фрэзера,
М. Элиаде, К, Леви-Строса и Э. Кассирера, осуществивших рациональ-
ную интерпретацию мифа с реалистической позиции31.
45
2.3. Миф — это вымысел или реальность?
30 Кассирер Э. Философия символических форм. T. 2. Мифологическое мышление. М.,
СПб.: Университетская книга, 2002. С. 19.
31 Подробнее о других интерпретациях мифа см.: Шишков И, 3. От Логоса к мифу, или
рациональность на пути к мифу. К вопросу об интерпретации мифа. Опыт реконструкции //
Глава 2. Возникновение философии
46 2.4. Реалистические интерпретации мифа
Известный английский этнолог и историк религии Джеймс Джордж
Фрэзер (1854-1941) в своем исследовании истоков религиозного миропо-
нимания опирался на эволюционисткую концепцию духовной истории че-
ловечества Эдуарда Бернетта Тайлора (1832-1917) и его сравнительно-
этнографический метод. Для адекватного понимания духовного мира прими-
тивного человека Дж. Фрэзер, как его предшественник по антропологиче-
ской школе, считает необходимым «встать на его точку зрения, посмотреть
на вещи его глазами и отрешиться от предубеждений, которые оказывают
столь глубокое влияние на наше мировоззрение». И тогда, продолжает
свою мысль Фрэзер, «мы, скорее всего, обнаружим, что каким бы абсурд-
ным ни казалось нам поведение первобытного человека, он, как правило,
основывает свои поступки на логике, которая, как ему кажется, не проти-
воречит данным его ограниченного опыта»32. Более того, в таком случае
окажется, что «первобытный человек никоим образом не является таким
нелогичным и непрактичным, каким он может показаться поверхностному
наблюдателю. Над проблемами, которые его непосредственно касаются,
он размышлял достаточно глубоко, и, хотя выводы, к которым он пришел,
часто очень далеки от тех, к которым пришли мы, не стоит отрицать за
ним заслугу терпеливого и продолжительного размышления над фунда-
ментальными проблемами человеческого существования»33.
И всё же Фрэзер прекрасно осознавал, что его имманентно-реа-
листический подход к исследованию мифа не может гарантировать высо-
кую степень достоверности его взглядов на жизнь и мышление первобыт-
ного человека. В лучшем случае можно говорить лишь о разумной доле
вероятности, которая весьма далека от достоверности, ибо ученому, по
словам Фрэзера, «никогда не удастся до конца (курсив И. Ш.) встать на
точку зрения первобытного человека, увидеть вещи его глазами, напол-
нить свою душу тем, что волновало его»34. К тому же ученый не забывал,
что мышление дикаря меньше всего стеснено путами школьной логики, а
стало быть, следуя за его блуждающей мыслью через дебри невежества и
слепого страха, исследователь ступает по околдованной земле и не должен
принимать миражи за реальность. Такова общая методологическая уста-
новка Фрэзера, являющаяся, видимо, той единственной нитью, что связы-
вала его с антропологической школой, из которой он вышел.
В отличие от Э. Тайлора, выводившего миф из анимизма, Фрэзер ут-
верждал в качестве первичной универсальной формы миропонимания
древнего человека магию. Последняя является для примитивного человека
искусством (в смысле колдовских приемов), в основании которого положены
Философия. Культура. Медицина. Теория и история. Лекции по философии и культурологии.
Учебное пособие. М.: Добросвет, 2009. С. 113-176.
32 Фрэзер Дж. Золотая ветвь. (Второе издание). М.: Политиздат, 1984. С. 485.
33 Там же.
34 Там же. С. 663.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
два принципа: закон подобия, утверждающий, что подобное производит 47
подобное, и закон соприкосновения, гласящий, что вещи, которые раз
пришли в соприкосновение друг с другом, продолжают взаимодействовать
на расстоянии после прекращения прямого контакта. Из закона подобия
маг делает вывод, что он может произвести любое желаемое действие пу-
тем простого подражания ему. На основании второго закона он заключает,
что всё то, что он проделывает с предметом, окажет воздействие и на челове-
ка, который однажды была с этим предметом в соприкосновении. В магии,
именуемой им симпатической, Фрэзер различает два аспекта: теоретиче-
ский, содержание которого образуют правила, определяющие последова-
тельность событий в мире, и практический, включающий в себя предпи-
сания, которым люди должны следовать, чтобы достигать своих целей. Но
поскольку первобытный маг не подвергает анализу мыслительные про-
цессы, на которых основываются его действия, то он знает магию только с
ее практической стороны.
Вся система симпатической магии состоит как из позитивных предпи-
саний, образующих колдовство, так и негативных предписаний, или табу.
Все представления о табу являются частными случаями применения сим-
патической магии с ее законами сходства и контакта, регулирующими те-
чение природных явлений совершенно независимо ют человеческой воли.
Дикарь уверен, что, стоит ему поступить так-то и так-то и в соответствии
с одним из этих законов, неизбежно произойдут такие-то и такие послед-
ствия. А если последствия какого-то поступка нежелательны или опасны,
он старается поступать так, чтобы не навлечь их на себя.
Понимаемая таким образом магия оказывается у Фрэзера в каком-то
смысле сродни с наукой, ибо в основе и той и другой лежит вера в порядок
и единообразие природных явлений. В обоих случаях допускается, что по-
следовательность событий совершенно определенная, повторяемая и под-
чиняется действию неизменных механических законов, проявление кото-
рых можно точно вычислить и предвидеть. Стало быть, и та и другая ос-
новываются на фундаментальном законе мышления — законе ассоциации
идей по сходству и ассоциации идей по смежности в пространстве и во
времени. Разница между ними лишь в том, что магия есть результат не-
правильного применения этих принципов ассоциации. «Сами по себе эти
принципы ассоциации, — подчеркивает Фрэзер, — безупречны и абсо-
лютно необходимы для функционирования человеческого интеллекта. Их
правильное применение дает науку; их неправильное применение дает не-
законнорожденную сестру науки — магию»35.
Ошибочность магии Фрэзер усматривал, прежде всего, в примитив-
ном понимании дикаря природной закономерности, в частности, в силу
своего невежества причину наступления желаемого события первобытный
человек связывал с совершением обряда, направленного на то, чтобы вызвать
данное событие. Например, для него восход солнца и приход весны — прямые
35 Фрэзер Дж. Золотая ветвь. (Второе издание). М.: Политиздат, 1984. С. 54.
Глава 2. Возникновение философии
48 следствия пунктуального исполнения тех или иных ежедневных или еже-
годных обрядов. Поддержанию этой иллюзии способствовали те же самые
причины, которые ее породили: удивительный порядок и единообразие в
протекании природных процессов. Гигантский вселенский механизм
функционирует так исправно и точно, что регулярное повторение серии
циклов природных явлений запечатляется даже в неразвитом уме дикаря.
Он предвидит это повторение и, предвидя, принимает желаемое за резуль-
тат вмешательства своей воли. И если цивилизованному человеку кажется,
что пружины, приводящие в действие гигантскую машину, остаются за
пределами его знания, то невежественному человеку они представляются
досягаемыми. Он воображает, что может к ним прикоснуться и с помощью
практической магии, точнее, магических обрядов и ритуалов употребить
их на благо себе и во зло своим врагам. При этом магические ритуалы бы-
ли по существу инсценировками природных процессов, которым перво-
бытные люди хотели содействовать в соответствии с известным принци-
пом магии, состоящим в том, что любого желаемого эффекта можно дос-
тичь путем простого подражания ему.
Таким образом, ядро магии в ее практическом аспекте образует риту-
ал, слепком с которого, по мнению Фрэзера, как раз и явился миф. Если
ритуал относится к практической стороне магии, т. е. есть непосредствен-
ное обрядовое действо, то миф — это теоретический аспект магии, кото-
рый выражен в форме ритуального текста и в силу своей оторванности от
непосредственного обрядового действа трансформируется в легенды и
предания. Мифы выражаются в ритуалах, они исполняются, по словам
Фрэзера, «как магические обряды, чтобы вызвать в природе те изменения,
которые в мифе описываются языком образов»36. По сути в ритуале вос-
производится мифическое событие сакрализованного прошлого. В этом
воспроизведении происходит слияние текста и действа, что дает основа-
ние считать, что Фрэзер с генетической точки зрения фактически не раз-
деляет ритуал и миф. Более того, порой даже создается впечатление, что
он использует эти два понятия как синонимы, о чем непосредственно сви-
детельствует его тексты. На самом деле, безусловно, ритуал и миф не ис-
черпывают друг друга, ибо ритуал для Фрэзера есть источник не только
мифологии, но и религии, философии, искусства и даже науки.
Магии как лженауке Фрэзер противопоставляет религию, которой по-
всеместно предшествовала первая. Причиной, побудившей примитивного
человека перейти от магии к религии, было осознание мыслящей частью
человечества присущей магии ложности и бесплодности. «Великое откры-
тие недейственности магических процедур произвело, — по словам Фрэ-
зера, — вероятно радикальный, хотя и медленный, переворот в умах тех, у
кого достало сообразительности его сделать. Открытие это привело к то-
му, что люди впервые признали свою неспособность по собственному
произволу манипулировать силами природы, которые до того времени
считались полностью находящимися в их власти... Он (дикарь. — И. Ш.)
36 Фрэзер Дж. Золотая, ветвь. (Второе издание). М.: Политиздат, 1984. С. 569.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
rfe мог больше тешить себя приятной иллюзией, что руководит движениями 49
земли и неба... Теперь он знал, что как друзья, так и враги пали жертвами
силы более могущественной, чем та, которой он обладал сам: они подчи-
нялись судьбе, перед которой и он бессилен»37. Так на смену магии при-
шла религия. На этой стадии развития мышления последней причиной
вещей признается личность высших существ, божества, воплотившиеся в
образах людей.
Под религией Фрэзер понимает «умилостивление и умиротворение
сил, стоящих выше человека, сил, которые, как считается, направляют и
контролируют ход природных явлений и человеческой жизни»38. Стремле-
ние к умиротворению сверхъестественных сил составляет практическую
сторону религии, выражением которой служит религиозное действие в
форме ритуала и других внешних обрядовых действий. Правда, на ранних
этапах развития религии древний человек не разделял магические и рели-
гиозные обряды, ибо, по словам Фрэзера, «верующему, если он желал до-
биться расположения бога, ничего другого не оставалось, как прибрать его
к рукам с помощью обрядов^ жертвоприношений, молитв и песнопений,
которые открыл ему сам бог и которыми этого последнего принуждают
сделать то, что от него требуется»39. Тогда же, в глубокой древности, когда
народы жили в непосредственной близости друг от друга, все божества в
основе своей понимались одинаково, они различались разве что по назва-
нию, т. е. номинально. А это значит, что тогда мифы о богах и религиоз-
ные ритуалы полностью согласовывались друг с другом. Однако со време-
нем постепенное рассеивание племен с их последующей изоляцией друг
от друга привели к различному пониманию богов и их культа, так что из-
начальное единство, которое до этого существовало между мифом и ри-
туалом, было нарушено и постепенно переросло в противостояние. Тем
самым номинальное различие между богами превратилось в реальное.
В ходе дальнейшего поступательного движения религиозной мысли
это противопоставление мифа и ритуала усиливается, что становится оче-
видным в греческой мифологии, когда первоначальные природные объек-
ты, духи всё больше наделяются человеческими свойствами, т. е. антро-
поморфизируются. Не случайно, как убедительно показывает Фрэзер,
один и тот же природный объект может быть представлен в мифологии
двумя различными существами: во-первых, старым духом, отделенным от
объекта и возведенным в ранг божества и, во-вторых, новым духом, оду-
шевляющим данный объект. «Таким образом, — заключает Фрэзер, —
старый дух будет находиться по отношению к новому в отношении произ-
водителя к произведенному, или, говоря языком мифологии, в отношении
родителя к ребенку»40. В подтверждении этой своей мысли ученый приво-
дит пример из греческой мифологии: начав с олицетворения хлеба в образе
37 Фрэзер Дж. Золотая ветвь. (Второе издание). М.: Политиздат, 1984. С. 61.
38 Там же. С. 54.
39 Там же. С. 57.
40 Там же. С. 395.
Глава 2. Возникновение философии
50 женщины, мифотворческая фантазия пришла со временем к его двойному
олицетворению в образе матери и дочери, в частности, в образах Деметры
и Персефоны.
В целом, подводя общий итог реконструкции ритуальной модели мифа
Фрэзера, следует заметить, что ученому удалось вполне убедительно
обосновать и в ясной форме представить на основе огромного фактиче-
ского (этнографического) материала поступательное движение человече-
ской мысли от магии через религию к науке. И хотя именно эта трехчленная
фрэзеровская схема развития человеческой мысли всегда была предметом
критики со стороны как его современников, его коллег по эволюционист-
ской школе, так и современных ученых, всё же этот факт никак не умаля-
ет его ценный вклад в исследование жизни и мышления архаического че-
ловека.
Разработанная Фрэзером ритуальная модель мифа нашла свое дальней-
шее развитие в творчестве современного известного англо- и франкоязыч-
ного философа, этнографа, антрополога и историка религии (румынского по
происхождению) Мирчи Элиаде (1907-1986). В русле уже сложившейся на
рубеже XIX-XX столетий европейской мифоведческой традиции Элиаде
рассматривает миф «таким, каким он есть в традиционных культурах»41,
т. е. исследует его из внутри, как «живой» миф, которым жили и как его
понимали в первобытных и примитивных обществах. Такой методологиче-
ский подход позволяет ему сделать вывод, что для примитивного, архаич-
ного человека миф обозначал «подлинное, реальное событие и, что еще
важнее, событие сакральное, значительное и служащее примером для под-
ражания»42. Стало быть, миф есть реальность, но реальность не обычная, а
сакральная, что означает, что в мифе излагается сакральная история, про-
изошедшая в достопамятные времена «начала всех начал». И теперь это
событие, произошедшее в «начале всех начал», служит моделью для под-
ражания, оно воспроизводится в виде ритуального повтора в последующих
культурах, в настоящем так, как оно было осуществлено впервые предка-
ми, в прошлом. В этом смысле оно оказывается событием сакральным.
Уже из вышесказанного видно, что сущностной особенностью толко-
вания мифа Элиаде выступает история, точнее, сакральная история, кото-
рая бесконечно может повторяться в форме ритуальных повторений ми-
фических событий. Эти явленные в начале времени ритуальные образцы,
«архетипы», «парадигмы» имели для человека архаической культуры
сверхъестественное, трансцендентное происхождение, ибо, по словам
Элиаде, «в „первобытном44, или архаическом, сознании предметы внешне-
го мира — так же, впрочем, как и сами человеческие действия — не име-
ют самостоятельной, внутренне присущей им ценности»43. Они приобре-
тают смысл, только если что-то символизируют, являются частью опреде-
41 Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии. М.: REFL-book, 1996. С. 27.
42 Элиаде М. Аспекты мифа. М.: Инвест ППП, 1996. С. 11.
43 Элиаде М. Миф о вечном возвращении (архетипы и повторение) И Элиаде М. Космос и
история. Избранные работы. М.: Прогресс, 1987. С. 32.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
ленного символа, знаменуют некий мифический акт. «И необработанный 51
продукт природы, и предмет, изготовленный самим человеком, — подчер-
кивает в этой связи Элиаде, — обретают свою реальность, свою подлин-
ность лишь в той мере, в какой они причастны к трансцендентной реаль-
ности. Действие обретает смысл, реальность исключительно лишь в той
мере, в какой оно возобновляет некое прадействие... предмет или дейст-
вие становятся реальными лишь в той мере, в какой они имитируют или
повторяют арехетип»44.
Итак, предметы и действия архаического мира обретают свой смысл в
ритуале как преднамеренно повторяемом действии, совершенном «в на-
чале всех начал» предками, героями или богами. А потому усвоение ок-
ружающего мира древним человеком осуществляется через постоянное
совершение обрядов, ритуалов, символически повторяющих архетипиче-
скую модель, которая и придает реальность и законность всему сущему.
В этом смысле реальным оказывается сакральное. Впрочем, у первобыт-
ных людей не только ритуалы имеют свою мифическую модель, но и любое
человеческое действие становится успешным постольку, поскольку оно
точно повторяет действие, осуществлявшееся предком в начале всех на-
чал. Последнее выступает в качестве модели для подражания, предостав-
ляемой мифом во время совершения ритуалов, обрядов и вообще любых
значимых действий.
В связи со сказанным встает вопрос о взаимоотношении мифа и ри-
туала, об их детерминации. В текстах Элиаде мы не находим однозначно-
го, четкого ответа на этот вопрос. Ясно только одно: ритуал и миф нахо-
дятся в постоянном взаимовлиянии и не всегда можно выделить один из
них в качестве первичного и детерминирующего. Общую свою позицию в
этом вопросе Элиаде сформулировал следующим образом: «обряд нельзя
исполнить, если неизвестно его „происхождение^ то есть миф, расска-
зывающий, как он был осуществлен в первый раз»45. И всё же из текстов
Элиаде создается впечатление, что он скорее склонялся к мысли о том, что
миф иногда шел вслед за обычаем, обрядом. Например, церемониальные
добрачные союзы предшествовали возникновению мифа о добрачных от-
ношениях между Герой и Зевсом. Тем самым миф как бы запаздывал. Более
того, ритуал, смысл которого уже утрачен, закономерно порождает новый,
оправдывающий его миф.
Бытие архаичного человека в мифе преобразует его пространственно-
временной континуум: обычное физическое (мирское) пространство пре-
образуется в пространство сакральное, а конкретное (профанное) время —
во время мифическое (сакральное), «во время оно», т. е. тогда, когда ритуал
впервые исполнялся предком. А это значит, что время ритуала совпадает с
мифическим временем «начала». Тем самым ритуал переносит человека в
мифическую эпоху изначальности, делая его ее современником. Стало
44 Элиаде М. Миф о вечном возвращении (архетипы и повторение) // Элиаде М. Космос и
история. Избранные работы. М.: Прогресс, 1987. С. 33,55.
45 Элиаде М. Аспекты мифа. С. 27.
Глава 2. Возникновение философии
52 быть, повторение в ритуале архетипического акта постоянно возвращает
человека «во время оно». «В каком-то смысле, — отмечает Элиаде, —
можно даже сказать, что в мире не происходит ничего нового, ибо всё есть
лишь повторение всех тех же изначальных архетипов; это повторение, ак-
туализируя мифический момент, в который было явлено архетипическое
действие, бесконечно удерживает мир в одном и том же рассветном мгно-
вении начал»46. Благодаря этому повторению архаичный человек живет в
постоянном настоящем, в котором время приобретает циклический харак-
тер, характер «вечного возвращения» того, что было раньше: в каждое
мгновение всё начинается с самого начала.
Итак, человек архаичных культур живет согласно архетипам, которые
для него являются единственной абсолютной реальностью и как таковая
сакральной. Эта реальность находит свое выражение в мифах, которые яв-
ляют множественные способы бытия в мире. Вот почему Элиаде определя-
ет мифы как иллюстративные модели человеческого поведения; они имеют
дело с реальностью47, с действительно происходившим, событием, которое
произошло в полном смысле этого слова в «священную эпоху Начала».
В этом смысле миф всегда связан с раскрытием «таинства», описанием из-
начального события, которое устанавливает тип человеческого поведения,
парадигму для всех значительных актов жизнедеятельности человека.
Таким образом, для Элиаде миф есть тип человеческого поведения,
характерного для примитивных и архаических обществ. В таких общест-
вах миф излагает священную историю, т. е. изначальное событие, имевшее
место в священное время начал, в достопамятные времена «начала всех
начал». Другими словами, миф является истинной историей того, что про-
изошло у истоков времени, он говорит, по словам Элиаде, «только о про-
исшедшем реально, о том, что себя в полной мере проявило»48, а потому
он реален и сакрален. Человек традиционных культур видел в мифе
«единственно верное откровение действительности», «форму бытия в ми-
ре», «источник своего существования»49. Для него миф был неотъемлемой
частью человеческого состояния. «Проживая» мифы, архаичный человек
вступал в пределы сакрального, мифического времени, одновременно ис-
ходного, первоначального и в то же время бесконечно повторяющегося.
Переживая заново это время, он воскрешал в ритуалах первозданную ре-
альность, содержание которой задавалось мифом. А потому миф был для
древнего человека живой реальностью, к которой он постоянно обращает-
ся. Этот «возврат к истокам» является чрезвычайно важным опытом, без-
условно, в первую очередь для архаичных обществ, но не только.
Дело в том, что, по мнению Элиаде, бытие в мифе, «возврат к исто-
кам» — это важная составляющая часть самого человеческого общества.
«Кажется маловероятным, — отмечает он в этой связи, — что любое обще-
46 ЭлиадеМ. Миф о вечном возращении. С. 91.
47 См.: Элиаде И. Мифы, сновидения, мистерии. С. 15.
48 Элиаде М. Аспекты мифа. С. 16.
49 Элиаде М. Мифы, сновидения. Мистерии. С. 23,31.
ство может полностью расстаться с мифами, так как из того, что является
существенным для мифического поведения, типичный образец, повторе-
ние, отрыв от мирского времени и вступление во время исконное — по
меньшей мере, первые два являются существенными для любых челове-
ческих обстоятельств»50. И далее: «Похоже, что сам по себе миф, как и
символы, которые он приводит в действие, никогда полностью не исчезал
из настоящего мира психики»51.
С точки зрения Элиаде, на уровне индивидуального восприятия миф
никогда полностью не исчезал: он проявляется в сновидениях, фантазиях,
стремлениях современного человека. Великие мифические темы продол-
жают повторяться в смутных глубинах психики. Правоту этой мысли
Элиаде подкрепляет следующим примером. Некоторые празднества, отме-
чаемые в современном мире и внешне являющиеся мирскими, всё же со-
храняют мифологическую структуру. Празднование Нового года или тор-
жества, связанные с рождением ребенка, или постройкой нового дома, или
даже переезд в новую квартиру — все они демонстрируют смутно ощу-
щаемую потребность в совершенно новом начале новой жизни, т. е. пол-
ного возрождения. Как бы ни были далеки эти мирские торжества от
своего мистического архетипа, тем не менее очевидно, что современный
человек всё еще ощущает потребность в периодическом проигрывании
таких сценариев, какими бы секуляризованными они не стали. Во мно-
гих современных празднествах ощущается ностальгия по обновлению,
сильное желание к обновлению мира, желание войт?и в новую историю
обновленного мира, т. е. сотворенного заново. Это | стремление освобо-
дить себя от своей «истории» и жить в качественно /ином ритме, есть, по
мнению Элиаде, стремление, хотя и неосознанное, возвратиться к мифи-
ческому образу жизни.
В связи с этим Элиаде указывает на два принципиальных способа
«бегства» от своей «истории», используемых сов/ременным человеком —
чтение и зрелищные развлечения. Что касается чтения, то очевидно, что в
современных романах до некоторой степени сохраняются мифические ар-
хетипы: каждый популярный роман должен представлять типичную борьбу
Добра и Зла, героя и негодяя (современное воплощение дьявола) и повто-
рять один из универсальных мотивов фольклора — преследуемую моло-
дую женщину, спасенную любовь, неизвестного благодетеля ит. п. А на-
сколько мифологична лирическая поэзия, старающаяся «переделать» язык,
иными словами, отойти от современного по вседневного языка и отыскать
собственную, по существу тайную речь. Т/о же самое относится и к зре-
лищным развлечениям. Достаточно вспомнить ритуальное происхождение
боя быков, скачек и соревнований атлетов,;
Кроме того, некоторые элементы мифа Элиаде усматривает в том, что
современный человек называет обучением, образованием и дидактической
культурой. Последние выполняют ту же самую функцию, которую в архаи-
53
2.4. Реалистические интерпретации мифа
50 Элиаде М. Мифы, сновидения. Мистерии. 6. 32.
51 Там же. С. 27.
Глава 2. Возникновение философии
54 ческих обществах выполнял миф: они поощряют подражание модельным
жизням, которые должны быть усвоены обучаемыми как нечто неизмен-
ное, неприкосновенное, а стало быть, сакральное.
Под влиянием ритуальной школы находился известный французский
философ, психолог и этнограф Люсьен Леви-Брюль (1857-1939), в творче-
стве которого значительное место занимает исследование духовной культуры
примитивных народов и особенностей первобытного мышления. Позиция
Леви-Брюля, изначально противопоставившего первобытное мышление
как пра-логическоё современному научному мышлению вызвала резкие
возражения со стороны Клода Леви-Строса (1908 г. р.) — основателя
структурной антропологии и структуралистской интерпретации мифа.
Методологической базой этнографических исследований К. Леви-
Строса, в том числе и исследований первобытного мышления и мифа,
служат предложенные в свое время в рамках структурной лингвистики
Фердинандом деСоссюром (1857—1913) — крупнейшим швейцарским
языковедом — два методологических правила: 1) методологический при-
мат синхронии над диахронией; 2) Методологический примат отношений
над элементами. Эти правила ориентируют исследователей не на субстан-
циальный, а структурный анализ объектов, т. е. на анализ их формы. Оп-
ределение объекта н;е как субстанции, а как формы послужило основанием
для абсолютизации понятия структуры, понимаемой как системы скрытых
(глубинных), формирующихся, как правило, на уровне бессознательного,
отношений, которая гложет быть раскрыта, поднята на поверхность в ходе
движения от явления ж сущности.
Хорошей иллюстрацией действенности структурного метода как раз и
служат этнографические исследования Леви-Строса системы брачно-
родственных отношений, тотемизма, ритуалов, мифов и целого ряда иных
явлений жизни примитивных обществ. Результаты этих исследований на-
шли свое выражение в следующих его работах: «Элементарные структуры
родства» (1949), «Структура мифов» (1955), «Структурная антрополо-
гия» (1958), «Тотемизм сегодня» (1962), «Неприрученная мысль» (1962),
«Мифологики» [В 4 т. (1964-1971)] и др. Как этнограф и этнолог Леви-
Строс занимался исследованием особенностей мышления, мифологии и
ритуального поведения люДей «первобытных» обществ, бесписьменных
культур с позиций структурной антропологии, стараясь при этом «поста-
вить себя на место тех людей, которые там живут, понять их замысел, в
его основе и в его ритме, воспринять какую-либо эпоху или культуру как
значащую целостность»52.
Структурная антропология как методологическое направление в ис-
следовании «примитивных», традиционных обществ опирается на сле-
дующие принципы, в совокупности составляющие ее методологические
основания: 1) культура рассматривается в синхронном срезе общества, в
единстве своих внутренних и внешних связей; 2) культура анализируется
52 Леви-Строс К. Неприрученная мысль И Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Рес-
публика, 1994. С. 311.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
как многоуровневое целостное образование, а связи между его уровнями 55
трактуются в семиологическом контексте; 3) исследование культуры осу-
ществляется с учетом ее развития. Вслед за Ф. Боасом53, Леви-Строс пола-
гал, что основанное на таких методологических принципах исследование
культуры делает возможным осуществить «проникновенный анализ от-
дельной культуры, заключающийся в описании ее установлений и их
функциональных связей и в исследовании динамических процессов, бла-
годаря которым каждый индивид воздействует на свою культуру, а культу-
ра — на индивида»54. Конечным результатом такого исследования должно
стать моделирование «структуры», точнее, социальной структуры. Имен-
но исследование таких моделей и служит объектом структурного анализа.
Согласно Леви-Стросу, чтобы такие модели заслужили названия струк-
туры, они должны отвечать следующим четырем условиям: 1) структура
есть некая система, состоящая из таких элементов, что изменение одного
из этих элементов влечет за собой изменение всех других; 2) любая мо-
дель принадлежит группе преобразований, каждое из которых соответст-
вует модели одного и того же типа, так что множество этих преобразований
образует группу моделей; 3) вышеуказанные свойства позволяют преду-
смотреть, каким образом будет реагировать модель на изменение одного из
составляющих ее элементов; 4) модель должна быть построена таким об-
разом, чтобы ее применение охватывало все наблюдаемые явления55. В за-
висимости от уровня, на котором функционируют модели, они могут быть
осознанными или неосознанными. Леви-Строс отдает предпочтение вто-
рым, поскольку, как еще показал Боас, группа явлений лучше поддается
структурному анализу в том случае, когда общество не располагает созна-
тельной моделью для их истолкования или обоснования. Структура, погру-
женная в область бессознательного, делает более вероятным существование
модели, которая, как ширма, заслоняет эту структуру от коллективного соз-
нания. Однако последнее не означает, что структуральный этнолог пре-
небрегает уровнем осознанных явлений. На деле его путь исследования
есть путь, идущий от исследования осознанных явлений к изучению бес-
сознательных форм, т. е. этнолог пытается постйчь за осознаваемыми яв-
лениями то бессознательное, к объяснению которого он стремится. «Его
цель, — как отмечает сам Леви-Строс, — заключается в том, чтобы обна-
ружить за осознаваемыми и всегда различаемыми образами... инвентарь
бессознательных, всегда ограниченных по числу возможностей...»56. Ис-
следуя бессознательный базис примитивных культур, Леви-Строс, подоб-
но лингвисту-фонологу, имеющему дело с фонемами, обнаруживает в глу-
бинных основах структуры систему родства, которая была выработана
53 Франц Боас (1858-1942) — американский языковед, этнограф и антрополог, изучал
язык и культуру американских индейцев, один из основоположников дескриптивной лин-
гвистики и школы американской этнографии.
54 Леви-СтросК. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 16.
55 Там же. С. 247.
56 Там же. С. 30.
Глава 2. Возникновение философии
56 человеческим духом на уровне бессознательного мышления. А сам факт
совпадения в различных обществах форм родства, брачных правил, пред-
писанных норм поведения между определенными типами родственников
свидетельствует, по мнению Леви-Строса, о том, что «все наблюдаемые
явления есть не что иное, как результат взаимодействия общих, но скры-
тых законов»57. Однако было бы ошибкой считать, что в каждом обществе
система родства представляет собой основной способ регулирования ме-
жиндивидуальных взаимоотношений. Скорее всего, она оказывается тако-
вой лишь для примитивных обществ.
Описывая систему родства, Леви-Строс рассматривает ее как сочета-
ние двух совершенно разных видов систем. С одной стороны, она есть
система наименований, с помощью которой выражаются разные типы се-
мейных отношений, с другой — система установок, являющаяся одно-
временно психологической и социальной. В свою очередь в рамках по-
следней Леви-Строс выделяет два типа установок: 1) установки неясные,
лишенные характера определенных институтов, в психологическом плане
они являются отражением терминологии родства; 2) установки, фикси-
руемые ритуалом, обязательные, санкционированные посредством табу и
выражающиеся посредством определенного церемониала.
Отправной точкой теории установок Леви-Строса выступает проблема
дяди с материнской стороны, поскольку, с его точки зрения, отношение
между дядей по материнской линии и племянником играли существенную
роль в развитии многих первобытных обществ. Вслед за многими исследо-
вателями, Леви-Строс считает, что роль дяди по материнской линии не мо-
жет быть объяснена как следствие или пережиток учета родства по мате-
ринской линии, на самом деле она есть лишь частное выражение общей
тенденции связывать определенные социальные отношения с определен-
ными формами родства безотносительно к материнской или отцовской сто-
роне. Самую эту тенденцию Леви-Строс именует принципом квалификации
установки, на основе которого можно было бы объяснить, почему с отно-
шениями авункулата58 связаны в той или иной группе некоторые, а не лю-
бые установки. Для ответа на этот вопрос Леви-Строс проводит порази-
тельную аналогию, проявляющуюся между исследованием проблемы дяди
по материнской линии и ходом развития лингвистической мысли. Оказыва-
ется, что социальная группа, как и язык, из того богатого материала, кото-
рый она имеет в своем распоряжении, «удерживает... лишь определенные
моменты, из которых, по крайней мере, некоторые сохраняются при сменах
57 Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 36.
58 Термин «авункулат» обозначает две противопоставленные друг другу системы устано-
вок: в одном случае дядя по материнской линии представляет авторитет главы семьи; в дру-
гом случае племянник обладает правом фамильярного от ношения к своему дяде, он может
обращаться с ним как с жертвой. Кроме того, существует связь между установкой по отно-
шению к дяде с материнской стороны и установкой по отношению к отцу. В обоих случаях
мы имеем дело с одними и теми же, но обратными по отношению друг к другу системами
установок, которые образую две пары оппозиций.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
различных культур и которые она комбинирует в разнообразные структу- 57
ры»59. Однако, каковы мотивы выбора и в чем состоят законы комбинаций?
Из анализа социальной организации различных туземцев Леви-Строс
приходит к выводу, что различные формы авункулата могут сосущество-
вать с одним и тем же типом родственных связей, патрилинейным или
матрилинейным. Однако повсюду обнаруживаются одни и те же отноше-
ния между четырьмя парами оппозиций (брат—сестра, муж—жена,
отец—сын, дядя по матери — сын сестры), необходимых для образова-
ния системы. Следовательно, заключает Леви-Строс, для лучшего пони-
мания авункулата его следует рассматривать как отношения внутри системы,
а систему — в целостности для выявления ее структуры. Эта структура
основана на четырех членах отношений (брат, сестра, отец, .сын), связан-
ных между собой двумя соотносительными парами оппозиций, так что в
каждом из двух данных поколений всегда существуют одно положитель-
ное и одно отрицательное отношение. Данная структура является самой
простой структурой родства. Таким образом, для существования структу-
ры родства необходимо наличие трех типов семейных отношений, всегда
существующих в человеческом обществе, а именно: отношения кровного
родства, отношения свойства и родственные отношения порождения;
иными словами, отношения брата к сестре, отношения супруга к супруге,
отношения родителей к детям. Глубинной основой этих отношений слу-
жит универсальный принцип запрета инцеста, что означает, что в челове-
ческом обществе мужчина может получить жену только от другого муж-
чины, который уступает ему свою дочь или сестру.
Кроме того, в отличие от традиционной социологии, которая пыталась
объяснить происхождение авункулата, Леви-Стросу удается обойти этот во-
прос, поскольку, по его словам, он рассматривает «брата матери не как
внешний элемент, а как непосредственную данность в пределах наипро-
стейшей семейной структуры»60. Для него авункулат является характерной
чертой элементарной структуры, которая складывается из определенных
отношений между четырьмя членами отношений и может рассматриваться
как «истинный атом родства»61, каковым выступают «элементарные се-
мьи». Под последними Леви-Строс подразумевает не семьи, представляю-
щие изолированные члены отношений, а отношения между ними. Именно
из таких элементарных структур складываются более сложные системы.
Подводя общий итог, можно отметить, что Леви-Строс в системе род-
ства видел не объективно родственные или кровнородственные связи ме-
жду индивидами, а чисто формальную структуру взаимоотношений между
членами клана, вытекающую из бессознательной природы коллективных
феноменов, в частности неосознанной деятельности человеческого разума,
воплощенной в мифах, ритуалах, тотемах. Поэтому французский ученый
59 Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 43.
60 Там же. С. 49.
61 Там же.
Глава 2. Возникновение философии
58 рассматривает систему родства как систему символов, как средство соци-
альной коммуникации, близкой по своей природе и функциям к языку. Обе
эти системы базируются на логических отношениях, но функционируют
бессознательно. По аналогии с языком Леви-Строс исследовал социаль-
ную организацию, в результате чего установил, что система родства пред-
ставляет собой один из способов обеспечения обмена женщинами внутри
социальной группы, т. е. замены системы кровного родства биологическо-
го происхождения социальной системой отношений свойства, внутри ко-
торой брачные правила и система родства рассматриваются как некий
язык, т. е. как множество операций, обеспечивающих возможность обще-
ния между индивидами и группами индивидов.
Исследование системы родства и брачных норм имело принципиальное
значение- для Леви-Строса, ибо в них он видел одну из возможных форм
раскрытия бессознательной структуры разума как конечной задачи струк-
туралистских исследований. Выявив эту структуру, мы тем самым рас-
крываем и структуру физического мира, ибо они идентичны. Вот таким
весьма нетрадиционным способом Леви-Строс решает фундаментальную
философскую проблему «субъект-объект», обнаруживая объект не во внеш-
нем мире, а в самом человеке, в бессознательной структуре его разума.
Другим, не менее удачным, примером применения структурного метода
является осуществленный французским этнологом анализ мифа и мифоло-
гического мышления. Поскольку, по словам Леви-Строса, «цель мифа —
дать логическую модель для разрешения некоего противоречия»62, то в сво-
их исследованиях по мифологии он в первую очередь ставит вопрос о
к структуре мифов. Для ее выявления он применил лингвистическую модель
Ф. де Соссюра, с помощью которой путем дихотомического деления вскрыва-
ется противоречивая природа мифа: миф есть одновременно и внутриязыко-
вое и внеязыковое явление, т. е. язык и речь. Эта его двойственная структура,
историческая (язык обратим во времени) и внеисторическая (речь во времени
необратима) указывает на то, что «миф всегда относится к событиям прошло-
го: „до сотворения мира“ или „в начале времени44 — во всяком случае, /дав-
ным-давно44, но значение мифа состоит в том, что эти события, имевшие ме-
сто в определенный момент времени, существуют вне времени»63.
Наряду с этими двумя уровнями Левис-Строс выделяет в мифе и тре-
тий уровень, который хотя и имеет лингвистическую природу, но отлич-
ную от двух первых. Именно этим третьим уровнем миф принципиально
отличается от всех других лингвистических явлений, ибо, по словам Леви-
Строса, «сущность мифа составляют не стиль, не форма повествования,
не синтаксис, а рассказанная в нем история. Миф — это язык, но этот
язык работает на самом высоком уровне, на котором смыслу удается...
отделиться языковой основы, на которой он сложился»64.
62 Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 206.
63 Там же. С. 86.
64 Там же. С. 187.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
Итак, хотя миф и есть явление языкового порядка, тем не менее язык в 59
том виде, в каком он используется мифом, обнаруживает специфические
свойства, располагающиеся на самом высоком уровне. Допустив эти по-
ложения в качестве рабочей гипотезы, Леви-Строс делает из них два важ-
нейших вывода: 1) как и всякий лингвистический объект, миф образован
составляющими единицами; 2) составляющими элементами мифа высту-
пают большие структурные единицы — мифемы, которые нельзя уподо-
бить языковым составляющим — фонемам, морфемам, семантемам. Ми-
фемы соотносятся с более высоким уровнем, выходящим за сферу выска-
зываний — уровнем фразы, которая, как и всякое высказывание выражает
отношение субъекта и предиката. Стало быть, каждая структурная едини-
ца есть по природе своей некое отношение. А поскольку мифемы —
большие структурные единицы, то настоящими составляющими мифа, по
мнению Леви-Строса, выступают не отдельные отношения, а пучки отно-
шений, в результате комбинации которых мифемы приобретают функцио-
нальную значимость.
Исследование пучков отношений в синхроническом и диахроническом
срезах позволило Леви-Стросу представить миф как функцию системы,
соединяющей в себе характерные черты «речи» и «языка»: для рассказа
мифа отношения группируются синхронически, а для его понимания —
диахронически. Подобный структурный анализ отношений, построенный
табличным способом, дает ключ к пониманию сути мифа Леви-Стросом.
Оказывается, что миф — «это некое логическое построение»65, логическая
структура, которая зиждется на бинарных оппозициях, противопоставле-
ниях, разрешаемых их диалектическим «снятием» — медиаторами. А это
значит, что две оппозиции, для которых переход от одной к другой пред-
ставляется невозможным, заменяется двумя другими эквивалентными
членами, допускающими наличие третьего, переходного члена. Так обра-
зуется первая триада. После этого одна из оппозиций и медиатор, в свою
очередь, заменяются новой триадой и т. д.
Итак, миф имеет в своей основе медиативную структуру. Например,
миф зуньи о возникновении человека Леви-Строс представляет в виде
следующей медиативной структуры: исходная бинарная оппозиция
(жизнь—смерть) —> первая триада (земледелие—охота—война) вторая
триада (травоядные — пожиратели падали — плотоядные) и т. д. Из этой
схемы видно, что миф совмещает термины, сгруппированные попарно, хотя
они располагаются в различных планах, проходя через правила социаль-
ной жизни: земледелие имплицирует охоту, подобно тому, как охота им-
плицирует войну. Можно вводить медиаторы первой, второй третьей и т. д.
степени, поскольку с помощью оппозиций и корелляций из каждого члена
можно породить следующий. Такая цепь медиаторов рассматривается Ле-
ви-Стросом в качестве ряда логических членов, дающих ключ к расшиф-
ровке мифов. Любой миф может быть представлен в виде канонического
65 Леви-Строс К. Структурная антропология. С. 196.
Глава 2. Возникновение философии
60 отношения типа: F% (а): Fy (b) = F% (b): Fa-i (/), где а и Ь — два члена
оппозиции, равно как и две функции х и у этих членов. Эта формула вы-
ражает отношение эквивалентности между двумя ситуациями, определяе-
мыми соответственно инверсией членов и отношений, при двух условиях:
1) если один из членов может быть заменен на противоположный (в выше-
приведенной формуле: а и a-i); 2) если можно произвести соответственно
одновременную инверсию между значением функции и значением аргу-
мента двух элементов (в вышеприведенной формуле: у и а). Стало быть,
логическое строение мифа предполагает двойную перестановку функций.
Результаты своего исследования структуры мифов Леви-Строс обоб-
щил в следующих выводах. 1) Характерная для мифа синхронно-диахрон-
ная структура позволяет упорядочить структурные элементы мифа в диа-
хронические последовательности, которые должны читаться синхронно.
А это значит, что всякий миф обладает слоистой структурой, которая на
поверхности выявляется в приеме повторения одной и той же последова-
тельности. В данном случае повторение выполняет, по мнению француз-
ского исследователя, специальную функцию: оно выявляет структуру мифа.
2) Слои мифа никогда не бывают строго идентичными, ибо теоретически
возможны бесконечное число отличающихся друг от друга слоев. Стало
быть, заключает Леви-Строс, «миф развивается как бы по спирали, пока
не истощится интеллектуальный импульс, породивший этот миф. Значит,
рост мифа непрерывен в отличие от его структуры, которая остается
прерывистой»66.
Реконструкция структуры мифов хотя и является первостепенной, но
всё же не единственной задачей, решение которой должно дать ключ к по-
ниманию природы и сущности мифа. Другое, не менее важное средство к
разгадке тайны мифа Леви-Строс связывал с решением вопроса о соотно-
шении мифов и ритуалов. В отличие от существующих мнений по этому
вопросу, одни из которых усматривают в каждом мифе идеологическое от-
ражение ритуала, другие считают ритуал чем-то вроде иллюстрации к ми-
фу, а в целом те и другие постулируют определенное соответствие, некую
механическую причинную связь между мифом и обрядом, Леви-Строс
признает «существование их взаимозависимости в плане диалектики, ко-
торая допустима только в случае сведения того и другого к их структур-
ным элементам»67.
Как отмечает сам французский исследователь, эта идея диалектиче-
ской зависимости между структурными элементами мифа и ритуала была
навеяна ему трудами известного лингвиста, одного из творцов структур-
ной лингвистики Романа Якобсона.
Из тщательного анализа текстов соответствующих мифов, в част-
ности мифа о беременном мальчике, Леви-Строс делает вывод о том,
что данный миф построен вокруг целого ряда оппозиций (посвященный
“ Леви-Строс К. Структурная антропология. С. 206.
67 Там же. С. 208.
61
шаман — непосвященный шаман, ребенок—старик, смешение полов —
различение полов, способность ребенка быть оплодотворенным — бес-
. плодив старика), которые в деталях могут то удваиваться, то утраиваться
благодаря правилам преобразования, позволяющих производить операции,
подобные алгебраическим действиям. Что касается структурных элемен-
тов ритуала, то их лишь отчасти можно рассматривать в качестве корреля-
тивной системы мифа, ибо оппозиции здесь не носят эвристического ха-
рактера. Вскрытые в мифе оппозиции обнаруживаются также и в ритуале,
но с инверсией ценностей, присущих каждой паре: семантические ценно-
сти сохраняются путем перемещения в пределах ряда в соответствии с
символами, служащими для них опорой. В целом характер структурного
отношения между мифом и ритуалом представляет собой, по словам Леви-
Строса, «группы перестановок, законом которых является эквивалент-
ность оппозиций»68, иными словами, диалектический: отношения корре-
ляции и оппозиции, симметрии и асимметрии.
По мнению Леви-Строса, для установления диалектического отношения
между мифом и ритуалом очень важно сравнивать миф и рйтуал не только в
пределах одного и того же общества, но и других обществ, что, безусловно,
требует от исследователя не ограничиваться чисто формальным анализом и
обращаться к вопросам, касающимся географии и истории.
Обращение к географическому и историческому контекстам исследо-
вания мифа показало, что мифологии разных племен, в частности, сим-
метричные мифы обнаруживают наряду с общими моментами и различия.
Разным народам были известны мифы друг друга, у них существовали
идентичные повествования, однако в обосновании сходных ритуалов или
ритуалов, выполнявших одну и ту же функцию, каждое племя выбирало
противоположные или дополнительные версии соответствующих мифов.
Так, двигаясь от одного племени к другому, географическое положение ко-
торых симметрично и инвертировано, этнографы наблюдали переход от
системы с коллективной мифологией (множество предков), но с индиви-
дуализированным ритуалом к инвертированной системе, где мифология
индивидуализирована, а ритуал коллективный. «Итак, — заключает фран-
цузский исследователь, — в истоке различий, введенных в мифологиче-
ские системы, лежат сходства, воспринятые в плане ритуалов, служащих,
так сказать, сцепкой форм технической и экономической деятельности с
идеологией»69.
Ритуалы соседних народов сходны друг с другом, поскольку чужезем-
цы, обосновавшись по соседству с другим племенем, заимствовали их от
него. Вместе с этим они одновременно перенимали и образ жизни. Обна-
руживающееся между ритуалами и мифами отношение симметрии Леви-
Строс связывает с аккумулированными историей усилиями достичь под-
линного равновесия между единством и разнообразием народов. А различие
2.4. Реалистические интерпретации мифа
68 Леви-Строс К. Структурная антропология. С. 213.
69 Леви-Строс К. Отношения симметрии между ритуалами и мифами соседних народов //
Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994. С. 368.
Глава 2. Возникновение философии
62 мифовг обосновывающих ритуалы, он объясняет двоякой очевидностью их
различного исторического происхождения: каждое племя озабочено со-
хранением, с одной стороны, своей индивидуальности, с другой — единой
практики, которую реализуют разные народы. Как известно, доброе сосед-
ство требует партнеров, которые становятся сходными до какого-то опре-
деленного пункта, оставаясь в нем различными. И «туземная философия, —
замечает в связи с этим французский исследователь, — осознавала эту
диалектическую необходимость»70.
Реконструкция структуралистской интерпретации мифа была бы не-
полной без анализа мифологического мышления, которому Леви-Строс
уделил значительное внимание в своих исследованиях. Исследуя жизнь и
мышление людей примитивных обществ, Леви-Строс приходит к выводу,
что им присуща некая скрытая рациональность, нечто символическое, ко-
торое заложено в самой культуре данных обществ. Так, проведенный им
анализ своеобразия мифологического мышления показывает, что оно под-
чинено своей логике. Примитивное (дикое) мышление имеет свою прак-
тическо-теоретическую логику: это система понятий, поглощенная образ-
ами. И эта логика в сущности своей мало чем отличается от логики науч-
ного мышления. «...В мифологическом мышлении, — отмечает в этой
связи Леви-Строс, — работает та же логика, что и в мышлении научном, и
человек всегда мыслил одинаково „хорошо". Прогресс.., произошел не в
мышлении, а в том мире, в котором жило человечество, всегда наделенное
мыслительными способностями...»71. Неприрученное мышление, как и
мышление современного человека, действует на путях рассудка, а не аффек-
тивности, с помощью различений и оппозиций. Его язык содержит ограни-
ченный словарь, с помощью которого «удается выразить любое сообщение
путем сочетания оппозиций между образующими единицами.. .»72.
Результаты своего структурального исследования мифа французский
ученый обобщил в следующих выводах: 1) основу мифа составляет «рас-
сказанная в нем история...; 2) если мифы имеют смысл, то он определен
не отдельными элементами, входящими в их состав, а тем способом, кото-
рым эти элементы комбинируются; 3) миф есть явление языкового поряд-
ка, он является составной частью языка; тем не менее язык в том виде, в
каком он используется мифом, обнаруживает специфические свойства...;
4) как и всякий лингвистический объект, миф образован составляющими
единицами...»73 — мифемами; 5) миф состоит из совокупности вариантов,
которые должны учитываться структурным анализом; 6) упорядочивание
всех известных вариантов одного мифа в последовательность приводит к
прояснению логической структуры, лежащей в основе мифа; 7) для мифа
характерна синхронно-диахронная структура, позволяющая упорядочить
70 Леви-Строс К. Отношения симметрии между ритуалами и мифами соседних нарддов И
Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994. С. 368.
71 Там же. С. 207.
72 Леви-Строс К. Неприрученная мысль. С. 324-325.
73 Там же. С. 187.
63
структурные элементы мифа в диахронические последовательности; 8) вся-
кий миф обладает слоистой структурой, которая никогда не бывает строго
______ v* 74
идентичной .
Философ-неокантианец Эрнст Кассирер (1874-1945), один из немно-
гих философов XX века, попытавшийся построить фундаментальную тео-
рию мифа, философию мифологии, которой он посвятил второй том сво-
его знаменитого, ныне ставшего классическим, труда «Философия симво-
лических форм» (3 тома). При этом он демонстрирует самое серьезное от-
ношение к мифу, чем он принципиально отличается в этом плане от боль-
шинства исследователей, которые рассматривают миф лишь как материал
для «критики». Э. Кассирер, по словам А. Ф. Лосева, «миф... хочет опо-
знать мифически, т. е. он сам хочет стать как бы субъектом, мыслящим
мифически»74 75. Методологической основой его теории мифа служит кан-
товский трансцендентальный метод, в соответствии с которым исследует-
ся вопрос об условиях возможности философии мифологии. Критическое
(кантовское) исследование мифа и мифологического сознания означает на
деле, по словам самого Кассирера, что «отныне миф предстает... в качест-
ве самостоятельного, замкнутого в себе „мира“, который следует не пове-
рять чужим, привнесенным извне мерилом ценности и реальности, а по-
стигать в его имманентных структурных закономерностях»76.
Критический подход к мифу требует от Кассирера отказаться от пси-
хологизма, с позиции которого миф есть эмпирический первичный факт, и
метафизики, для которой миф — одна из стадий самобытия, процесса са-
моразвертывания Абсолюта. Стало быть, для Кассирера миф не имеет де-
ло с «вещами», «предметами» в смысле наивно-реалистического взгляда
на мир. Мир мифа и мифологии отстоит от реальности вещей, наличного
бытия. Его лоно — мир духа. «Мифология, — отмечает в этой связи Кас-
сирер, — лишена реальности вне сознания»77. По сути, философ пытается
представить миф как единую энергию духа.
Однако духовная природа мифа отнюдь не исключает его реальность и
объективность. Объективность мифа Кассирер определяет функционально,
а именно: каково его действие в осуществляемой им объективации. В пото-
ке сменяющих друг друга чувственных впечатлений миф фиксирует посто-
янные отношения, связи, которые и образуют жесткий каркас объективно-
сти. Стало быть, посредством объективации миф создает определенное от-
ношение, представление о связях между элементами, особым способом
построенный образ, «в котором сознание выходит за пределы простого
восприятия чувственных впечатлений»78, всеобщую схему или образец, в
2.4. Реалистические интерпретации мифа
74 Леви-Строс К. Неприрученная мысль. С. 187-206.
75 Лосев А. Ф. Теория мифического мышления у Э. Кассирера // Кассирер Э. Избранное.
Опыт о человеке. М.: Гардарики, 1998. С. 753.
76 Кассирер Э. Философия символических форм. T. 2. Мифологическое мышление. М.;
СПб.: Университетская книга, 2002. С. 17.
77 Там же. С. 19.
78 Там же. С. 27.
Глава 2. Возникновение философии
64 соответствии с которыми строится объективная духовная реальность.
Сконструированный на основе такого рода общих для всех людей априор-
ных форм вещный (предметный) мир приобретает одинаковый для всех
смысл, значение.
Итак, мифологическое мышление преобразует чувственные впечатле-
ния в соответствии со своими собственными структурными формами, и в
этом преобразовании оно располагает весьма специфическими категория-
ми, формообразованиями, особой направленностью объективации. В це-
лом можно сказать, что посредством объективации миф духовно возвыша-
ется над вещным миром, замещая его образами, которые, по сути, есть
лишь иная форма наличного бытия. А это значит, что образы и сама ре-
альность слиты, границы между ними неуловимы. Реальность порождае-
мых мифом образов задает и реальность самого мифа.
Понимаемый таким образом миф включается Кассирером в общую
систему «символических форм», каковыми выступают знак, символ, язык.
Если с этой точки зрения взглянуть на миф, то оказывается, что ему чуждо
противопоставление «изображения» и «вещи», мира непосредственного
бытия и мира опосредованного значения. «Образ, — подчеркивает в этой
связи Кассирер, — не представляет „вещь" — он есть эта вещь; он не
только ее замещает, но и действует так же, как и она, так что заменяет ее в
ее непосредственном присутствии»79. И далее: «Ведь там, где мы видим
только знак и подобие знака, для магического сознания... присутствует
сам предмет»80.
Эту неспособность мифологического мышления разделять «слова» и
«вещи» Кассирер наглядно демонстрирует на примере языка, в частности,
на примере имени человека, которое выражает внутреннюю, сущностную
сторону человека: имя и человек слиты здесь воедино. То же самое можно
сказать об изображении человека: его изображение суть его alter ego. Что
происходит с изображением, происходит и с человеком. Если пронзить
изображение врага его стрелой, то это тут же окажет магическое воздейст-
вие на самого врага.
Кроме того, своеобразие мифологического мышления и его принципи-
альное отличие от теоретического Кассирер демонстрирует на примере
таких понятий и принципов, как каузальность (мифологическое сознание
мыслит ее по принципу: после этого, значит, по причине этого; появле-
ние ласточек летом является причиной его наступления), отношение целого
и части (с точки зрения мифа часть есть непосредственно целое и дейст-
вует как таковое: часть представляет собой ту же самую вещь, что и целое),
тождество функционального и субстанциального (все свойства и виды
деятельности, все состояния и отношения привязаны к материальному
субстрату), закон сгущения или совпадения соотносимых элементов (прису-
щее теоретическому мышлению единство различного в мифе превращается
79 Кассирер Э. Философия символических форм. T. 2. Мифологическое мышление. М.;
СПб.: Университетская книга, 2002. С. 53.
80 Там же. С. 54.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
в единую недифференцированную массу, вещную неразличимость, един- 65
ство одного и того же).
Недифференцированность, сгущенность мифического мира затрудняет
постижение логики мифа, превращает его в своеобразное шифрованное
письмо, понятное только тому, кто обладает необходимым для этого клю-
чом. Таким ключом к мифу у Кассирера выступает изначальное разделение
мифологического сознания на «священное—профанное», которое является
первым необходимым условием для формообразования, структурирования
всего и вся. Все производные и опосредованные формы мифологического
миропонимания (например, пространственное и временное членение) все-
гда зависимы в той или иной мере от данного первичного противопостав-
ления, которое на примитивных ступенях мифологического сознания рас-
пространялось лишь на отдельные вещи и личности, но по мере дальней-
шего развития мифических представлений осмысляется как подлинная
универсальная оппозиция. Так наряду со священными вещами и личностя-
ми появляются чисто идеальные объекты: священные места и пространст-
ва, сакральное время и священные числа, которые, по словам Кассирера,
«представляют собой три существенные фазы процесса мифологической
,,апперцепци“»81, составляют своеобразную морфологию мифа.
Пространство, время и число как морфологические единицы мифоло-
гического мира предстают в мифе не как ориентации в пределах эмпириче-
ского мира восприятия, а как формы, с которых может быть считана мифо-
логическая форма жизни. «Восток и запад, север и юг: это в данном случае
не просто различия, которые существенно однородным образом служат
ориентации в пределах эмпирического мира восприятия, нет, в каждом из
них присутствует собственное специфическое бытие и собственное специ-
фическое значение, внутренняя мифологическая жизнь»82. В этих словах
Кассирера речь идет непосредственно о мифологическом пространстве. Но
они с полным правом могут быть отнесены и к мифологическим времени и
числу, ибо последние, как и пространство, всегда отсылают к определен-
ному кругу предметных представлений, в котором они коренятся и из кото-
рых постоянно черпают новые силы. Однако само предметное, как полага-
ет философ-неокантианец, при этом никогда не является только конкретно-
вещественным, оно наполнено внутренней жизнью.
Эта позиция Кассирера в понимании структурных единиц мифологи-
ческого мира предопределяет и поиск им основного источника мифологи-
ческого мышления. Таковым с его точки зрения является сама форма жиз-
ни, образ жизни человека, сопровождаемые постоянно мифологическим
ритуалом, который, по словам философа, есть «не просто игра или маска,
а составная часть „настоящих" охотничьих действий, поскольку от
его точного соблюдения в значительной степени зависит успех охоты»83.
81 Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 2. Мифологическое мышление. М.;
СПб.: Университетская книга, 2002. С. 97.
82 Там же. С. 112.
83 Там же. С. 193.
Глава 2. Возникновение философии
66 Правильность своей позиции Кассирер подтверждает примером из тоте-
мизма. Как свидетельствуют исследования этнографов, выбор тотемного
животного кланом изначально ни в коем случае не был случайным, а
представлял собой объективацию соответствующей специфической жиз-
ненной и духовной ситуации. Так, в мифо-социологической картине мира
племени зуньи тотемная классификация в значительной степени совпадает
с социальной дифференциацией, так что воины, охотники, земледельцы
принадлежат к разнйм группам и каждая из них обозначена соответст-
вующим тотемным животным. «И порой, — продолжает свою мысль Кас-
сирер, — родственные отношения между самим кланом и его тотемным
животным являются столь тесными, что не возможно определить, выбрал
ли некий клан себе определенное тотемное животное соответственно сво-
ему своеобразию, или же он сам образовался и сформировался с характе-
ром этого животного... То есть клан словно обретает в тотемном живот-
ном объективный взгляд на самого себя, узнавая в нем свою сущность,
свои особенности, основное направление своей деятельности»84. Стало
быть, в мифе тотемистская организация племени переносится на социаль-
ную организацию мира.
Тем самым первобытный человек не ограничивался простым созерца-
нием природных событий, он постоянно стремился преодолеть границы,
отделяющие его от мира живых существ, отождествить, идентифицировать
себя с первоисточником всего живого, непосредственно слиться с ним.
Стало быть, «в мифе всё природное бытие выражается языком человече-
ского, социального бытия, всё социальное — языком природного бытия»85.
Миф как форма жизни яснее всего обнаруживается в явлениях, связан-
ных с культом и жертвой. Подлинную объективацию мифа Кассирер нахо-
дит прежде всего в культе, ибо в нем он дан в своей активной природе. Сам
миф появился скорее из созерцания не природы, а культовых действий. «По-
ступок первичен, — отмечает философ, — а мифологическое объяснение...
присоединяется лишь задним числом... Так что не это сообщение (мифоло-
гическое объяснение. — И. Ш.) дает ключ к пониманию культа, а скорее
культ является преддверием мифа и его „объективным" основанием»86.
Сердцевину, средоточие культового действа образует жертва во всех ее
формах — дара, жертва очистительная, просительная, благодарственная,
покаянная и т. д. Назначение жертвы — установить связь между «священ-
ным» и «профанным», в ней они не только соприкасаются, но и сливают-
ся, посредством нее ограничивается бытие, разрушающее мифическое,
субъект полагает свое тождество со своей сущностью. А потому жертва —1
ядро культа и, стало быть, мифа.
Что касается пресловутого для мифологов вопроса о логике мифа, то
Кассирер не соглашается с известным тезисом Леви-Брюля о неизбежной
84 Кассирер Э. Философия символических форм. T. 2. Мифологическое мышление. М.;
СПб.: Университетская книга, 2002. С. 196.
85 Там же. С. 200.
86 Там же. С. 230-231.
2.4. Реалистические интерпретации мифа
дологичности, алогичности первобытного мышления, который по суще- 67
ству противоречит антропологическим и этнологическим данным. Иссле-
дования антропологов и этнологов свидетельствуют о том, что многие
сферы первобытной культуры и жизни обнаруживают черты культурной
жизни цивилизованных обществ. Миф действительно представляется
алогичным, ибо, по словам Кассирера, «в своем подлинном значении и
сущности миф нетеоретичен. Он (миф) игнорирует и отрицает фундамен-
тальные категории мышления. Логика мифа, — если вообще в нем есть
логика, несопоставима со всеми нашими концепциями эмпирической и
научной истины»87.
И всё же, если на миф посмотреть глазами первобытного человека,
для которого он есть скорее не понятийная, а перцептивная структура, ос-
новными элементами которой выступают физиогномические черты мифо-
логического восприятия, то кажущиеся нам алогичными предпосылки
мифологического мышления перестанут быть таковыми. Это обстоятель-
ство Кассирер объясняет тем, что реальным субъектом мифа на самом де-
ле является не субстрат мысли, а субстрат чувства. «Миф и первобытная
религия, — отмечает в этой связи философ, — вовсе не бессвязны, не ли-
шены смысла и разумности. Однако их внутренняя связность гораздо
больше зависит от чувств, чем от логических правил»88. А потому, чтоб
понять логику мифа, нужно дойти до глубинных слоев мифологического
восприятия, которое пропитано эмоциональными качествами. Философ
усматривает основание мифа не в особом направлении мысли или вооб-
ражения, а в сочувственном взгляде на мир. «Миф, — по словам Кассире-
ра, — это плод эмоций, эмоциональная основа окрашивает все его продук-
ты особым цветом»89. Итак, миф целиком замкнут в сфере примитивного
ощущения и восприятия, в сфере чувства и аффекта и не оставляет места
аналитическим процедурам, вводимые дискурсом.
В отличие от научного мышления, которое в своей попытке описать и
объяснить мир ограничивается его членением и систематизацией, мифоло-
гический взгляд на мир синтетичен, а не аналитичен. Жизнь в мифе ощуща-
ется как непрерывное целое, «общее чувство жизни», «фундаментальное и
неустранимое всеединство жизни». «Представление о кровном родстве всех
форм жизни, — подчеркивает Кассирер, — это, по-видимому, общая пред-
посылка мифологического мышления»90. В мифе всеединство жизни затме-
вает все различия, кажущиеся научной мысли несомненными и неустрани-
мыми. Даже природа в мифологическом чувстве «становится единым вели-
ким обществом, обществом жизни»91. А потому подлинная модель мифа не
природа, а общество. Все его основные мотивы суть проекции социальной
87 Кассирер Э. Опыт о человеке. Введение в философию человеческой культуры // Касси-
рер Э. Избранное. Опыт о человеке. С. 536. М.: Гардарики, 1998. С. 526.
88 Там же. С. 534-535.
89 Там же. С. 536.
90 Там же.
91 Там же. С. 537.
Глава 2. Возникновение философии
68 жизни человека. Через эти проекции и природа становится образом соци-
ального мира. Тем самым социальная природа мифа несомненна.
Жизнь в мифе обладает высшим значением и в ее низших, и в ее выс-
ших проявлениях. Человек и животное, животное и растение находятся на
одном и том же уровне, пронизаны чувством нераздельного единства жиз-
ни. Именно в инстинкте жизни Кассирер видит источник мифа. Безус-
ловно, жизненный принцип мифа не может быть схвачен посредством
аналитических процедур, используемых научных мышлением. По мнению
философа, данный принцип можно описать только в терминах действия, а
именно — ритуала, который всегда первичен по отношению к любой сис-
теме представлений.
Таковы вкратце взгляды Кассирера на миф и мифологию, которые,
как не трудно было заметить из нашей реконструкции, характеризуются
своей системностью, основательностью, глубиной мысли, всесторонней
аргументированностью и удивительной ясностью изложения. Многие его
идеи притягательны своей взаимосвязанностью, соединяющей в одно це-
лое метафизический, культурный, исторический, этнологический, позна-
вательный, религиозный, психологический, этический и эстетический ас-
пекты в исследовании мифа. Безусловно, некоторые из его положений не-
бесспорны. Трудно, например, согласиться с его антитезой мифологии и
науки, которую, как справедливо заметил в свое время А. Ф. Лосев, Кас-
сирер доводит до полного абсурда, утверждая, что мифологии не прису-
ща никакая истинность, достоверность. Безуслойно, в мифе нет той ис-
тинности и достоверности, которую можно достичь научным путем. Но в
нем есть своя мифическая истинность, своя мифическая достоверность, в
соответствии с которой первобытный человек строил свой быт и соци-
альную организацию.
Осуществленная выше реконструкция реалистических интерпретаций
мифа, позволяет сделать следующие выводы о природе и сущности мифа
и выделить характерные черты мифологического мышления:
1) Вопреки сложившейся издавна, еще со времен древних греков, тради-
ции рассматривать миф как «вымысел», «сказку», «фантазию», было
бы вполне правомерным и обоснованным — если анализировать с по-
зиции трансцендентального подхода весь накопленный современной
этнологией и этнографией эмпирический материал — видеть в мифе
реальность, точнее сакральную реальность, в соответствии с которой
древний человек строил свой образ жизни. В этом смысле миф есть
подлинное, реальное событие, и что еще важнее, событие сакральное,
значительное и служащее примером для подражания.
2) Данное толкование мифа есть попытка исследовать миф изнутри, т. е.
так, как его понимали в первобытных и примитивных обществах, в
которых он является «живым», в том смысле, что миф здесь сообщает
значимость человеческой жизни, он есть сама жизнь.
3) Пробуждение мифа в культуре модерна и постмодерна — результат
краха созданного в недрах новоевропейской культуры мифа о всесилии
69
научного знания, что привело к формированию нового культурно-
исторического типа рациональности, существо которого определяется
«размыванием» границ между научными и ненаучными, околонауч-
ными формами знания. С этой точки зрения миф оказывается не менее
рациональным, чем наука, а сама наука — всего лишь одна из множе-
ства других форм рациональности, таких, например, как философская,
мифическая, интуитивная и т. д.
2.5. Особенности мифологического мышления
Что касается особенностей мифологического мышления, в какой-то
степени уже обозначенных в ходе осуществленных выше реконструкций
реалистических интерпретаций мифа, то в первую очередь следует выде-
лить среди них такую сущностную черту, как антропоморфизм. А. Ф. Лосев
именно в очеловечивании мира в мифе усматривал его суть: «Миф есть
живое, одушевленное и в конце концов антропоморфное понимание бы-
тия»92. В мифе всё природное бытие есть поле действия человеческих сил,
оно выражается языком человеческого, социального бытия, всё социаль-
ное — языком природного бытия. Человек переносил на окружающий его
мир собственные черты, мир мыслился как живое существо, живущее по
законам родовой общины. Такой антропоморфизм присущ развитым фор-
мам мифологии, особенно архаичным формам древнегреческой мифоло-
гии, например, Олимпийской мифологии. Впрочем, антропоморфизм, как
и некоторые другие характерные черты мифологического мышления, в
определенном смысле сохраняется и в мышлении современного человека,
что свидетельствует о «живучести» вообще мифа, точнее, мифологическо-
го мышления, его неотъемлемой составной части нашего бытия.
Следующая важнейшая черта — символизм, что означает, что в мифе
любой предмет, объект, образ несут в себе глубокую смысловую нагрузку,
т. е. им приписывается больший смысл, чем они на самом деле имеют по
своей природе. Неслучайно в свое время философ-неокантианец Э. Кас-
сирер относил миф, наряду с языком и искусством, к символическим фор-
мам духа, культуры, которые, по его словам, «живут в самобытных образ-
ных мирах»93.
Другой из определяющих черт, посредством которой мифологическое
сознание отличается от научного, выступает его образность. Миф, как и
искусство, мыслит образами. В этом смысле мифологическое мышление
всегда чувственно-конкретно, предметно, это «живое» сознание, пред-
ставляющее мир образов как самую объективность и сплавляющее бытие
с его конкретно-чувственными образами в единое целое, в котором полу-
чается вещная неразличимость.
/_____________________________
Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранняя классика. М.: Ладомир, 1994. С. 92.
Кассирер Э. Философия символических форм. T. 1. М.; СПб: Университетская книга,
2002. С. 15.
2.5. Особенности мифологического мышления
Глава 2. Возникновение философии
70 Четвертая характерная черта мифологического мышления — его не-
способность проводить грань между миром идеальным и миром матери-
альным, между «словами» и «вещами». Мир мифологически мыслящего
человека как бы соткан из единой ткани, в которой смешались идея вещи,
образ вещи и сама вещь. Иными словами, мифологическое мышление за-
мещает вещный мир образами, которые, по сути, есть лишь иная форма
наличного бытия. А это значит, что образы и сама реальность слиты, гра-
ницы между ними неуловим^!. Реальность порождаемых мифом образов
задает и реальность самого мифа. Если с этой точки зрения взглянуть на
миф, то оказывается, что ему чуждо противопоставление «изображения» и
«вещи», мира непосредственного бытия и мира опосредованного значе-
ния. Эту неспособность мифологического мышления различать «слова» и
«вещи» можно продемонстрировать на примере языка, в частности, на
примере имени человека, которое выражает внутреннюю, сущностную
сторону человека: имя и человек слиты здесь воедино. То же самое можно
сказать об изображении человека: его изображение суть его alter ego. Что
происходит с изображением, происходит и с человеком. Если пронзить
изображение врага его стрелой, то это тут же окажет магическое воздейст-
вие на самого врага.
Безусловно, говоря об особенностях мифологического сознания, нель-
зя обойти вниманием пресловутый для мифологов вопрос о логике мифа.
Как известно, исследователи первобытного мышления, в лице прежде все-
го Л. Леви-Брюля, долгое время полагали, что «дикарское мышление»
алогично, что по существу противоречит антропологическим и этнологи-
ческим данным. Исследования антропологов и этнологов свидетельствуют
о том, что многие сферы первобытной культуры и жизни обнаруживают
черты культурной жизни цивилизованных обществ. Миф действительно
представляется алогичным, ибо в своем подлинном значении и сущности
миф нетеоретичен. И всё же, если на миф посмотреть глазами первобыт-
ного человека, для которого он есть скорее не понятийная, а перцептивная
структура, то кажущиеся нам алогичными предпосылки мифологического
мышления перестанут быть таковыми. Это можно объяснить тем, что ре-
альным субъектом мифа на самом деле является не субстрат мысли, а суб-
страт чувства. Миф вовсе не бессвязен, не лишен смысла и разумности.
Однако его внутренняя связность гораздо больше зависит от чувств, чем
от логических правил. А потому, чтоб понять логику мифа, нужно дойти
до глубинных слоев мифологического восприятия, которое пропитано
эмоциональными качествами.
Вопрос о логичности мифа, мифологического сознания, как известно,
значительное место занимает в исследованиях К. Леви-Строса. Исследуя
жизнь и мышление людей примитивных обществ, Леви-Строс приходит к
выводу, что им присуща некая скрытая рациональность, нечто символиче-
ское, которое заложено в самой культуре данных обществ. Так, проведен-
ный им анализ своеобразия мифологического мышления показывает, что
оно подчинено своей логике. Примитивное (дикое) мышление имеет свою
практическо-теоретическую логику: это система понятий, поглощенная
\
2.5. Особенности мифологического мышления
образами. И эта логика в сущности своей мало чем отличается от логики 71
научного мышления. «...В мифологическом мышлении, —- отмечает в
этой связи Леви-Строс, — работает та же логика, что и в мышлении науч-
ном, и человек всегда мыслил одинаково „хорошо44. Прогресс.., произо-
шел не в мышлении, а в том мире, в котором жило человечество, всегда
наделенное мыслительными способностями...»94.
Как показал Леви-Строс, мифологическое мышление, как и мышление
современного человека, действует на путях рассудка с помощью различе-
ний и оппозиций. Его язык содержит ограниченный словарь, с помощью
которого удается выразить любое сообщение путем сочетания оппозиций.
Примером этого может служить осуществленная Леви-Стросом реконст-
рукция первобытной системы родства. Французский исследователь в сис-
теме родстеа видел не объективно родственные или кровнородственные
связи между индивидами, а чисто формальную структуру взаимоотношений
между членами клана, вытекающую из бессознательной природы коллек-
тивных феноменов, в частности неосознанной деятельности человеческо-
го разума, воплощенной в мифах, ритуалах, тотемах. Поэтому он рассмат-
ривает систему родства как систему символов, как средство социальной
коммуникации, близкой по своей природе и функциям к языку. Обе эти
системы базируются на логических отношениях, но функционируют бес-
сознательно.
Кроме того, о логичности мифического мышления свидетельствует
исследование Леви-Стросом структуры мифа, в результате которого он
приходит к выводу, что миф образован такими структурными единицами,
как мифемы. Последние соотносятся с более высоким уровнем, выходящим
за сферу высказываний — уровнем фразы, которая, как и всякое высказы-
вание выражает отношение субъекта и предиката. Стало быть, каждая
структурная единица есть по природе своей некое отношение. А поскольку
мифемы — большие структурные единицы, то подлинными составляю-
щими мифа, по мнению Леви-Строса, выступают не отдельные отноше-
ния, а пучки отношений, в результате комбинации которых мифемы при-
обретают функциональную значимость.
Исследование пучков отношений в синхроническом и диахроническом
срезах позволило Леви-Стросу представить миф как функцию системы,
соединяющей в себе характерные черты «речи» и «языка»: для рассказа
мифа отношения группируются синхронически, а для его понимания —
диахронически. Подобный структурный анализ отношений, построенный
табличным способом, дает ключ к пониманию сути мифа Леви-Стросом.
Оказывается, что миф — это некое логическое построение, логическая
структура, которая Зиждется на бинарных оппозициях, противопоставле-
ниях, разрешаемых их диалектическим «снятием» — медиаторами. Такая
цепь медиаторов рассматривается Леви-Стросом в качестве ряда логиче-
ских членов, дающих ключ к расшифровке мифов.
94 Леви-Строс К. Отношения симметрии между ритуалами и мифами соседних народов И
Певи-Строс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994. С. 207.
Глава 2. Возникновение философии
72 Современный немецкий философ Курт Хюбнер, отстаивающий идею
рациональности мифа, мифического, идет еще дальше Леви-Строса и по-
казывает, что мифическое знание, как и знание научное, предполагает од-
ни и те же формы интерсубъективности: эмпирическую (одинаковая в нау-
ке и мифе логическая форма предложений соответствует одинаковым
формам моделей объяснения), семантическую (слово или предложение
всеми понимается одинаково), логическую (интерсубъективное признание
выводов, полученных строго логическим путем), нормативную (между
нормативными целями, которым служат наука и миф, возможен не рацио-
нальный, а скорее фактически-исторический выбор)95.
Своеобразие мифологического мышления и его принципиальное от-
личие от теоретического можно показать на примере таких понятий и
принципов, как каузальность (мифологическое сознание мыслит ее по
принципу: после этого, значит, по причине этого; появление ласточек
летом является причиной его наступления), отношение целого и части
(с точки зрения мифа часть есть непосредственно целое и действует как
таковое: часть представляет собой ту же самую вещь, что и целое), то-
ждество функционального и субстанциального (все свойства и виды дея-
тельности, все состояния и отношения привязаны к материальному суб-
страту), пространство и время (они понимаются как сакральные и пред-
стают в мифе не как ориентации в пределах эмпирического мира вос-
приятия, а как формы, с которых может быть считана мифологическая
форма жизни).
Отдельно следует сказать о понимании пространства и времени в
мифе. Мифическое время — время сакральное, что означает, что оно
течёт не от прошлого через настоящее к будущему («стрела времени»:
так оно трактуется с точки зрения профанного [научного] понимания),
а прошлое и настоящее сливаются, растворяются друг в друге. А именно:
миф есть реальность, правда, особая, сакральная реальность, сакральное
событие, произошедшее «в начале всех начал» и ставшее моделью для
подражания, воспроизводится в современных культурах (в настоящем) в
ритуальной форме в том его изначальном, неизменном виде, как оно было
впервые осуществлено нашими далекими предками. То есть в мифе все
современные события происходят по аналогии с событиями далекого ми-
фического времени, которое легко переходит в мифическое пространство.
Мифическое пространство — это пространство жизни рода со своим то-
темом. Время жизни рода и его тотем определяют мифическое простран-
ство. В этом пространстве легко совершается переход от прошлого к на-
стоящему и наоборот.
Таковы вкратце характерные черты мифологического мышления. Разу-
меется, рассмотренными выше моментами не исчерпывается его характер и
своеобразие. Но, как представляется, этого достаточно для его сопоставле-
ния в дальнейшем с научным знанием и выявления их специфики.
95 Подробнее об этом см.: Хюбнер К. Истина мифа. М.: Республика, 1996. С. 220-266.
2.6. Возникновение рационального знания, или Переход от мифа к логосу
2.6. Возникновение рационального знания, 73
или Переход от мифа к логосу
Теперь, после того как реконструированы характерные черты мифоло-
гического мышления, можно обратиться непосредственно к рассмотрению
одного из величайщих духовных переворотов человечества — перехода от
мифа к логосу. Процесс превращения мифа в логос — это длительный ис-
торический процесс, начавшийся в эпоху неолитической революции. Он
характеризуется ростом, углублением рационализации познавательной со-
ставляющей нашего сознания. Начало его обычно связывают с мифологи-
ческим сознанием эпохи мезолита, конец — время, когда сам миф стал
объектом рационализации, иными словами, время обратного перехода от
логоса к мифу. А это значит, что процесс перехода от мифа к логосу за-
вершается не просто формированием познавательной способности чело-
века к теоретической рефлексии и самосознанию, но и способностью ло-
госа рационально постигать сам миф.
В социально-экономическом и историко-культурном плане переход от
мифа к логосу обусловлен разрывом родо-племенных связей, глубинными
социально-экономическими преобразованиями, формированием новых
социальных и культурных связей, что привело к расширению мотиваци-
онной, целевой и смысловой сферы сознания, к его качественной пере-
стройке. На место первобытного мифологического сознания выступила
новая историческая форма самосознания — рациональная (логическая).
которая в отличие от мифологического мышления, функционирующего в
пределах вещей и их свойств, воспроизводит уже отношения вещей. Тем
самым познавательная деятельность принимала абстрактный характер, вы-
рабатывала такие логические формы мышления, как понятие, суждение,
умозаключением Именно развитие дедуктивных форм знания, т. е. знания,
полученного посредством логического вывода, способствовало становлению
рациональной рефлексии над миром бытия. Со временем объектом рефлек-
сивного мышления оказываются и сами мифы. Они подвергаются рационали-
зации, что свидетельствует о завершении процесса перехода от мифа к логосу
и начале новой интеллектуальной революции — перехода от Логоса к Теории
как самой развитой формы рационального знания, т. е. к теоретическому
знанию, каковым исторически первым было знание философское.
Глава 3
Античная философия
3.1. Античный культурно-исторический
тип рациональности
Под термином античная философия понимается система философских
концепций, учений и школ, сформировавшихся в недрах и на основе древ-
негреческой и древнеримской культур примерно с VII-VI вв. до н. э. до
начала VI н. э. За этот длительный, более чем тысячелетний, период суще-
ствования античной философии в Древней Греции и Древнем Риме суще-
ствовало столь множество различных, порой даже исключающих друг дру-
га по своим духовным интенциям и содержанию философских школ, что
едва ли они могут быть подведены под один общий знаменатель. На самом
деле у них есть одно общее — все они сформировались и развивались в
контексте одно культурно-исторического типа рациональности — антич-
ного типа рациональности, основными составляющими которого являют-
ся: 1) рефлектирующая форма мышления, характеризующаяся критично-
стью, открытостью, альтернативностью, плюральностью и вырабаты-
вающая истину в свободной критической дискуссии в результате столкно-
вения различных мнений; 2) две основные методологические парадиг-
мы — фундаментализм и критицизм, которым соответствуют два типа
знания {знание-истина и знание-мнение) и которые базируются на одном
онтологическом субстрате — логике; 3) логичность: всё, что соответствует
законам логики, рационально; то, что не соответствует, — нерационально;
4) дискурсивностъ античного типа мышления, истоки которой восходят к
доказательному, теоретико-дедуктивному характеру рассуждений Пармени-
да и венцом которой является аксиоматико-дедуктивная геометрия Евклида.
3.2. Периодизация и источники античной философии
Чтобы получить более полную картину о содержании и характере плю-
рального мышления античных мыслителей следует предварительно решить
вопрос о периодизации античной философии, что позволит представить
зарождающуюся западную мысль как не набор никак не связанных между
собой различных мнений, а целостную систему, пронизанную общностью
проблем и способов их решения, единством стиля философствования.
3.2. Периодизация и источники античной философии
Разумеется, античная философия, подобно всякому живому организму, 75
в своей истории прошла через стадии возникновения, формирования, рас-
цвета, упада и гибели. Но такой подход к периодизации столь формален,
абстрактен, что он ничего не дает для раскрытия существа и особенностей
развития античной мысли на различных этапах ее истории. Наиболее пол-
ной и содержательной в этом плане является периодизация, предложенная
крупнейшим всемирным антиковедом А. Ф. Лосевым.
В основу своей периодизации А. Ф. Лосев положил различные трак-
товки основного объекта античной философской мысли — чувственно-
материального космоса, под которым понимается «космос, который в
пределе и есть не что иное, как максимально обобщенная вещь, как сумма
всех возможных вещей... космос, видимый и слышимый»1. Для Антично-
сти такой космос является самым настоящим абсолютом, так как ничего
другого, кроме космоса, не существует, он имеет причину в самом себе.
В зависимости от того, как истолковывается этот космос на разных
этапах античной духовности, Лосев выделяет две основные эпохи антич-
ной философии: эпоха классики и эпоха эллинизма. В эпоху классики чув-
ственно-материальный космос трактуется как объект, это значит^ что
предметом исследования классики выступает вся чувственно-материаль-
ная действительность, все остальное в чувственно-материальном космосе,
например, одушевленное, остается здесь нетронутым.
Но поскольку в эпоху классики чувственно-материальный космос как
объект также рассматривается на различных ее исторических этапах по-
разному, то Лосев выделяет в ней четыре основных периода.
Первый период — период ранней классики, когда чувственно-матери-
альный космос трактуется преимущественно интуитивно в виде системы
физических элементов. Хронологически этот период охватывает VI-V вв.
до н. э., когда формировалась ранняя греческая философия, он включает в
себя философию досократиков. В свою очередь в силу обширности и раз-
нообразия мировоззренческой мысли в этот период принято выделять в
самой ранней классике отдельные подпериоды.
Первый подпериод — период эгейской предфилософии, составляющий
предысторию ранней греческой философии и включающий наиболее ар-
хаичную форму мышления эллинов — мифологическую. А потому и со-
держание эгейской предфилософии образуют такие развитые формы ми-
фологии архаичной Древней Греции, как мифология Гомера, мифология
Гесиода, мифология орфиков и так называемая мудрость «семи мудре-
цов». Они составляют основные источники, из которых зародилась ранняя
греческая философия.
Второй подпериод периода ранней классики — это уже собственно
первая система ранней греческой философии, каковой является ионий-
ская философия. Она, в свою очередь, включает в себя первую греческую
1 Лосев А. Ф. История античной философии в конспективном изложении. М.: Мысль,
1989. С. 26.
Глава 3. Античная философия
76 философскую школу — милетскую (Фалес, Анаксимандр и Анаксимен) и
философию Гераклита Эфесского.
Третий подпериод — это философия Великой Эллады, или, как ее при-
нято именовать, италийская философия, содержание которой определяется
философией пифагореизма, философией элеатов. философией античного
атомизма, философиями двух отдельных великих философов-
досократиков — Эмпедокла и Анаксагора.
Второй период классики — средняя классика, в рамках которой чувст-
венно-материальный космос трактуется дискурсивно в виде поиска надэ-
лементных общностей, т. е. идея рассматривается в отрыве от материи.
Дискурсивный метод здесь использовался в отрицательной форме софис-
тами, в положительной — Сократом.
Третий период — зрелая (высокая) классика связана с творчеством
великого философа древности — Платоном, который трактует космос
диалектически и общекосмологически в виде категориальной системы ие-
рархических уровней.
И, наконец, четвертый период — поздняя классика, где чувственно-
материальный космос рассматривается дескриптивно (описательно) в ви-
де учения об уме-перводвигателе Аристотеля как о пределе всех чувст-
венно-элементных оформлений. Философия Стагирита знаменует собой
вершину греческой философской мысли, которая после него постепенно
приходит в «упадок», трансформируясь в качественно новый способ фи-
лософствования —- эллинистический.
Послеаристотелевская философия осуществлялась в принципиально
новых культурных условиях, именуемых культурой эллинизма. В эпоху эл-
линизма чувственно-материальный космос рассматривается преимущест-
венно как субъект, универсальный организм. А это значит, что космос
трактуется как субъективная человеческая данность, не нарушавшая при
этом нималейшим образом общеантичного внеличностно-обьективного и
чувственно-материального космоса как абсолюта. По словам Лосева, «эл-
линизм субъективирует эллинские духовные ценности, психологизирует
их»2. Эпоха эллинизма охватывает исторический период, который начался
от завоеваний Александра Македонского и длился до падения Западной
Римской империи.
Эпоха эллинизма делится на три основных периода: 1) период раннего
эллинизма (IV—I вв. до н. э.), включающий такие влиятельные направления
ранней эллинистической мысли, как эпикуреизм, скептицизм и стоицизм*.
2) период среднего эллинизма (I в. до н. э. - II в. н. э.), характеризующийся
образованием различного рода синкретичных, эклектичных концепций и
направлений, к каковым можно отнести стоический платонизм*. 3) период
позднего эллинизма (III—VI вв. н. э.), представленный прежде всего такой
влиятельной философией, как неоплатонизм в его различных исторических
2 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. М.: Искусство, 1979. С. 7.
3.3. Ранняя греческая философия
формах: ранний римский неоплатонизм Плотина и Порфирия, сирийский 77
неоплатонизм Ямвлиха и афинский неоплатонизм Прокла Диодоха, кото-
рым собственно и завершилась античная философия.
Поздний эллинизм существенно отличается от двух предыдущих пе-
риодов тем, что здесь чувственно-материальный космос трактуется как
тождество субъекта и объекта, выражающееся в конструированной Пло-
тином диалектической мифологии. Данное обстоятельство дало основание
Лосеву полагать, что античная философия никогда не выходила за рамки
мифологии: она началась с мифологии, в частности, нерасчлененной, до-
рефлективной мифологии, которая была преодолена путем рефлексии и
кончилась мифологией рефлективной, т. е. диалектикой мифа, с исчерпа-
нием которой погибла вся античная философия3.
Что касается источников античной философии, то для ее различных
периодов имеются источники различной сохранности и полноты. Наи-
большую трудность в этом плане представляет период ранней классики,
произведения представителей которого канули в Лету. Важнейшими ис-
точниками по ранней греческой философии являются труды Платона и
Аристотеля, а также античная доксография, донесшая до нас отрывочно
дословные цитаты из произведений древних философов. К античной док-
сографической литературе относят традиционно труд ученика Аристотеля
Теофраста «Мнения физиков», «Собрание мнений» Аэция, «Мнения фи-
лософов» Псевдо-Плутарха, «Моралии» Плутарха Херонейского, «Вос-
поминания о Сократе» Ксенофонта, «Жизнь Пифагора» Ямвлиха,
«Строматы» Климента Александрийского (вторая половина. II — на-
чала III в.), книга Диогена Лаэрция «О жизни, учениях и изречениях зна-
менитых философов» (III в.), книги Секста Эмпирика (III в.): «Против
ученых», «Три книги пирроновых изложений» и другие.
3.3. Ранняя греческая философия
3.3.1. Эгейская предфилософия
В соответствии с изложенной выше периодизацией античной филосо-
фии я перехожу к реконструкции первого периода эпохи классики — ран-
ней классики, когда происходило формирование ранней греческой фило-
софии, а именно греческой предфилософии в условиях архаичного антич-
ного общества.
Греческая предфилософия зародилась в регионе Эгейского моря, где
впервые в истории западного мира сложилась одна из древних цивилиза-
ций — эгейский мир. В районе Эгейского моря сложились и взаимо-
действовали три культурные общности: древнейшая из них критская, или
минойская; кикладская, расцветшая на островах; элладская — в собствен-
но Греции. Отражением критской культуры в материковой Греции была
культура микенская.
3 См.: Лосев А. Ф. История античной философии в конспективном изложении. С. 198.
Глава 3. Античная философия
78 Решающим событием для античной культуры было принятие греками
в IX в. до н. э. через посредство финикийцев семитского алфавита, что
способствовало созданию и распространению письменной греческой
культуры. У порога многовековой греческой литературной традиции стоят
два шедевра древнегреческой литературы — «Илиада» и «Одиссея» Гоме-
ра, которые являются одним из важнейших ранних источников эгейской
предфилософии, именуемых обычно гомеровской мифологией.
33.1.1. Мифология Гомера
Прежде чем перейти к реконструкции гомеровской мифологии следует
вкратце остановиться на так называемом «гомеровском вопросе». Гоме-
ровский вопрос — это вопрос о личности Гомера и об авторстве и проис-
хождении «Илиады» и «Одиссеи». Этот вопрос обсуждает в литературе
уже несколько столетий и на сегодняшний день большинство исследовате-
лей полагают, что вероятнее всего Гомер — это не историческая, а леген-
дарная личность, биография которого полна удивительных, фантастиче-
ских историй.
Что касается знаменитых эпических поэм, то литературная критиче-
ская традиция ставит под сомнение авторство Гомера на том основании,
что литературный стиль и язык «Илиады» и «Одиссеи» столь разнятся
между собой, что они не могут принадлежать одному и тому же автору.
В лучшем случае великий аэд мог быть лишь автором одной из них. Скорее
всего, приписываемые Гомеру поэмы есть плод творения греческого на-
родного эпоса, который передавался в устной традиции из поколения к
поколению, а позже был облачен в письменный текст под именем Гомера.
Такой позиции придерживался отечественный гомеровед А. Ф. Лосев, ко-
торый писал: «Подлинным и настоящим автором гомеровских поэм явля-
ется сам греческий народ в своем вековом развитии»4.
Для реконструкции становления и развития мировоззренческого
мышления эллинов эпохи архаики гомеровский эпос имеет решающее
значение, ибо он являет собой ярчайший пример того греческого мировоз-
зрения, в котором тесно переплелись художественные, мифологические и
религиозные элементы.
Гомеровская мифология — это классическая греческая мифология, от-
носящаяся к олимпийскому периоду, а потому именуемая часто олимпий-
ской. Эта мифология как один из самых ранних источников эгейской пред-
философии является по сути космотеогонией, так как в ней вопрос о проис-
хождении космоса превращается в рассказ о происхождении и жизни богов,
живших на горе Олимп. Главный вопрос гомеровской мифологии как и ми-
фологии в целом — проблема начала мироздания во времени (архэ). У. Гоме-
ра родоначальник космоса олицетворяется супружеской парой — богом
Океаном («предком богов») и богиней Тефидой. Бог Океан, от которого всё
произошло, значительно демифологизирован и деантропоморфизирован.
4 Лосев А. Ф., Сонкина Г А., Тахо-Годи А. А. и др. Античная литература. М., 1963. С. 32.
79
Он — определенное природное явление и в качестве такового это вовсе не
океан в нашем понимании, а некая опоясывающая землю, глубокая и быст-
рая пресноводная река.
Вместе с тем Океан — живое существо, человекообразный бог, имею-
щий супругу — богиню Тефиду. Бог Океан как первоначало вместе с суп-
ругой Тефидой породил первостихии, олицетворяемые соответствующими
богами.
Космология Гомера весьма примитивна. Мироздание состоит из трех
частей: Неба, Земли и Подземелья. Земля — неподвижная круглая плос-
кость, расположенная между подземным и небесным мирами. Подземный
мир состоит из находящегося где-то за Океаном преддверия к Аиду, кото-
рое называется Эребом (Мрак), из самого Аида — обиталища мертвых,
непосредственно расположенного под морским дном и «сумрачного» Тар-
тара — глубочайшая бездна, расположенная за последними пределами
суши и моря. Небосвод покоится на поддерживаемых и охраняемых тита-
ном Атлантом столбах. Между Землей и небосводом находятся внизу воз-
дух, а вверху эфир. Такова гомеровская картина мира, рассматриваемого в
его природном, естественном проявлении. Но этот мир тесно связан с ми-
ром сверхъестественным, переполненным фантастическими существами.
Они олицетворяют собой те или иные природные (солнечные затмения,
гром и молния) психические (ужас), социальные (войны) явления.
Все гомеровскаие боги находятся в кровнородственной связи и антро-
поморфны, правда, иногда проглядывает и зооморфический прообраз
(«волоокая» Гера, Афина изображалась с совой или змеей). Они во всем
похожи на людей не только внешне, но и внутренне. Они также телесны,
как люди, они могут испытывать боль, их можно ранить, у них могут быть
физические недостатки (например, хромоногий Гефест). По своим мо-
ральным качествам они ни в чем не уступают людям: они лживы, завист-
ливы, коварны, мстительны, злопамятны, похотливы, тщеславны, У них
есть только одно отличное от людей качество: они бессмертны, ибо пита-
ются амброзией, которая поддерживает их вечную юность.
В олимпийский период, начало которого связывают с воцарением Зев-
са на горе Олимп, мифология Гомера включает несколько ступеней космо-
теогонического процесса: на первой ступени — «отец всех богов», царь
богов Зевс, олицетворяющий Небо и его два брата Аид (бог подземного
царства) и Посейдон (бог моря, воды). Они поделили между собой мир пу-
тем жеребьевки. Что касается Олимпа и земной поверхности, то они оста-
лись в совместном владении этих трех братьев, правда Аид на Олимпе не
бывал, d потому и не входил в число олимпийских богов. У них были три
сестры: Гестия — богиня домашнего очага, Деметра — богиня плодоро-
дия и Ггра (жена Зевса) — царица богов.
На второй ступени Зевс в брачном союзе с Герой дали жизнь Олим-
пийским божествам: Афине (богине мудрости и справедливости), Афро-
дите (богине любви и красоты), Аполлону (богу Солнца), Гефесту (богу
огня и ремесла), Гермесу (богу скотоводства, торговли, вестник богов),
Аресу (богу войны), и Гебе (богине юности).
3.3. Ранняя греческая философия
Глава 3. Античная философия
80 . Это сверхъестественный мир богов тесно переплетается с Миром есте-
ственным, заселенным людьми. У Гомера человек выступает как смерт-
ное, несчастнейшее существо, над которым властвует судьба (мойра). Под
ней Гомер подразумевал скорее не участь, долю, а некую безличную, аб-
страктную силу, фактически объективную необходимость. Судьба могу-
щественнее даже богов. Правда, это взаимоотношение судьбы-мойры и
богов не единственное у Гомера. В текстах «Илиады» и «Одиссеи» обна-
руживаются и другие варианты их взаимоотношений. Так, отечественный
антиковед А. Н. Чанышев выделяет следующие варианты: 1) мойра суще-
ствует сама по себе, она независима от богов; 2) боги зависят от мойры;
3) мойра зависит от богов; 4) мойра, хотя и не зависит от богов, нуждается
в их содействии; 5) мойра и боги действуют в тесном единстве, это в сущ-
ности одно и то же5.
В структурном плане человек представлен тремя составляющими:
душа, тело и ум. Душа как начало жизни есть телесная копия тела, она как
бы растворена во всем теле. После смерти душа переселяется в Аид.
Жизнь человека на земле предпочтительнее загробной. Ум присущ как
людям, так и богам. Человек по разумности равен Зевсу.
Подводя итог реконструкции гомеровской мифологии, можно отме-
тить, что в целом она была теогоничной. Вместе с тем в ней просматри-
ваются уже отдельные элементы философичности, а именно: деантропо-
морфизация Океана и Судьбы, которая понимается скорее как деперсофи-
ницированная сила, выраженная в форме абстрактного понятия Мойра,
высокая оценка такого человеческого качества, как разумность, в которой
не трудно усмотреть будущий Логос первых античных философов.
33.1.2. Мифология Гесиода
Гесиод как второй после полулегендарного Гомера величайший древ-
негреческий рапсод был исторической личностью, а дошедшие до нас его
поэмы — плод индивидуальной творческой работы. Год его рождения
примерно 730 г. до н. э. Среди сохранившихся текстов, приписываемых
традицией Гесиоду, относятся три поэмы («Теогония», «Труды и дни»,
«Щит Геракла») и множество фрагментов. В контексте обсуждаемой
здесь темы непосредственное значение имеет «Теогония», «Труды и дни»
же, которые являются своеобразным руководством по ведению хозяйства
и моральным кодексом, представляют интерес прежде всего для истори-
ков, экономистов, которые могут почерпнуть важнейшую информацию об
экономических, социальных, политических аспектах жизни древних гре-
ков гомеровской эпохи, когда в Элладе происходило становление классо-
вого общества.
Поэма Гесиода «Теогония» («Происхождение богов») — более разви-
тая по сравнению с поэмами Гомера форма греческой мифологии класси-
ческого периода. Если гомеровская мифология была чистой теогонией, то
мифология Гесиода космотеогонична, она представляет собой более сложное
5 Чанышев А. Н. Эгейская предфилософия. М.: Изд-во Московского ун-та, 1970. С. 85.
3.3. Ранняя греческая философия
структурное образование, более рационалистична и философична: в ней 81
элементы космогонии тесно переплетаются с элементами теогонии.
В качестве начала Вселенной Гесиод называет Хаос — естественное,
природное начало, под которым подразумевается беспредельная, неоформ-
ленная субстанция, бездна, зияние. Представление о Хаосе как «зиянии»,
«бездне» возникло у Гесиода, видимо, под влиянием восточной космого-
нии, начало которой олицетворяется разделением земли и неба, вследст-
вие чего и возникает «бездна».
На второй ступени космотеогонического процесса вслед за Хаосом
рождается «Широкогрудая Гея» (Земля), «Сумрачный Тартар» (Подземе-
лье, Преисподняя), «Эрос Сладкоистомный» (бог любви, но в данном кон-
тексте божество космического порядка, организующее мир прочих богов),
«Черная Ночь» (Нюкта) и «угрюмый Эреб» (бог вечной тьмы), которые
родились из Хаоса.
На третьей ступени «сочетавшись в любви» с Эребом (Мраком)
Нюкта (Ночь) родила свои противоположности Эфир (свет, бесплотная
субстанция, окружающая землю) и Гемеру («сияющий День»). Гея же про-
извела «Звездное Небо» (Уран), Нимф (богини чащ и лесов), Понт
(«Шумное море бесплодное»).
Четвертая ступень характеризуется рождением Геей, «разделившей
Ложе с Ураном», титанов (Океан, Кой, Крий, Гиперион, Иапет, Крон
«хитроумный»), титанид (Фея, Рея, Фемида «великая», Тефия «миловид-
ная», Мнемосина (матерь муз), Феба «златовенчанная»), киклопов (Бронт,
Стероп, Арг) и гекатенхейров (буквально: Сторукие — Котт, Бриарей,
Гиес).
И, наконец, на последней, пятой ступени титан Крон и его сестра ти-
танида Рея, сочетавшись в любви, произвели на свет пятое поколение бо-
гов: Зевса и других олимпийских богов: Гестию, Деметру, Геру, Аида. По-
сле победы Зевса над своим отцом Кроном мироздание приобретает ту
картину, которая дана в гомеровской мифологии6.
Такова схема космотеогонии Гесиода. Из осуществленной выше ре-
конструкции становится очевидной высокая степень рассудочности, сис-
тематичности мифологии Гесиода. Особенностью мифологии Гесиода яв-
ляется то, что над пантеоном греческих богов возвышается природное, ес-
тественное начало — Хаос, с которого зарождается космогония, не имею-
щая религиозного характера (сами собой возникают Хаос, Земля, Тартар и
Эрос как первоначальные потенции) и только потом постепенно изначаль-
ные стихии антропоцорфизируются, приобретая способность производить
потомство. Эта деперсонализация и демифологизация первых существ
мироздания свидетельствуют о рационализации мышления Гесиода. Более
того, у Гесиода обнаруживаются и отдельные зачатки диалектической
мысли на третьей ступени его космотеогонии, где Нюкта (Ночь) дает на-
чало своим противоположностям Эфиру (Свету) и Гемере (Дню).
6 См.: Гесиод. Теогония // Гесиод. Полное собрание текстов. М.: Лабиринт, 2001. С. 24-38.
Глава 3. Античная философия
82 Что касается гесиодовской космогонии в целом, то она оказала ощу-
тимое влияние на мифологию орфиков — религиозного течения, зародив-
шегося в Северной Греции и распространившегося в VI в. до н. э. на всю
ее остальную часть, на творчество Солона и Эсхила. Оценивая в целом
творчество Гесиода, можно утверждать, что он стал первым систематиза-
тором мифологии, особенно космогонических и теогонических мифов,
одним из зачинателей предфилософии.
33.13. Мифология орфиков
Значительный вклад в становлении ранней греческой философии вне^
ела мифология орфиков, получившая свое название от легендарного фра-
кийского певца Орфея, вокруг имени которого слагались священные книги
этого религиозного учения. Орфею традиция приписывала многие сочи-
нения, в том числе и «орфические гимны», но почти все они погибли еще
в Античности. Основным источником об орфическом миросозерцании,
оказавшем значительное влияние на раннюю греческую философию, осо-
бенно на пифагореизм, служат неоплатоники, которые ссылались на род-
ственные им по духу орфические творения.
И хотя орфизм зародился задолго до Гомера, всё же он представляет
собой сложную космогоническую систему, являясь еще более космого-
ничным и рационалистичным, чем теогония Гомера и Гесиода. Орфиче-
ская космогония представлена в различных вариантах, расхождение меж-
ду которыми касается прежде всего вопроса о начале мироздания. Это
расхождение А. Ф. Лосев объясняет тем обстоятельством, что в орфизме
обнаруживается «тенденция к смысловому оформлению тео-космого-
нического мифа»7, к сочетанию полной бесформенности вещей и отчетли-
вого их оформления.
В большинстве версиях за начало космоса принималась Ночь (Нюкта),
у позднейших орфиков — Яйцо, в третьих источниках — гомеровы Океан
и Тефия, в четвертых — Зевс, в пятых — Хронос, в шестых — слитность
Земли, Неба и Моря. Особенность мифологии орфиков заключается в по-
следовательности космогонических и теогонических ступеней, которых
насчитывается 12. Вот одна из версий: 1) Первовода; 2) Хронос (некий
дракон времени); 3) влажный Эфир, беспредельный Хаос (не зияние, а
«темный туман»), «туманный» Эреб; 4) Яйцо (мировое); 5) бог Фанес
(«сияющий», златокрылый); 6) Ночь (Нюкта); 7) ЭхиДна, Небо (Уран),
Земля (Гея); 8) киклопы, титаны и титаниды (Кронос, Рея и др.); 9) Зевс;
10) богиня Кора-Персефона; 11) бог Дионис-Загрей (Дионис «первый»);
12) Человек.
В этой космотеогонии особенно важным является акт рождения Дио-
ниса-Загрея от Зевса и Коры Персефоны, миф о его растерзании Титанами
и его воскресении. Этот миф составляет первоначальную сущность всего
орфизма, лежит в основании всех орфических мистерий.
7 Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом развитии И Лосев А. Ф. Мифология
греков и римлян. М.: Мысль, 1996. С. 708.
83
В изложении родословной богов орфики следуют Гесиоду, но с той
существенной разницей, что они пытаются познать и то, «что было до не-
ба», до начала теогонии, и то, что совершается по ее окончании, т. е. «тео-
гонический процесс в его настоящем, который составляет содержание
орфических мистерий Диониса»8.
Данная схема орфической космотеогонии показывает, что орфические
боги — отвлеченные понятия. В ней первоначальные состояния мира еще
более демифологизированы и натурализованы, чем в гомеровской и гесио-
довской. Здесь естественные (природные) состояния переплетаются с бо-
жественными существами. По сравнению с гомеровской картиной мира
орфической космогонии более присуща идея развития, а по сравнению с
гесиодовской — еще большая однолинейность, стройность и порядок. Уже
в этой систематизации орфической мифологии просматривается присутст-
вие зачатков философского мышления.
Другая важнейшая черта орфической космотеогонии, отмечаемая час-
то исследователями, — пантеистическая черта. Она выражается в том,
что в поглощении Фанеса Зевсом можно видеть желание возвратить по-
следнему роль верховного бога, которой миф необдуманно одарил «пер-
венца богов» Фанеса. В одном из орфических сочинений сказано: «Зевс —
начало, Зевс — середина, от Зевса явилось всё. Зевс — для земли и звезд-
ного неба основа... Зевс — дыханье всего... Зевс есть корень морей, луна
он и солнце. Зевс — царь. Зевс — владыка всего»9.
Однако самым характерным для орфического миросозерцания являет-
ся то, что космотеогония орфиков прямо перерастает в своеобразную ан-
тропогонию, согласно которой человек — не побочный продукт теогонии,
а непосредственный результат, цель космического процесса. Именно своей
антропологией орфики оказали значительное влияние на становление
ранней греческой философии. В частности, им принадлежит впервые вы-
сказанная в европейской традиции мысль о том, что земная жизнь —
страдание, зло. Пребывание души в теле является для нее страданием. Те-
ло — гробница, темница для души, а потому цель жизни — освобождение
души от тела. После смерти тела душа тут же вселяется в другое тело. Как
известно, эта идея бессмертия и переселения души стала краеугольной не
только для античной, но и христианской антропологии.
33.1.4. Мудрость «семи мудрецов»
Наконец, четвертый источник, из которого произрастает семя греческой
философии, — мудрость «семи мудрецов». Отношение в историко-фило-
софской литературе к этому источнику весьма скептическое и неодно-
значное. Сведения о «семи мудрецах» в разных источниках столь разнят-
ся, что даже в древности они воспринимались как литературное измыш-
ление, сказание. У Платона в диалоге «Протагор» сказание о семи мудрецах
воспринимается уже как общепризнанное предание, Диоген Лаэртский так
3.3. Ранняя греческая философия
8 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. М.: Мысль, 2003. С. 78.
9 Лосев А. Ф. Указ. соч. С. 710.
Глава 3. Античная философия
84 же расценивал сведения о них как о «толках» разного рода. И тем не менее
согласно сложившейся традиции считается, что существовали различные
списки с именами мудрецов, которых было значительно больше, чем семь.
Так, по сообщению известного историка философии Э. Целлера их было
22 мудреца из самых различных эпох. Но их принято именовать «семью
мудрецами», поскольку в каждом списке их было обязательно семь. Ха-
рактерно то, что во всех списках, во-первых, четыре имени (Фалес, Солон,
Биант, Питтак) встречаются постоянно, во-вторых, имя Фалеса называется
всегда первым10. Так, в самом раннем списке, принадлежащем Платону, фи-
гурируют имена: Фалес Милетский, Питтак Митиленский, Биант из Прие-
ны, Солон, Клеобул Линдский, Мисон Хенейский, наконец Хилон. Наряду с
ними чаще всего упоминаются имена Периандра, Анахарсиса, реже — име-
на Пифагора, Орфея и Акусилая.
От этих «семи мудрецов» до нас дошли их краткие, достопамятные
мудрые изречения, афоризмы, в которых выражена в обобщенной, всеоб-
щей форме жизненная, житейская практическая мудрость. Такого рода вы-
сказывания, афоризмы общего характера Аристотель обозначал греческим
термином «гнома».
По своему содержанию и назидательному стилю выражения боль-
шинство гном представляют собой нравственные максимы, что свиде-
тельствует о формировании нравственного самосознания эллинов. Все
дошедшие до нас гномы принято подразделять на три вида. К первому виду
гном как раз и относятся нравственные (этические) изречения. Вот неко-
торые из них: Клеобул: 1. «Мера лучшего всего». 2. «Отца надо уважать».
3. «Будь здоров и телом и душой». 3. «Лучше быть ученым, чем неучем».
4. «Будь сдержан на язык. Удовольствие обуздывай». 5. «Силой не делай
ничего».
Солон: 1. «Ничего слишком». 2. «Не лги, но говори правду». 3. «Роди-
тели всегда правы». 4. «Не будь дерзким». 5. «Почитай богов». 6. «Знаешь —
так молчи».
Хилон: 1. «Старшего уважай». 2. «Над попавшим в беду не смейся».
3. «Язык твой пусть не обгоняет ума». 4. «Повинуйся законам». 5. «Не же-
лай невозможного». 6. «Обуздывай гнев». 7. «Ничего слишком; всё хо-
рошо, что в меру».
Питтак: 1. «Знай меру». 2. «Владей своим». 3. «Что возмущает тебя в
ближнем, того не делай сам». 4. «Друга не хули и врага не хвали: не рас-
четливо это».
Биант: 1. «Большинство людей дурны». 2. «Берись [за дело] не спеша,
а начатое доводи до конца». 3. «Соображай, что делаешь». 4. «Слушай
10 Кстати, видимо, только на этом формальном основании принято считать Фалеса пер-
вым греческим философом. Трудно согласиться с мнением тех, кто считает, что Фалес был
первым греческим философом потому, что он первым поставил вопрос об архэ (первонача-
ле). Как было показано выше, этот вопрос был основным и для всех архаичных форм антич-
ной мифологии — теокосмогоний.
3.3. Ранняя греческая философия
побольше». 5. «Говори к месту». 6. «Бери убеждением, а не силой». 85
7. «Приобретай: в молодости — благополучие, в старости — мудрость».
Второй вид гном — это изречения более чем нравственные, они име-
ют глубокий мировоззренческий, философский смысл. К ним принадлежит
следующая гнома Хилона — «Знай себя». Правда, по другим источникам,
это пресловутое изречение приписывается Фалесу.
И, наконец, третий вид гном — гномы Фалеса*. 1. «Старше всего су-
ществующего бог, ибо он не рожден». 2. «Прекраснее всего мир, ибо он
есть произведение бога». «Больше всего пространство, ибо оно всё содер-
жит в себе». 2. «Быстрее всего ум, ибо он обегает всё». 3. «Сильнее всего
необходимость, ибо она имеет власть над всем». 4. «Мудрее всего время,
ибо оно открывает всё»11.
Если проанализировать эти изречения Фалеса, то сразу бросается в
глаза их принципиальное отличие от предыдущих типов гном своей логи-
ческой и лингвистической структурой. Если первые два вида гном имеют
назидательный, поучительный характер, без обоснования того, почему на-
до поступать так или иначе, то изречения Фалеса представляют собой по
содержанию мудрые мировоззренческие афоризмы, в которых содержится
объяснение того, что утверждается, иными словами, дается ответ на во-
прос «почему?». А, как известно, с ответа на этот вопрос началась история
теоретического, обоснованного, полученного дедуктивным способом, зна-
ния. Это были первые шаги на пути к греческой философии.
3.3.2. Ионийская философия
Как известно, история греческой философии началась в Ионии, в том
регионе Древней Греции, где в силу удобного ее географического положе-
ния (Иония располагалась на западном побережье полуострова Малая
Азия) впервые древнегреческая мифологическая предфилософия соеди-
нилась с восточными пранаучными знаниями. Это и предопределило ха-
рактер и основное содержание ионийской метафизики как натурализм, в
котором «суть вещей представляется разуму как непосредственное безраз-
личие метафизического и физического»12, а это значит, что сущность ве-
щей мыслится как простая всеобщая сущность особого рода. Но поскольку
ионийская философия произрастает из недр мифологического мышления,
и она несет на первоначальных этапах своего становления его отпечаток,
то сущность вещей представляется пока разуму в мифологизированной,
т. е. символической форме, стало быть, она несет в себе дополнительную,
смысловую нагрузку. Всё это дает основание принимать первоначала ио-
нийцев не буквально в их вещественной форме, не как определенный фи-
зический субстрат, а нечто метафизическое.
Поэтому традиционный перевод древнегреческого термина архэ, кото-
рым обозначается так называемые первоначала ионийцев следовало бы
11 Досократики. Доэлеатовский и элеатоВский периоды. Минск: Харвест, 1999. С. 58-59.
12 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. С. 145.
Глава 3. Античная философия
86 в соответствии с духом и интенциями ранней греческой мысли переводить
как первозакон, первоприцип, первоидея бытия. Так можно предположить,
что вода Фалеса, воздух Анаксимена, огонь Гераклита и т. п. — это скорее
не природные стихии, из которых всё возникает и в которые в конечном
итоге всё превращается, а по сути своей фундаментальные всеобщие зако-
ны бытия, согласно которым совершаются изменения и взаимопревраще-
ния вещей. Подобно тому, как в ньютоновском мире всеобщим законом
природы выступает закон всемирного тяготения, в картине мира Фалеса —
закон воды. Это мое предположение в какой-мере подтверждается и тем
фактом, что уже Гераклит, как известно, прямо называл свой огонь Лого-
сом. Вот, к примеру, один из его характерных фрагментов (64): «...огонь
разумен и является причиной управления всем»13.
Суть и основополагающие принципы ионийской философии можно
сформулировать в следующих фундаментальных положениях:
1) предмет исследования — природа, а потому первую систему фило-
софствования можно назвать натурфилософией',
2) природа находится в постоянном становлении, движении и изменении;
3) она демифологизирована и все происходящие в ней процессы и явле-
ния подчиняются единому, всеобщему естественному закону бытия
(архэ);
4) построенная ионийцами монистическая картина мира носит демифо-
логизированный, созерцательно-интуитивный характер.
В целом можно сказать, что ионийская философия в лице милетцев и
Гераклита Эфесского была первой попыткой целостного воззрения, ус-
мотревшего умом единство бытия в одном из начал как первооснове всего
сущего.
33.2.1. Милетская школа
Первой системой ионийского философствования была милетская
школа, к которой восходит собственно история античной философии. Ро-
доначальником и главой этой школы принято считать Фалеса Милетского
(640-548 гг. до н. э.). Правда, по словам Аристотеля, Фалес только «осно-
вателъ философии, принимающий одно материальное начало вещей»14.
Вслед за Аристотелем целый ряд известных историков философии видят
роль Фалеса в том, что он перенес богатый запас эмпирических знаний,
наблюдений с Востока на греческую почву, что послужило лишь стимулом
к пробуждению философской мысли в Греции. Он родоначальник евро-
пейской науки, возвысивший древневосточную математику, в частности
геометрию до дедуктивной, истинной науки.
По мнению Таннери, «Анаксимандр — истинный глава ионийской
школы, Фалес в сущности только возбудил умственное движение, только
--------------<----------------
13 Материалисты Древней Греции. Собрание текстов Гераклита, Демокрита и Эпикура.
М.: Госполитиздат, 1955. С. 47.
14 Аристотель. Метафизика И Аристотель. Сочинения в 4 т. T. 1. М: Мысль, 1975. С. 71.
3.3. Ранняя греческая философия
заронил искру... Не придумав и не открыв ничего нового, Фалес всё же 87
дал толчок дремавшей эллинской мысли»15. Такой же позиции придержи-
вался уже в древности Диоген Лаэртский, который выводил ионийских
философов от Анаксимандра.
Учитывая недостаток достоверных сведений о Фалесе, такая скромная
оценка его деятельности, видимо, оправдана. Но едва ли можно ставить
под сомнение то, что Фалес стоит в преддверии ионийской философии,
предпринявшей первый решительный шаг от Мифа к Логосу. Величие
Фалеса заключалось в том, что он преобразовал поставленный в рамках
эгейской предфилософии вопрос об архэ из космогонического начала в
космологическое, изменив вместе с тем и способ, метод его решения, а
именно: он стал «рассудочно исследовать старый вопрос о происхожде-
нии мира»16. Герман Дильс, который подчеркивал, что содержание фило-
софии Фалеса не ново, также видел его заслугу в методе, «по которому
возникновение мира и явления природы объясняются строго физически и
сводятся к единому принципу»17.
Древнегреческая традиция приписывает Фалесу несколько сочинений,
ни одно из которых не сохранилось: философское сочинение «О началах»,
два прозаических произведения: «О солнцестоянии», «О равноденствии»
и написанную стихами «Морскую астрологию». Если большая часть до-
шедших до нас незначительных фрагментов Фалеса считается мнимой, то
его утверждение: «Вода есть начало всего» — единственное, которое мо-
жет быть приписано ему с полной достоверностью. Правда, неизвестно,
какой точно смысл Фалес вкладывал в эти слова: идет ли речь о возникно-
вений во времени ийи о вечной основе всего существующего?
Что касается происхождения этой философемы Фалеса, то многие ан-
тичные философы, в частности Платон и Аристотель, усматривали здесь
влияние ранних космогонических систем, а именно Гомера, у которого
прародителями мироздания почитались Океан и Тефида.
Если попытаться понять, что собой представляет вода Фалеса как на-
чало, то, рассматривая ее в контексте логики мышления ранних греческих
философов, следовало бы видеть в ней не вещественную, физическую
субстанцию, а первозакон, первоидею, первопричину, первопринцип ми-
роздания, т. е. вода здесь есть скорее нечто «разумное», умозрительное,
метафизичекое, идеальное, чем вещественное.
К схожей интерпретации воды Фалеса склоняется и Гегель, усматри-
вая в ней простое всеобщее. По словам Гегеля, «в так называемых основа-
ниях она (вода. — И. Ш.) имеет... форму сущей всеобщности»18.
Только через призму такой интерпретации воды как «начала всего»
можно видеть в Фалесе философа. В противном же случае он пред-
стает перед нами просто как «фисиолог», физик, ученый, принявший за
15 Цит. по: Досократики... С. 43.
16 Там же. С. 48.
17 Там же.
18 Гегель Г Лекции по истории философии. Книга первая. С. 206.
Глава 3. Античная философия
88 первоначало вещество, обычную природную стихию, материальное нача-
ло вещей.
Правомерность предложенной интерпретации воды Фалеса как перво-
идеи, первозакона, первопричины подтверждается отчасти античной док-
сографией. Так, Гераклит-Аллегорист сообщает: «Фалес объявил воду
наипричиннейшим элементом»19, а Гераклит Эфесский, как уже отмеча-
лось, прямо именует свой Огонь Логосом,
Более того, уже ученик Фалеса Анаксимандр (611/610-547/546 гг.
до н. э.) делает значительный шаг вперед по демифологизации раннего
греческого мышления, принимая за «начало всего» апейрон, под которым
подразумевается некоторое абстрактное начало — бесконечность, беспре-
дельность, неопределенность. Это абсолютное начало и есть сама причи-
на своего бытия, ибо оно ничем внешним не определяется, оно беспре-
дельно. Если «разумность» воды Фалеса подвергается некоторыми иссле-
дователями сомнению, при этом акцент делается на ее вещественности,
материальности, что дает им основание видеть в нем первого греческого
физика, то апейрон Анаксимандра однозначно истолковывается всеми как
нечто умозрительное, абстрактное, что является определяющим для того,
чтобы считать его первым греческим метафизиком20.
Безусловно, как бы ни понималась вода Фалеса (будь это вещество
или разум, первопричина, первозакон), очевидно, что в решении вопроса
об архэ между Фалесом и Анаксимандром существует принципиальное
отличие. Если первый пытался найти начало эмпирическим путем, сводя
его к конкретности, образности, то второй делает значительный шаг от
конкретного к абстрактному, от чувственного к мыслимому. Апейрон
Анаксимандра как некоторая беспредельность недоступна чувственному
восприятию, ничем внешним образом не определяется, в ней отрицается
всякая чувственная определенность, что свидетельствует о сущностном
изменении стиля мышления, философствования Анаксимандра, введшего
первое метафизическое понятие и возведшего тем самым раннюю грече-
скую философию на абстрактный, теоретический уровень.
Абстрактная, умозрительная сущность апейрона как начала мирозда-
ния дает основание видеть в Анаксимандре, по словам А. Маковельского,
«творца первой системы философии»21, Апейрон «объемлет собой все
космосы», из него всё возникает и в него всё уничтожается. Он лежит в
основе всех вещей, порождая их из себя, он причина всякого рождения и
уничтожения. «А из каких [начал] вещам рожденье, в те же самые и ги-
бель совершается по роковой задолженности»22 — так говорил Анакси-
мандр по сообщению Симплиция.
19 Фрагменты ранних греческих философов. С. ПО.
20 T. Гомперц к тому же называет его и «истинным творцом греческой, а вместе с тем и
всей европейской науки о природе» за то, что «он первый сделал попытку научным путем
подойти к решению вопроса о происхождении Вселенной, Земли и ее обитателей». — Гам-
перц Т Греческие мыслители. T. 1. СПб.: Алетейя, 1999. С. 51.
21 Досократики... С. 79.
22 Фрагменты ранних греческих философов. С. 127.
3.3. Ранняя греческая философия
Но что, по сути, представляет собой апейрон Анаксимандра, на этот 89
вопрос уже в древности давались разные ответы, что со временем породи-
ло так называемый «анаксимандров вопрос». А. Маковельский выделяет
четыре главных решения «анаксимандрова вопроса».
Первое решение: апейрон есть механическая смесь всех вещей и в
этом смысле он есть лишь преобразованное мифологическое представле-
ние Хаоса, подобно тому, как Фалес исходил от мифологического образа
Океана.
Второе решение: апейрон есть нечто среднее между элементами, ме-
ждустихийное. В качестве такого междустихийного первовещества Ари-
стотель называет 1) среднее между водой и воздухом; 2) среднее между
огнем и воздухом; 3) среднее между огнем и водой.
Третье решение: апейрон есть будущая платоно-аристотелевская бес-
телесная материя, которая заключает в себе все вещи с их бесконечными
свойствами потенциально.
Четвертое решение: апейрон есть нечто совершенно неопреде-
ленное23.
Безусловно, для адекватного понимания алейрона Анаксимандра сле-
дует подходить исторически, вписывая его в контекст эпохи милетца, не
привнося в это понятие дух позднейших времен, т. е. не модернизируя его.
С исторической позиции становится очевидной несостоятельность второ-
го и третьего решений, ибо Анаксимандру было чуждо аристотелевское
различение актуального и потенциального. Более близким по духу эпохи
Анаксимандра является, вероятно, четвертое решение: первоначало не
могло представляться древнему мыслителю иначе как беспредельное, не-
определенное, неопределенная беспредельность в то историческое время,
когда еще не было выработано отчетливого понятия вещества и его ка-
честв. Все различия вещей, элементарные стихийные противоположности,
их свойства и качества мыслятся еще как абстрактное безразличие проти-
воположностей, не обособленно, смутно, неопределенно. По сообщению
Диогена Лаэртского, Анаксимандр, принимая за первоначало беспредель-
ное, «не определял его ни как воздух, ни как воду, ни как что-либо иное»24,
ибо природные стихии находятся между собой в отношениях противопо-
ложности, и если бы одна из них была бесконечной, противоположные ей
были бы ею уничтожены.
С этой точки зрения более адекватной представляется позиция А. Ма-
ковельского, который выделяет следующие основные свойства «беспре-
дельности» как начала: 1) беспредельность понимается в смысле неисчер-
паемости творческой силы, созидающей миры; 2) качественная неограни-
ченность, неопределенность в смысле первоначальной недифференциро-
ванности апейрона; 3) количественная беспредельность как бесконечность
23 Досократики... С. 83-86.
24 Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. (Второе,
исправленное, издание). М.: Мысль, 1986. С. 93.
Глава 3. Античная философия
90 пространственная (апейрон объемлет собой все вещи); 4) бесконечность
во времени: апейрон не возникал никогда, он вечен и неизменен.
В свете такого понимания апейрону присущи такие качества, как веч-
ность, бессмертность, неуничтожимость, пространственно всеобъемлю-
щий, созидательность, а стало быть, божественность.
Понимаемый как сверхэмпирическая сущность, апейрон оказывается
не просто первоначалом, из которого всё возникло, он есть источник бы-
тия и жизни вселенной, им всё питается. Никогда не прекращающийся
процесс «выделения» всего из беспредельного и обратного «поглощения»
всего им составляет жизнь вселенной, образованной из бесчисленных ми-
ров, одних из которых возникают, другие же уничтожаются до бесконеч-
ности. В этой веренице бесконечно сменяющих друг друга во времени ми-
ров не трудно усмотреть идею циклического развития космоса, которая
найдет свое дальнейшее развитие у Гераклита Эфесского и Эмпедокла.
Третий представитель Милетской школы — Анаксимен (приблиз.
588-524 гг. до н. э). В решении проблемы архэ он делает шаг назад, воз-
вращая нас от метафизического образа мысли к эмпирическому, физиче-
скому мышлению Фалеса. Правда, к воде Фалеса он уже не мог вернуться,
ибо она не допускает предикат «беспредельного начала» Анаксимандра.
Поэтому Анаксимен объявил первоначалом воздух как стихию невидимую
и наименее чувственную, основное свойство которой апейрос (бесконеч-
ная, качественно-неопределенная, беспредельная). В этом свойстве возду-
ха явно обнаруживается влияние Анаксимандра: то, что у его учителя вы-
ступало как сущность, основа бытия, Анаксимен называет сущностным
свойством. Своим пониманием воздуха как беспредельного, бесконечного
начала Анаксимен смог удовлетворить требование метафизики посредст-
вом эмпирической стихии.
Всё бытие заполнено бесконечным, беспредельным, качественно-
неопределенным вездесущим воздухом, из которого как из первопричины
возникают сначала земля, вода и огонь, а затем из них все остальные ко-
нечные, конкретно-определенные вещи, включая и богов.
Все возникает в силу разряжения и сгущения воздуха как первозакона,
первопричины бытия: сгущаясь, воздух образует ветер, облака, воду, зем-
лю и камни, разряжаясь, он становится эфиром и огнем. При этом сгуще-
ние тождественно с охлаждением, а разряжение — с нагреванием. Движе-
ние же воздуха вечно, ибо, если бы он не двигался, он не переходил бы во
всё то, во что он переходит.
В признании воздуха первоначалом Маковельский усматривает стрем-
ление Анаксимена одухотворить его: воздух как «наименее чувственная
сила», носитель жизни и духа, подобен душе, он «разумен». По сообще-
нию Псевдо-Плутарха, Анаксимен утверждал: «Как душа наша, сущая
воздухом, скрепляет нас воедино, так дыхание и воздух объемлют весь
космос»25.
25 Фрагменты ранних греческих философов. С. 134.
3.3. Ранняя греческая философия
Подводя общий итог реконструкции милетской философии, можно 91
отметить, что первые греческие философы в своей попытке решить про-
блему архэ постигают понятие первоначала мыслью «в форме непосред-
ственного единства метафизического и физического, в форме стихии»26.
Оно метафизично, ибо бесконечно и всеобще, физично же в силу его кон-
кретности, чувственности, живой непосредственности, проявляющейся в
движении.
3.3.2.2. Философия Гераклита
С разрушением Милета в 494 г. до н. э. нить философской мысли ми-
летцев обрывается. Спустя некоторое время дух милетской школы на ио-
нийской почве возродил Гераклит из Эфеса (около 544 или 540 - 480 гг.
до н. э.). «Презренными» учителями Гераклита были философствующий
математик Пифагор, логограф Гекатей Милетский, мудрец-рапсод Ксено-
фан Колофонский, но ни за кем из них не последовал. В истории филосо-
фии он получил прозвище «Темного» за свои мудрые мысли, высказанные
им в книге «О природе» (до нас дошли 130 фрагментов этого сочинения) и
оказавшиеся доступными только немногим избранным умам из-за проро-
ческого, загадочного, многозначного стиля его языка27. Он, подобно ора-
кулу, изрекал свою мудрость, исходящую от самого Логоса. Другое про-
звище «Плачущий» ему дали за то, что оплакивал несчастную человече-
скую жизнь, в которой нет ничего, неподвластного смерти, и «дурно поги-
бающих людей».
С именем Гераклита Эфесского связан качественно новый этап в раз-
витии ранней греческой философии. На первый взгляд кажется, что он ни-
чего принципиально нового не привносит в ионийскую мысль. Вслед за
милетцами, он решает проблему архэ. Как и его предшественники, Фалес
и Анаксимен, он принимает за начало всего одну из природных стихий,
каковым оказывается. Огонь, который, казалось, принципиально ничем не
отличается от остальных.
Однако при более тщательном анализе этой стихии сразу становится
Очевидным ее сущностное отличие и от воды Фалеса, и от воздуха Анак-
симена. И воду, и воздух как природные стихии условно можно принять за
данности, между тем как огонь возможен как таковой только потому, что в
нем происходит какой-то процесс, он и есть сам процесс, процесс горения.
Правда, под огнем Гераклит подразумевает не чувственное пламя, но имен-
но процесс, деятельное начало процесса, процесс как вечное движение, из-
менение. Теперь становится понятным, почему из всех природных стихий
Гераклит отдает предпочтение именно Огню: посредством него он выража-
ет фундаментальную идею своей философии — идею развития всего.
26 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. С. 156.
27 По сообщению Диогена Лаэртского, Еврипид дал сочинение Гераклита Сократу и
спросил его мнение; он ответил: «Что я понял — прекрасно; чего не понял, наверное, тоже;
только право, для такой книги нужно быть делосским ныряльщиком». —Диоген Лаэртский.
О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. С. 100.
Глава 3. Античная философия
92 Ради историко-философской справедливости, следует отметить, что
космос ионийцев также находится в вечном развитии и становлении, но все
изменения и преобразования вещей происходят внутри неизменного кос-
моса, напоминающего, говоря образно, огромное здание, внутри которого и
разворачиваются все процессы. Космос же Гераклита — и есть сам вселен-
ский процесс, у него не существует здания милетцев, стабильной структу-
ры. Космос Гераклита в лучшем случае является равномерно рассыпанной
навозной кучей. Он представляет себе космос не как сооружение, а скорее
как чудовищный вселенский процесс, олицетворяемый Огнем. «Этот кос-
мос — утверждал Гераклит, — один и тот же для всего существующего, не
создал никакой бог и никакой человек, но всегда он был, есть и будет вечно
живым огнем, мерами загорающимся и мерами потухающим»28.
Этим открытием Гераклит фактически подвел логический итог милет-
ской натурфилософии и вместе с тем предопределил дальнейшее развитие
греческой философии. Философские системы Парменида, Демокрита,
Платона и Аристотеля в общем можно характеризовать как попытки ре-
шить проблемы этого изменяющегося космоса, который открыл Гераклит.
Его идея рассматривать изменение, непостоянство вещей, т. е., что они не
есть данность, а представляют собой всегда процесс, в целом согласуется с
современной научной точкой зрения на мир и вещи. В этом процессе веч-
ного изменения, становления ничто не может достичь бытия, ибо всё есть
и не есть, всё течет и ничто не пребывает.
В силу присущей ранней греческой философии интуитивности Герак-
лит не смог выразить свою фундаментальную мысль в абстрактной, от-
влеченной форме. У него, как и у его предшественников, полностью от-
сутствует отвлеченная терминология. А потому его фундаментальная идея
об изменчивости, превращаемости вещей олицетворяется Огнем. Последний
есть наглядный образ постоянного всеобщего изменения вещей. Вещи у
него понимаются как превращения Огня. Сведя все вещи к Огню, процес-
сам, Гераклит открыл в них закон, меру, разум, Логос, который есть единая
всемерная закономерность, гармония и мера. Любой процесс в мире, и в
частности, сам Огонь, осуществляется в соответствии с определенным за-
коном, его мерой. «Ведь всё совершается по этому логосу...»29 — утвер-
ждал Гераклит по сообщению Секста Эмпирика. Во фрагментах Гераклита
вместо многозначного термина «Логос» иногда встречается «всеобщий
мировой порядок», «мысль, правящая всем во всем», «единая мудрость»,
«всеобщий закон».
Огонь как Логос есть вселенский разум, универсальный первоза-
кон, всеобщая первопричина бытия, которым подчиняется всё сущест-
вующее: не только мир физического бытия, но и мир бытия человеческого,
нравственного. Огонь олицетворяет собой не только Логос, т. е. разум,
мудрость, но и добро. Так, Гераклит утверждал: «Сухая душа — мудрейшая
28 Материалисты Древней Греции. Собрание текстов Гераклита, Демокрита и Эпикура.
М.: Госполитиздат, 1955. С. 44.
29 Там же. С. 41.
3.3. Ранняя греческая философия
и наилучшая»30, у пьяницы же душа влажная. Чем душа более огненна и 93
суха, тем она лучше и разумнее. Стало быть, душе присущ Логос, нравст-
венно ориентированный, олицетворяющий собой в данном случае благо,
долженствование. Следование Логосу — высшее правило человеческого
поведения.
Но Гераклит не только утверждал изменчивость всего («всё течет, всё
изменяется...»), но и задавался вопросом о том, как осуществляется это
изменение, каков механизм изменения всего. Ответ на него Гераклит дал
во второй фундаментальной идее своей философии — идее, которую,
пользуясь современным языком философии31, можно было бы обозначить
как идея диалектики, выраженная им в простой, непосредственной, ин-
туитивно-поэтической, полуфилософской форме. Диалектика понимается
им как тождество, совпадение противоположностей. Тем самым он вкла-
дывает в идею диалектики свой особый, специфический смысл.
В отличие от таких известных диалектиков как Аристотель и Гегель,
для которых ядро диалектики образует идея абсолютного единства проти-
воположностей, особенность диалектики Гераклита определяется тем, что
он мыслит противоположности в интуитивной форме как тождество, в ко-
тором противоположности совпадают («И добро и зло [одно]»). То есть
для него противоположности существуют не абсолютно, а относительно, в
разных отношениях: в одном отношении нечто есть «добро», в другом —
«зло». Утверждаемое им единство противоположностей не абсолютно, а
относительно, за что его как раз несправедливо упрекает Аристотель:
«Конечно, не может кто бы то ни было считать одно и то же существую-
щим и не существующим, как это, по мнению некоторых, утверждает Ге-
раклит...»32. Основной же закон бытия Аристотеля гласит: «Невозможно,
чтобы одно и то же вместе было и не было присуще одному и тому же в
одном и том же смысле». Это порицание Аристотеля необоснованно, ибо
Гераклит не отрицал этим логического закона противоречия: говоря язы-
ком логики, одному и тому же субъекту он приписывал в разных отноше-
ниях различные, даже противоположные предикаты.
Наиболее примечательными в этом плане являются следующие два
фрагмента Гераклита, прямо указывающие на относительный характер
противоположностей: «Самая прекрасная обезьяна безобразна по сравне-
нию с родом людей». Или: «Мудрейший из людей по сравнению с богом
кажется обезьяной и по мудрости, и по красоте, и во всем прочем»33. Реля-
тивизм Гераклита здесь очевиден.
Но противоположности не только относительны, но и взаимно обуслов-
ливают друг друга, переходят друг в друга, сосуществуют: «Бессмертные
30 Фрагменты ранних греческих философов. С. 231.
31 Безусловно, интуитивно-метафизический, символический, художественно-поэтический
стиль философствования Гераклита едва ли можно уложить в прокрустово ложе современной
философской терминологии.
32 Аристотель. Метафизика И Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1975. С. 125.
33 Досократики... С. 303.
Глава 3. Античная философия
94 смертны, смертные бессмертны: жизнь одних есть смерть других и смерть
одних есть жизнь других»34.
В основе мирового процесса, как и всего существующего, лежит идея
борьбы противоположностей, скрытой, имманентной гармонии, поддер-
живаемой постоянной борьбою уравновешивающих друг друга противо-
положностей. Космос существует в пределах определенных максимума и
минимума Огня («путь вверх и вниз — один и тот же»35): мерами возго-
рающийся огонь, достигая критической точки, приводит к вселенскому,
космическому пожару, в котором всё сгорает. Затем всё начинается снова:
мерами потухающий огонь вновь воспламеняется, приводя всё к жизни и
так до бесконечности. Итак, недостаток огня ведет к образованию космо-
са, а его избыток — к пожару. То, что ведет к возникновению, называется
войной и раздором, а то, что к пожару, именуется согласием и миром.
Война, вражда — обычный порядок вещей, все возникает через вражду.
Стало быть, космос развивается циклически в границах максимума и
минимума огня36, мир периодически то возникает из огня, то гибнет в ог-
не. Созидание и разрушение, разрушение и созидание — это закон, обни-
мающий собой как малые, так и великие циклы жизни природы. Мировой
процесс совершается по известным «мерам»: в нем есть закономерные
ритмические колебания: периодическое чередование возникновения и
уничтожения космоса. Всё совершается с необходимостью, по определе-
нию судьбы, везде царит всеобъемлющий, не знающий исключения, ми-
ропорядок. Этим утверждением вселенской закономерности и всеобщей
причинности Гераклит окончательно разрушил прежние представления: о
мире, основанные на произвольном, случайном вмешательстве сверхпри-
родных существ, наметив тем самым поворотный пункт в духовном раз-
витии человечества, а именно: была заложена основа для естественно-
научного исследования природы.
Что касается гносеологической позиции Гераклита, то определить её
однозначно трудно. Источйик познания — непосредственное восприятие
окружающего мира, т. е. ощущения. Однако они имеют значение для по-
знания лишь при условии истолкования их свидетельств сообразно разуму.
Истину никто из людей не знает, ибо «природа любит прятаться». Истина
есть познание Логоса, постигающего вещи в их всеединстве. Мудрость же
состоит в том, чтобы «говорить истину и, прислушиваясь к (голосу) при-
роды, поступать согласно с ней»37. Иными словами, мудрость проявляется
в признании Логоса (мирового закона), правящего всем во всем.
Посредством обманчивых ощущений, не заслуживающих доверия, и
обыденного рассудка человек получает образ множества устойчивых
34 Досократики... С. 299.
35 Материалисты Древней Греции... С. 46.
36 В этой циклической схеме развития космоса нетрудно усмотреть известную со времен
древневосточных цивилизаций концепцию «Великого года» или «Великого цикла». У Герак-
лита великий год длится 10800 солнечных лет.
37 Досократики... С. 308.
3.3. Ранняя греческая философия
вещей, что, безусловно, есть видимость, иллюзия. На самом деле, нет 95
многих отдельных вещей, существует лишь единое сущее, объятое посто-
янным изменением и постигаемое Логосом, божественным разумом. Это
единое сущее, лежащее в основе всего, есть истинная сущность всех ве-
щей. Знание единого сущего и есть подлинное знание, лишь разумное, ло-
гическое познание сущего имеет безусловную достоверность, знание же
многих вещей, которое по сути есть чувственное познание, есть мнение,
т. е. неистинное знание. В этой плоскости, видимо, и следует рассматри-
вать известный фрагмент Гераклита: «Многознание уму не научает...»3 .
Философия Гераклита оказала весьма существенное влияние на разви-
тие греческой философии. Ее влияние испытали пифагорейцы, которые
сводили всю жизнь, всякое развитие к деятельности божественного огня,
Анаксагор, Демокрит, софисты в лице прежде всего Протагора, Сократ,
учитель Платона — позднейший гераклитовец Кратил, стоики, в частно-
сти, их учения о Логосе и природе целиком укладываются в гераклитиизм.
Впрочем, мощь и сила гераклитовской мысли обнаруживается и в более
поздних периодах. В новое и новейшее время следы его философии про-
слеживаются в творчестве Г. Лейбница, Фр. Шлейермахера, Г. Гегеля,
А. Шопенгауэра, Фр. Ницше, Прудона и др. Прудон, например, не только с
буквальной точностью повторял некоторые характернейшие идеи Герак-
лита, но и перенял его парадоксальную форму изречений.
Величие Гераклита историки философии видят не в его учении о пер-
востихии, т. е. не в философии природы, а в том, что он, по словам
Т. Гомперца, «протянул нити от жизни природы к жизни духа... и первый
добыл всеобъемлющие обобщения»38 39.-Перекинуть мост между природой и
духом не представляло для Гераклита большого труда, ибо избранная им
первостихия (Огонь) была не только природной стихией, но и стихией
души. Наведением этого моста Гераклит подготовил почву для перехода от
натурфилософии к антропологизму, философии духа софистов и Сократа.
А своими обобщающими, метафизическими суждениями он открывал
путь истинной философии, олицетворением которой явились италийцы в
лице прежде всего великого элеата Парменида.
3.3.3. Италийская философия
После Гераклита центр античного философствования перемещается с
Ионийского побережья на материковую Древнюю Грецию, в так называе-
мую Великую Элладу, в частности в юго-западный регион под названием
Италия. Именно здесь в древнегреческом полисе Элея зародилась великая
философская школа, ставшая точкой отсчета длинного пути к рождению
истинной, подлинной философии.
По своим духовным интенциям италийская философия противостоит
ионийской. В противовес чувственной, интуитивно-созерцательной картине
38 Фрагменты ранних греческих философов. С. 195.
39 Гомперц Т Греческие мыслители. Т. 1. С. 65.
Глава 3. Античная философия
96 мира ионийцев италийцы предложили метафизическую, полученную на
основе чисто логических рассуждений, рациональную картину мира. Из-
менчивому, вечно становящемуся, многообразному миру ионийцев был
противопоставлен мир неподвижного, пребывающего бытия.
З.З.З.1. Философия Ксенофана Колофонского
Решающую роль в становлении италийской философии, в частности
философии элеатов сыграл ученик Анаксимандра рапсод Ксенофан из Ко-
лофоны (по Дильсу 565-473 гг. до н. э.), философию которого можно рас-
сматривать в качестве связующего звена между ионийской и италийской
философиями. В своих содержательно философских сочинениях, напи-
санных в форме эпических стихотворений, элегий и дошедших до нас
лишь небольшими отрывками, Ксенофан нападал на Гомера и Гесиода,
полемизировал с Фалесом и Пифагором.
Детальная реконструкция способа философствования Ксенофана по-
зволяет вычленить в его метафизических размышлениях две философские
традиции: уходящей с исторической сцены ионийской и новой зарождаю-
щейся — италийской.
Как продолжатель ионийской философии Ксенофан пытается решить
фундаментальную проблему архэ в традиционном ключе, принимая одну
из оставшихся стихий — землю, которая является первой и конечной при-
чинами всего сущего: «...всё из земли и в землю всё умирает»40. Соучас-
ницей земли в рождении всего живого оказывается вода. Мир, по Ксено-
фану, вечен. После того, как земля становится грязью и всё живое погиба-
ет в грязи, эта грязь снова полагает начало рождению. Такова вкратце на-
турфилософия Ксенофана.
Больший интерес для историков философии представляет вторая тра-
диция, в рамках которой Ксенофан формулирует ряд идей, ставших затем
основополагающими для Парменида. Для некоторых историков филосо-
фии это обстоятельство стало основанием для того, чтобы признать Ксе-
нофана «зачинателем», основателем школы элеатов. Такая точка зрения,
идущая от Аристотеля, мне представляется совершенно безосновательной.
Было бы правильнее, основываясь на фактах, видеть в Ксенофане лишь
предшественника этой школы, идейного вдохновителя философской мысли
Парменида. Очевидно, что философы элейской школы приняли Ксенофана
себе в покровители, ибо они разделяли некоторые его идеи. Как свидетель-
ствует античная доксография, не существует исторических нитей, связы-
вающих Ксенофана со школой элеатов. А потому единственным по праву
основателем и главой философии элеатов следует признать Парменида.
Как зачинатель италийской философской традиции, Ксенофан выдви-
нул несколько идей, среди которых особый историко-философский интерес
представляют следующие: 1) идея о существовании единого бога; 2) гносео-
логическая идея о примате разума над чувствами; 3) логически следующая
40 Фрагменты ранних греческих философов. С. 173.
3.3. Ранняя греческая философия
из (2) методологическая идея о погрешимости человеческого знания, от- 97
крывшая путь древнегреческому критицизму и скептицизму.
Что касается идеи существования единого бога, то отправной точкой в
рассуждениях Ксенофана по этому вопросу является критика им понима-
ния богов Гомером и Гесиодом, которые, как известно, целиком антропо-
морфизировали греческие божества, приписав им «всё, что есть у людей
бесчестного и позорного». Ксенофан иронизирует над ними, говоря:
Если бы руки имели быки и львы или <кони,>
Чтоб рисовать руками, творить изваянья, как люди,
Кони б тогда на коней, а быки на быков бы похожих
Образы рисовали богов и тела их ваяли,
Точно такими, каков у каждого собственный облик...
Эфиопы... черными и с приплюснутыми носами,
Фракийцы — рыжими и голубоглазыми.. ,41
На самом же деле боги ничего общего не имеют с людьми. Правда,
полностью преодолеть антропоморфизм Ксенофану не удалось, ибо его
бог, «не похожий на смертных ни обликом, ни сознаньем», всё же «весь
целиком он видит, весь сознает и весь слышит»42, богом наполнено всё.
То есть бог Ксенофана тождествен космосу. Но он есть всё в своем выс-
шем всеединстве. Понимаемый таким образом, бог оказывается по сути
богокосмосом, который вечен, неизменен.
Итак, бог Ксенофана всевидящий, всеслышащий, всезнающий и в
этом смысле он абсолют, сверхсовершенство и в этом смысле един* Един-
ство Бога заключено в том, что бог могущественнее всего. Как сверхсо-
вершенное существо Бог принципиально отличается от человека: его
мысль всемогуща, ею он правит миром. Стало быть, сила бога в его муд-
рости, он чистый ум, «разумнее разума». И этот единый, вечный Бог мыс-
лит мир как единое, неподвижное, вечное. Это единое и есть Бог. Именно
эта мысль Ксенофана о существовании единого и неподвижного бытия и
стала основополагающей философемой Парменида.
Такова концепция Бога и космоса, точнее богокосмоса Ксенофана, ре-
конструированная по сохранившимся фрагментам его сочинений. Правда,
античная доксография в лице Теофраста—Симплиция, псевдо-Аристотеля
и псевдо-Плутарха приписывает Ксенофану аргументацию, из которой он
якобы исходил в построении концепции Богокосмоса. Не вдаваясь в со-
держание приводимых ими доказательств, укажем лишь на сам факт на-
личия этих доказательств, что является очень важным для оценки места
Ксенофана в становлении античной философии. Если такого рода доказа-
тельства действительно приводились Ксенофаном, то это свидетельствует
о его принципиально новом способе философствования, отвечающем под-
линной философии. И тогда отсчет последней следует вести с Ксенофана,
а не с Парменида, как это общепринято считать.
41 Фрагменты ранних греческих философов... С. 171. .
42 Там же. С. 172-173.
Глава 3. Античная философия
98 Если вышесказанное можно расценивать в любом случае не более как
предположение, то едва ли можно ставить под сомнение факт того, что
Ксенофан был первым среди философов-досократиков, кто последова-
тельно отстаивал рационалистическую позицию в гносеологии, утверждая
примат разума над чувствами. Существующий раскол между физической и
метафизической картиной мира Ксенофана имеет под собой глубокие гно-
сеологические и методологические основания. Обесценивание физиче-
ской картины мира объясняется во многом гносеологическим обесценива-
нием чувственного познания, приматом разума над чувствами. По сооб-
щению Аристокла, Ксенофан отверг ощущения и представления, советуя
доверять только самому логосу (разуму). Чувственный мир — нереаль-
ный, призрачный, о нем мы можем иметь лишь мнимое знание. Истина
возможна лишь относительно единого, которое есть истинное божество,
отличное от всех мнимых богов. По сообщению Галена, Ксенофан считал
несомненным «только одно положение, что всё едино и это (всё) есть бог
конечный, разумный, неизменяемый»43.
Однако человеку как простому смертному суждено иметь о едином и
Боге, равно как и о чувственном мире, только мнение. Характерным в этом
плане является следующий фрагмент Ксенофана:
Истины точной никто не узрел и никто не узнает
Из людей о богах и о всем, что я только толкую:
Если кому и удастся вполне сказать то, что сбылось,
Сам всё равно не знает, во всем лишь догадка бывает44.
Но Ксенофан уже тогда учил, что прогресс знания может заключаться
в нашем поиске истины:
Боги отнюдь не открыли смертным всего изначально,
Но постепенно..., ища, лучшее изобретают45.
Эти два фрагмента, на первый взгляд, исключают друг друга: в первом
утверждается сомнение в возможности познания истины человеком, удел
всех простых смертных — мнение; во втором же не исключается возмож-
ность постижения ими истины, отчасти заключенной в неполноте и огра-
ниченности человеческих знаний. Это противоречие, видимо, может быть
преодолено, если иметь в виду, что, согласно Ксенофану, разум тоже нас
обманывает и получаемая посредством него истина носит случайный ха-
рактер. В силу ее случайности, если бы человек даже и обладал истиной,
то он этого не знал. Такому случайному обладанию истиной Ксенофан
противопоставляет догадку об истине как процессе, выраженной им как
раз в приведенном выше фрагменте (фр. 18). В целом же можно однознач-
но утверждать, что, по Ксенофану, знание истины доступно только богу,
простые смертные имеют только мнение.
43 Досократики... С. 210.
44 Фрагменты ранних греческих философов. Фр. 34. С. 173.
45 Там же. Фр. 18. С. 172.
3.3. Ранняя греческая философия
Из этой своеобразной гносеологической позиции Ксенофана следует 99
важная методологическая мысль, суть которой сводится к следующему.
Процитированный выше фрагмент (фр. 34) содержит нечто больше, чем
просто мысль о недостоверности человеческого знания. Он являет собой
идею о существовании объективной истины, так как данный фрагмент
учит тому, что то, что я говорю, может быть истиной, независимо от того,
знаю я или некто другой, что это есть истина.
Кроме того, этот фрагмент содержит и другую важную идею. Он указы-
вает на различие между объективной истиной и субъективной достоверно-
стью знания. Человек, даже если провозглашает самую совершенную исти-
ну, то он никогда не может знать эту истину с достоверностью, поскольку
не существует никакого непогрешимого критерия истины: мы никогда, или
почти никогда, не можем быть полностью уверенными в том, что не заблу-
ждаемся. А так как «знание» в полном смысле слова есть «знание достовер-
ное», то из того, что мы, выражая самую полную истину, не можем знать
этого с достоверностью, следует, что не существует никакого знания, а есть
лишь знание-предположение, «во всем лишь догадка бывает». Однако наше
предположительное знание может прогрессировать к лучшему.
В целом Ксенофан отрицает не всякое познание, а лишь бесспорное
знание, знание же, основанное на мнении, он оставляет нетронутым. Кри-
терием истины является мнение, т. е. вероятное, а не достоверное знание.
Такова вкратце суть методологической идеи Ксенофана.
Рассмотренные выше три идеи (идея единого Богокосмоса, идея при-
мата разума над чувствами, идея знания-мнения), которые были лишь на-
мечены и выражены в бессвязной форме Ксенофаном, получили свое
дальнейшее развитие и стали системообразующими в философии Парме-
нида — основателя философии элеатов.
3.3.3.2. Философия элеатов
Парменида Элейского (ок. 540-460 гг. до н.э.), бывшего вначале членом
пифагорейского союза, по праву можно считать первым европейским фило-
софом в собственном смысле этого слова, ибо он первым из греческих фи-
лософов поставил основной философский вопрос — вопрос о бытии как
таковом. Парменид — философ и «певец» бытия. В отличие от ионийцев и
Ксенофана, которые обсуждали вопрос о бытии через призму проблемы
фхэ, т. е. исследовали бытие субстанциально, Парменид ставит вопрос о
эытии в специфической, философской форме. Если его предшественники в
вопросе о бытии ставили акцент на что есть бытие, подразумевая при этом,
<то образует его основу, из чего оно возникло, то Парменид вопрошает о
5ытии, акцентируя на логическую связку есть, а именно: что значит, что
гго-то есть, когда утверждается, что оно есть, в смысле как возможно то,
то есть, т. е. как возможно существующее, сущее? Сама по себе постанов-
ка фундаментального вопроса философии в такой форме, свидетельствует о
гом, что мышление Парменида возводится на абстрактный уровень, а стало
)ыть, оно достигает философской зрелости и в целом процесс формирова-
ли греческой философии в рамках его учения в основном завершается.
Глава 3. Античная философия
ЮО Решение этого фундаментального вопроса стало предметом философ-
ской поэмы Парменида «О природе», значительные отрывки которой дош-
ли до нас по сообщениям античного скептика Секста Эмпирика и неопла-
тоника Симплиция. По своему содержанию поэму принято условно де-
лить на три части: «Пролог», представляющий собой аллегорическое
вступление, «Путь истины» (здесь содержится учение о бытии), «Путь
мнения» (учение о кажущемся мире). От второй части сохранилось 9/10,
от третьей — сравнительно очень немногое. Сюжет поэмы вкратце таков:
юноша Парменид отправляется в далекое путешествие в поисках истины.
По пути он встречает богиню справедливости Дике, которая берет его за
руку и ведет его по пути разума, посредством которого Парменид должен
узнать совершенную истину и лишенные подлйнной достоверности мне-
ния смертных. После этого начинается непрерывный монолог богини, ус-
тами которой Парменид излагает свое учение о бытии, которому полно-
стью посвящена вторая часть поэмы «Путь истины».
Исходной гносеологической точкой, от которой отталкивается Парме-
нид в своих философских рассуждениях, явилось намеченное уже у Ге-
раклита и Ксенофана различие между Разумом и Чувством, иначе, Исти-
ной и ее внешним проявлением — Мнением. Методологической основой
этих рассуждений стал метод строгой логической дедукции. Парменид
обосновывает основные положения своего философского учения посред-
ством логических доказательств, построенных по образцу математических
и начинающихся с аксиоматически несомненного и обязательно непроти-
воречивого положения. Именно логический метод рассуждений Парменид
признает как истинный. Самая существенная черта истинного метода —
его абсолютная неотделимость от предмета исследования и получаемого
конечного результата. Поскольку истинный метод не допускает противо-
речия между мыслью и предметом мысли, то мыслить можно только бы-
тие, которое понимается Парменидом как то, что есть, а небытие же, ко-
торое не есть бытие, нельзя мыслить.
Логика его рассуждений такова. Чтобы достичь истины, разум должен
обладать достоверным методом и строго следовать ему. Мыслимы лишь
три пути исследования бытия. Первый путь истинный — признание, что
бытие есть, а не-бытия же нет. Говоря словами Парменида, «есть то, что
есть, а то, чего нет, то не существует»46. Другие два пути, отвергаемые
Парменидом, — признание существующим не только бытия, но и не-бытия.
Один из них (это путь пифагорейцев) — соединение в умопостигаемом
мире бытия и не-бытия, т. е. путь совмещения противоположностей в ре-
зультате их смешения; другой путь (путь сторонников Гераклита) — их ото-
ждествление.
Проблемное поле второй части поэмы образуют два важнейших фило-
софских вопроса: 1) вопрос об отношении бытии и небытия; 1) вопрос об
отношении бытия и мышления.
46 Досократики... С. 459.
101
Не вдаваясь в подробности приводимых в связи с решениями этих во-
просов доказательств, сформулирую основные положения философского
учения Парменида в следующих утверждениях:
1) Бытие есть, поскольку оно мыслимо, о нем может быть что-то ска-
зано. He-бытия нет, ибо о нем ничего нельзя сказать, оно немыслимо. Ве-
личайшей глупостью было бы говорить о несуществующем, так как тогда
нужно говорить о нем, как о чем-то составляющем содержание мыслей,
следовательно, как о чем-то существующем, что ведет сразу же к противо-
речию. Но если всякое мышление относится к существующему, то отсюда
следут, что бытие и мышление одно и то же: мысль о предмете и предмет
мысли — это одно и то же, мыслить и быть одно и то же, т. е. утверждает-
ся тождество бытия и мышления.
Согласно А. Маковельскому, парменидово тождество бытия и мышле-
ния заключает в себе следующие положения: а) бытие есть предметное
содержание мышления; б) нет мышления, которое не было бы вместе с
тем и бытием; в) логически значимому соответствует подлинная действи-
тельность; г) существует лишь то, что мыслится; д) субъект и объект
мышления совпадают (мысль познает в сущности самое себя)47.
Сразу же замечу, что тезис Парменида о тождестве бытия и мышления
имеет не умозрительный, отвлеченный смысл, а вполне конкретный, а
именно физический и космологический смысл, ибо для Парменида небы-
тие — то же самое, что пустота, пустое пространство. Когда Парменид
утверждает, что небытия нет, то в логике его мышления это следует пони-
мать как то, что в мире нигде нет пустоты, нет ничем не заполненного
пространства. Только через призму такого понимания тождества бытия и
мышления становится очевидным второй тезис Парменида о едином бы-
тии: из невозможности пустоты, а это значит, из абсолютной заполненно-
сти пространства следовал вывод о том, что мир един, в нем нет и не мо-
жет быть никого множества отдельных вещей. Природа, которая боится
пустоты, не оставила никаких пустот, разделяющих вещи друг от друга.
В логике рассуждений Парменида этот тезис звучит так:
2) Поскольку бытие есть, а небытия нет, то существует только одно бы-
тие, т. е. наряду с бытием нет другого бытия, кроме бытия больше ничего
нет, «сверх бытия ничего». Стало быть, бытие одно, оно едино. Равным об-
разом бытие неделимо, так как оно всё однородно: всё в одинаковой мере
наполнено бытием, всё бытие непрерывно, «ведь бытие плотно примыкает
к бытию»48, и ничем от бытия не отличается, так что все одно, едино.
3) Но если бытие едино, то оно неподвижно, ибо вне его нет ничего.
Движение предполагает пустоту — пустота же есть небытие, которого нет.
Бытие не меняет своего места, поскольку передвигаться оно могло бы лишь
туда, где его нет, то есть в небытие, а потому оно неподвижно и недвижимо.
3.3. Ранняя греческая философия
47 Досократики... С. 404-405.
48 Там же. С. 464.
Глава 3. Античная философия
102 «Бытие неподвижно... не имея ни начала, ни конца, так как возникновение
и гибель откинуты от него весьма далеко истиной (логического) доказа-
49
тельства» .
Бытие не возникает, ибо, если что-то возникает, оно должно появиться
либо из бытия, либо из небытия. Если оно появляется из бытия, тогда ни-
какого возникновения на самом деле нет — ибо оно уже существует. Если
же оно появляется из небытия, тогда небытие уже должно быть чем-то,
чтобы из него могло что-то возникнуть. Но такого не может быть, посколь-
ку небытие — это ничто. Таким образом, бытие не возникает ни из бытия,
ни из небытия: оно никогда не возникает, оно просто есть, существует.
4) Если по истине мир един, т. е. в нем нет никакого множества и ни-
каких отдельных частей, то отсюда следовало, что множество, как-будто
удостоверяемое человеческими чувствами, есть на самом деле только ил-
люзия, видимость. Картина мира, навязываемая нам нашими чувствами,
иллюзорная. Истинная же картина мира — это мир, удостоверяемый на-
шим разумом, т. е. это рациональная картина мира.
От умопостигаемого единства бытия Парменид переходит к множест-
ву чувственного, становящегося мира, который является объектом иссле-
дования третьей части поэмы «Путь мнения». Путь мнения — это путь
смертных, на котором допускаются бытие и небытие, противоречия, про-
тивоположности, возникновение и гибель, постоянные изменения, перехо-
ды и превращения. Чувственный мир — кажущаяся видимость, сущно-
стью которой является не-бытие. Учение о небытии — это есть собствен-
но физика, натурфилософия Парменида. В своем физическом учении он
опирается на Анаксимандра и пифагорейскую космологию.
По «истине», Вселенная совершенно однородна, непроницаема, неде-
лима, неподвижна, полна бытия. По «мнению» же, она является человеку
состоящей из множества концентрических сфер, частью светлых, частью
темных, каковыми выступают «свет» (или огонь, эфирный огонь) и «ночь»
(или мрак, земля) как начала чувственного, феноменального мира. Огонь,
сопоставляемый с пифагорейским «беспредельным», играет творческую,
деятельную роль, а земля, соответствующая «пределу», — роль пассивной
материи. Свет (эфирный огонь) и тьма (земля) как противоположности
свидетельствуют о противоречивости мира «мнения», а стало быть, и его
неистинное™. Если эти физические Элементы олицетворяют собой «мни-
мое» небытие, то «мнимое» бытие олицетворяется богиней Афродитой.
Она является центром вселенной и всем управляет. В целом физика Пар-
менида схожа с космологией Анаксимандра и физическим учением пифа-
горейцев.
Итак, согласно Пармениду, в природе есть нечто, постигаемое мнением,
а есть нечто, постигаемое умом: постигаемое мнением — это ненадежное
и шаткое представление о чувственном мире в силу того, что он подвер-
жен многочисленным изменениям и переменам и по-разному воспринимается *
49 Досократики... С. 464.
3.3. Ранняя греческая философия
в чувствах различными людьми, а умопостигаемое — истинно и досто- ЮЗ
верно в силу вечности, неизменности сущего.
Подводя общий итог реконструкции учения Парменида, можно кон-
статировать факт того, что он установил принципиальное различие между
Разумом и Чувствами, а именно: не всегда можно доверять показаниям
чувств, иной раз разум опровергает их показания. Из обнаружения этого
факта Парменид сделал вывод о том, что разум является единственным
свидетелем истины. Говоря языком методологии науки, он построил пер-
вую дедуктивную систему, реконструированную К. Поппером в следую-
щих тезисных формулировках:
«(1) Есть только то, что есть.
(2) Чего нет, того не существует.
х (3) Небытие, т. е. пустота, не существует.
(4) Мир полон.
(5) Мир не имеет частей; это одна громадная глыбы (поскольку он полон).
(6) Движение невозможно (ибо не существует пустого пространства, в
котором что-то могло бы двигаться)»50.
Безусловно, с точки зрения логики эти рассуждения Парменида пред-
ставлялись безупречными, но для его современников, продолжавших «мыс-
лить», если можно так сказать, «чувственным», «созерцательным разумом»,
они казались неприемлемыми. И действительно, очевидные данные нашего
чувственного опыта свидетельствуют об изменении, движении, множест-
венности вещей, а потому столь смелое заявление Парменида о неподвиж-
ности единого бытия вызывало у его современников лишь насмешки.
Ученик и приемный сын Парменида, Зенон Элейский (489-430 гг.
до н. э.) взял на себя труд доказать фундаментальные положения своего
учителя, а именно: идеи о том, что бытие едино и неподвижно. Известные
аргументы, доводы Зенона в защиту идей Парменида нашли свое выраже-
ние в сочинениях, написанных им в диалогической форме. Правда, дошли
они до нас в многочисленных и небольших по объему фрагментах. Ан-
тичная доксография приписывает ему следующие труды: «Споры», «Изъ-
яснение учений Эмпедокла», «Против философов», «О природе».
В отличие от своего учителя, применявшего прямые доказательства, а
это значит, что Парменид доказывал существование единого и неподвижно-
го бытия, Зенон прибег к эленкгическому искусству («искусство — через
противоречие загонять противника в безвыходное положение»)51, к защите
своих положений путем раскрытия противоречий в учениях своих оппонен-
тов в лице пифагорейцев. При этом Зенон проявил себя как искусный спо-
рщик: он умел находить противоречия в мыслях собеседника, что дало ос-
нование Аристотелю назвать его «изобретателем диалектики», весьма дале-
кой от пустой, чисто формальной и бессодержательно эристики софистов.
50 Поппер К. Предположения и опровержения. Рост научного знания. М.: ООО «Изда-
тельство АСТ», 2004. С. 138.
51 Фрагменты ранних греческих философов. С. 300.
Глава 3. Античная философия
Ю4 В этих спорах он применил по сути тот способ доказательства, кото-
рый сегодня принято именовать «доказательством от противного». А это
значит, что, если Парменид шел от истинного умопостигаемого мира, до-
казывая существование единого и неподвижного бытия, то Зенон, напро-
тив, шел от кажущегося чувственного мира, доказывая не существование
многого и движения и входя тем самым в логическую структуру «мира
мнения», к истинному умопостигаемому миру.
Логика рассуждений от противного («приведения к абсурду») сводит-
ся к следующему. Если надо доказать истинность исходного утверждения
(тезиса), допускают в качестве истинного обратное, т. е. истинность анти-
тезиса. Если в ходе доказательства предположение (допущение) оказыва-
ется ложным, то отсюда логически следует истинность исходного утвер-
ждения (тезиса). Задача Зенона при этом заключалась в том, чтобы пока-
зать, что условно принимаемый им антитезис оппонента, который вначале
кажется менее парадоксальным, чем явно недопустимый тезис, при его
логическом развитии приводит к явной нелепости.
В ходе доказательства тезисов о существовании единого бытия и его
неподвижности Зенон выявил противоречия, возникающие при попытке
мыслить такие фундаментальные понятия науки, как «единое» и «мно-
гое», «движение» и «покой», «конечность» и «бесконечность» и т. п. Эти
противоречйя, исключающие друг друга, абсурдные рассуждения и вошли
в историю философии как знаменитые апории (парадоксы) Зенона. Всего
им было сформулировано 45 апорий52 (40 против множества и 5 против
движения), историческая традиция сохранила 9 (у Аристотеля сохрани-
лось 5, у Симплиция 3 и у Диогена 1), из которых 5 наиболее известны.
Одна («апория меры») касается понятия «множество», 4 («Дихотомия»,
«Ахиллес и черепаха», «Летящая стрела» и «Стадий» связаны с понятием
«движение».
Несмотря на те разногласия, которые существуют в литературе отно-
сительно характера апорий Зенона (одни их именуют софизмами, другие —
паралогизмами, третьи — серьезными аргументами, имевшими значение
для той исторической эпохи, в которой они появились), важность их для
развития теоретического мышления очевидна. Аргументы Зенона, по сло-
вам С. Н. Трубецкого, «имеют первостепенное философское значение... и
с ними приходится считаться до сих пор, так как они раскрывают действи-
тельные философские задачи, действительные противоречия, связанные с
нашими понятиями величины, множества, движения, времени и простран-
ства»53. Своими апориями Зенон дал сильнейший толчок развитию основ-
ных математических и физических понятий, самих оснований диалектики.
Как справедливо заметил известный французский историк науки русского
происхождения Александр Койре, «поднятая Зеноном проблема... касает-
ся времени, пространства и движения в той мере, в какой включает в себя
52 Правда, автором некоторых из них античная доксография считает Парменида. Так, не-
оплатоник Порфирий приписывал ему аргумент от дихотомии.
53 Трубецкой С. Н. Курс истории древней философии. С. 176-177.
105
понятие бесконечности и непрерывности. Эта проблема вновь с необхо-
димостью возникает во всех областях, где эти два последние понятия иг-
рают хоть какую-нибудь роль.. .»54
И действительно, парадоксы Зенона не касаются движения как тако-
вого, они относятся к нему лишь постольку, поскольку движение проис-
ходит во времени и пространстве. Апория «меры», опровергающая не-
возможность существования множественности бытия, направлена против
понятия пространства. Суть ее сводится к следующему. Все существую-
щее находится где-нибудь, то есть в пространстве. А если так, то и само
пространство, чтобы существовать, тоже должно находиться где-нибудь,
т. е. в другом пространстве. Это второе пространство в свою очередь
должно находиться в третьем пространстве, третье в четвертом и так далее
до бесконечности. Но это же абсурд. Таким образом, вещи не находятся
ни в пространстве, ни в пустоте, и, стало быть, пустота и пространство не
существуют. А это значит, что все в одинаковой мере наполнено бытием,
т. е. что оно одно, едино.
Первые два парадокса, касающиеся невозможности движения («Дихо-
томия» и «Алиллес и черепаха»), направлены против непрерывности и
бесконечной делимости времени и пространства, два других («Летящая
стрела» и «Стадий») — против мнения, согласно которому время и про-
странство состоят из некоторых конечных, далее неделимых элементов.
Аргументация Зенона является абсолютно строгой, поскольку движе-
ние предполагает бесконечную делимость пространства и времени, что
включает в себя, следовательно, актуально бесконечную совокупность
пространственных элементов и мгновений. За конечное звремя в конечном
пространстве движущееся тело пробегает бесконечное число точек. Со-
вершенно очевидно, что Зенон формулирует свои парадоксы так, чтобы
подчеркнуть противоречия, в которые впадает мышление при попытке по-
стигнуть бесконечное в понятиях. «Его апории, — справедливо замечает в
этой связи П. П. Гайденко, — это первые парадоксы, возникшие в связи с
понятием бесконечного»55. Правда, весьма вероятно, чгго сам Зенон не
осознавал последствий своих аргументов для математики. Он, как предпо-
лагает известный французский историк математики, Поль Таннери, скорее
направлял свои рассуждения против пифагорейского представления про-
странства как суммы точек. И тем не менее его аргументы, несомненно,
оказали влияние на математическую мысль многих поколений. И это оче-
видно, поскольку своими парадоксами Зенон затронул сердцевину мате-
матики — понятие бесконечности. Математику же нередко, как раньше,
так и сейчас определяют как науку о бесконечном.
Кроме того, вытекающие из парадоксов Зенона выводы и следствия
фактически свидетельствовали о новом кризисе оснований математики,
который мог быть преодолен при условии пересмотра логических предпо-
3.3. Ранняя греческая философия
54 Койре А. Заметки о парадоксах Зенона И Койре А. Очерки истории философской мысли.
М.: Прогресс, 1985. С. 27.
55 Гайденко 77.77. Эволюция понятия науки... С. 61.
Глава 3. Античная философия
Ю6 сылок научных понятий, осуществления логической рефлексии над такими
важнейшими понятиями, как движение, покой, конечность, бесконечность,
пространство, время и т. д. В этом смысле аргументы Зенона сыграли ог-
ромную эвристическую роль для последующего развития всей греческой
науки. Некоторые историки науки полагают, например, упомянутый уже
П. Таннери, что парадоксы Зенона вызвали «настоящий логический скан-
дал» — кризис греческой математики потому, что под вопрос была по-
ставлена вообще возможность математики как точной науки.
Мне же представляется, что апории великого греческого мыслителя
имели далеко идущие последствия не только для математической науки,
но для всей научной и философской мысли в целом, прежде всего для фи-
лософского и методологического мышления. В своей сущности они за-
ключают в себе глубокий философский и методологический смысл.
Общий философский вывод, к которому приходит Зенон, очень лако-
нично и точно сформулировал Г. Гегель: «лишь единое истинно, все ос-
тальное неистинно»56. Для Зенона и движение, и множество, безусловно,
существуют в чувственном мире как мире видимости, мнения. Но как
только мы пытаемся их помыслить, а, согласно элеатам, мир мыслимого и
есть действительный мир бытия, мир истины, то мы приходим к очевид-
ному абсурду, например, что Ахиллес не догонит черепаху, летящая стрела
находится в покое и т. д. Стало быть, мыслить множество или движение,
не впадая при этом в противоречие, невозможно, а значит, множества и
движения не существует. Вывод Зенона парадоксален в том смысле, что
независимо от того, мыслим ли континуум делимым до бесконечности
(апории «Дихотомия» и «Ахиллес и черепаха») или же, напротив, состоя-
щим из неделимых моментов (апории «Летящая стрела» и «Стадий»), мы
не можем без противоречия мыслить движение ни в том, ни в другом слу-
чае. В первом случае в силу бесконечной делимости пространства никакой
отрезок пути не может быть пройден. Более того, в апории «Дихотомия»
движение не может даже начаться. Во втором случае никакое движение
невозможно в силу того, что и время и пространство состоят из недели-
мых элементов.
Если к апориям Зенона подойти с более общей философской и мето-
дологической позиции, то оказывается, что они представляют интерес для
философского и научного мышления прежде всего тем, что они затраги-
вают их «начала», основные исходные понятия. Так сложилась практика
философии и науки, что их основной понятийный и категориальный аппа-
рат по привычке используется как изначально истинный в силу его оче-
видности, аксиоматичное™. На самом деле, как свидетельствуют апории
Зенона, это далеко не так. Фундаментальные понятия и категории фило-
софии и науки действительно не вызывают никакого сомнения только до
тех пор, пока над ними не задумываемся. Но как только попытаемся по-
нять, помыслить, логически выразить, наконец, задаться вопросом, на-
пример, что такое движение, сила, время, жизнь, смерть, душа, бог, норма,
56 Гегель Г. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 285.
107
57
здоровье и т. п., то оказывается, что они не только не очевидны , но даже
немыслимы и невыразимы без того, чтобы не впасть в противоречие, они
не поддаются определению. А потому мы вынуждены на практике вкла-
дывать в них тот смысл, который навязывается нам нашим чувственным
миром, т. е. миром видимости. Иными словами, мыслить их истинным об-
разом не можем, мы можем иметь о них лишь мнение, принимать их со-
держание, смысл на веру, без их обоснования. Если же мы их принимаем
без обоснования, то логично допустить, что в них изначально может со-
держаться ошибка. Но если даже в аксиоматическом знании, на котором
Зиждется всё наше мышление, кроется возможность ошибки, то тем
больше ее вероятность в производном от аксиом знании. Стало быть, зна-
ние вообще и философское и научное в частности по своей природе по-
грешимо. А если это так, то все наши традиционные методологические
представления, исходившие из изначальной достоверности знания, оказы-
ваются несостоятельными. В этом смысле можно говорить о своеобразном
коперниканском методологическом перевороте, который в качестве далеко
идущего следствия «просматривается» с позиций современного взгляда на
парадоксы Зенона.
Подводя общий итог реконструкции философии элеатов, можно одно-
значно утверждать, что пройденный от Ксенофана до Зенона путь от нача-
ла и до конца знаменует собой путь от адепта учения Парменида до скеп-
тика, нигилиста и критициста. Как точно подметил в своем пространном
расссуждени Гомперц, «история этой (элейской. — И. Ш.) школы — это
история постепенного и мощного развития духа критики... Все три глав-
ных представителя элейской школы являются беспокойными умами, задача
которых состоит в том, чтобы будить человечество из его тупой лености
мысли и догматической сонливости... В этом постепенном возрастании
критики заключается истинная ценность и историческое значение элейской
школы. Это была первая великая палестра, в которой выковывалось, зака-
ливалось и приобретало сознание своей силы мышление Запада»57 58.
Основным гносеологическим и методологическим результатом этого
процесса явилось отстаиваемое элеатами строгое различение между зна-
нием-истиной (достоверностью) и знанием-мнением, значительности ко-
торого можно осознать, если обратиться к философии пифагореизма, в ко-
торой эти оба элемента были еще смешаны и слиты.
3.3.3.3. Философия пифагореизма
Как уже отмечалось выше, острие критической аргументации Зенона бы-
ло направлено в первую очередь против пифагорейцев, о чем, кстати, свиде-
тельствует и название одного из его сочинений «Против философов». Следу-
ет напомнить, что термин «философы» во времена Зенона применялся только
к пифагорейцам, которые первыми в истории философии себя так именовали.
3.3. Ранняя греческая философия
57 Напомню известное высказывание французского математика О. Л. Коши: «Нет ничего
более удивительного, чем очевидное».
58 Гомперц Т Греческие мыслители. T. 1. С. 200-201.
Глава 3. Античная философия
Ю8 Пифагореизм, видимо, единственная в античной философии школа,
которая проходит через всю ее историю. Зародившись еще в VI в. до н. э.
с полулегендарного Пифагора пифагорейские учения стали центром притя-
жения для мыслителей разных философских традиций. Чарами пифагоре-
изма были пленены наиболее оригинальные и мощные умы Древней Гре-
ции. Несмотря на глубокое расхождение в философских позициях влияние
Пифагора испытали Парменид, Эмпедокл и, возможно, даже Гераклит.
Не избежал пифагорейских чар и сам Платон, один из величайших фило-
софов древности, который при всей своей оригинальности наполовину
был пифагорейцем.
Но следы пифагореизма обнаруживаются даже за пределами античной
духовности. Соединившись в эпоху эллинизма со стоицизмом, неоплато-
низмом и различными гностическими учениями и затерявшись на какое-то
время в средневековой схоластике, пифагореизм вновь оживает в ренес-
сансной культуре во флорентийском неоплатонизме Николая Кузанского и
Джордано Бруно и в целом ряде натурфилософских и каббалистических
сочинений.
Такая «живучесть» пифагореизма объясняется во многом глубиной его
идей, а также оригинальностью, загадочностью, таинственностью самого
пифагорейского движения как могущественного духовного феномена
Древней Греции. Пифагореизм является сложной противоречивой миро-
воззренческой системой, вобравшей в себя различные по времени возник-
новения и содержанию пласты.
С одной стороны, пифагореизм знаменует собой высокую рефлексивную
ступень философствования своей философемой «мир есть число» и прида-
нием математике статуса подлинной теоретической науки. С другой — пифа-
гореизм во многом еще оставался консервативным мышлением, неся на себе
печать мифологической культуры. Именно этой своей второй стороной он и
притягивал во все времена пытливые европейские умы, пытавшиеся разга-
дать тайну пифагорейского союза. Благодаря гармоничному сочетанию
этих, на первый взгляд, исключающих друг друга сторон, а именно соеди-
нению религиозного, мифологического духа с ярко выраженным научным
духом, пифагорейцы и вошли в историю европейской культуры.
Тайну учения пифагорейцев историческая традиция связывает Пре-
имущественно с их культами или мистериями, сила и мощь которых была
столь высока, что духом мистицизма было пронизано, по крайней мере, на
начальных этапах, всё их философское учение. Как справедливо отмечает
в этой связи С. Н. Трубецкой, «в глазах первоначальных пифагорейцев
теоретическое знание было неотделимо от практической и теургической
мудрости»59. Благодаря мистериям пифагорейство продолжало существо-
вать даже после того, когда оно окончательно было поглощено платониз-
мом. Можно даже сказать, что пифагореизм в той мере, в какой его можно
считать философией, был образом жизни. Это обстоятельство особенно
59 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. С. 170.
3.3. Ранняя греческая философия
важно иметь в виду для адекватной реконструкции и понимания философии Ю9
пифагореизма. А потому рассмотрение последней следует предварить изло-
* жением практического аспекта пифагорейского мировоззрения, содержа-
ние которого образует так называемый «пифагорейский образ жизни».
Практический аспект восходит к родоначальнику пифагорейского
союза — Пифагору (571/570-497/496 гг. до н. э.), фигура и личность кото-
рого до сих пор остается загадкой для исследователей. Разгадка ее связана
с так называемым «пифагоровым вопросом».
Этот вопрос был порожден, как это ни парадоксально, не недостатком
информации о Пифагоре, а, напротив, ее избыточностью. Имеющаяся ин-
формация столь противоречива, что порой трудно отделить фантастиче-
ский вымысел, вполне правдоподобные сведения от реальных историче-
ских фактов. С одной стороны, в распоряжении исследователей имеются
вполне достаточные конкретные исторические факты и сведения о жизни
Пифагора, с другой — существует немало легенд, рассказывающих о Пи-
фагоре как о чудотворце, прорицателе, маге, полубожественном существе,
неоднократно перевоплощавшемся то в образе Эфалида — сына Гермеса,
то в образе Эвфорба — дарданского героя, нанесшего рану Патроклу, то в
образе мыслителя Гермотима из Клазомен, то в образе Пирра — рыбака,
видевшего пророческие сны, и наконец, в образе Пифагора. О полубоже-
ственном происхождении и сущности Пифагора свидетельствует и тот
факт, что пифагорейцы делили всех разумных живых существ на три вида:
1) бог 2) человек 3) существо, подобное Пифагору. Да и само имя Пифаго-
ра овеяно легендами, одна из которых гласит, что свое имя Пифагор полу-
чил потому, что он изрекал истину подобно дельфийскому оракулу.
Всё это, безусловно, подрывает доверие и порождает скептическое от-
ношение к реальным, историческим фактам и биографическим сведениям
Пифагора.
После своего долгого путешествия по Востоку, в частности, Финикии,
Сирии, Египту, длившегося 24 года, Пифагор в возрасте 46 лет прибыл на
остров Самос, где и обосновал в городе-полисе Кротоне свою школу, из-
вестную прежде всего под именем Пифагорейский союз.
Что собой представлял этот союз, по сути, у исследователей до сих
пор нет единого мнения: одни считают, что это была закрытая религиозная
община, другие — некая тайная политическая организация, третьи — за-
крытая философская школа. Однозначно можно утверждать лишь то, что
это был некий тайный союз, прежде чем стать членом котором нужно бы-
ло выдержать ряд испытаний: проверку на твердость и истинную любовь
к учению, выдержать пятилетний обет молчания, смысл которого состоял
в том, чтобы научиться больше размышлять и меньше говорить; дать
клятву о не разглашении тайны пифагорейского учения даже под угро-
зой смерти. Поэтому не случайно Пифагор полагал признаком хорошего
ученика способность хранить молчание (безмолвствовать) и хранить в
тайне доверенное. Ранние пифагорейцы могли передавать наставления
своего Учителя, его учение из уст в уста своим сыновьям и ученикам,
«связанным обязательством и клятвой по закону пифагорейскому, но никому
Глава 3. Античная философия
110 Другому»60. Этим, по-видимому, можно объяснить, почему Пифагор и его
непосредственные ученики, т. е. ранние пифагорейцы не оставили после
себя никаких сочинений. Правда, античная доксография всё же сообщает, что
Пифагор, умирая, оставил в наследство сыну и дочери свои записки «Свя-
щенного Слова Орфея», единственное свое письменное произведение.
Цель пифагорейского союза — спасение души, которое достигается
пифагорейским образом жизни. Очищение души пифагорейцы видели на
пути нравственного совершенствования и бескорыстного занятия наукой.
На этой почве сформировался идеал совершенного пифагорейца, который
включал в себя следующие добродетели: подчинение индивида целому;
уважение к традиционным обычаям; почитание богов, родителей, началь-
ства, наставников и старших; умение подчиняться; самообладание; стро-
гое отношение к своим обязанностям; доходящая до самопожертвования
верность друзьям; физическая выносливость; отвращение к чувственным
наслаждениям; простота в одежде; умеренность в пище, а равным образом
стремление к одухотворению жизни (к науке искусству) и к гармониче-
скому развитию физических и духовных сил61.
Для осуществления этого идеала пифагореизм разработал целую сис-
тему воспитания, главными средствами которой признавались гимнастика,
музыка и науки (особенно математика). В занятиях математикой, т. е. чис-
той наукой, не имеющей в виду никакой практической пользы, пифаго-
рейцы видели наилучшее средство очищения души. В этом не трудно ус-
мотреть тесную связь, существующую между практической и теоретиче-
ской сторонами пифагореизма.
Усвоение пифагорейцами учения своего Учителя осуществлялось по-
средством двухступенчатой системы образования. На первой ступени —
ступени акусматиков — ученики слушали Пифа. ора молча, еще не лице-
зрел его и получая самые элементарные знания о строгом выполнении ре-
лигиозных предписаний. Эти изречения, или акусмы (символы), предна-
значенные для слушания и размышления, сообщались без доказательств и
объяснений, почему так нужно делать, ибо они были изречены «Тем,
Оным, Самим», как именовали между собой ученики Пифагора из чувства
благоговения перед ним. Правда, по сообщению древних авторов, сам
Пифагор приводил пояснения и доказательства всех этих акусм, но так как
они передавались многим, то со временем они потеряли свой первона-
чальный смысл и превратились в малопонятные изречения.
По сообщению Ямвлиха, пифагорейцы делили все акусмы на три ви-
i да: первые отвечают на вопрос, что это такое, вторые — что есть са-
мое, третьи — что следует делать или не делать. Примеры первого вида:
«Что такое острова блаженных?» — «Солнце и Луна». «Кто ты, Пифа-
гор?» — «Аполлон Гиперборейский». «Что такое море?» — «Слеза Крона».
Примеры того, что есть самое: «Что самое праведное?» — «Жертвовать».
«Что самое мудрое?» — «Число». «Что самое прекрасное?» — «Гармония».
60 Пифагор. Золотой канон. Фигуры эзотерики. М.: Изд-во Эксмо, 2004. С. 325.
61 См.: Досократики... С. 139.
111
«Что самое сильное?» — «Мысль». «Что самое трудное?» — «Познать са-
мого себя». Примеры акусм, которые отвечают на вопрос, что следует де-
лать или не делать:
1. «Следует обзавестись потомством».
2. «Первой подвязывать правую сандалию».
3. «Не следует мыться в общей бане».
4. «Ни с кого не снимать его ношу».
5. «С женщиной, имеющей на себе золото, для детопроизводства не схо-
диться».
6. «С богатой (женщиной) для деторождения не сходись».
7. «Не говорить без света».
8. «Свою жену не нужно преследовать, потому что она просительница,
поэтому и от очага отца уводим ее к своему очагу, и правой рукой
берем».
9. «Не протягивай десницу всем без разбора».
10. «Уходя из дому, не оборачивайся»62.
Все эти акусмы, особенно их третий вид, свидетельствуют о самых
первобытных табу, восходящих к далеким временам мифологического
мышления. Многие запреты, которые Пифагор предписывал своим уче-
никам, были привнесены из мистерий: запрет есть бобы — священное
растение Аполлона; запрет не есть ни сердца, ни головного мозга можно
объяснить тем, что они служат основанием соответственно жизни и
мышления.
И хотя самосский мудрец действительно требовал от своих учеников
следовать некоторым акусматическим предписаниям, всё же было бы со-
вершенно ошибочно принимать прямой смысл этих предписаний, они
имели чисто символический смысл. Тем более было бы неверно отождест-
влять акусматиков с какой-то группой пифагорейцев, прямо следовавших
акусматическим предписаниям. Скорее всего, акусмы были предназначе-
ны в первую очередь и преимущественно для слушания и размышления
над ними. По сообщению Ямвлиха, мудрейшими из акусматиков счита-
лись те, кто выучил наизусть больше всех акусм и дал им правильное тол-
кование, а именно: сумел отделить скрытые намеки от сокровенного зна-
чения пифагорейских символов, имеющих божественный смысл. Именно
в общении с божеством следует видеть цель всех акусматических предпи-
саний, более того, смысл всей пифагорейской философии.
На второй ступени — ступени математиков — пифагорейцы посвя-
щались в философское и научное учение Пифагора, которое вырастает на
почве их магико-мифологического образа жизни. Основополагающей как
в философском, так и научном плане была пифагорейская концепция чис-
ла, рационально-философский контекст которой образует идея о том, что
«числу все вещи подобны»63.
3.3. Ранняя греческая философия
62 См.: Ямвлих. Жизнь Пифагора. М.: Алетейа, 1998. С. 64-65.
63 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 149.
Глава 3. Античная философия
112 Первоначальное отождествление вещей с числами было основано на
открытии Пифагора, что все музыкальные звуки могут быть сведены к
числам. К этому открытию мудрец пришел совершенно случайно. Как со-
общают древние авторы, пребывая однажды в состоянии озабоченности и
напряженного мышления, прогуливаясь возле кузницы, Пифагор по какой-
то счастливой случайности прислушался к ударам молотков, кующих же-
лезо на наковальне и издающих попеременно друг за другом гармонич-
нейшие звуки. И тут его осенила мысль, что соотношения между звуками
имеют числовые соответствия. Позже он опытным путем установил зави-
симость высоты тона от длины колеблющейся струны.
Этим чудесным открытием самосский мудрец положил начало пифа-
горейской метафизике, согласно которой число является первоначалом и
первопричиной вещей, а элементами числа — чет и нечет, одно ограни-
ченное, другое — неограниченное. Единица как самобытная сущность со-
стоит из обоих, она начало (архэ) числа, число же — множество, состоя-
щее из единиц, а космос — из чисел. По сути, космос — это единство
предела и беспредельного, в нем господствует всеобщая закономерность,
выражаемая числовыми отношениями. «Вся Вселенная, — утверждают
пифагорейцы, — гармония и число»64. Если же некоторые небесные явле-
ния не соответствовали постулированной пифагорейцами числовой по-
следовательности, то они сами добавляли недостающие небесные светила,
с тем чтобы их теория была последовательной от начала до конца. Так,
например, считая совершенным числом декаду (десять), но наблюдая
только девять вращающихся сфер (семь планетных, восьмую — непод-
вижных звезд, девятую — Землю), они добавили в теории некую Анти-
землю.
Уподобляя мир числу («вещи существуют при помощи подражания
числам»65), Пифагор, по сути, не ограничивался только физической сторо-
ной космоса, а распространил свою идею на весь космос, придав этому
понятию новый смысл. Отныне под космосом понималось упорядоченное
числовой структурой мироздание, упорядоченное бытие. А это означало,
что числовые пропорции, отношения присущи и нравственному, и духов-
ному мирам. Оказывается, что даже человеческие чувства, качества так же
могут быть выражены числом. Так, по сообщению Аристотеля, Пифагор
учил, что «такое-то свойство чисел есть справедливость, а такое-то душа и
ум, другое — удача...»66. Любовь и дружба отождествлялись с восьмери-
цею, справедливость — с квадратным числом, здоровье — с седмерицею.
Брак определялся как число пять, так как брак есть соединение мужчины
и женщины (мужского нечет — три и женского чет — два).
В этом стремлении пифагорейцев выразить всё существующее как гар-
монию и число можно, по-видимому, усмотреть не только сакрализацию,
мистификацию чисел, но и попытку создать единый, унифицированный
64 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989. С. 467.
65 Пифагор. Золотой канон. С. 255.
66 Аристотель. Сочинения в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1975. С. 75.
язык, каковым в данном случае выступает язык математики. Как известно,
в дальнейшем к этой мысли пифагорейцев неоднократно будут возвра-
щаться великие европейские умы, начиная с Г. Галилея и заканчивая
Д. Гильбертом. Все они были пленены чарами числа.
Утверждая числовую сущность, гармонию космоса, пифагорейцы
фактически отождествляли числа и вещи: не только вещи (а они как чув-
ственные сущности пространственны) состоят из чисел, но и числа имеют
пространственную величину в том смысле, что из них как неделимых
единиц составлены тела. Из этого понимания числа совершенно очевидно,
что пифагорейцы еще не придавали числу самостоятельного, онтологиче-
ского статуса. «Одно (Единица. — И. Ш.)9 — сообщает нам древний ис-
точник, — это самобытная сущность, а числа — причины бытия других
вещей»67. Толчком к онтологической рефлексии числа, по мнению боль-
шинства историков науки, послужило открытие несоизмеримости, которое
историческая традиция также приписывает пифагорейской школе.
Открытие несоизмеримости, т. е. отношений, не выражаемых целыми
числами (иррациональных чисел) по сути вступало в противоречие с ос-
новной мыслью пифагорейцев, что «всё есть число». Это обстоятельство,
по словам П. П. Гайденко, «вызвало целый переворот в математике и за-
ставило пересмотреть многие из представлений, которые вначале казались
само собой разумеющимися»68. Иными словами, открытие иррациональ-
ности вызвало первый кризис оснований математики, для разрешения ко-
торого необходимо было Осуществить перестройку здания пифагорейской
математики. Если не все соотношения вещей в мире можно выразить целы-
ми положительными числами, как этого требовала изначально концепция
числа пифагорейцев, то следовало бы невыразимые с помощью арифмети-
ческого числа соотношения выразить иным способом. Уже в пифагорей-
ской школе была сделана попытка применить для этого геометрический
способ. Так на смену арифметической математики («арифмогеометрии») в
досократовскую Грецию пришла геометрическая математика, «геометри-
ческая алгебра»: теперь величины изображаются через отрезки и прямо-
угольники, с помощью которых можно было соотносить между собой не
только рациональные, но и иррациональные числа.
Античная доксография приписывает Пифагору величайшие матема-
тические достижения: доказательство того, что сумма внутренних углов
треугольника равна двум прямым; знаменитую «теорему Пифагора», от-
крытие несоизмеримости, иррациональности чисел. Более того, по сло-
вам древних авторов, «все семнадцать теорем Евклида исходят от Пифа-
гора»69. Но самое главное его достижение состояло в том, что он вывел
арифметику за пределы обычных торговых вычислений, сравнивая вещи
с числами, и, по словам Прокла, «преобразовал геометрию, придав ей
ИЗ
3.3. Ранняя греческая философия
67 Пифагор. Золотой канон... С. 255.
68 Гайденко П. П. Научная рациональность и философский разум. М.: Прогресс-
Традиция, 2003. С. 34.
69 Пифагор. Золотой канон. Фигуры эзотерики. М.: Эксмо, 2004. С. 223.
Глава 3. Античная философия
114 форму свободной науки, рассматривая ее принципы чисто абстрактным
образом...»70
Пифагор считал геометрию необходимой для философов, ибо разумная
часть души нуждается в математическом образовании как средстве, уводя-
щем разум от творимых богами вещей к вечным сущностям. Он учил, что
из монады (Единицы), как начала всех чисел, и диады (Двоицы), как ис-
точника и причины противоречий, гипостазировались числа, из чисел —
точки, из точек — линии, из линий — плоские фигуры, из плоских — те-
лесные фигуры, данные в ощущениях. Этим пониманием Пифагор факти-
чески сделал геометрию подлинной наукой, возводя ее в статус дедуктив-
ной науки.
В свете основополагающей мысли пифагорейцев «всё есть число» ма-
тематическую окраску приобретает и их космология, которая тесно при-
мыкает к учению Анаксимена. Беспредельный воздух Анаксимена тожде-
ствен для Пифагора с геометрическим пространством. Наряду с этим «не-
ограниченным» началом существует и начало «ограничивающее», како-
вым является Огонь. Таким образом, мировоззрение пифагорейцев было
дуалистическим: основную противоположность образуют предел и бес-
предельное, т. е. огонь и воздух. По сообщению Аристотеля, к этой основ-
ной паре противоположностей «некоторые» пифагорейцы прибавили еще
девять пар: нечет—чет; единое—многое; правое—левое; мужское—женское,
прямое—кривое; свет—тьма; доброе—злое; квадратное—прямоугольное;
покоящееся—движущееся. Красота, гармония космоса покоится.как раз на
этих противоположностях, имеющих по преимуществу математический ха-
рактер. Числовые соотношения суть основные условия красоты космоса, за-
кон гармонии, ее тайна. Мировая гармония, в которой заключается суть ве-
щей, есть число, символизирующее собой- форму всеединства. Стало быть,
гармония у пифагорейцев приобретает статус математического понятия.
Усмотренную в основе вселенной меру, гармонию, красоту пифаго-
рейцы затем переносят и на самую человеческую жизнь. Определяя душу,
духовное как число, пифагорейцы, по сообщению Диогена Лаэртского,
различали в душе человека три части: ум, рассудок и страсть. Ум и страсть
есть и в других живых существах, но рассудок — только в человеке.
Власть души распространяется от сердца и до мозга: та часть ее, которая в
сердце, — это страсть, а которая в мозге — рассудок и ум. Разумное бес-
смертно, а остальное смертно71.
Душа человека — божественного происхождения. Земное существо-
вание недостойно ее. Она входит в человеческое тело в момент его рожде-
ния. Темная, беспредельная, материальная сила противится светлому, ра-
зумному началу. Косное материальное тело является темницей духа. Этот
дух, временный обитатель тела, скован и подавлен.
Извергнутая из тела душа блуждает по земле в воздухе и предстает
перед распорядителем душ Гермесом. Если душа чистая, читай добрая,
70 Прокл. Первоосновы теологии. М.: Прогресс, 1993. С. 84.
71 См.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. С. 314.
3.3. Ранняя греческая философия
не запятнана всякими земными пороками, то он отправляет ее ввысь, на П5
небеса «к высочайшему очагу Гестии и престолам Зевса». Нечистые же
души низвергаются «в море рождений» для их очищения от плотского,
чувственного. Душа, проходя по «кругу рождений», всякий раз воплоща-
ется в различных живых существах.
Этим учением о переселении душ пифагорейцы сближаются с орфиз-
мом, для которого также были характерны мистические культы, обряды,
целью которых было очищение и спасение души путем освобождения ее
от последующих вселений в другие тела и приобщение к бессмертию.
То, что Пифагор верил в переселение душ, свидетельствует, по сообще-
нию Диогена Лаэртского, история, рассказанная в поэме Ксенофана: Пи-
фагор, увидев человека, избивающего собаку, велел ему остановиться, по-
скольку в лае собаки он услышал голос своего друга.
Очищение душ достигается на пути неразрывно связанных нравствен-
ной аскезы, математики, музыки, гимнастики, ибо посредством них тело и
дух проникаются гармонией и числом. Занятия математикой совершенно
необходимы, поскольку они отвлекают ум от чувственного мира и приводят
его в непосредственное соприкосновение с числами. Так же относятся друг
к другу музыка и гимнастика. «Что математика для ума, то музыка для ду-
ши и чувства, что аскез для воли, то гимнастика для тела»72 — тонко заме-
тил в этой связи С. Н. Трубецкой.
Пифагорейцы глубоко верили в теургическую силу гармонии, чисел.
В кротонской школе медицины очень широко практиковалась методика ле-
чения болезней посредством музыки, считавшейся эффективным психотера-
певтическим средством. Они признавали музыку одним из главных средств
нравственного воспитания, очищения души от страстей, обуздания их. Ис-
тинная музыка есть проявление скрытой космической гармонии вещей, она
сообщается душе и приводит ее в гармоническое состояние. Равным образом
гимнастика есть гармоническое устроение тела: здоровое тело предполагает
здоровую душу, дух. Итак, гармонию души и тела можно достичь через пра-
вильный, здоровый образ жизни, предполагающий разумную систему воспи-
тания: умеренность во всем, воздержание от страстей и пороков.
В созерцании прекрасного, гармонии Пифагор усматривал предназна-
чение философа, ибо «мудрость — это знание прекрасного, первосуще-
го»73, каковым является природа чисел и пропорций. Знание совершенства
чисел и есть счастье человека. Свое же учение Пифагор называл любомуд-
рием, а не мудростью, ибо никто не мудр, человек по слабости своей при-
роды часто не в силах достичь всего, а тот, кто стремится к нраву и образу
жизни мудрого существа может быть назван любомудром (философом).
3.3.3.4. Эмпедокл
По сообщению Ямвлиха, Эмпедокл из Агригента в Сицилии (ок. 495-
435 гт. до н. э.) входил в число пифагорейцев, но он, по словам Диогена
72 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. С. 201.
73 Пифагор. Золотой канОн. С. 254.
Глава 3. Античная философия
И 6 Лаэртского, «был, подобно Платону, уличен в присвоении учения и от-
странен от занятий»74. Здесь Диоген, по-видимому, намекает на орфико-
пифагорейское учение о переселении душ, которое Эмпедокл разделял,
как и вся древнегреческая традиция. Но он мог быть отлучен от пифаго-
рейского союза и предан анафеме за разглашение вообще всей тайной пи-
фагорейской доктрины. Отвергнутый пифагорейцами, Эмпедокл оставал-
ся верным их учению. Он лишь внешне отстранился от пифагорейского
союза, став из молчащего в говорящего: вопреки пифагорейским правилам
держать уста сомкнутыми, он стал беспрестанно глаголить, пропаганди-
руя открыто учение Пифагора. В этом смысле, он был, безусловно, нети-
пичным пифагорейцем.
Близость его к Пифагору выражалась и в подражании им внешнему
облика именитого самоссца, когда он величественно шествовал в пифаго-
рейском одеянии — в пурпурной мантии.
Кроме того, у Эмпедокла была и глубокая внутренняя связь с Пифаго-
ром, выражавшаяся в той же таинственности и загадочности его личности
и учения. Характерной в этом плане является вторая поэма Эмпедокла
«Очищения», круг идей которой орфико-пифагорейский. Попытка же не-
которых историков философии найти следы влияния Пифагора на физиче-
ское учение Эмпедокла, т. е. на его учение о стихиях, изложенное в поэме
«О природе», оказывается необоснованной, ибо принципиальное отличие
агригентского ученого от пифагорейцев слишком велико, чтобы могла ид-
ти речь о каком-либо научном заимствовании. В научном отношении он
был обязан в первую очередь Пармениду, ионийцам Анаксимандру и Ге-
раклиту и, возможно, атомисту Левкиппу.
Как личность Эмпедокл был богатой противоречивой натурой, «мно-
гоцветен»: в нем гармонично сочетались облик политика и глашатая ор-
фического учения, ритора, странствующего в одежде священника, и врача,
инженера и музыканта, поэта и чудотворца (кудесника), жреца и мудреца,
прорицателя и нравоучителя, рапсода и чародея-целителя, и, безусловно,
философа и ученого. Своим современникам и самому себе он казался бо-
жественным существом, которому «открыта тайна мировой загадки; его
устами глаголет божественная Муза»75. О его божественности древние ав-
торы рассказывают множество легенд, одна из которых широко известна:
чтоб утвердить славу о себе, будто он стал богом, Эмпедокл бросился в
кратер вулкана Этна. Этому обстоятельству смерти Эмпедокла посвящена
одноименная трагедия великого немецкого поэта-романтика Фридриха
Гёльдерлина.
Как мыслитель, он был «двусмысленно многословным» (Аристотель),
несколько эклектичным, одним из самых «загадочнейших философов Ан-
тичности», как его назвал знаток и почитатель греческих древностей
Я. Голосовкер. О загадочности именитого Агригентинца свидетельствует
74 Диоген Лаэртский. Указ. соч. С. 321.
75 Якубанис Г. Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть Эмпедокла.
Киев: СИНТО, 1994. С. 64.
3.3. Ранняя греческая философия
красивая легенда о том, будто жители Агригента воздвигли Эмпедоклу ц.7
статую, на которой изобразили своего великого соотечественника с по-
крытой головой. Загадочность его философии давала возможность каждо-
му толкователю его учения видеть в нем своего: эмпирики, неоплатоники,
отцы церкви.
Античные авторы приписывают Эмпедоклу два философских сочине-
ния, написанных в поэтической форме: натурфилософская поэма «О при-
роде» и религиозно-эсхатологическая поэма (в орфическом духе) «Очище-
ния». До нас дошли многочисленные более или менее обширные фрагмен-
ты этих произведений: от первой поэмы сохранилось 340 стихов, от вто-
рой — 450.
Учение Эмпедокла представляет собой, по сути, весьма оригинальную
попытку примирить и объединить начала ионийской и элейской филосо-
фии при ощутимом влиянии орфизма и пифагореизма. Будучи поклонни-
ком Парменида, которого некоторые древние авторы называют даже учи-
телем агригентского мудреца, Эмпедокл исходит из парменидовского «пу-
ти истины» в понимании реальности. Он утверждает, что бытие существу-
ет, что оно ни откуда не появляется и никуда не исчезает, ибо оно не может
появиться из небытия и не может уйти в небытие. Но на этом, пожалуй,
сходство с Парменидом и заканчивается. Далее он вступает на пармени-
довский «путь мнения» и утверждает существование изменения, которое
является несомненным фактом, подтверждаемым нашим опытом. Чтобы
каким-то образом примирить идею Парменида о неуничтожимости и не-
возникаемости, вечности и неизменности истинно сущего бытия с фактом
существования изменения и движения, Эмпедокл выдвигает идею, соглас-
но которой, хотя сущее в целостности качественно и количественно всегда
неизменно, всё же оно множественно на уровне единичных вещей: оно
состоит из четырех основных и несводимых друг к другу материальных
начал, элементов. Таковыми являются стихии огонь, воздух, вода и земля.
Эмпедокл их именует «корнями всех вещей».
Эти стихии суть не только материальные начала, но и «живые чувстви-
лища», они источник и восприемники всего чувственного. А потому каж-
дая из стихий есть в свою очередь душа, «особый духовный психический
агент»76. Только допустив предположение, что неизменные стихии суть в
одно и то же время источники природы и ее чувствилища и души, стано-
вится понятной мысль Эмпедокла о том, что каждая из стихий познается
лишь из себя самой: подобное познается подобным. Итак, четыре «корня
вещей», стихии Эмпедокла суть материи и вместе с тем души сущего.
Однако сами по себе эти начала пассивны, а потому чтобы объяснить
причину возникновения и изменения вещей Эмпедокл допускает также
существование двух противоположных движущих сил мифической, са-
кральной, психологической природы: Любовь (Гармония), которая соеди-
няет разнородное и разделяет однородное, она есть причина единения,
единства и добра; и Вражда (Ненависть), которая соединяет однородное
76 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. С. 297.
Глава 3. Античная философия
118 и разделяет разнородное, она — причина множества и зла. В отличие от
ионийцев, которые выводили процесс генезиса из силы, присущей непо-
средственно веществу или просто не отличаемой от него, Эмпедокл впер-
вые отделяет вещество от движущих сил, но это было сделано им в мифо-
поэтической форме.
Под действием этих двух сил и происходит изменение космоса, кото-
рый в своем развитии последовательно проходит четыре космических
цикла. На первой фазе — фазе господства в космосе только одной Любви —
частицы четырех «корней вещей» равномерно перемешиваются, соединя-
ются, давая начало вещам. Образовавшийся в результате смешения стихий
силой Любви космос есть подобный шару Сфайрос, сходный не только с
единым бытием Парменида, но и Божеством Ксенофана: «Нет, божество
недоступно ни зрению нашего ока, ни осязанию рук... оно (божество) не
снабжено возвышающейся над (остальными) членами человеческой голо-
вой, и (у него) не поднимаются из спины две ветви, и нет у него ни ступ-
ней, ни проворных колен, ни волосатых частей, но оно лишь дух святой и
несказанный, обегающий быстрыми мыслями всё мироздание»77. Итак,
Сфайрос Эмпедокла — это божественный мир, в котором царят блаженст-
во, настоящая гармония, совершенство, добро и красота.
На второй фазе как переходном этапе Любовь начинает вытесняться
из космоса проникающей в него Враждой. Это фаза — цикл неустойчиво-
го равновесия Любви и Вражды. Она имеет общую направленность от
единства ко множеству, от добра ко злу, когда процесс соединения и обра-
зования вещей постепенно вытесняется обратным процессом — разделе-
нием и разрушением вещей в силу значительного перевеса Вражды. На
этой фазе гармония сосуществует вместе с хаосом и беспорядком.
Третья фаза характеризуется безраздельным господством в космосе
Вражды, Любовь же полностью вытеснена за его пределы. На этом этапе
все вещи обособляются и разрушаются, мир оказывается вр власти хаоса и
беспорядка.
Четвертая фаза как переходный период есть фаза неустойчивого
равновесия Вражды и Любви, направленная от множественности и зла к
единству и добру. Постепенно Вражда отодвигается на периферию космо-
са продвигающейся к центру Любовью, что находит свое выражение в вы-
теснении космического хаоса (процесса разделения и разрушения вещей)
гармонией (процессом их соединения и образования) вследствие усиления
перевеса Любви. Таковы четыре космических цикла, которые ритмично
повторяются и вечно возвращаются в пределах «мирового» года, опреде-
ляемого судьбой и длящегося 30 000 лет.
Из данной реконструкции нетрудно сделать вывод о том, что реальный
мир и вещи существуют только в переходных фазах (вторая и четвертая),
77 Эмпедокл. Отрывки поэмы «О природе». Прозаический перевод фрагментов Г. Яку-
баниса. Фр. 134 И. Якубанис Г Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть
Эмпедокла. С. 127.
3.3. Ранняя греческая философия
когда ограничены силы Любви и Вражды, ибо, по Эмпедоклу, «тела, кость П9
и каждая из прочих (вещей) образуется по некоторому числовому соотно-
шению (элементов)» .
Стало быть, каждая реальная вещь есть смесь тех или иных основных
элементов. Вещи не могут существовать в период господства чистой Люб-
ви (первая фаза), когда уже нет отдельных элементов. Вместе с тем они не
существуют и в период чистой Вражды (третья фаза), когда каждый эле-
мент есть только он сам и больше ничто. Только в переходных фазах, ко-
гда Любовь преобладает над Враждой или Вражда над Любовью, сущест-
вуют текучие и неустойчивые вещи.
Этим учением Эмпедокл фактически примиряет элеатов с ионийцами:
мир оказывается неизменным в своих четырех «корнях вещей» и в преде-
лах четырех космических циклов, но он изменчив на уровне вещей и
внутри космических циклов
В учении о космических циклах Эмпедокла нетрудно угадать влияние
Гераклита, который своей диалектикой «пути вверх и пути вниз», теорией
мирового пожара наметил контуры модели циклического развития космо-
са. Эмпедокл же развил и совершенствовал эту модель, наполнив ее кон-
кретным содержанием. Этим он пленил многие европейские умы: в плену
его чар оказались и О. Шпенглер, и Фр. Ницше со своей идеей вечного
возвращения.
Модель космических циклов Эмпедокла — это пока, как справедливо
заметил Я. Э. Голосовкер, «космогонический сказ, а не механистическая
гипотеза»78 79. Некоторые историки философии делают поспешный вывод,
усматривая в эмпедокловом смешении и разделении элементов, в его ми-
фических силах Любви и Вражды суть будущие ньютоновы силы притяже-
ния и отталкивания80. Более того, в разделении, разложении вещей, в их
индивидуализации преждевременно даже видеть будущие атомы Левкиппа.
Если принять во внимание пессимизм Эмпедокла, его удрученность,
неудовлетворенность своей эпохой, когда социальная Вражда разъедала
его родину, заветы старины предавались забвению, то можно предполо-
жить, что после длительного господства блаженного «золотого века», ко-
гда царила одна лишь Любовь, человечество вступило во вторую космиче-
скую фазу. Неистовая Вражда вторглась в мир Любви и Гармонии и начала
свое разрушительное дело, ввергая людей в тяжкие страдания: «Ох, горе,
горе! О жалкий род людской, о злосчастный! От таких раздоров и Стонов
вы родились!»81
Итак, современное состояние мира Эмпедокл относил к периоду уси-
ления Вражды и золотой век помещал в прошлом. «Золотой век, — по
78 Маковельский А. Досократики... С. 735-736.
79 Голосовкер Я. Э. Эмпедокл из Агригента — философ V века эры язычества (до Р. X.) //
Якубанис Г. Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть Эмпедокла. С. 226.
80 Богомолов Л. С. Диалектический логос. Становление античной диалектики. М.: Мысль,
1982. С. 133.
81 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. (фр. 124.) С. 407.
Глава 3* Античная философия
120 словам А. Маковельского, — лучшее прошлое этой земной жизни, воз-
никшей после разложения Сфайроса»82.
С этой точки зрения вполне понятной становится проповедь Любви,
идеи всеобщей гармонии Эмпедокла, посредством которой «он хочет ис-
править мир, принудить человека всё исковерканное ненавистью преобра-
зить любовью, радостью преодолеть страдание»83.
Теоретической основой этой проповеди служит учение о переселении
душ, которым он пытается воздействовать на кровожадность своих совре-
менников требованием совершать очистительные обряды и строго воз-
держиваться от всякой животной пищи, кровавых жертв, в которых видит
убийство ближних, допуская только растительную пищу, за исключением
бобов, употребление которых запрещалось пифагорейцами. Так, в одном
из фрагментов Эмпедокл восклицает: «Несчастные, трижды несчастные!
Не прикасайтесь к бобам!»84
Свою приверженность орфико-пифагорейской идее метемпсихоза
именитый Агригентинец выразил в рассказе о себе как о существе иного
мира, изгнанном с Олимпа за первородный грех и заброшенным в «безра-
достную страну, где Убийство и Злоба» в поток перерождений для искуп-
ления вины:
Один из этих есть также я, бежавший от Богов...
Некогда я уже был мальчиком и девочкой,
Кустом, птицей и выныривающей из моря немой рыбой85.
Судьба и природа перевоплощения именуется Эмпедоклом «богиней»,
которая «одевает... плоти» и переоблачает души: «(Природа), облачающая
(людей) чуждою одеждою плоти...»86. Человек рождается (воплощается) в
результате рокового действия Вражды, и ему не миновать этого, даже если
бы он захотел сопротивляться. Здесь Вражда выполняет ту же самую
функцию расчленения бога (Сфайроса), как и в случае порождения физи-
ческих элементов. Именно в таком смысле, по-видимому, следует пони-
мать заявление Эмпедокла о том, что он сам появился на свет, «изгнанник
богов и скиталец, доверившийся неистовой Вражде»87.
Но люди рождаются не только в силу необходимости, повинуясь неис-
товой Вражде, но и по собственной воле, точнее, вине в результате грехо-
падения, обусловленного их личным выбором. Лишившись изначально
своей родины, страны Блаженства и Любви, свергаются на землю и выну-
ждены скитаться по дорогам земного бытия, именуемого Эмпедоклом
82 Маковельский А. Досократики... С. 598-599.
83 ГолосовкерЯ. Э. Эмпедокл из Агригента — философ V века эры язычества (до Р. X.) //
Якубанис Г. Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть Эмпедокла. С. 227.
84 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. (фр. 141.) С. 411.
85 Там же. (фр. 117). С. 406.
86 Эмпедокл. Отрывки из поэмы «Очищения». Прозаический перевод фрагментов Г. Яку-
баниса. Фр. 126 И Якубанис Г. Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть
Эмпедокла. С. 125.
87 Там же. Фр. 115. С. 122.
3.3. Ранняя греческая философия
«долом безотрадным». Рождение человека оплакивается Эмпедоклом как 121
смерть, ибо низвергнутый из мира блаженства человек оказывается в мире
зла и вражды. Душа, вселяясь в тело, попадает в непривычную для него
обитель, «обитель во мраке глубоком».
Чтобы вернуть некогда утраченные блаженство и любовь, гармонию и
свободу, человек должен восстать против собственной плоти, освободить-
ся от нее. Но поскольку тело не виновато, что человек находится в нем, а
виновата душа, совершившая грех, то, чтобы освободиться от тела, следу-
ет очистить душу от греха, приведшего ко злу. Отсюда и основной дидак-
тический императив поэмы Эмпедокла: «Следует очищаться»**.
Но наряду с теоретическими рассуждениями о нравственном совер-
шенствовании Эмпедокл предлагает ряд практических наставлений к без-
грешной жизни, совпадающих по духу с пифагорейским образом жизни.
Главные из них: 1) «избегать зла» (чистота нравов); 2) почитание богов;
3) воздержание от вкушения крови и мясной пищи (поэтому запрещаются
кровавые жертвы)88 89.
Такой образ жизни ведет человека к более чистым и лучшим рождени-
ям. Преодолением высших ступеней земной жизни завершается ряд во-
площений души, продолжавшийся минимум. 10 000 лет, после чего душа
возвращается обратно в блаженную обитель бессмертных.
Осуществленная выше реконструкция позволяет заключить, что осно-
ву философского миросозерцания Эмпедокла образует его физическое
учение о мире. Однако для Эмпедокла как философа интерес представляет
не космос сам по себе, а укорененность в нем человека, судьба души и че-
ловека в мировом процессе. А потому центральный нерв его философии —
жизненно-антроплогическая тематика. В этом смысле в Эмпедокле следу-
ет видеть, по словам Т. Гомперца, «скорее антрополога, чем космолога»90.
Человек вплетен в космос в своем генезисе и религиозно-мистической
жизни, понимаемой в орфико-пифагорейском духе. Интерпретируемая в
такой плоскости философия Эмпедокла предстает как единая система, в
которой гармонично соединяются два, казалось бы на первый взгляд, со-
вершенно разных учения: учение о космосе, с одной стороны и религиоз-
но-этико-антропологическое — с другой.
С этой точки зрения трудно Согласиться с широкораспространенным в
истории философии мнением, что «Эмпедокл не только не привел в какую-
либо научную связь эти учения (орфико-пифагорейское учение о душе и
антропологическое учение. — И. Ш.) со своей физикой (читай, космологи-
ей. — И. Ш.), но даже не сделал попытки устранить противоречие между
тем и другим»91. На самом же деле между ними не только нет противоречия,
88 Эмпедокл. Отрывки из поэмы «Очищения». Прозаический перевод фрагментов Г. Яку-
баниса. Фр. 126 // ЯкубанисГ. Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть
Эмпедокла. Фр. 143. С. 129.
89 Подробнее об этом см.: Семушкин А. В. Эмпедокл. М.: Мысль, 1985. С. 153-161.
90 Гомперц Т Греческие мыслители. Т. 1. С. 224.
91 Целлер Э. Очерк истории греческой философии. М.: Канон, 1996. С. 68.
Глава 3. Античная философия
122 но они составляют единое целое: связующую звеном здесь оказывается
человек в своем генезисе и религиозно-этическом бытии, сквозь призму
которого преломляется его философская и научная мысль. Этим Эмпедокл
по сути заложил почву, на которой вскоре произросла вся классическая гре-
ческая философия. Но в целом он, безусловно, «типичный досократовский
натурфилософ, физиолог»92 с нетипичным отношением к традиционной
проблематике бытия. «Бытие Эмпедокла, — как тонко заметил А. В. Семуш-
кин, — ...хранит тайну самого человека, болеет его болями и радуется его
радостями...»93 И первый значительный шаг на пути к классической грече-
ской философии совершил первый афинский философ Анаксагор.
3.3.3.5. Анаксагор
Анаксагор из Клазомен (Малая Азия, 500/499-428/427 гг. до н. э.), совре-
менник Эмпедокла и Левкиппа, явился, по выражению Аристотеля, «словно
трезвый по сравнению с прежними [философами], говорившими [пьяную]
чушь»94, ибо он утвердил разум (Нус) в качестве причины вселенной и всяко-
го порядка. Этим он совершил важный поворот в развитии античной мысли,
направив ее в сторону метафизики, т. е. умозрительного бытия.
Анаксагора связывает с прежней философской традицией то, что его
философия восходит к парменидовскому учению о бытии. И основной во-
прос, занимавший его — вопрос о том, что следует понимать под истин-
ным бытием. На этот вопрос он дал оригинальный ответ: истинное бытие
присуще всем качественно-определенным вещам, иными словами, всем
физически однородным веществам, именуемым им «существующими ве-
щами». Они существуют не потому, что доступны нашему восприятию
(кстати, они могут и не восприниматься нами, как это имеет место в пер-
вичной смеси). «Они, —> по Словам И. Д. Рожапского, — существуют в
строгом онтологическом смысле — в смысле парменидовского бытия...
Каждая из этих вещей есть и не может не быть»95.
А отсюда следует, что всякая «существующая вещь» не возникает и не
уничтожается, но всегда остается равной самой себе как в количествен-
ном, так и в качественном отношении. В мире происходит лишь соедине-
ние и разъединение «существующих вещей». Это фундаментальное поло-
жение своего онтологии Анаксагор выразил так: «[Слова] возникновение
и гибель не правильно употребляют эллины. Ибо [на самом деле] ни одна
вещь не возникает и не уничтожается, но [каждая] составляется из смеше-
ния существующих вещей или выделяется из них. Таким образом, пра-
вильно было бы говорить вместо „возникать“ — „смешиваться" и вместо
„погибать" — „разделяться"»96.
Онтологической предпосылкой для формулировки этого основопола-
гающего утверждения служит принципиально иной, по сравнению с его
92 Семушкин А. В. Эмпедокл. С. 179.
93 Там же. С. 179-180.
94 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. С. 520.
95 Рожанский И. Д. Анаксагор. М.: Мысль, 1983. С. 54.
96 Антология мировой философии в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1969. С. 311.
3.3. Ранняя греческая философия
предшественниками, подход Анаксагора к решению вопроса о причинах, 123
вызывающих изменение элементов бытия. Предметом его размышлений
выступает тот же пресловутый для досократиков чувственный космос. Но
этот чувственный космос уже не объяснялся им из каких-то стихий, дви-
жимых какими-то роковыми, полумифическими силами, подобно Любви и
Вражды Эмпедокла.
В отличие от Эмпедокла, приписавшего свойство движения вещам из-
начально, Анаксагор привносит движение в «сущестствующие вещи» из-
вне. Эту роковую, неведомую причину, движущую космосом, распознал
как разумную, как мыслящее, разумное и притом всемогущее существо —
Нус (Ум, дух). Воздвигнув Разум, Дух на ступень первопринципа, перво-
причины всего, Анаксагор подорвал фундамент предшествующей фило-
софии, здание которой целиком было разрушено его последователями —
классиками античной мысли.
Итак, принципиальное отличие Анаксагора в решении традиционной
для философии досократиков проблемы первоначала заключается в том,
что, если все прежние первоначала, как бытие Парменида, становление
Гераклита и единство Эмпедокла, составляющими элементами которого
являются четыре «корня вещей», — это суть нечто всеобщее, в котором,
по существу, нет ничего чувственного, но его содержание заимствовано из
сферы чувственного, то у Анаксагора же всеобщее — это не чувственные
первоначала, эта включающая всё в себя сама мысль, мировой дух (Нус),
противоположный веществу.
Правда, это не есть еще чистый дух, чистое сознание, чистое мышле-
ние. «Разум Анаксагора, — как справедливо отмечает И. Д. Рожанский/—
был нерасчлененным, синкретичным понятием, в котором аспекты мате-
риальности, вещественности были слиты еще не обособившимися аспек-
тами духовности, сознательности»97.
В построении философской картины мира Анаксагор, подобно Эмпе-
доклу и атомистам, исходит из положения Парменида о вечной неизмен-
ности сущего, невозможности его возникновения и уничтожения. Вслед за
Эмпедоклом, наблюдаемое в реальности множество и движение вещей, он
стремится объяснить из этого вечного неизменного сущего. Однако у него
это сущее не есть только четыре «корня вещей», ибо из них нельзя объяс-
нить всё многообразие бесчисленных качеств вещей. На самом деле основу
сущего составляют неопределенцое, бесконечное множество элементов,
так называемые «семена всех вещей», которые Аристотель именует гомео-
мерии (подобночастные).
Оригинальность этой мысли Ансаксагора заключается в том, что все
его предшественники полагали, что число начал конечно. Он же первым
вводит понятие о бесконечном множестве начал, элементов. Из бесконечного
множества «подобночастных», качественно равных, однородных начал,
элементов и слагаются все вещи. Этих гомеомерий («семян») столько,
сколько качественно различных вещей: все вещи — смесь таких «семян».
97 Рожанский И. Д. Анаксагор. С. 95.
Глава 3. Античная философия
124 Эти «семена» — своеобразные «кирпичики», из которых складываются
вещи. Из смеси таких же «семян» состоят и стихии. Этим Анаксагор
принципиально отличается от Эмпедокла, утверждавшего обратное: сти-
хии суть элементы вещей и все вещи состоят из них.
Каждая вещь содержит в себе семена всех вещей, представляет собой
их смесь, подобную Вселенной. Эту мысль Анаксагора Симпликий пере-
дает в такой формулировке: «Каждая гомеомерия, подобно Вселенной, со-
держит в себе все вещи»98. Все вещи содержат долю всего, «всё содержит-
ся во всём»99.
Стало быть, основной принцип бытия Анаксагора: «Всё во всём». Это
принцип распространяется и на сами гомеомерии. Каждая вещь содержит
в себе семена всех вещей, но ее качества определяются качествами тех го-
меомерий, которые в ней преобладают. Так, по сообщению Симпликия,
Анаксагор писал: «Всё содержится во всем, а каждая вещь характеризует-
ся тем, что в ней преобладает»100.
Следует отметить, что принцип «всё во всём», который, безусловно,
представляет собой одну из самых оригинальных идей учения Анаксагора,
действует не только вширь, но и вглубь, ибо любая гомеомерия содержит в
себе семена всех остальных вещей, но более малого порядка: «сама по се-
бе всякая вещь и велика и мала»101.
Вначале все вещи были вперемешку и оставались неподвижными. Но
затем творец Космоса Нус, который будучи сам неподвижен и недвижий,
разделил все вещи, упорядочил их и сообщил им движение в качестве абсо-
лютного двигателя. Ум, существующий сам по себе, бесконечный, беспре-
дельный и во всем равный себе самому ни с чем не смешан. Если бы он не
был сам по себе, но был бы смешан с чем-то другим, он был причастен всем
вещам сразу. Но примешанные вещй препятствовали бы ему править.
На самом же деле Ум есть нечто неограниченное и самовластное, об-
ладает величайшим могуществом, управляя всем и предрешая всё. Ум есть
не только движущая причина всего, но, поскольку он «тончайшее и чис-
тейшее из всех вещей», то он обладает знанием обо всём и имеет вели-
чайшую силу: он определяет прошлое, настоящее и будущее.
Правда, хотя Анаксагор и допустил Ум в качестве первоначала, перво-
причины, первопринципа космоса и всего миропорядка, «разума-
устроителя», всё же к нему он прибегал мало. Сократ устами Платона с
горечью говорил, что Анаксагор своим Нусом обманул его ожидания, ибо
«Ум у него остается без всякого применения»102. Вслед за Сократом, который
вначале восторженно отзывался об Уме Анаксагора, Аристотель тоже се-
товал на него за то, что он мало пользуется им, полагая, что многое произ-
водится само собою, без содействия Ума: «У Анаксагора Ум используется
98 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. С. 517.
99 Там же. С. 531.
100 Там же.
101 Там же.
102 Платон. Федон И Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 57.
3.3. Ранняя греческая философия
как dues ex machina (бог из машины. — И. Ш.) для творения мира, и вся- 125
кий раз, как он не может объяснить, по какой причине [нечто] с необходи-
мостью имеет место, он его притаскивает, а в остальных случаях он назы-
вает причиной происходящего всё что угодно, только не Ум»103.
Таким образом, Анаксагор в своей картине мира допускает два начала:
первое — гомеомерии («семена всех вещей») — источник множественно-
сти вещей, а второе — Ум (Нус), напротив, — источник единства, он со-
общает миру органическую целостность, он — начало цельности и един-
ства. Последнее находит свое выражение в миропорядке, устроенном ра-
зумом: разум как источник движения и организатор космоса определил его
дальнейшее развитие в направлении всё большей упорядоченности иорга-
низованности.
Что касается познания, то Анаксагор считает, что гомеомерии позна-
ются лишь умом. Всякое же ощущение порождается противоположным
себе, поэтому всё познается через противоположное: сладкое — горьким,
холодное — теплым, сообразно тому, чего в другом не достает. Ощущения
не дают нам знание истины в силу их слабости, чрезмерное же их усиле-
ние вызывает страдание. Посредством ощущений мы видим в вещах лишь
то, что в них преобладает, произвольно принимая это преобладающее
(часть) за целое. На самом же деле — во всём есть всё. Но такое всеобщее
знание не доступно ощущениям: истину познает только разум, свободный
от чувственности.
Оценивая роль и значение философии Анаксагора в истории как ан-
тичной, так и всей европейской мысли, следует заметить, что своим уче-
нием об Уме он совершил решительный поворот в сторону метафизики
Платона, заложив почву для формирования его учения о Мировой душе и
учения об уме-перводвигателе Аристотеля. В понятиях «семена всех ве-
щей» и Ум (Нус) Анаксагора не трудно узнать мир чувственных вещей
(«иное») и мир идей («тождественное») Платона или энтелехию и потен-
цию Анаксагора. И всё же, несмотря на такую близость с метафизикой
Платона и Аристотеля, философия Анаксагора в целом есть продукт фи-
зики, идя от которой первый афинский мыслитель приходит к признанию
мирового Ума. Оба начала философии Анаксагора — Ум и гомеомерии —
суть, по словам С. Н. Трубецкого, «предельные понятия физики, ее мета-
физические постулаты»104. Платон и Аристотель же, напротив, отправля-
лись от разума как универсального и всеобщего, абсолютного начала, ус-
матривая в нем основания всего сущего.
Но более значимым для становления европейской философии оказал-
ся основной онтологический принцип Анаксагора «всё во всём», с кото-
рым древние авторы, не испытавшие влияние аристотелевской доксогра-
фии, связывали ядро его физического учения. В этом принципе отчетливо
просматриваются черты принципиально нового для западного мышления
стиля философствования, соответствующего законам неаристотелевской
103 Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. С. 518.
104 Трубецкой С. Н, Метафизика в Древней Греции. С. 379.
Глава 3. Античная философия
126 логики и получившего научное обоснование прежде всего в современной
физике, в частности квантовой механике. Речь идет о неклассическом сти-
ле мышления, в соответствии с которым, вопреки законам аристотелев-
ской логики, часть может мыслиться как самое целое, т. е. сколь угодно
малая частица вещества заключает в себе весь мир «существующих ве-
щей». Сформулированный впервые Анаксагором105 106, этот парадоксальный
с точки зрения аристотелевской логики принцип мышления нашел свое
дальнейшее развитие в философии ренессансного мыслителя Николая Ку-
занского, в частности, в его идее абсолютного максимума и абсолютного
минимума. Позже он вновь всплывает в принципе предустановленной
гармонии Г. Лейбница, а в XIX веке стал основополагающим для русского
способа философствования, олицетворяемого принципом всеединства
Вл. Соловьева.
3.3.3.6. Атомизм Левкиппа—Демокрита
Для преодоления произвольности четырех стихий Эмпедокла имелись
два пути: по первому пути, допускавшему первоначальность всех качеств,
пошел Анаксагор, второй путь избрали атомисты, утверждавшие, что ни
одно из качеств не первоначально.
Учение об атомах древняя традиция приписывает современнику Зено-
на Элейского, Анаксагора и Эмпедокла Левкиппу (ок. 500-440 гг. до н. э.),
о котором практически нет никаких достоверных сведений. По сообще-
нию Диогена Лаэртского, происхождение Левкиппа неизвестно: по одним
сведениям, он родом из Элеи, по другим — из Абдеры, по третьим — из
Милета, Эпикур же вообще отрицал существование философа по имени
Левкипп. Такая же неопределенность имеется и в отношении учителей
Левкиппа: Диоген Лаэртский причисляет его к слушателям Зенона Элей-
ского, Теофраст называет его учеником Парменида.
Еще с большей трудностью сталкиваются исследователи при попытке
определить, какие атомистические идеи принадлежали самому Левкиппу, а
какие — его ученику, современнику Сократа и Протагора Демокриту из Аб-
деры (460-370 гг. до н. э.), прозванному смеющимся философом . Как пра-
вило, античная доксография говорит о них целокупно, не разделяя их. Со-
гласно Теофрасту, Левкипп был автором сочинений «Великий Диакосмос»
(«Болъшлой мирострой») и «Об уме», Демокриту же древняя традиция при-
писывает около 70 сочинений морального, естественно-научного, математи-
ческого, мусического, прикладного характера. Правда, подлинными счита-
ются только два сочинения «Малый мирдстрой» и «О природе мира».
Основополагающие идеи атомистической теории, составившие ядро
атомистической физики, были сформулированы Левкиппом, тогда как
105 Данный принцип был достаточно привычным для архаичногодревнегреческого мыш-
ления, т. е. мифологического. Но свою рациональную формулировку в метафизическом кон-
тексте он получает впервые у Анаксагора.
106 Согласно легенде, Демокрит без смеха никогда не появлялся на людях: настолько не-
серьезным казалось ему всё, что делалось всерьез, считая ничего не стоящим всё великое и
малое, достойными смеха все дела людей.
3.3. Ранняя греческая философия
приложение ее ко всем областям естествознания было преимущественно 127
делом Демокрита.
Что касается философских истоков атомизма, то, если верить грече-
скому историку Страбону, который ссылается на Посидония, учение об
атомах существовало задолго до Левкиппа, первым его автором был сидо-
нянин Мох, живший еще до Троянской войны. Даже если этот источник и
соответствует исторической реальности, то Левкипп вряд ли был знаком с
атомистическим учением Моха. Было бы более правильным с точки зре-
ния логики развития человеческого знания вообще и древнегреческой
мысли в частности, руководствуясь методологическим принципом соот-
ветствия, преемственности, считать, что атомистическая теория являет со-
бой логический итог развития всей предшествующей философии. Она бы-
ла, по словам Т. Гомперца, «зрелым плодом древа учения о материи, взра-
щенного ионийскими фисиолагами»™7.
И действительно, в содержательном плане учение атомистов пред-
ставляет собой попытку примирить элейское миросозерцание с ионий-
ской и италийской физикой. Атомистические идеи Левкиппа в целом ле-
жат в той же плоскости, что и метафизическо-физические идеи его со-
временников Эмпедокла и Анаксагора, но формировались они в основ-
ном в противостоянии с философией элеатов, находясь в большой зави-
симости от нее.
В духе элеатов Левкипп отстаивает тезис о невозникаемости, неунич-
тожимое™ и качественной неизменности бытия как сущего. Но вместе с
тем он не мог, вслед за Эмпедоклом и Анаксагором, отрицать очевидный
факт множественности бытия, движения, возникновения и уничтожения
сложных вещей. Последнее же не мыслимо, как показал Парменид, без
несущего. А потому Левкипп утверждает, что несущее существует в не
меньшей степени, чем сущее. Сущее же, по Пармениду, есть заполненное
пространство, полное, а несущее — пустое. Полное и пустое олицетворя-
ют собой противоположности бытия и небытия. Бытие Левкипп определя-
ет как заполненное бесчисленными мельчайшими частицами пространст-
во, а небытие — как пустое пространство, разделяющее их.
Согласно этому, Левкипп и Демокрит признают главными составными
частями всех вещей заполненное и пустое. Заполненное мыслилось им как
разделенное на бесчисленные мельчайшие тельца, отделенные друг от
цруга пустотой. Эти неделимые, абсолютно плотные тельца они именуют
атомами.
Итак, в построении атомистической картины мира Левкипп и Демокрит
руководствовались методологической установкой примирить сущее элеатов,
образующее мир умопостигаемого, истинного, с ионийской и италийской
физикой как мира чувственного и неистинного. На это обращал внимание ч
уже Аристотель, отмечая, что Левкипп пришел к своей концепции, пытаясь
преодолеть трудности, возникшие в связи с понятием бытия элеатов. *
107 Гомперц Т Греческие мыслители. Т. 1. СПб.: Алетейя, 1999. С. 309.
Глава 3. Античная философия
128 Говоря о возникновении атомизма, Аристотель отмечает, что в его ос-
нове лежали определенные методологические предпосылки, позволившие
Левкиппу и Демокриту построить свою теорию, руководствуясь одним общим
принципом при истолковании явлений — объяснить их сообразно природе,
какова она есть. Именно этим можно объяснить критический настрой атоми-
стов относительно картины мира элеатов. Возможно, последняя с логической
точки зрения и последовательна, но с точки зрения фактов она не состоятель-
на. А потому Левкипп предложил такую теорию, которая, насколько это было
возможно, сочетала в себе и доводы чувств, и доводы разума (логики).
В согласии с логическими аргументами бытие элеатов было понято им
как вся Вселенная, состоящая из атомов веществ и пустоты, и как таковая
она не могла возникнуть из несуществующего или превратиться в ничто.
Но это бытие в соответствии с доводами чувств стало из единого множе-
ственным, состоящим из бесконечного числа атомов, из которых каждый
является неделимым, однородным, полным, неизменным, как элейское
«единое бытие». Атомы постоянно движутся. Но движение — это, соглас-
но элеатам, переход в небытие.
Отсюда Левкипп делает логический вывод о существовании небы-
тия — пустоты. Он признал невозможным движение без пустоты, а пусто-
та — это несуществующее, однако ничуть не менее реальное, чем сущест-
вующее. И бытие, и небытие (пустота) в равной мере являются причиной
происходящего. Существующее (бытие) — это «бесконечные по числу
(частицы), невидимые вследствие малости каждой из них»108, по природе
своей плотные и полные, а потому неделимые («атомы»).
Неделимость атомов Левкипп доказывал непосредственно из понятия
сущего: каждое сущее есть вполне сущее, в сущем же нет никакого небы-
тия, а следовательно, и никакой пустоты. Если же в атомах нет пустоты, а
деление без пустоты невозможно, то и атомы не могут делиться. Подоб-
ным же образом он выводил и все остальные свойства атома: из полноты
и неделимости атомов вытекает их абсолютная непроницаемость, плот-
ность, или твердость. Атомы не подвержены никакому изменению, ибо
сущее как таковое — неизменно и пребывает вечно равным самому себе.
Для современного мышления понятие атом ассоциируется с классиче-
ской и неклассической физикой. Однако античный атом ничего общего не
имеет с атомом современным. Понять же атом Левкиппа—Демокрита
можно только в общем контексте ранней греческой мысли. В литературе
нет однозначного мнения по поводу интерпретации античных атомов.
Большинство исследователей, следуя Аристотелю, склоняется к физиче-
ской интерпретации атомов, считая их проявлением только каких-то физи-
ческих качеств. Другие в лице С. Я. Лурье, В. Ф. Асмуса, А. Ф. Лосева го-
ворят о так называемом математическом атомизме, полагая, что Демокрит
допускал наряду с физическими атомами математические амеры как некие
малые и неделимые величины, что сближает атомы Демокрита с «недели-
мыми величинами» («монадами») пифагорейцев.
108 Гэмперц Т Греческие мыслители. Т. 1. СПб.: Алетейя, 1999. С. 246.
129
Математическая интерпретация атома вполне правомерна, если при-
нять во внимание одну из особенностей античного мышления, зафиксиро-
ванную А. Ф. Лосевым. Она заключается в том, что «древние во всем нахо-
дили четкие и отточенные формы, всё представляли в виде организованного
и оформленного тела...»109 Поэтому основным принципом определения
атома Лосев считал принцип структурно-числовой, т. е. атом определяется
тем, как расположены его элементы внутри него самого. Безусловно, это
ни в коем случае не исключает материальную природу атома, но всё же
первичным определением атома, по Лосеву, остается его числовая струк-
тура. В целом оказывается, что природа атома двойственна: она физико-
геометрична. Таким образом, специфика античного атома состоит именно
в том, что «древние вместе с геометрией одновременно находили в нем и
самую настоящую физическую материю»110.
Мне представляется, что хотя обе интерпретации — физическая и ма-
тематическая — находят свое подтверждение в сохранившихся фрагмен-
тах текстов Демокрита, всё же в контексте ранней греческой мысли поня-
тие атома значительно сложнее, чем это обычно представляют сторонники
физической интерпретации. На первый взгляд кажется, что атом Левкиппа
и Демокрита — это некоторого рода физическое качество, однако грече-
ские атомисты всегда подчеркивали именно бескачественностъ атомов.
Принимая особенность античного мышления, отмеченная А. Ф. Лосевым,
было бы правильнее определять атомы как некие маленькие, бесконечные
по числу и величине сущности, недоступные нашим чувствам; полные
(плотные, абсолютно непроницаемые, а потому не могут быть подверже-
ны воздействию) бесконечные по числу формы, т. е. идеи. «Если кто ска-
жет „атом“, — сообщает древний источник, — то этим самым он обозна-
чит его не подверженным воздействию и не заключающим пустоты»111.
(Как не вспомнить при этом знаменитые монады Лейбница, не имеющие
«ни окон, ни дверей».) Атомы невидимы и неощутимы потому, что они не
имеют ни цвета, ни теплоты, ни запаха, а также лишены вкуса.
Большинство древних источников указывают на физическую (телес-
ную) природу атома, что дало основание исследователям античного ато-
мизма говорить о том, что Левкипп и Демокрит разработали чувственную
модель атома. Суть ее сводится к следующим основным утверждениям.
1) Каждый из атомов, как и бытие Парменида, не возник, непреходящ,
неизменяем, неделим, однороден в себе.
2) Существует бесконечное множество атомов, различающихся видом,
формой и величиной.
3) Из атомов, имеющих бесконечное число форм, шарообразные Демок-
рит именует огнем и душой. Душа состоит из тонких, гладких и круг-
лых атомов, т. е из огня.
3.3. Ранняя греческая философия
109 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Т. 1. Ранняя классика. М.: Ладомир, 1994. С. 397.
110 Там же. С. 399.
1,1 Лурье С. Я. Демокрит... С. 257.
Глава 3. Античная философия
130 4) Они, по словам Аристотеля, «подобны так называемым пылинкам,
носящимся в воздухе и видным в луче, пропускаемом через окно»112.
А потому нет ничего удивительного в том, что душа невидима, хотя
она и телесна.
5) Душа, подобно всякому сложному образованию атомов, не бессмертна.
Она смертна и гибнет вместе с телом, ибо, по утверждению Демокрита,
«то, что рождается вместе с телом, с необходимостью должно погиб-
нуть вместе с ним»113.
6) Равно и боги, возникающие из вихря преимущественно круглых ато-
мов, не вечны, а только долговечны.
7) Вечны только атомы, не имеющие причины.
8) Атомы движутся в пустоте и через пустоту, т. е. она — условие дви-
жения.
9) Движение же не имеет ни начала, ни причины, ибо оно вечно: атомы
движутся вечно сами собою, в силу роковой необходимости.
10) Первоначальным и единственным видом движения является про-
странственное перемещение (движение тел в пустоте).
11) Причина возникновения всех вещей — вихрь, который Демокрит на-
зывает необходимостью. «Все, — по сообщению Диогена Лаэрция, —
происходит в силу необходимости»114.
Суть второго первоначала атомисты усматривают в пустоте, представ-
ляющей собой пространство, в котором находятся атомы, движущиеся
вечно. Иными словами, пустота — это место, в котором отсутствует тело.
Стало быть, атомисты допускают существование пустого пространства,
которое не непрерывно, а разделяется движущимися в нем и отличающи-
мися друг от друга формой телами. В отличие от множественности атома,
пустота (небытие) — одна, едина, бесконечна по величине, т. е. простран-
ственно, абсолютно однородна. Она может существовать и не вмещая в
себе тело. Благодаря пустоте тела отделяются друг от друга, т. е. она пре-
пятствует телам, состоящим из атомов, быть непрерывными. Такую пусто-
ту атомисты называют промежуточной пустотой. Наряду с ней, по со-
общению Симпликия, Левкипп и Демокрит, признавали существование
внешней бесконечной пустоты: «Вне же космоса есть пустота, сущест-
вующая отдельно... ясно, что эта пустота уже не только место, но сущест-
вует сама по себе»115.
Атомы носятся в пустоте; соединяясь, они приводят к возникновению
вещей, а разъединяясь, к их уничтожению. Все вещи различаются лишь по
количеству составляющих их атомов, по их размеру, форме, порядку и по-
ложению.
Если внешняя пустота бесконечна, то и число тел, и миров так же бес-
конечно. «Так как, — говорит Левкипп, — вселенная бесконечна и не может
112 Лурье С. Я. Демокрит... С. 253.
113 Там же. С. 320.
114 Там же. С. 213.
115 Там же. С. 267.
131
доставать чего-либо, то необходимо, очевидно, чтобы миры были беско-
нечными по числу»116. То есть атомисты признавали существование бес-
конечного множества миров, исходя из бесконечности пустоты.
По сообщению Диогена Лаэрция, Левкипп так себе представлял воз-
никновение бесчисленных миров: «Вселенная есть пустое и наполненное
телами. Миры же образуются, когда тела ввергаются в пустоту и перепле-
таются друг с другом... Бесчисленные миры происходят из этого (т. е. из
полного и пустого) и, распадаясь, превращаются в это же. Миры же воз-
никают так: отделившись от бесконечного, уносятся многочисленные те-
ла, имеющие всяческие формы, в великую пустоту; эти тела, собравшись,
образуют один вихрь. Сталкиваясь между собой и всячески кружась в
этом вихре, эти тела распределяются по отдельным местам — подобное к
подобному...»117. Приняв существование бесчисленных миров, Демокрит
утверждал, что лишь благодаря случаю в одной части пустоты возник наш
мир, а в другой — другой. Правда, это утверждение, на первый взгляд,
кажется, противоречит мнению атомистов о существовании всеобщей не-
обходимости. Однако, согласно разъяснениям Аристотеля, здесь нет ника-
кого противоречия, поскольку под случаем имеется в виду что-то, что
происходит в силу отсутствия целевой причины, т. е. случай противопос-
тавляется не необходимости, а целевой причине.
Такова вкратце общая онтологическая схема античного атомизма. Что
касается атомистической теории познания, то она основана на представ-
лении о телесности души и на различении двух видов познания в соответ-
ствии с двумя видами существования.
Два вида существования — это то, что существует «в действительно-
сти» («по природе») и то, что существует в «общем мнении». «По при-
роде» существуют только атомы и пустота. Однако знать какова вещь в
действительности невозможно, ибо, по словам Демокрита, «природа скры-
ла действительность далеко в глубине... действительность скрыта в пота-
енном месте»118. В «общем мнении» же всё только считается существую-
щим: «Теплое только считается таким, холодное только считается таким»119.
И далее: «Только считают, что существует цвет, что существует сладкое, что
существует горькое»120.
В этих двух видах существования не трудно усмотреть будущую тео-
рию первичных и вторичных качеств Дж. Локка, совершенствованную в
дальнейшем Г. Галилеем. Размер, форма, порядок и положение атомов —
это суть объективные качества Локка, т. е. то, что, по Демокриту, сущест-
вует «в действительности» и постигается разумом. А чувственно воспри-
нимаемые качества — вкус, запах, цвет и т. д. — это вторичные качества,
то, что существует «в общем мнении».
3.3. Ранняя греческая философия
116 Лурье С. Я. Демокрит... С. 244.
117 Там же. С. 275.
118 Там же. С. 220.
119 Там же.
120 Там же. С. 226.
Глава 3. Античная философия
132 Этим двум видам существования соответствуют два вида познания:
одно посредством мысли, именуемое Демокритом законнорожденным.
К нему относится то, что скрыто от наших чувств, т. е. атомы и пустота.
Оно обладает достоверностью в суждениях об истине. Другое познание
достигается посредством чувств, оно — незаконнорожденное и не ведет к
распознанию истины. К незаконнорожденному познанию принадлежит
зрение, слух, обоняние, вкус, осязание.
Итак, цветовые, звуковые, вкусовые и другие качества не существуют
«по природе», они не присущи атомам, а существуют лишь в «общем мне-
нии». То, что представляется нашим чувствам, по мнению Демокрита, не
представляется нам таким, каково оно в действительности, но лишь таким,
каким оно нам кажется. Эту мысль Демокрит обосновал тем, что ничто
чувственное воспринимаемое не лежит в основе природы, так атомы, об-
разующие все вещи, имеют природу, лишенную всякого чувственно вос-
принимаемого качества. 1
Таким образом, чувственные качества вкус, цвет и т п. субъективны и
посредством них мы ничего достоверно не постигаем, но «лишь нечто из-
меняющееся в зависимости оттого, как организовано наше тело...»121.
В процитированных выше словах Демокрита некоторые древние авто-
ры (Секст Эмпирик и Колот — ученик Эпикура), усмотрели схожую с гла-
вой движения софистов Протагором скептическую мысль о том, что «каж-
дая из вещей не более такая, чем иная», что «человек есть мера всех ве-
щей»: то, что является каждому, это и есть истинное. И это совпадение не
случайно, оно становится еще более очевидным, если обратиться к вопро-
су о том, как Демокрит представлял себе соотношение выделенных им
двух родов познания.
Хотя два рода познания принципиально различаются с точки зрения
своих источников, всё же Демокрит их не противопоставляет, более того,
рассматривает их в единстве: разум идет дальше чувств, но он опирается
на них. Так, по сообщению Секста Эмпирика, Демокрит утверждал: «Ко-
гда незаконнорожденная мысль уже не может больше (ввиду перехода) к
очень мелкому ни видеть, ни слышать, ни обнять, ни чувствовать вкус, ни
познавать осязанием, а (приходится прибегать) ко всё более тонкому, то-
гда приходит на помощь законнорожденная мысль»122.
Отсюда ясно, что решающим аргументом в пользу истинности утвер-
ждений разума соответствие их чувственным представлениям, которые,
безусловно, не могут служить основанием для распознавания истины в
силу их субъективности, а стало быть, недостоверности, обманчивости.
Несовершенство чувственного познания обусловливает ограниченность
нашего знания. Истина, по сути, скрыта от простых смертных. В лучшем
случае она доступна мудрецу, который, по словам Демокрита, есть «мера
всех существующих вещей. При помощи чувств он — мера чувственно
121 Лурье С. Я. Демокрит. С. 220-121.
122 Там же. С. 227.
3.3. Ранняя греческая философия
воспринимаемых вещей, а при помощи разума — мера умопостигаемых 133
вещей»123. Здесь мы имеем формулу, которая звучит в унисон со знамени-
тым тезисом софиста Протагора.
Подводя общий итог реконструкции атомистического учения Левкипа
и Демокрита, можно указать на следующие два основополагающих мо-
мента:
1) В методологическом плане философия атомистов представляла собой
первую в истории научной мысли попытку дать механистическое объ-
яснение мира, которое выражалось в требовании объяснять целое как
сумму составляющих его частей («атомов»).
2) В гносеологическом аспекте атомизм Демокрита — это единство разу-
ма и чувственного восприятия; истинное, достоверное («законнорож-
денное») знание — познание посредством мысли, т. е. знание атомов и
пустоты, знание же мнимое, темное («незаконнорожденное») — позна-
ние посредством чувств, т. е. знание чувственного мира.
Безусловно, величественная картина мира, разработанная античными
атомистами, сыграла огромную эвристическую роль не только для даль-
нейшего развития научной греческой мысли, но и становления всей по-
следующей европейской науки, и, прежде всего, новоевропейской, в част-
ности, классической атомистики и механицистского мышления*
Неоспоримую заслугу в «возрождении» Демокрита сыграл Фр. Бэкон,
который высоко ценил его философию. Аналогичную оценку дал и вы-
дающийся итальянский ученый, стоящий у истоков классической науки —
Галилео Галилей, который ставил атомизм Демокрита выше всех фило-
софских систем.
С момента зарождения в Европе механицистского миросозерцания ан-
тичный атомизм обретает вторую жизнь в творчестве философа-атомиста
XVII в. Пьера Гассенди, возведшего его в статус универсального фило-
софского принципа и способа мышления* Находившиеся под влиянием
идей П. Гассенди великие европейские ученые Р. Бойль, Хр. Гюйгенс и
И. Ньютон вводят атомизм в химию и физику, выстраивая на его основе
классическую науку. Большой популярностью античный атомизм пользо-
вался среди английских и французских философов XVIII столетия, ис-
пользовавшие его для построения своей естественно-научной картины
мира. В качестве научной гипотезы атомистическая теория достигла быст-
рых и блестящих успехов в современной науке, в частности квантовой фи-
зике, которая, по словам М. Борна, «как раз собирает урожай, посеянный
греческими атомистами».
В целом можно сказать, что разработанная впервые древними греками
Левкиппом и Демокритом атомистическая теория со временем не только
составила ядро механицизма, но и развилась в фундаментальную фило-
софскую картину мира, стала определяющим на многие столетия стилем
философского и научного мышления.
123 Лурье С. Я. Демокрит. С. 228.
Глава 3. Античная философия
134 3.4. Классическая античная философия
3.4.1. Философия софистов
Античными атомистами завершился первый период в развитии грече-
ской философской мысли — натурфилософский, на смену которому при-
шел период антропологический.Этот существенный сдвиг в проблемном,
предметном, методологическом поле греческого мышления объясняется
прежде всего теми изменениями, которые произошли в Древней Греции в
эпоху высшего господства афинской демократии. Народовластие принци-
пиально изменило место грека в античном космосе: он стал социально и
политически востребованным. Очень точно выразил суть грека классиче-
ской эпохи Аристотель, определив ее как существо политическое. Широ-
кое участие эллинов в общественной и политической жизни страны с не-
обходимостью поставило вопрос об их всеобщем просвещении. По словам
известного немецкого исследователя античной культуры Теодора Гомпер-
ца, «наиболее влиятельным орудием в политической жизни большей час-
ти Эллады... стала речь..., умелое пользование которой доставляло по-
беду»124. Поэтому вполне естественно, что в эту эпоху впервые стали
культивировать искусство риторики, заключающееся в умении разбирать-
ся в различных точках зрения, критически мыслить, отказе от апелляции к
авторитету. В целом можно сказать, что появилась насущная потребность
во всеобщем образовании эллинов, достигаемом посредством рефлексии.
Осуществить эту задачу взяли на себя софисты (странствующие учителя
мудрости).
Для адекватного понимания места и роли софистики в античной куль-
туре, духа их философствования следует еще раз особо подчеркнуть, что
образование, просвещение эллинов не было самоцелью софистов. Глав-
ной, конечной целью образовательного процесса была научная и ритори-
ческая подготовка к политической и общественной деятельности. Эта
практическо-политическая цель обучения предопределила и переориента-
цию внимания софистов с самостоятельного исследования бытия и мета-
физических размышлений на популярное изложение уже существующих
теорий. Но это лишь внешняя сторона греческой софистики.
Дело в том, что немалую роль в переориентации греческой мысли и
появлении софистов сыграли и внутренние факторы историко-философ-
ского процесса. Сформировавшееся в рамках досократической натурфи-
лософии по вопросу об архэ многообразие мнений, неудачные попытки,
которые предпринимались Эмпедоклом, Анаксагором и атомистами с це-
лью примирить ионийскую и элейскую школы, всё это свидетельствовало
о том, что философия фюзиса в своем развитии исчерпала себя, достигла
своих пределов, что, безусловно, завело греческую мысль в тупик. Выход
из него указали как раз софисты, переориентировав философию с про-
блемы бытия как проблемы субстанциального начала на вопрос о бытии
124 Гомперц Т Греческие мыслители в 2 т. Т. 1. СПб.: Алетейя, 1999. С. 363.
3.4. Классическая античная философия
как проблемы сознания, самосознания. Как точно заметил в этой связи 135
А. Ф. Лосев, «в софистах античный дух впервые обращается к самому
себе, внутрь себя, рефлектирует над самим собою вместо фиксирования
той или другой внешности»125.
Таким образом, софисты вывели греческую мысль на новую ступень
развития — на первую ступень самосознания греческого духа, переориен-
тировавшегося с объективного космологизма на субъективный антрополо-
гизм. В этом смысле они совершили подлинную духовную революцию,
основным результатом которой явились ломка традиционных ценностей и
рождение первой в истории человеческого духа философии самосознания,
давшей начало новой греческой науке — науке о духе, логике.
Рассмотренный выше аспект греческой софистики можно было бы на-
звать ее положительным смыслом, на который впервые указал Гегель по-
сле многовекового господства негативной исторической оценки софисти-
ки. Именно Гегель привлек внимание историков философии к понятию
софистики, обозначавшему в древности не просто философию, а греческое
образование*, софисты фактически были учителями Греции и лишь благо-
даря им образование вообще там появилось. Их предшественниками были
народные учителя: поэты, рапсоды философы, художники, музыканты.
Софисты же давали уроки мудрости, преподавали вообще все искусства и
науки: музыку, риторику, поэтику, физику, астрономию, математику, Меди-
цину и т. д. Но в первую очередь они были учителями словесности и глав-
ным, высшим их искусством была риторика как искусство производить
мнения, убеждать посредством слов.
Имея своей целью образование, направленное на подготовку к прак-
тической жизни, софисты составляли как бы особое сословие профессио-
нальных наемных преподавателей «добродетелей» и «красноречия», они за-
нимались преподаванием профессионально и в данном качестве заменяли
собою школы. В этой своей роли они фактически явились первыми грече-
скими просветителями, учившими пользоваться собственным разумом, учи-
ли людей мыслить самостоятельно, тому, что знание может быть приобрете-
но свободной мыслью, которая возможна лишь на пути критики и сомнения.
Следует особо отметить, что практическая направленность образова-
тельной деятельности софистов была той призмой, через которую прелом-
лялось обучение всем наукам и искусствам: философия и наука как тако-
вые, в чистом виде считались недостойным занятием для зрелого мужа,
они имеют только прикладное значение в качестве образовательного сред-
ства. Философия не может и не должна быть целью сама по себе, она слу-
жит только средством для развития формальной рассудочности. Упраздняя
ее положительное содержание, софистика превращает философию в сред-
ство для достижения внешней выгоды. Вся ее сила лежала в практической
сфере. Рассматриваемое в этой плоскости, философское учение софистов
есть менее всего умозрительное учение.
125 Лосев А. Ф, История античной эстетики. (Софисты. Сократ. Платон). М.: Ладомир,
1994. С. 44.
Глава 3. Античная философия
136 Со словом софистика связана и другая оборотная сторона медали, ибо
это выражение пользуется дурной репутацией, несет в себе негативный
смысл с унизительным, пренебрежительным, нелестным и даже ругатель-
ным оттенками. Софисты получили дурную славу по двум основным
причинам. Во-первых, их мудрость была неподлинной, а «кажущейся»,
поскольку в обучении они не учили поиску истины. Они преследовали
практическую цель научить людей сознавать, что доставляет им удовле-
творение, благоуспешность, а также руководствовались чисто практически
соображениями, чтобы любыми средствами достичь превосходства в спо-
ре, прибегая к разным уловкам и особым логическим приемам (нарочитым
паралогизмам, или иначе, мнимым силлогизмам), а иногда даже и к шар-
латанству, выдавая ложь за правду.
Цель и смысл спора они усматривали «исключительно в опроверже-
нии и смущении собеседника»126. В угоду этому они в доказательствах
часто прибегали к ложным основаниям для опровержения истины. Собст-
венно истина как таковая их не интересовала и в этом смысле софисты не
были философами. Другая причина заключалась в том, что они брали
деньги, и не малые, за обучение. Это, безусловно, не могло не вызвать уп-
рек в их адрес, поскольку у древних греков существовало предубеждение
против всякого труда, направленного на заработок, тем более казалась
предосудительной торговля профессиональной мудростью, которую Со-
крат ставил на один уровень с проституцией. Именно эти обстоятельства
имел в виду Аристотель, когда писал, что «софистика есть мудрость ка-
жущаяся, а не подлинная, и софист — это [человек], умеющий наживать
деньги от кажущейся, не подлинной мудрости»127, которая ищет не исти-
ны, а своей выгоды, пользы.
Первыми дурную славу софистам приписали ближайшие ученики Со-
крата Ксенофонт и Платон. Ксенофонт изображал софистов жуликами, а
подчас даже дураками и идиотами. Платон дал наиболее отрицательную
характеристику софистике, обвинив софистов в шарлатанстве и назвав их
«чем-то вроде торговцев или разносчиков тех припасов, которыми питает-
ся душа»128. Софистике он посвятил ряд диалогов: «Софист», «Прота-
гор» и «Теэтет». Эту же отрицательную точку зрения разделил с ним
позже Аристотель, назвав софистику «кажущейся мудростью».
Принципиальное отличие подлинной мудрости от кажущейся стано-
вится очевидным, если сравнить мудрость софистов с мудростью великого
Сократа. Хотя по своей внешней форме деятельность последнего как фило-
софа схожа во многом с софистикой129, всё же с содержательной и сущно-
стной точки зрения Сократ являет собой прямой антипод софистам. В про-
тивовес последним, для которых истина никогда не представляла интерес
126 Целлер Э. Очерк истории греческой философии. М.: Канон, 1996. С. 85.
127 Антология мировой философии. T. 1. Ч. 1 С. 316.
128 Платон. Протагор II Платон. Собр. соч. в 4 т. T. 1. С. 423.
129 Не случайно современники Сократа видели в нем типичного софиста и он был привле-
чен к суду за то же самое «разращение» юношей, которое он сам инкриминировал софистам.
3.4. Классическая античная философия
(софист спорит не для истины, а для победы в споре), Сократ ради истины 137
пожертвовал своей жизнью. Кроме того, он осуждал софистов за то, что
они брали плату за обучение, говоря, что мудрость ничего не стоит. В этом
смысле Сократ — философ, воплотивший в себе идеал истинного искате-
ля мудрости. Он осудил софистику во имя философии.
Пробуждение свободной, критической, альтернативной мысли греков
выразилось прежде всего в пристальном внимании к вопросу об образова-
нии научных понятий и методов, стремлении к логическому обоснованию
полученных результатов, к разработке способов доказательства. Стало
быть, первой формой греческой науки о духе стала наука логики, которая
Донималась софистами как особый род искусства спорить, опровергать и
доказывать. Этот род искусства был назван эристикой. По сообщению
Диогена Лаэртского, Протагор из Абдеры (480-410 гг. до н. э.)130 — глава
школы софистов — «первым стал пользоваться в спорах доводами;., он
же первым ввел в употребление и сократический способ беседы; и первым
применил в споре антисфеновский довод, по которому должно получаться,
что противоречие невозможно... и первый указал, как можно оспорить
любое положение»131. Протагор утверждал, что всякое положение можно
доказать и опровергнуть одинаково сильными аргументами.
Однако разработка логической и эпистемологической проблематики
осуществлялась софистами не в чистом виде, т. е. теоретической форме, а
в контексте их практической ориентации на то, чтобы одержать победу в
споре. Это, безусловно, накладывало свой отпечаток на характер получен-
ных ими результатов. Например, истина понималась ими не как логиче-
ская истина, т. е. как соответствие знания действительности. Понимание
истины софистами наиболее точно выразил их учитель, «искусный спо-
рщик» Протагор в единственно сохранившейся из его книги «Антилогии»
(другое название «О сущем») фразе: «Человек есть мера всех вещей суще-
ствующих, что они существуют, и не существующих, что они не сущест-
вуют». Это, ставшее ныне знаменитым, аксиоматичное положение можно
истолковать так: человек может наблюдать, мерить, взвешивать всё суще-
ствующее как хочет, или кому что кажется, так для него оно и есть, потому
что собственно никакого другого «бытия», кроме того, которое нам пред-
ставляется и воспринимается нами, для нас безусловно не существует.
Иными словами, «каков человек, таковы и вещи»132 — так резюмирует
С. Н. Трубецкой общий смысл изречения Протагора.
Стало быть, именно человек, его эмпирическая чувственная индиви-
дуальность объявляется мерилом всего существующего. Иными словами,
достижимая человеком истина находится в пределах человеческой природы,
130 По сообщению Диогена Лаэртского, Протагор был в юности носильщиком дров (дро-
воносом), но встретившись со своим земляком Демокритом, своим будущим учителем, стал
философом.
131 Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль,
1986. С. 348-349.
132 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. С. 390.
Глава 3. Античная философия
138 она сплошь пронизана субъективностью, зависит от чувственных воспри-
ятий человека. А поскольку восприятия людей разнятся, то можно заклю-
чить, что каждому чувственному восприятию соответствует своя истина,
или, выражаясь устами платоновского Сократа: «то, что каждому представ-
ляется, таково для него и есть»133. То есть для каждого истинно и действи-
тельно то, что ему представляется и в этом смысле все наши восприятия
субъективны, а следовательно, и все наши суждения, оценки, мнения и
знания тоже субъективны. Всякое наше знание о бытии истинно не безус-
ловно, а только относительно для данного человека, высказывающего
данное суждение. Итак, существует только субъективная и относительная
истина, истина «здесь» и «теперь» и только для меня. Это позиция крайне-
го индивидуализма и субъективизма как «прямое основание софистики»134
вела с неизбежностью к скептицизму.
Протагору крайний субъективизм и умеренный скептицизм были на-
веяны, по-видимому, Гераклитом, его идеей о текучести и изменчивости
всего, а также, возможно, учением атомистов Левкиппа и Демокрита о
субъективности восприятий: если всё меняется в мгновение, то ни о чем
ничего нельзя сказать определенного. В ней со всей очевидностью прояв-
ляется критический характер всей греческой софистики, разрушившей
традиционное догматическое мышление эллинов, которое прежде опира-
лось на уважении к авторитету и отеческим традициям. Отныне послед-
ним (конечным) основанием всякой достоверности становится сам чело-
век как индивид. На первый взгляд мысль Протагора может показаться па-
радоксальной, абсурдной, нарушающей законы мышления и стирающей
всякую грань между истиной и ложью. В действительности же ею он пы-
тался привлечь внимание к необходимости установления законов мышления,
в частности логического закона противоречия, утверждающего (в контек-
сте логики Протагора), что о всякой вещи существует два противоположных
утверждения. Именно этой логике мышления советовал следовать Прота-
гор тем, кто обучался искусству риторики. Его риторическое мастерство
заключалось в умении придать вес и значение любому мнению, включая и
противостоящее ему. В частности, он выдвигал тезисы и предлагал своим
ученикам подыскивать аргументы «за» и «против» них, защищать пара-
доксы, спорить против очевидности.
В целом можно сказать, что в протагоровом положении проводится
мысль о том, что истинным знанием обладает тот, кто может опровергнуть
противоположное мнение и защитить от критики, отстоять собственное.
Тем самым Протагор учил критике, умению аргументировать, как можно
«аргументом более слабым побить более сильный». Этим, по сути, он и
его последователи содействовали формированию логического способа
133 Платон. Теэтет И Платон. Собр. соч. в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 216. В духе Пла-
тона истолковывает фразу Протагора и Аристотель: «Он (Протагор. — И. Ш.) утверждал, что
человек есть мера всех вещей, имея в виду лишь следующее: чтб каждому кажется, то и дос-
товерно». — Аристотель. Соч. в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1975. С. 281.
134 Трубецкой С. Н. Курс истории древней философии. М.: ВЛАДОС; Русский двор,
1997. С. 247.
3.4. Классическая античная философия
мышления, характерного для Сократа и всей послесократовской филосо- 139
фии и науки. Т. Гомперц, давая оценку знаменитого протагорова принципа
человека-меры, совершенно справедливо отмечает, что в нем «дух пози-
тивной, почти современной научности не проступает так сильно и так яс-
но ни в одном из творений той эпохи»135.
Под этим духом современной научности известный историк филосо-
фии имел в виду, безусловно, субъективизм, альтернативизм мышления,
подвижность и изменчивость не только содержания знания, но его норма-
тивной базы, самих его оснований. Софисты были убеждены в том, что
объективно истинное познание невозможно, что знание не выходит за
пределы субъективных явлений. И так как нет объективной истины, а есть
только ее видимость, то можно убеждать всех во всём. Эта субъективная
рассудочность с неизбежностью вела к скептицизму и релятивизму.
Абсолютный, «нигилистический релятивизм» (С. Н. Трубецкой) как ос-
новоположение теоретической философии Протагора имело далеко идущие
последствия прежде всего для практической жизни греков и в частности
для обоснования этического скептицизма и релятивизма. Но если сам Про-
тагор был еще далек от крайних релятивистских выводов, то его ученики и
последователи (Горгий, Гиппий, Продаж — учитель Сократа — и др.) впа-
дают в анархистские «софизмы», вынося мораль «по ту сторону добра и
зла»: добро и зло, хорошее и дурное, справедливое и несправедливое —
относительны. При определении того, что справедливо, а что несправед-
ливо, следует руководствоваться критерием выгоды и пользы как личной,
так и общественной, государственной.
Если истина субъективна, неаподиктична, то не может существовать и
общеобязательного нравственного закона: если для каждого истинно то, что
ему кажется истинным, то для каждого и справедливо то, что ему нравится.
Нравственные законы так же текучи, как и всё существующее. С этой точки
зрения нравственный результат софистики содержал в себе негативный от-
тенок: освобождая человека от предрассудков, обучая его мыслить, софисты
не давали ему новых положительных идеалов взамен разрушенных ими
правил нравственности и обычаев.
Самодостаточность, правомерность индивидуального мнения, превоз-
носимая софистами, не только подорвала нравственные основы греческого
общества, но и содействовала разложению эллинского самосознания.
Этому процессу способствовало и религиозное вольнодумство, которое
широко распространилось в среде софистов. Оно имело различные оттен-
ки, начиная с умеренного религиозного скептицизма Протагора, заявивше-
го, что ничего не знает о богах, до антропологических, натуралистиче-
ских, психологических объяснений веры в богов у Продика и Критйя. Для
предотвращения этого разрушающего влияния софистики на историче-
скую арену выступила величайшая, мощная личность Сократа, который
попытался противопоставить нигилистическому релятивизму софистов
прочный фундамент истинного знания и этических норм. .
135 Гомперц Т Указ. соч. С. 437.
Глава 3. Античная философия
149 3.4.2. Сократ
Сократ (469-399 гг. до н. э.) — одна из самых загадочных фигур в ис-
тории не только античной, но и всей европейской духовности. Он олице-
творяет собой живое воплощение философии в буквальном смысле этого
слова, ибо вся его жизнь есть служение философии, понимаемой им в
строгом этимологическом значении данного термина как «любовь к муд-
рости». Эта любовь к мудрости нашла у него свое конкретное выражение
в Любви к истине, точнее к ее поиску. Последний подразумевал не только
знание истины, но и жизнь в соответствии с ней. В этом смысле вся жизнь
Сократа полностью и целиком укладывалась в его понимание философии,
а потому понятия «жизнь Сократа» и «философия Сократа» — это поня-
тия синонимы: сама жизнь Сократа — это и есть его философия, равно
как и наоборот. По своему содержанию философия Сократа имела всецело
практическую направленность.
В истории европейской философии едва ли еще найдется такой мысли-
тель, который бы так же, как Сократ, следовал буквальному смыслу грече-
ского слова «философ» и «философия». С этой точки зрения Сократ являет-
ся единственным в истории философии философом. Даже такой близкий к
великому греческому мудрецу по духу философ как Иммануил Кант, между
которыми есть много общего (оба всю жизнь искали истину и оба пострада-
ли за нее), вряд ли может поставлен на одну ступень рядом с Сократом.
, Сократ олицетворяет собой поворотный пункт во всей истории грече-
ского духа: он обратил человеческий взор на духовную метафизическую
сферу, а именно на жизнь, попытавшись обнять ее логикой, втиснуть ее в
прокрустово ложе царства самосознания. Для Сократа сфера самосозна-
ния явилась источником и началом всякого истинного знания и филосо-
фии. Сакральная заповедь дельфийского оракула «Познай самого себя»
стала для Сократа светочем его мысли и жизни, он связал себя с ней на
всю жизнь, не считая достойным жить иначе, как для нее и за нее же он
умер. Этим он противопоставил себя духу досократиков, мысль которых
замыкалась физикой.
Для Сократа вся предшествующая физика досократиков была безумием,
ибо поставленные ею задачи были для человеческого ума неразрешимы:
сущностное знание природы есть знание божественное, а не человеческое.
Сущйостное, полное знание человек может иметь лишь о себе самом, и
только такое знание полезно, только оно одно истинно.
Сократ, посвятивший жизнь самопознанию, искавший мудрости в себе
и не находивший ее, заключил из ответа дельфийской пифии на вопрос
своего поклонника Херефонта, превосходит ли кто мудростью Сократа,
что истинная человеческая мудрость состоит в осознании своего незнания.
Именно знание о своем незнании есть единственно абсолютное, истинное
знание и условие того, чтобы стать философом.
Сократ был признан мудрейшим из греков, ибо более других любил и
искал мудрость и менее всех считал себя мудрым. Найдя мудрость тех, кто
считал себя наиболее мудрым, мнимой, Сократ убедился в том, что он
3.4. Классическая античная философия
мудрее других, ибо, не будучи мудрым, не считает себя таковым и,, не бу- 141
дучи знающим, сознает, что ничего не знает. . t ,
Не считая себя мудрым, Сократ прекрасно осознавал, что человече-
ская мудрость есть ничто перед мудростью божественной, а потому про-
сто смертному суждено всю жизнь быть в поиске мудрости, истины. Для
Сократа же поиск истины означал по, сути ее творение в процессе поиска,
что, безусловно, предполагало н особый способ философствования, како-
вым были знаменитые сократовские диалоги в форме живого увлеченного
общения, беседы, спора «с кем попало». Более того, эти диалоги были и
своеобразным образом жизни великого мудреца, всю свою жизнь он про-
водил в диалогах в форме бесед и споров. Такая форма живого философ-
ствования полностью исключала возможность и необходимость построе-
ния какого-либо учения, а тем более изложения его в виде письменного
текста. А потому Сократ ничего сознательно не писал, безмолствуя в тек-
сте, и не считал себя учителем, а своих последователей учениками, по-
скольку говорил, что они ничего не знает.
Сам факт того, что Сократ не оставил после себя никаких сочинений,
с необходимостью ставит перед его исследователями вопрос об источни-
ках информации об его философии. В историко-философской традиции
принято считать в качестве таковых два источника: сочинения современ-
ника Сократа — историка и философа Ксенофонта (444-356 гг. до н. э.),и
диалоги Платона, главным действующим лицом которых выступает его
учитель. Эти два источника дают нам в целом два хотя и не исключающих
друг друга, но всё же не очень-то схожих образа Сократа: у Ксенофонта
великий греческий мудрец предстает как популярный моралист, чудак,
простак, «настойчивый, упорный, но несколько надоедливый разговорщик»
(А. Ф. Лосев), докучливый резонер, практический утилитарист, ревнитель
древнего благочестия, чересчур ординарный и приземленный. Платон же
и идеализировал своего учителя, изобразив его аскетическим мудрецом,
Живым, задорным, любителем застольных бесед, искателем вечной истины,
метафизиком высшего класса. А знаменитый древнегреческий комгедио-
граф Аристофан в своей комедии «Облака» спародировал Сократа, пред-
ставив его в виде забавного персонажа, обманщика и выдумщика.
Безусловно, для реконструкции философии Сократа наиболее близок
платоновский образ Сократа, в котором он предстает как великий метафи-
зик. Правда, обратившись к «Диалогам» Платона как самому важному и
достоверному источнику по философии Сократа, историки философии
столкнулись с другой трудной проблемой, традиционно именуемой про-
блемой Сократа. .
Суть данной проблемы состоит в том, что в своих «Диалогах» устами
Сократа Платон излагает как собственную философию, так и философию
своего учителя. В связи с этим встает вопрос о выяснении того, где Пла-
тон излагает свои собственные взгляды, а где —< учение Сократа, иными
словами, где говорит Платон устами воображаемого Сократа и где говорит
исторический Сократ сам. И хотя среди историков философии на этот счет
существуют разные мнения, всё же преобладающей на сегодняшний день
Глава 3. Античная философия
142 точкой зрения является следующая: в своих ранних «Диалогах» устами
Сократа Платон излагает философию своего великого учителя, а в позд-
них — собственное философское учение.
Как уже отмечалось выше, формой философствования и образом жиз-
ни Сократа был диалог. Вне настоящего диалога, по мнению Сократа, нет
и подлинной мудрости. Цель и смысл сократовского диалога заключалась
в том, чтобы вместе со своими собеседниками, каждый из которых высту-
пает как равный, раскрыть истину, которая не дана в готовом виде, а пред-
ставляет собой проблему и предполагает ее поиск.
Для достижения этой цели Сократом был предложен творческий под-
ход к ведению диалога, а потому его диалог являет собой искусство веде-
ния спора. Этому искусству он и обучал своих собеседников.
Основообразующими элементами сократовского искусства ведения
диалога выступают: ирония, майевтика, диалектика, даймон. Исходной
точкой диалога Сократа выступает его ирония, заключенная в его принци-
пе интеллектуальной скромности: «я знаю, что я ничего не знаю»136.
Свои диалоги Сократ начинал с обращения к своему собеседнику сле-
дующими Словами: «я знаю, что я ничего не знаю, но давай поразмышля-
ем с тобой и поищем истину». Говоря эти слова, Сократ действительно
иронизировал над своим собеседником, ибо в отличие от последнего, ко-
торый полагал, что он знает всё, божественный мудрец осознавал свое не-
знание, а его собеседник даже и этого не знал, что он ничего не знает. За
признанием Сократа в своем «незнании» скрывалась хитрая уловка, по-
средством которой он вызывал к себе симпатию со стороны своих собе-
седников и создавал благоприятную психологическую атмосферу для во-
влечения их в беседу. Цель и задача Сократа на начальной стадии беседы
как раз и заключались в том, чтобы убедить собеседника в том, что он, как
и Сократ, ничего не знает, и лишь после этого вместе они отправлялись в
путь для поиска истины. Безусловно, осознание слушателем своего неве-
жества не могло не раздражать «всезнающих», которые затем на суде над
Сократом не преминули воспользоваться моментом, чтобы отомстить ему
за его иронию.
Справедливости ради следует отметить, что сократическое незнание
сопряжено не только с человеческим, но и божественным знанием. Дейст-
вительно, бог всезнающ, всеведущ и человек по сравнению с богом ничего
не знает, мудрость человеческая не многого стоит рядом с мудростью бо-
жественной. И всё же Сократ своей мудростью превосходил других тем,
что он осознавал свое незнание, что собственно и мотивировало поиск им
истины.
Для ее поиска Сократ предложил специальный механизм, способ, во-
шедший в историю философии под названием майевтика как искусство
задавать вопросы. В переводе с древнегреческого языка майевтика означает
вопросно-ответный метод. Искусство этого метода он, склонный к иро-
нии, именовал «повивальным искусством». Это сравнение поиска истины
136 По своей структуре этот принцип совпадает со знаменитым софизмом «Лжец».
3.4. Классическая античная философия
с повивальным искусством неслучайно, ибо данной аналогией Сократ 143
проводил мысль о том, что он, как повивальная бабка, помогает мучитель-
ному рождению истины.
Майевтика Сократа как искусство заключалась в его умении так зада-
вать вопросы, что каждый ответ собеседника на последующий вопрос
вступал в противоречие с его ответом на предыдущий. Такой способ веде-
ния беседы приводил его собеседников в замешательство и имел своей це-
лью показать, что путь к истине лежит только через противоречия. Впадая
в противоречия, собеседник был вынужден переключать свое внимание на
другие аспекты, стороны обсуждаемого объекта, исключающие, как пра-
вило, друг друга. Для того чтобы охватить всё это многообразие сторон,
необходимо было абстрагироваться от несущественных, конкретных ха-
рактеристик этого объекта.
И так постепенно, шаг за шагом, методически передвигаясь от более
конкретных, частных характеристик объекта к менее частным, он достигал
общих представлений о нем. Этот индуктивный путь постижения сущно-
сти обсуждаемого объекта завершался схватыванием его сути в понятии о
нем. В понятиях для Сократа лежало мерило истины, ими определяется
сущность вещей. Поэтому всякое рассуждение Сократ стремился свести к
основному понятию, выводя из него логические следствия, подводя част-
ные случаи под общее положение. В этом индуктивном пути продвижения
мысли от частного к общему через постоянное преодоление противоречий,
от рассмотрения конкретных примеров к формулировке универсальных
понятий об объекте и заключалась диалектика Сократа.
Что касается последней составляющей диалога — даймона {демона) Со-
крата, то суть его состоит в том, что, когда именитый мудрец оказывался в
трудном положении, будучи не в состоянии ответить на поставленные собе-
седником вопросы, он обращался к своему духовному дару, особому внут-
реннему откровению, голос которого он слышал с раннего детства и до са-
мой смерти. К этому демоническому голосу он прислушивался как в важные
моменты своей жизни, так и по поводу самых незначительных дел, когда его
сограждане обращались к нему за какими-то практическими советами.
По сообщению Ксенофонта, демонический, божественный голос да-
вал Сократу указания, относительно того, что следует и что не следует де-
лать. Исполнение его советов всегда приносило пользу, а непослушание —
вред. По Платону же этот внутренний, демонический голос всякий раз от-
вращал, отговаривал от каких-либо суждений или поступков, т. е. этот го-
лос только возбранял, но никогда не побуждал. Стало быть, ксенофонтово
сообщение дает основание видеть в сократовском даймоне нечто вполне
рациональное, голос совести, разума, в то время как у Платона этот дай-
мон предстает как «божественное знамение», ангел-хранитель, т. е. нечто
иррациональное.
Основное содержание бесед Сократа образует нравственная тематика.
Сократ сделал нравственность не только важнейшим, но и единственным
предметом, достойным исследования. Вся предшествующая натурфило-
софия представлялась ему смешной и бессмысленной, бесполезной в силу
Глава 3. Античная философия
144 мнимого и бесцельного знания, которым она владеет. Истинная и реальная
наука — только та, которая занимается вопросами земного, человеческого
бытия, как, например, вопросами о том, что есть добро и что зло, что спра-
ведливость и что несправедливость, что храбрость и что трусость, что пре-
красное и что безобразное, что благочестие и что нечестивость и т. п.
Истина, добро и красота — эта этическая троица греков — является,
по мнению Сократа, единственно важным предметом изучения и знания,
без чего человек, как бы сведущ он ни был в других областях, есть просто
невежда. Эта нравственная ориентация знания объясняется тем, что Со-
крат придавал понятию «знание» необычный смысл. Для него подлинное
знание — это только знание этическое, а это значит, что никакое знание
нельзя считать моральным до тех пор, пока из него не будет следовать с
необходимостью добрый поступок. Стало быть, подлинное знание для
Сократа, — это всегда нравственно «нагруженное» знание. В этом смысле
он отождествил нравственность со знанием и стал на позицию этического
интеллектуализма, рационализма.
Отсюда становится вполне понятным тезис Сократа: знание есть добро-
детель, а незнание — зло. Аристотель так передает смысл этой идеи Сокра-
та: «некоторые говорят, что „знающий" не способен быть [невоздержным],
ведь нелепо, по мысли Сократа, если, несмотря на имеющиеся у человека
знания, верх [в нем] одерживает нечто иное и таскает [его за собою] как
раба. Сократ ведь вообще отстаивал разумность так, словно невоздержно-
сти не существует: никто дескать не поступает вопреки тому, что представ-
ляется наилучшим, а [если поступает, то] только по неведению»137. Стало
быть, по Сократу, никто не делает зла по своей воле, а лишь по неведению.
Иными словами зло совершается по незнанию, а не с целью совершить зло.
Никто не выбирает зло преднамеренно. Мудрый человек, знающий, что
правильно, а что нет, и поступать будет правильно. В этом смысле у Со-
крата знание и добродетель — это одно и то же. Добродетель состоит в
• знании добра и действии соответственно этому знанию. Например, храбр
тот, кто знает, как нужно себя вести в опасной ситуации и так поступает.
Но почему знание делает человека справедливым и благочестивым?
Потому что, по Сократу, действие человека всецело определяется его
представлениями и понятиями о добре, целями, которые он себе ставит.
Никто не заблуждается произвольно, и если я знаю истинную цель, то и
следую ей. Стало быть, Сократ до такой степени не различал теоретиче-
ской мудрости от практической, что считал знающего пути добра и зла —
за доброго и мудрого в Силу самого знания. «Между мудростью и благора-
зумием, — сообщает Ксенофонт, — Сократ не находил различия: он при-
знавал человека вместе и мудрым и благоразумным, если человек, понимая,
в чем состоит прекрасное и хорошее, руководится этим в своих поступках
и, наоборот, зная, в чем состоит постыдное, избегает его»138. В целом, по
137 Аристотель. Никомахова этика И Аристотель. Соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984.
С. 192-193.
138 Ксенофонт. Сократические сочинения. С. 132.
3.4. Классическая античная философия
Сократу, всякая добродетель (благоразумие, справедливость и т. п.) есть 145
мудрость.
Многие возражают Сократу, что с такой точки зрения человек, добро-
вольно и сознательно делающий зло, лучше того, кто делает зло по неве-
дению, бессознательно. Сократ отвечал, что если бы мог найтись такой
человек, который бы делал зло, зная, что он делает, то это был бы добрый
человек, ибо добродетель основывается на истинном знании целей и на
правильной расценке средств к их достижению.
Безусловно, данное рассуждение Сократа нелепо, абсурдно, оно всту-
пает в явное противоречие с практикой человеческой жизни, на что особо
акцентировал свое внимание Аристотель. Но действительно ли Сократ ут-
верждая, что люди совершают зло по незнанию, пренебрегал очевидными
жизненными фактами? Видимо, Сократ, не отрицал очевидных фактов,
просто он давал им собственное истолкование, придавая понятию «зна-
ние» необычный смысл. Исходной посылкой данного тезиса служит разум
как определяющий признак человека, отличающий его от всех живых су-
ществ. По Сократу истинная сущность человека раскрывается в его разум-
ном сознании. Отсюда следует всё его учение о существе человека, которое
всецело отождествляется с разумом. Все поведение определяется всемо-
гущим интеллектом.
Этим Сократ фактически утвердил в европейской культуре ставшее
ныне расхожим сущностное определение человека как существа мысляще-
го, разумного, тем самым идеализировав его. В этом собственно и заклю-
чена вся красота философии Сократа в понимании им сущности человека,
определившим на все дальнейшие времена стратегию духовного развития
европейского человечества и его судьбу.
После Сократа человечество пошло по пути разума, промежуточным
«конечным» результатом которого явилась наша современная научно-
техногенная цивилизация. Насколько оправданным оказался этот путь мы
сегодня можем судить по так называемым глобальным проблемам совре-
менного человечества (главная среди них — проблема его выживаемости),
с которыми оно столкнулось в силу того, что человек эпохи постмодерна,
к сожалению, до сих пор находится в плену божественных чар сократов-
ского разума, из семени которого вырос современный научно-технический
разум. Только ряд трагических для всего человечества событий XX века
основательно подорвал созданный Сократом образ добродетельного ра-
зума. Сегодня даже для простого обывателя стало очевидным, что науч-
ный разум, научное знание — это обоюдоострое оружие, несущее в себе
как добро, так и зло. С этой точки зрения очень актуальной для нас ста-
новится мысль Сократа о том, что истинное, подлинное знание, а стало
быть, собственно знание как таковое суть знание добродетельное. Правда,
в силу социализации природы современного знания теперь под доброде-
тельным знанием следует иметь в виду не добродетельную Имманент-
ность знания, а внешнюю связь знания с благом, добродетелью, т. е. речь
идет лишь об использовании знания во благо или во зло. Только знание, не-
сущее в себе благо, добро может считаться знанием истинным, подлинным,
Глава 3. Античная философия
146 а, следовательно, и вообще знанием, ибо неистинное знание — это не
знание, а мнение.
Реконструкция философии величайшего греческого мудреца была бы
неполной, если не обратиться к такому важному биографическому факту
из жизни Сократа как суд над великим греческим мудрецом и его смерть.
За месяц до своей смерти в 399 г. до н. э. Сократ был привлечен к суду по
обвинению в двух грехах: 1) за непризнание традиционных греческих бо-
гов и введение новых; 2) за «развращение», «совращение» молодого поко-
ления. Как сообщает Ксенофонт, в постановлении суда было сказано так:
«Сократ виновен в том, что не признает богов, признаваемых государст-
вом, а вводит другие, новые божества; виновен также в том, что раз-
вращает молодежь»139.
Что касается первого обвинения, то оно было в известной степени
обоснованным. Дело в том, что, несмотря на крайне рационалистический
характер мышления греков классической эпохи, всё же в целом античная
культура оставалась культурой консервативной, следовавшей во всем сло-
жившимся испокон веков традициям, в том числе и религиозным. В этих
условиях сам факт того, что Сократ прибегал к своему злополучному дай-
мону, который был для афинян таинственным, новым, неизвестным боже-
ством, охотнее и чаще, нежели к национальным богам, не мог не воспри-
ниматься афинским обществом как ересь.
С этим обвинением тесно связано и второе прегрешение Сократа:
«развращение» молодого поколения. Безусловно, это обвинение не следу-
ет понимать буквально, ибо Сократ, который более, чем кто-либо иной
всем своим поведением «многих отвратил от... пороков, внушив им
стремление к добродетели»140, всегда был для молодежи образцом мо-
ральной добродетели, примером для подражания. На самом деле под этим
обвинением имелось в виду то, что вместо того чтобы учить юношей во
всем следовать освященным стариною идеям и верованиям, прислуши-
ваться к изрекаемым дельфийским оракулом истинам, Сократ приобщал
юношей к самостоятельному мышлению, учил их самим мыслить, учил,
говоря словами Канта, «пользоваться собственным разумом». Безусловно,
для того времени это было большим преступлением, которое может быть
расценено нами сегодня как великий интеллектуальный подвиг.
И хотя Сократ полагал, что с точки зрения содержания обвинений его
судили несправедливо, так как это были глупые, абсурдные обвинения, но
тем не менее его судили согласно законам афинской демократии, а он, как
истинный демократ, не мог нарушить закон, который для него и есть сама
справедливость. Только этим можно объяснить, почему он не соглашался
на помощь, которую ему готовы были оказать его друзья для побега из
тюрьмы.
Служением философии была пронизана не только жизнь, но и смерть
Сократа, навстречу которой он шел и принял ее с радостью. Этот его шаг
139 Ксенофонт. Сократические сочинения. СПб,: АО «Комплект», 1993. С. 39.
140 Там же. С. 43.
147
можно объяснить только тем, что смерть имела для него глубокий фило-
софский смысл. Он, так же, как и его предшественники орфики и пифаго-
рейцы, полагал, что пока его душа обитает в бренном теле, она не свобод-
на, она — раб тела, оно препятствует высшему, духовному образу жизни.
Поэтому перед казнью Сократ радуется предстоящей смерти, которая из-
бавит его от тела, ведь «тело не только доставляет нам тысячи хлопот —
ведь ему необходимо пропитание! — но вдобавок подвержено недугам,
любой из которых мешает нам улавливать бытие. Тело наполняет нас же-
ланиями, страстями, страхами... из-за него нам и в самом деле совсем не-
возможно о чем бы то ни было поразмыслить!,., по вине тела у нас нет
досуга для философии»141. Освободить душу от тела, утверждает Платон
устами Сократа, «постоянно и с величайшей настойчивостью желают
лишь истинные философы, в этом как раз и состоят философские заня-
тия»142.
И только после смерти тела душа обретает полную свободу, «отре-
шившись от тела и созерцая вещи сами по себе самою по себе душой»143.
Душа имеет в себе нечто божественное, и, чем более она отрешается от
плотских страстей и желаний, чем более она умирает для плоти, тем бли-
же она к совершенной, божественной жизни, истине. И если жизнь мудро-
го, как считал Платон, есть непрестанное умирание, то не есть ли его пе-
реход к истинной жизни? Только этим, видимо, можно объяснить шаг Со-
крата навстречу своей смерти. Такой шаг для Сократа был вполне естест-
венным, если иметь в виду, что в контексте философии Сократа смерть в
любом случае есть мнимое зло: для доброго, как справедливо заметил
С. Н. Трубецкой, «нет зла ни в жизни, ни в смерти, и страх перед ней ос-
нован на ложных представлениях мнимого знания»144.
Сократ пошел на смерть не как «фанатик-мученик, не как слепой при-
верженец исповедуемой им идеи или веры, а как мученик философии, как
убежденный мудрец, сделавший свободный выбор между жизнью и смер-
тью»145. Он идет навстречу своей смерти, следуя велениям совести и разу-
ма. Сократу, учившему, что во всех ситуациях человек должен выбирать
добро, на суде предстоял сделать выбор между тем, чтоб прекратить свое
дальнейшее философствование и тем самым сохранить себе жизнь или
под страхом смерти, продолжать свою деятельность. В соответствии с из-
бранной им миссией искать истину, истинную мудрость, философствовать
й наставлять своих сограждан на путь самопознания и нравственного са-
мосовершенствования, он выбирает смерть, ибо отказ от этой миссии был
для него равносилен смерти. Смерть Сократа стала, по словам Э. Целлера,
«апофеозом философии и философа»146.
3.4. Классическая античная философия
141 Платон. Федон II Платон. Собр. соч. Т. 2. С. 18.
142 Там же. С. 19.
143 Там же. С. 18.
144 Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. С. 475.
145 Кессиди Ф. X. Сократ. М.: Мысль, 1976. С. 185.
146 Целлер Э. Очерк истории греческой философии. С. 101.
148
Глава 3. Античная философия
3.4.3. Философия Платона
После смерти Сократа отдельные стороны его философского учения
стали воспроизводиться его учениками в многочисленных сократических
школах: Мегарская (Евклид из Мегары, Евбулид), Киническая (Антисфен,
Диоген из Синопа), Киренская (Аристипп, Феодор, Гегезий). Но величай-
шим из его учеников был божественный сократик Платон (427-347 гг.
до н. э.), настоящее имя которого, если верить сообщению Диогена Лаэрт-
ского, Аристокл. Свое прозвище Платон он получил от одного из учителей
гимнастики за свою стройную фигуру и крепкое телосложение. Происхо-
ждения он был очень знатного. Уже своим аристократическим происхож-
дением Платон противостоит Сократу — сыну бедного скульптора. Но
главное расхождение между обеими великими личностями обнаруживает-
ся прежде всего в методологическом плане, а именно в способе их фило-
софствования. Сократ, как уже говорилось выше, всей своей философией
и жизнью являет собой образец истинного философа, мудреца, всецело
посвятившего себя поиску истину и воплотившего в жизнь в буквальном
смысле этимологическое значение древнегреческого слова «философ».
Он — живое воплощение типа мудреца, постоянно ищущего, исследующе-
го и любящего Истину, осознающего свою интеллектуальную ограничен-
ность и скромность, предрасположенность человека к ошибкам и заблуж-
дениям, а тем самым гипотетичность, открытость человеческого знания.
В целом он явил собой образец подлинного критициста, критицист-
ского типа мышления, олицетворяемого его иронией и майевтикой. Ис-
пользуемая Сократом майевтика учит нас сомневаться в собственных убе-
ждениях и оставаться твердым в своем неприятии любых претензий на
знание и мудрость. В основу сократовского стиля философствования по-
ложен тип мышления, базирующийся на следующих гносеологических,
методологических и этических принципах:
1) принцип погрешимости: может быть, я не прав, а ты возможно, прав,
а, может быть, мы оба неправы;
2) принцип рациональной дискуссии: мы пытаемся по мере возможности
взвесить наши за и против обсуждаемой идеи;
3) принцип приближения к истине: благодаря дискуссии мы приближа-
емся к истине и приходим к лучшему пониманию друг друга, даже
если и не приходим к единому мнению. Впрочем, общеизвестно, что
по Сократу, мы «ничего истинного» не знаем и в принципе знать не
можем, у человека есть только одно твердое истинное знание — зна-
ние о своем незнании. Наш удел — поиск истины: искать истину и не
забывать, что процесс поиска — это одновременно есть и процесс
творения нами истины;
4) принцип всеединства: истина — это не только истина логическая, но
и Добро, и Красота и Радость познания, и Истина для тебя.
Этому сократическому типу мудреца, мышления противостоит плато-
новский тип мудреца, не философа, а софократа (К. Поппер), который
149
в отличие от Сократа является «не преданным искателем мудрости, а ее
гордым обладателем»147 и, подобно дельфийскому оракулу, изрекает ее и
надменно учит ей других. Если Сократ подчеркивал, что он не мудр, не
обладает истиной, а только ищет ее, исследует и любит (что собственно и
выражает слово «философ»), то Платон, по сути, определяя философов
как людей, любящих истину, вкладывает в слово «философ» совершенно
иной смысл. «Любящий» означает для него не просто скромный искатель
истины, а гордый ее обладатель. Философ Платона приближается к все-
знанию, всемогуществу. Вряд ли существует более резкий контраст, чем
контраст между сократовским и платоновским идеалами философа. Оче-
видно, что Платон отказывается от сократовского учения о незнании и
требования интеллектуальной скромности.
Этот контраст между Учителем и Учеником сразу же бросается в глаза,
если сравнить их учения о правителе. Как Сократ, так Платон требуют от пра-
вителя обладание такой добродетелью, как мудрость. Однако это требование
трактуется ими совершенно по-ра'зному. У Сократа это требование мудро-
сти правителя означает, что правитель должен всецело осознать свое оче-
видное незнание. Следовательно, Сократ за интеллектуальную скромность.
«Познай самого себя» означает для него: «Знай, как мало ты знаешь!»
В отличие от него Платон трактует требование мудрости правителя
как требование обладать мудростью, софократии. Лишь осведомленный
диалектик, ученый-философ способен управлять. В этом, по-видимому,
смысл известного платоновского требования, что философы должны стать
правителями, а правители — образованными философами.
Это расхождение в интерпретации данного требования есть, по сути,
различие между интеллектуальной скромностью и интеллектуальной над-
менностью. Это есть также различие между фаллиблизмом — признанием
ошибочности всего человеческого знания и сциентизмом, признающим в
качестве авторитета знание и знающего, науку и ученых, мудрость и муд-
рецов. В целом Сократ и Платон Олицетворяют собой две прямо противо-
положные методологические установки, два исключающих друг друга
способа философствования — фаллибилизм (критицизм) и фундамента-
лизм, через призму которых преломляются их философские конструкции.
И это их методологическое расхождение необходимо всегда иметь в виду
для адекватного понимания созданных ими философских учений.
В отличие от своего учителй Сократа, проведшего после приобщения
к философии всю свою жизнь на площадях Афин в беседах со своими со-
гражданами, Платон вел иной образ жизни. Царившее среди знатной
афинской молодежи увлечецие Гомером, софистами привело юношу к
раннему знакомству с философской литературой, а бурный период поли-
тической борьбы в Аттике захватил его политические интересы. Но глав-
ным центром его юношески^ духовных интересов стали поэзия, музыка
и живопись, в которых во вс^й полноте и совершенстве проявились худо-
147 Поппер К. Открытое обществу; и его враги. Т. 1. Чары Платона. М.: Феникс, 1992.
С. 186.
3.4. Классическая антйчная философия
Глава 3. Античная философия
150 жественные дарования, гений и талант будущего божественного филосо-
фа. Об этом свидетельствуют дошедшие до нас отдельные фрагменты ди-
фирамб, од, трагедий, эпиграмм Платона.
Судьбоносной для двадцатилетнего Платона оказалась его встреча с
Сократом, которая «пробудила» его от поэтического сна. В круг Сократа
он был введен Критием, известным афинским политическим деятелем.
Восемь лет глубокой и сердечной дружбы с Сократом оказались для него
решающими в его духовном развитии. После смерти своего учителя, кото-
рую Платон тяжело переживал и которая произвела в нем нравственный и
умственный переворот, для него, как и для остальных учеников, началась
самостоятельная жизнь. Покинув Афины в год смерти Сократа, Платон
отправился в долгие странствования по Египту, Кирене, Южной Италии,
Сицилии. Вернувшись в Афины через двенадцать лет, сорокалетний Пла-
тон основал в предместье Афин, в роще героя Гекадема свой гимнасий,
школу, вошедшую в историю под названием Академия, учеников же этой
школы именовали академиками. Основанная Платоном Академия просу-
ществовала около 900 лет, вплоть до ее закрытия в 525 г. н. э.
В философской деятельности Платона принято выделять несколько
периодов. Первый (ранний) период — сократический. В этот период он
находился под сильным влиянием своего учителя и к нему принадлежат
диалоги первой группы: «Гиппий», «Лисид», «Хармид», «Лахет», «Аполо-
гия Сократа», «Критон», «Протагор». Основное их содержание — эти-
ческие учения. Все эти произведения отличаются чисто сократовским ме-
тодом анализа понятий с попытками найти их родовую сущность.
Второй период — переходный. Он характеризуется созданием космо-
логического учения, учения о предсуществовании и переселении души,
намечается концепция субстанционально понимаемых идей, которые на-
шли свое выражение в диалогах: «Горгий», «Ион», «Менон», «Гиппий
меньший», «Гиппий больший», «Мененксен», «Кратил».
Третий период — период зрелости. В этот период Платон окончатель-
но разрабатывает свое знаменитое учение об идеях, излагает диалектику
космоса, диалектику категорий, последовательно проводит метафизиче-
ский дуализм. Этому посвящены диалоги: «Федон», «Пир», «Федр»,
большая часть книг «Государства», «Теэтет», «Парменид», «Софист»,
«Филеб», «Тимей», «Критий».
Четвертый период — поздний. К этому периоду примыкают «Законы»
и «Послезаконие», в которых Платон пытается связать идеи с реальной
жизнью, модифицируя утопизм «Государства».
Аутентичное понимание философии Платона требует рассмотрения ее
в контексте характера того исторического Момента, в котором появилась
первая великая метафизическая система древности. Эпоха, в которую жил
и мыслил Платон, характеризуется тем моментом, когда общественные
формы великой Эллады стали обнаруживать признаки разложения, искус-
3.4. Классическая античная философия
ство упало со своей недосягаемой высоты, а сам греческая мысль оказа- 151
лась в сети всеохватывающего скептицизма.
Платон не мог смириться с такой действительностью, в которой царят
нездоровые условия человеческой жизни, и силой своего гениального ума
создал себе мир вечный и прекрасный, в котором он чувствовал себя как
дома. Материальный мир же с его изменчивыми формами и судьбами, его
страданиями и несовершенством тяготил Платона. Этот мир потускнел
при свете другого мира — высшего, незыблемого, вечного. Материальный
мир, в котором нет ничего постоянного, вечного, определенного, где всё
переходит одно в другое, где нет бытия, а есть лишь становление, вряд ли
мог быть принят за действительность. Реальность, если где и существует,
то только за пределами этого чувственного материального мира, в другом
месте. Найти эту реальность и стало основной задачей платоновской фи-
лософии. И великий древнегреческий мыслитель нашел решение этой за-
дачи в своем знаменитом учении об идеях.
Таким образом, сама древнегреческая история выдвинула основные
мотивы платоновской философии, которые и поныне царствуют в евро-
пейском мире спустя более двух с половиной тысяч лет, как они впервые
зазвучали в диалогах великого мыслителя. В этом собственно кроется од-
новременно тайна, величие и жизненность платоновской мысли.
По сообщению Диогена Лаэртского в своей философии Платон соеди-
нил учения Гераклита, Пифагора и Сократа: в понимании мира чувствен-
ных вещей он следовал гераклитовцу Кратилу, умопостигаемого мира —
пифагорейцу Архиту, а нравственного — Сократу148. У гераклитовцев он
перенял идею.о том, что в чувственном мире нет ничего неизменного. От
пифагорейцев Платон взял орфические элементы, в частности веру в бес-
смертие, в потусторонний мир и их склонность к математическому толко-
ванию мира. У Сократа же он воспринял экзистенциально-нравственную
ориентацию философии.
Впрочем, к историко-философским источникам учения Платона отно-
сятся не только указанные Диогеном. Сюда можно было бы добавить еще
целый ряд идей великих философов — досократиков: атомы-амеры Де-
мокрита, Нус (Ум) Анаксагора, бытие-мышление Парменида, Любовь—
Вражда Эмпедокла и другие.
Философия Платона по своей сути была не просто синтезом опреде-
ленных учений предшественников, а явилась итогом длительной эволю-
ции, завершившейся созданием совершенно уникальной фундаментальной
философской системы, которой доселе еще не порождал философский ра-
зум. Абстрагируясь от логического развития философии Платона, попы-
таюсь реконструировать ее завершенную форму.
3.4.3.1, Теория идей Платона
Разработанная Платоном философская система была первой в истории
европейской философии система объективного идеализма, принципиально
148 Лаэртский Диоген. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. С. 139.
Глава 3. Античная философия
152 новая для греческого мышления. Ее новизна, оригинальность заключались
в системообразующей теории, широкой известной как учение об идеях
Платона. Оно было столь необычным для греков и фактически несовмес-
тимым со здравым смыслом, что прежде чем предложить свою систему
Платон посчитал необходимым подготовить психологически читателя и
слушателя для ее восприятия. Данное при этом психологическое обосно-
вание объективного идеализма, заключенного в учении об идеях, получи-
ло в истории философии образное название пещера Платона.
Содержание ее образует приводимая Платоном в седьмой книге «Гэсу-
дарства» аллегория, в которой автор сравнивает людей, верящих в реаль-
ность чувственного мира, с теми, кто, с рождения оказавшись прикованны-
ми к столбу узниками пещеры и не имея возможности видеть проносимые
за их спиной вещи, воспринимают при тусклом свете лишь отбрасываемые
на стену пещеры движущимися вещами тени. Если кому-то из них удается
выбраться из пещеры и перед ним открывается освещенный солнечным све-
том реальный чувственный мир, то узники пещеры никак не могут поверить
его рассказу о существовании другого, за пределами пещеры мира. Чувст-
венный мир вещей уподобляется ими «тюремному жилищу»149.
Узники пещеры как раз и олицетворяют собой большую часть челове-
чества, тех людей, которые проводят всю свою жизнь в состоянии заблуж-
дения, воспринимая только тени реального. Для них тени вещей гораздо
более реальны, чем сами вещи.
Некоторые элементы теорий идей Платона могут быть обнаружены в
учениях его предшественников, в частности философии элеатов, от кото-
рых он перенял важное философское различение того, что существует по
истине и тем, что только кажется существующим, но не имеющим истин-
ного бытия.
Исходной точкой теории идей Платона является утверждение о том,
что истину можно постичь не с помощью чувств, а только с помощью ра-
зума, ибо только он способен охватить вещи, которые «действительно су-
ществуют». Такими «действительно существующими» вещами, иными
словами, истинным бытием обладают сущности вещей. Эти сущности не-
изменны, в то время как конкретные объекты чувств постоянно изменяют-
ся. Мир сущности вещей это и естььбак раз платоновский мир идей.
Для аутентичного понимания платоновской идеи следует иметь в виду,
что греческое слово «эйдос», которым обозначается идея, в буквальном
смысле означает «вид». Идея, как справедливо подчеркивает в этой связи
А. Ф. Лосев, — «то, что видно в вещи»150 151. Но в данном случае речь идет не
о внешнем виде вещи, т. е. то, что «видится» глазу, а то, что в ней усмат-
ривается умом. Именно эта, по словам Лосева, «видимая умом... сущность
вещи, ее внутренне-внешний лик, и есть идея вещи»Х5\
149 Платон. Государство. Кн. 7 И Платон. Собрание соч. в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994. С. 298.
150 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М.: Ладомир,
1994. С. 150.
151 Там же.
3.4. Классическая античная философия
Мир идей как мир сущности — это действительный и реальный мир, 153
мир бытия, мир истинный, мир совершенства. Идеи суть истинные сущно-
сти вещей и их причины, дающие им все их формы, вид и свойства. Они
присущи вещам, которые им причастны. Вместе с тем Платон отделяет
идеи от мира вещей, противополагая их последнему. Эти вечные, отделен-
ные от вещей идеи витают как бы над миром, в «занебесной сфере».
Стало быть, мир идей — это самодостаточный, существующий сам по
себе мир. Ему противостоит производный от него мир чувственных вещей
как мир кажущийся, нереальный, мир несовершенный, мир вечного ста-
новления, который, по сути, есть, всего лишь копия, тень мира идей.
Соотношение этих двух миров Платон выражает категориями «подра-
жание», «причастность» и «присутствие». Подражание есть стремление
вещей к идеям. Вместе с тем вещи причастны идее, ибо любая вещь воз-
никает через ее причастность особой сущности. Присутствие означает,
что вещи чувственного мира сходны со своими идеями, вещи присутству-
ют в идеях. Правда, у самого Платона эти отношения идей и вещи выра-
жены столь неясно, что очень трудно понять точный смысл этих катего-
рий. Так, в «Тимее» читаем: «Природа эта (природа, которая приемлет все
тела. — И. Ш.) по сути своей такова, что принимает любые оттиски...
входящие в нее и выходящие из нее вещи — это подражание вечносущему,
отпечатки по его образцам, снятые удивительным и неизъяснимым спосо-
бом»152.
Эта неясность породила множество кривотолков. Так, мысль Платона
о том, что идеи суть причины вещей, была истолкована некоторыми иссле-
дователями в том смысле, что идеи якобы буквально порождают вещи.
Безусловно, что идея никоим образом породить вещь не может: идея мо-
жет породить только другую идею, вещь может породить только другую
вещь. Если и можно говорить в данном случае о порождении то только в
том смысле, что платоновская идея, по словам М. К. Мамардашвили, «яв-
ляется интеллигибельным принципом»153, порядком, упорядочивающей
структурой, порождающей другие упорядочивающие структуры, каковы-
ми являются вещи.
Сам факт того, что каждая вещь суть копия, тень идеи этой вещи не
означает, что всякая вещь будет иметь идею, ибо идеальный мир Плат она —
это не просто мир сущностей, а царство благих сущностей. Платон, следуя
Сократу, согласно которому истинное знание есть прежде все нравствен-
ное, добродетельное знание, также подводит под царство идей нравствен-
ную основу, утверждая, что мир идей суть царство должного. Идея пони-
мается не только как сущее, но и как то, что должно быть, т. е. как идеал.
Но это идеал, который бесконечно реальнее, любой видимой, чувственной
вещи. В этом смысле идеализм Платона имеет этический корень. И чем
вещь ближе к идее, тем она реальнее и совершеннее, и, напротив, чем она
дальше отстоит от идеи, тем она менее реальна и совершенна.
152 Платон. Тимей И Платон. Собрание соч. в 4 т. T. 3. М.: Мысль, 1994. С. 453.
153 Мамардашвили М. К. Лекции по античной философии. М: АГРАФ, 1997. С. 148.
Глава 3. Античная философия
154 Мир идей Платона строго иерархичен. Идеи не просто сосуществуют
друг с другом, а находятся в отношениях подчинения (по аналогии подчи-
нения вида роду) или соподчинения (две и более идей могут входить в од-
ну родовую идею). Каждая идея включена в другую, более широкую, над
ней стоящую, и в свою очередь включает в себя другую, менее широкую,
находящуюся под нею, так что весь мир идей представляется как бы одной
сплошной цепью, в которой каждое звено входит в следующее, большее,
нежели оно само.
В «иерархии» идей высшее место Платон отводит идеям блага, истины,
прекрасного: истина, красота и добро царят в его мире идей. По Платону,
путь к истине лежит через созерцание прекрасного, а от него к прекрасным
нравам, т. е. к добру, а от них к прекрасному самому по себе, истинно-
сущему прекрасному, иначе, к идее прекрасного. Но наивысшая, по Пла-
тону, «идея есть не идея истины и не идея прекрасного, а идея блага».
«Познаваемые вещи, — читаем в „Государстве", — не только могут по-
знаваться лишь благодаря благу, но оно дает им и бытие, и существование,
хотя само благо не есть существование, оно — за пределами существова-
ния, превышая его достоинством и силой»154. Именно идея блага придает
познаваемым вещам истинность. «Правильно, — продолжает далее Пла-
тон, — считать познание и истину имеющими образ блага»155. Идея блага
есть самое важное знание, ибо без нее, по Платону, все человеческие зна-
ния были бы совершенно бесполезными.
Учение Платона об идеях не оставалось неизменным, но в течение
долгой жизни он его развивал и изменял. Уже в старости Платон попытал-
ся развить мир идей как систему чисел. Эта попытка Платона слегка на-
мечается в позднем диалоге «Филеб», главные же сведения о ней можно
почерпнуть у Аристотеля, особенно из его «Метафизики». >
Рассмотренные выше два типа знания — разумное, истинцое знание и
знание-мнение, знание мнимое получаются в результате восхождения по-
знания от постижения постоянно становящегося бытия, т. е. мира чувст-
венных вещей, дающего знание мнимое, мнения к умопостигаемому бытию
как носителю истинного знания. Однако сам переход от первого уровня
познания ко второму, согласно Платону, опосредован промежуточным эта-
пом, олицетворяемым геометрией. Стало быть, геометрия — это проме-
жуточная часть процесса познания между постигающим чувственные ве-
щи мнением и постигающим идеи знанием. Иными словами, геометрия —
мост, ведущий от мнения к знанию. Именно этим объясняется важность и
значимость геометрии в гносеологической концепции Платона, о чем сви-
детельствует широко известная всем ныне надпись на дверях Платоновой
Академии: «Не геометр — да не войдет».
Сам умопостигаемый мир структурно состоит из двух частей. Первая —
эта та его часть, которая постигается посредством условных исходных до-
пущений, каковыми являются исходные аксиоматические понятия геомет-
154 Платон. Государство // Платон. Собр. соч. в 4 т. T. 3. М.: Мысль, 1994. С. 291.
155 Там же.
3.4. Классическая античная философия
рии. Так, в 6-й книге «Государства» Платон, обращаясь устами Сократа к 155
одному из собеседников, пишет: «Тебе легче будет понять, если сперва я
скажу вот что: я думаю, ты знаешь, что те, кто занимаются геометрией,
счетом и тому подобным, предполагают в своем исследовании, будто им
известно, что такое чет и нечет, фигуры, три вида углов и прочее в том же
роде. Это они принимают за исходные положения и не считают нужным
отдавать в них отчет ни себе, ни другим, словно это всякому и без того яс-
но. Исходя из этих положений, они разбирают уже всё остальное и после-
довательно доводят до конца то, что было предметом их рассмотрения»156.
Итак, геометрия выступает в качестве предпосылочного знания на пути
постижения умопостигаемого мира при помощи рассудка, пользующегося
образными подобиями. Объектом его являются полученные субъективно
априорным путем выводы из посылок, т. е. рассудок не восходит к началу
интеллигибельного мира. Это становится возможным только с помощью
разума благодаря его диалектической способности.
Восходя от предпосылок рассудочной геометрии, оперирующей гео-
метрическими объектами, диалектический разум устремляется на вторую
часть умопостигаемого мира — объективно априорное, беспредпосылоч-
ное начало, содержание которого образует абсолютно достоверный мир
чистых идей. Но каков онтологический статус этого мира?
Мир идей Платона в отличие от вечно становящегося мира чувствен-
ных вещей — это мир истинного бытия. Вслед за элеатами Платон при-
знает истинным то, что тождественно самому себе, а тождественное себе
не изменяется, не возникает и не исчезает, неделимо, оно может только
быть, быть тождественным себе. Но то, что тождественно самому себе не
s может служить объектом познания, ибо познание — это всегда есть отне-
сение познаваемого предмета к субъекту познания. Стало быть, то, что
может быть познано, есть всегда другое.
Итак, с одной стороны, без существования нечто самотождественного
познание невозможно, с другой — познание всегда есть отнесение к дру-
гому. В контексте философии Платона эта антиномия может быть сформу-
лирована так: как тождественное самому себе (вечное, неизменное, неде-
лимое) бытие, именуемое идеей, может быть связано с другим (нетождест-
венным), каковым у Платона выступает мир чувственных вещей? Иными
словами, как бытие идеи, которая есть нечто единое, соотносится с чувст-
венным миром как множественным воплощением единой идеи? По сути в
этой антиномии ставится проблема соотношения единого и много, кото-
рой Платон посвятил диалог «Парменид».
Решая эту фундаментальную для науки проблему, Платон первым из
греков воспользовался методом, который сегодня принято называть гипо-
тетико-дедуктивным: вначале принимается какое-то допущение, из кото-
рого затем выводятся определенные следствия. Не вдаваясь в детали мно-
гочисленных гипотез (всего их восемь), выдвинутых великим греческим
мыслителем для разрешения антиномии единого и многого, отмечу, что
156 Платон. Государство // Платон. Собрание соч. в 4 т. T. 3. М.: Мысль, 1994. С. 293.
Глава 3. Античная философия
156 в ходе своих рассуждений он приходит к общему выводу о том, что только
единство многого составляет сущность умопостигаемого мира и именно
оно и есть то, что может существовать и быть познаваемым. Но это един-
ство многого есть не что иное, как единство предела и беспредельного, ут-
верждавшееся до этого пифагорейцами. Соотнесенность предела с бес-
предельным создает мерное отношение, меру, которая по сути и есть по-
средник между миром бытия (миром идей) и миром становления (миром
чувственных вещей). Но мера необходимо связана с числом. Именно число
является средством постижения чувственного мира. «Воспринявший что-
либо единое, — говорит устами Сократа Платон, — тотчас же после этого
должен обращать свой взор не на природу беспредельного, но на какое-
либо число; так точно и наоборот: кто бывает вынужден прежде обра-
щаться к беспредельному, тот немедленно вслед за этим должен смотреть
не на единое, но опять-таки на какие-либо числа, каждое из которых за-
ключает в себе некое множество, дабы в заключение от всего этого прийти
157
к единому» .
Таким образом, только посредством числа можно получить единст-
венно достоверное знание, т. е. математика как наука о числе является, по
Платону, единственно достоверной наукой. Физика же, предметом которой
выступает чувственный мир, дает лишь мнимые знания, т. е. мнения.
Хотя Платон и принял пифагорейскую идею о числе как единстве пре-
дела и беспредельного, но он придал ему иной онтологический статус. Пи-
фагорейцы, утверждавшие, что мир есть число, фактически не различали
числа и вещи. Платон же выносит число в мир идеального, т. е. в сферу то-
го, что постигается лишь мыслью. Потому для него число есть идеальная
структура. Тем самым он впервые в античной науке формирует понятие
числа, что, по словам современного физика-теоретика В. Гейзенберга, «со-
ставляет решающий шаг, выводящий человека из той сферы мира, которая
дана ему непосредственно в ощущениях, и погружающий его в сплетение
рационально постигаемых структур мышления»157 158.
Числа как идеальные образования принципиально отличаются у Платона
от математических объектов, каковыми у него выступают геометрические
фигуры. Это различие обусловлено их природой. Числа, по Платону, «до-
пустимо лишь мыслить», их нельзя воспринять чувственно. В этом смысле
они ничем не отличаются от идей. «Оно (искусство счета. — И. Ш.)9 — за-
мечает Платон, — усиленно влечет душу ввысь и заставляет рассуждать
о числах самих по себе, ни в коем случае не допуская, чтобы кто-нибудь
подменял их имеющими число видимыми и осязаемыми телами»159. И фи-
лософам для постижения истинного бытия следует заниматься этим ис-
кусством «до тех пор, пока они не придут с помощью самого мышления к
созерцанию природы чисел»160.
157 Платон. Филеб И Платон. Соч. T. 3. С. 15.
158 Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М.: Прогресс, 1987. С. 242.
159 Платон. Государство... С. 308.
160 Там же.
3.4. Классическая античная философия
Что касается геометрии, то ее предметом, по Платону, являются 157
«математические вещи», которые «можно видеть не иначе как мыслен-
ным взором». А это значит, что в своем стремлении к постижении умо-
постигаемого мира геометры устремляют свою мысль, «не на чертеж, а
на те фигуры, подобием которых он служит»161. То есть они вынуждены
пользоваться предпосылками в форме образных подобий, выраженных в
чувственных вещах. Стало быть, для Платона, природа математических
объектов двойственна: с одной стороны, они — объекты идеальные, с
другой — чувственные, имеющие свои аналоги, подобия в чувственном
мире. Понимаемые таким образом математические объекты оказывают-
ся промежуточными между умопостигаемым миром и миром чувствен-
ных вещей.
Итак, числа как предмет арифметики и геометрические фигуры как
объекты геометрии имеют разный онтологический статус: числа — это
идеальные сущности, относящиеся к сфере только чистого мышления,
геометрические фигуры — промежуточные между идеальным и чувствен-
ным мирами сущности. А потому арифметика, предметы которой целиком
и полностью принадлежат миру идей как миру истинного бытия, оказыва-
ется самой достоверной среди математических наук, геометрии же —
«второй» после арифметики математической науки — присуща относи-
тельно меньшая степень достоверности. Хотя математика Платона уст-
ремлена ввысь, ориентирована на постижение истинного бытия, всё же
она как-то причастна и к физической картине мира.
3.4.3.2. Физика
Платона изложена в диалоге «Тимей» в форме красочного космогони-
ческого мифа и это неслучайно, ибо о физике как науке о вещах, которые
суть всего лишь подобие идей, «лишь воспроизводят первообраз и являют
собой лишь подобие настоящего образа, и говорить можно не более как
правдоподобно»162. Описание того, что само по себе есть лишь подобие
чему-то, будет только правдоподобным. Иными словами, поскольку физи-
ка как наука о природе имеет дело с чувственным миром, познание кото-
рого может давать лишь мнения, то она, по Платону, не может и не должна
претендовать на статус науки. Потому предлагая свою физическую (кос-
мологическую) картину мира, Платон должен довольствоваться построе-
нием «правдоподобного мифа» о космосе.
В представленной им в этом позднем диалоге космологической кон-
цепции заметно ощущается влияние пифагорейцев, от которых он позаим-
ствовал основные представления об устройстве космоса. Но эта космо-
логия, по справедливому замечанию И. Д. Рожанского, «не была простым
пересказом пифагорейских воззрений; Платон подверг эти воззрения
существенной обработке, в результате которой возник тот классический
161 Платон. Государство... С. 293.
162 Платон. Тимей И Платон. Собр. соч. T. 3. С. 433.
Глава 3. Античная философия
158 образ космоса, считающийся одним из наиболее ярких и характерных соз-
даний эллинского духа»163.
Ценностный, этический дух, которым пронизана философия Платона,
задает и основное направление физике, задача которой — объяснить, что в
природе всё устроено наилучшим образом, объяснить, говоря о природ-
ных явлениях, «что всего лучше для каждого и в чем их общее благо»164.
Такая телеологическая физика предполагает наличие «силы, которая наи-
лучшим образом устроила всё так, как оно есть сейчас»165. Такой целевой
причиной и устроителем благостного космоса у Платона является «Ум-
демиург» (бог), который создал мир по своему образу, по подобию идеи
блага, царящей в умопостигаемом мире. Демиург представляет собой бо-
жественный разум, управляющий миром, но он не Бог-творец.
В структуре мироздания Платон выделяет три основных первоначала:
Ум — демиург (бог), как вечный первообраз космоса, материя (хора) и идеи-
образцы. Собственно у Платона есть два понятия бога: бог-футургос как
творец, создатель мира идей и бог-демиург (Ум), который творит космос в
соответствии с заданными ему богом-футургосом идеями-образцами.
Бог-демиург как устроитель, архитектор космоса создал Мировую Душу
из: 1) тождественного, соответствующего идеальному началу, идеям; 2) ино-
го (материального начала; 3) смеси тождественного и иного, которую он
распростер во всех направлениях, наполнив ею всю телесную Вселенную.
Стало быть, тело космоса как бы вовлечено в эту смесь.
Тело космоса сотворено из материи. Предложенная Платоном концеп-
ция материи, которую можно рассматривать как своеобразный синтез фи-
зического учения Эмпедокла о четырех «корнях вещей» и атомистики
Левкиппа и Демокрита, синтез, представляет собой совершенно ориги-
нальную физическую теорию, не имевшую аналогов в античной науке.
В основе данной концепции лежит мысль о том, что основу мирозда- (
ния образует неопределенная материя («хора»), или «Восприемница и
Кормилица всего сущего», способная принимать облики четырех природ-
ных стихий (Платон именует их «четыре рода») — огня, воздуха, воды и
земли. Эти стихии упорядочены с помощью образов и чисел, а именно:
состоят из мельчайших невидимых частиц, имеющих формы правильных
многогранников. Стало быть, стихии (элементы) Платона сами по себе не
являются первичными, абсолютно простыми сущностями. Этим они отли-
чаются от атомов Демокрита и Левкиппа. Различия между элементами
(стихиями) обусловлены различиями между мельчайшими частицами, из
которых эти элементы состоят. Но так же, как и атомы Левкиппа и Демок-
рита, платоновские частицы различаются между собой формами и вели-
чинами. Именно этими «первичными» качествами определяются чувст-
венно-воспринимаемые свойства четырех стихий.
163 Рожанский И. Д. Древнегреческая наука // Очерки истории естественно-научных знаний
в древности. М.: Наука, 1982. С. 236.
164 Платон. Федон И Там же. T. 2. С. 57.
165 Там же. С. 58.
3.4. Классическая античная философия
Частицам четырех элементов Платон приписывает формы четырех 159
правильных многогранников: частицы огня суть тетраэдры, воздуха — ок-
таэдры, воды — икосаэдры, земли — кубы. Тем самым Платон стремился
придать своим; частицам наиболее совершенные формы, каковыми могут
лишь формы правильных геометрических тел. В свою очередь поверх-
ность каждого многогранника может быть представлена как сочетание не-
которого числа треугольников.
Итак, встав в явную оппозицию Демокриту, Платон показал, что если
делить и дальше материю, в конце концов мы натолкнемся на математиче-
ские формы: правильные стереометрические тела, определяемые своими
свойствами симметрии, и треугольники, из которых их можно составить.
Треугольники оказываются самыми элементарными структурными едини-
цами, из которых построены вещи. Понятие же материи в границах своего
нижнего предела трансформируется, по сути, в понятие математической
формы. Этой своей мыслью о математической структуре физического ми-
ра Платон закладывает основы математической естествознания, в част-
ности математической физики, В физике и астрономии он последова-
тельно проводит свою математическую программу, полагая, что получить
достоверное знание о природном мире можно в той мере, в какой будут
раскрыта его математическая структура. Более того., перефразируя знаме-
нитые слова Галилея, можно сказать, что согласно Платону, лишь разумея
природу чисел, человеческий ум сможет «прочитать Книгу Природы, на-
писанной Богом», а тем самым приобщиться к Мировой душе и мысли,
что «Бог — математик».
Итак, благость и красота, совершенство космоса, мироздания зиждут-
ся на математической симметрии, математической форме. Однако состоя-
щая из математических форм материя сама по себе не может объяснить
эти нематериальные математические отношения. Они должны быть так же
предзаложены в мировой душе, которая обусловливает целесообразность
космического устройства. Именно мировая душа как совершенная гармо-
ния и совершенное число обусловливает математическую правильность
природных явлений. Стало быть, она есть необходимое посредствующее
звено между разумом и веществом, идеей и материей, она суть начало, че-
рез посредство которого идеи воплощаются в материи.
3.4.3.3. Психология Платона
Созданное Богом-демиургом мироздание подобно вечным образам:
мир есть вечно блаженное, существующее в бесконечном времени и соот-
ветствующее идее жизни. Платон именует мир чувственным божеством.
Дря полноты идеального мира и полного развития идеи жизни Бог сотворил
живые существа, которые он разделил на четыре вида сообразно четырем
стихиям. Первым он создал «небесный род богов» — огненные, одушев-
ленные божественные существа, которые суть боги и демоны, обладаю-
щие наибольшим совершенством. Таковыми оказываются у Платона не-
бесные тела: видимые нами звезды, планеты, включая Землю — «старейшее
Глава 3. Античная философия
160 и почтеннейшее из божеств, рожденных внутри неба»166. Затем были со-
творены живые смертные существа, среди которых первым был создан
человек.
Человеческое тело создано из заимствованных у тела космоса частиц
огня, воды, воздуха и земли. Назначение смертного тела — быть времен-
ным пристанищем для бессмертной души, которую Демиург сотворил из
той же смеси тождественного и иного, что и Мировая душа, но менее ка-
чественной, т. е. из остатков, отходов этой смеси, а потому человеческие
души по своему качеству уступают мировой душе.
Сотворив человеческие души, Бог поместил их на небесах: каждой
душе соответствует своя звезда на небе. Занебесная жизнь душ характери-
зуется тем, что они созерцают идеальный мир, насыщаясь, наполняясь
добродетельными идеями (справедливости, рассудительности), знаниями,
содержащимися в подлинном бытии. Правда, приобщаются души к иде-
альному миру в разной степени: созерцать идеи в полной мере удается
только душам богов, человеческие же души недостаточно насыщаются
ими. Впрочем, и человеческие души в разной степени приобщаются к ми-
ру идей, отсюда следует их неравенство и иерархия.
Под тяжестью идей, «забеременев» ими, души падают на землю, в мир
чувственных вещей, где они приобретают свою телесную оболочку. Прав-
да, у самого Платона выбор душой своей телесной оболочки не совсем
ясен. В одних диалогах (пример, в «Тимее», «Федоне», «Государство»)
выбор обусловлен волей Демиурга, а в диалоге «Федр» — вселение души
в тело есть результат греховного падения души. Если душа до этого вела
себя на земле достойно, твердо противилась влечениям тела, то после
смерти она вновь возвращается на свою звезду. Если же она была осквер-
нена плотью, то в наказание она переселяется в низшие души. Самым
достойным пристанищем души является мужское тело, а среди них — те-
ло философа, «поклонника мудрости и красоты», поскольку в нем преоб-
ладает разумная часть души, далее по нисходящей следует тело царя, го-
сударственного деятеля, врача и т. д. После нравственного падения души
ее временным вместилищем является сначала женское тело, затем тело
животных и птиц. С обретения душой телесной оболочки, начинается ее
земная жизнь.
Душа, заключенная в тесную телесную оболочку, с тоской вспоминает
свою небесную обитель, она рвется вон из давящей на нее клетки к царст-
ву Добра, Истины и Красоты, к небесному царству. Чем душа чувстви-
тельнее, тем сильнее ее жажда возвратиться в свою родную обитель. Не-
терпение ее растет по мере увеличения ее знаний, вместе с этим усилива-
ется ее презрение и ненависть к чувственному миру. С затаенной тоской
она ждет момента своего освобождения, одержимая страстным порывом
перешагнуть за пределы земного существования..
Итак, жизнь души в теле — страдание, мучение для нее, ибо тело для
души — темница, а потому она стремится выбраться из него. После смерти
166 Платон. Тимей. С. 442-443.
161
тела душа вновь возносится на небеса и предстает перед богиней спра-
ведливости Дике, которая должна ее подвергнуть суду и вынести ей при-
говор. «После приговора суда, — говорит Платон устами Сократа, — одни
(души. — И. Ш.) отбывают наказание, сошедши в подземные темницы,
другие же... ведут жизнь соответственно той, какую они прожили в чело-
веческом образе»167.
Душа, которая достойно вела себя в теле, может пребывать три раз
подряд в достойном для себя теле в течение трех тысячелетних круговоро-
та, после чего она возносится в занебесную сферу, «чтобы получить себе
новый удел и выбрать себе вторую жизнь — кто какую захочет. Тут челове-
ческая душа может получить и жизнь животного, а из того животного, что
было когда-то человеком, душа может вновь вселиться в человека»168.
Таким образом, Платон в своем учении о душе следует орфико-
пифагорейскому мифу о бессмертии и переселении душ, которые после
смерти тела могут вселяться как в тела людей, так и в тела животных и
растений в зависимости от того, насколько она приобщилась к подлинно-
му бытию, т. е. миру идей, миру истины, «окрыляющему» разум. То есть
телесная участь души зависит от того, насколько разуму как высшей части
души удалось одержать победу над ее низшими частями.
В структуре человеческой души Платон выделяет две части: разумная
и неразумные, каждая из которых имеет свое седалище в теле. Разумная
часть творится из остатков смеси тождественного и иного и находится в
голове. Неразумные (вожделеющие) части имеют два начала: яростное,
гневное начало, являющееся союзником разума и помещенное в груди, и
низменное начало, смыкающееся с телом и расположенное в брюшной по-
лости. Итак, душа состоит из высшей части — разумной, средней — яро-
стной (аффективной) и низшей — низменной. Бессмертна только высшая
часть — разумная. Две другие (яростная и низменная) умирают вместе с
телом. Смысл и судьба человеческого бытия зависят от того, какое из этих
начал преобладает в человеке.
3.4.3.4. Теория припоминаний
С психологией Платона тесно связана его теория познания как теория
припоминания, суть которой великий греческий мудрец выразил словами
Кебета, одного из своих собеседников: «знание на самом деле есть не что
иное, как припоминание»169 того, что «некогда видела наша душа»170. Эту
мысль Платона можно было бы истолковать с современной точки зрения
как то, что для разума существуют истины, которые, хотя и нельзя обосно-
вать никакими данными восприятия, очевидны сами собой, о неопровер-
жимом значении которых нам только следует «вспомнить».
3.4. Классическая античная философия
167 Платон. Федр И Платон. Собр. соч. Т. 2. С. 158.
168 Там же.
169 Платон. Федон // Платон. Собр. соч. Т. 2. С. 26.
170 Платон. Федр II Платон. Собр. соч. Т. 2. С. 158.
Глава 3. Античная философия
162 Своей теорией припоминания (вспоминания) Платон положил начало
традиции гносеологического априоризма в философии, которая нашла
свое дальнейшее развитие в теории врожденных идей Декарта и транс-
цендентальном априоризме И. Канта.
Связь гносеологического априоризма с учением о душе Платона обна-
руживается в том, что душа — начало, посредствующее между миром
идей и миром чувственных вещей. Предсуществование души, обладающей
знанием, обусловливает предшествование рациональной ступени позна-
ния чувственной. По Платону, это возможно потому, что, как уже упоми-
налось выше, в своей занебесной жизни души, вращаясь вокруг мировой
души, приобщаются миру идей, наполняясь знаниями. Однако, опустив-
шись на землю и приобретя телесную оболочку, душа забывает о своей
занебесной жизни. И всё же она «способна вспомнить то, что прежде ей
было известно»171. Для Платона познавать как раз и значит припоминать, а
припоминать означает, в свою очередь, «найти знания в самом себе»172,
которые были приобретены душой в потусторонней жизни. С этой точки
зрения теорию припоминания следует относить к предшествующему зем-
ной жизни существованию души, к ее первоначальной обители, где ее
жизнь была полна блаженного созерцания вечно сияющих идей.
Согласно Платону, припоминанию, нахождению знания в самом себе
способствует созерцание вещей, которые напоминают об идеях этих ве-
щей: 1) по сходству', 2) по контрасту (несходству). Выражаясь современ-
ным языком, здесь мы имеем дело с законами ассоциации по сходству и
ассоциации через противоположности. Так, припоминанию идеи пре-
красного способствуют ассоциации по сходству прекрасные вещи, ассо-
циации по контрасту — безобразные.
Таков метод восхождения к идеям путем «исступления» из души за-
бытого знания. И хотя это припоминание предполагает созерцание ве-
щей, всё же рациональная ступень познания предшествует чувственной,
ибо созерцание, восприятие вещей служат лишь поводом, вызывающим
идеи, но не их источниками. Содержание последних не заключено ни в
отдельных восприятиях, ни во всей их совокупности, разум самостоя-
тельно находит это содержание. Например, когда мы говорим о красивых
лошадях, красивых женщинах и т. д. и хотим от этих представлений пе-
рейти к понятию красоты, то это понятие не заключено в чистом виде ни
в одном из названных примеров, но все они вместе только вызывают в
нашем сознании то чистое понятие, которому ни один из них не удовле-
творяет вполне.
Таким образом, согласно Платону, те понятия, в которых заключенное
истинное познание, по своему происхождению и существу совершенно
отличны от восприятий и не могут быть выведены из них. Воспринимаемый
171 Платон. Менон И Платон. Собр. соч. Т. 1. С. 589.
172 Там же. С. 595.
3.4. Классическая античная философия
образ вещи никогда не может быть вполне подобен соответствующему ему 163
понятию, идее. Воспринимаемые образы всегда являются лишь несовер-
шенными копиями понятий. Источник этих понятий —• одно только ра-
зумное мышление. Стало быть, руководящей идеей в этом вопросе для
Платона было противопоставление мышление и восприятия, установлен-
ное великими метафизиками Гераклитом и Парменидом: общая сущность
вещей, схватываемая мышлением, разумом отлична от воспринимаемых
явлений. Разумное мышление черпает содержание своих понятий не из
восприятий, а из познающей души, способной «вспомнить», «найти зна-
ния в самой себе», которыми она обладали с самого начала, независимо от
всяких актов восприятия. Стало быть, как справедливо заметил В. Вин-
дельбанд, «знание, выражаемое понятиями, возможно только в силу того,
что идея была познана душой прежде, чем для последней, благодаря ее
соединению с телом, сделались возможными восприятия»173. Первона-
чальное, приобретенное до всякого восприятия состояние души возвраща-
ется в сознание, как только идея вызвана сходными с ней восприятиями.
В этом смысле «всякое знание, выражаемое в понятиях, есть, следова-
тельно, воспоминание»174 того, что человек познал до своего существова-
ния, связанного с телесными восприятиями.
Гносеологическое противопоставление мышления и восприятия имеет
в своей основе разделения познания на два вида: собственно знание, или
разумное понимание и мнение, основанное на восприятии. Предметом пер-
вого служит невидимый, нетелесный мир; разумное познание простирается
на идеи как на неизменное, вечное и реальное бытие. А потому это знание,
полученное посредством мышления, разума, объективно-истинное.
Познание же посредством восприятий простирается на мир чувственных
вещей. Поскольку же одна и та же вещь может восприниматься по-разному
различными субъектами, то знание, полученное посредством восприятий,
не в состоянии установить нечто неизменное, прочное и исчерпать истин-
ную природу вещей. Оно — не объективно-истинное, а только мнение —
нечто среднее между совершенным знанием и полным незнанием.
Одним из следствий/гносеологического дуализма мышления и вос-
приятия является дуализм метафизический: знание, выражаемое в поня-
тиях, познает мир, который есть и никогда не возникает; восприятие же и
мнение направлены на мир, который возникает, но никогда не есть. Пер-
вый мир — сверхчувственный мир идей, мир вечного, истинного бытия
или сущности. Второй мир — мир чувственных вещей, мир возникнове-
ния, становления. Этим двум мирам соответствует два вида знания: зна-
ние истинное и знание мнимое.
3.4.3.5. Концепция идеального государства Платона
Из всех системообразующих элементов платоновской философии
нравственным пафосом глубже всего пронизано учение о государстве и
173 Виндельбанд В. Платон. Киев, 1993. С. 72.
174 Там же.
Глава 3. Античная философия
164 обществе, которое не существует отдельно от его этики. Нравственность
для Платона есть реализация высшего блага, но это невозможно иначе, как
в государстве. Государство, таким образом, оказывается у Платона необ-
ходимым условием для достижения нравственным человеком своих идеа-
лов. Иными словами, человек может быть нравственно совершенным
лишь в правильно организованном государстве. Назначение правильного
государственного строя заключается в том, чтобы сделать граждан добро-
детельными. Эту функцию может выполнить только то государство, кото-
рое основано на принципе социальной справедливости. Но как возможно
такое государство? Ответ на этот вопрос собственно и дает платоновский
идеал государства.
Но прежде чем предложить свой социальный проект Платон анализиру-
ет существующие формы государства {тимократия — власть честолюбцев,
олигархия — власть немногих над большинством, демократия — власть
большинства, демоса, тирания — власть одного) и находит их неправиль-
ными на том основании, что лежащее в их основе социальное неравенство
не соответствует природному неравенству людей. А потому он строит свою
модель идеального государства, основанную на природном неравенстве лю-
дей. Обоснованию этого неравенства подчинены цели и задачи его проекта
построения социально справедливого государства. Но каковы пути и спосо-
бы достижения социальной справедливости в обществе и государстве?
Одним из определяющих критериев социальной справедливости слу-
жит факт того, что в обществе каждый гражданин занят своим делом. По
словам Платона, «заниматься своим делом и не вмешиваться в чужие — это,
пожалуй, и будет справедливостью»175. А показателем того, что человек за-
нят своим делом является то, что он занимается в государстве «как раз тем,
к чему он по своим природным задаткам больше всего способен»176. В свою
очередь его природные задатки определяются тем, какая часть души в нем
господствует. Если в человеке преобладает разумная часть души, доброде-
тель которой выражается в мудрости, то ему суждено быть философом,—
правителем, если же яростная (аффективная) часть, добродетелью которой
является мужество, то ему следует быть воином-стражем, и, наконец, пре-
обладанием в нем низменной (вожделеющей) части души, жаждущей богат-
ства, определяется его участь быть земледельцем-ремесленником. Главной
добродетелью сословия земледельцев-ремесленников является рассуди-
тельность, выражающаяся в их повиновении правителям.
Итак, разделение Платоном граждан на три сословия обусловлено
тремя структурными частям души. Построенное именно таким способом
государство будет добродетельным: оно мудро мудростью177 своих фило-
софов-правителей, мужественно мужеством своих воинов-стражей и бога-
175 Платон. Государство. Книга четвертая // Платон. Собр. соч. T. 3. С. 205.
176 Там же.
177 Под мудростью философов Платон разумеет скорее не знание, а нравственную доб-
лесть, выражающуюся в способности дать добрый совет о государстве в целом, овладении
«царственным искусством».
165
то трудом своих земледельцев-ремесленников, и справедливым, поскольку
все граждане в таком государстве служат ему как некоей целостности178 и
занимаются своим делом.
Понимая, что одного этого аргумента недостаточно для убеждения
граждан в необходимости подобного сословного разделения, Платон пы-
тается подкрепить свою позицию вымышленным им социальным мифом.
Суть его заключается в том, чтобы внушить гражданам государства, что
они все братья, поскольку их произвела на свет общая мать и кормилица —
земля, но вместе с тем они и неравны, поскольку бог, сотворивший их в
недрах матери-земли, вложил в одних (в правителей) золота, поэтому они
и более ценны, в других (в воинах-стражах) — серебра, в третьих (в зем-
ледельцах-ремесленниках) — железа и меди. И если граждане поверят в
этот миф, что самому Платону представляется с трудом, то они с большей
бы заботой относились и друг к другу, и к государству.
Справедливости ради, следует отметить, что внушаемое гражданам
Платоном природное неравенство людей по сути своей не наследственно.
Он не исключает возможности того, что в случае рождения у правителя
потомства с природными задатками воинов-стражей или земледельцев-
ремесленников, и, наоборот, «от серебра родится золото»179, или от земле-
дельцев-ремесленников «родится кто-нибудь с примесью золота или се-
ребра»18, то возможен их переход в надлежащее сословие при условии
соответствующего их воспитания и образования.
Третьим решающим аргументом Платона в пользу возможности соци-
ально справедливого государства является последовательно отстаиваемое
им положение о необходимости обобществления всего и вся в государстве.
В платоновском социальном проекте не предусмотрено никакой не только
частной, но и личной собственности, там всё обобществлено вплоть до жен
и детей. Эта позиция Платона объясняется тем, что главный источник со-
циального зла и несправедливости он связывает с частной собственностью.
Именно наличие частной собственности разрушает единство и целостность
государства. Ради их сохранения он упраздняет всё личное. Граждане его
идеального государства лишены всего личного: они не имеют имущества,
живут и столуются сообща, семьи как таковые упразднены. Все они вместе
должны составить одну семью и обладать одним имуществом.
В противном случае если у каждого мужа жена, дети, имущество свои,
это разобщает людей и нарушает единство и целостность государства:
«все жены этих мужей должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни
с кем не сожительствует. И дети должны быть общими,и пусть родители
не знают своих детей, а дети — родителей»181. Общность жен и детей для
3.4. Классическая античная философия
178 В угоду сохранения целостности, для пользы государства, Платон не гнушается даже и
социальной лжи и обмана, которых надлежит применять правителю как к неприятелю, так и
к своим гражданам.
179 Платон. Государство. Книга третья. С. 184.
180 Там же. С. 185.
181 Платон. Государство. Книга пятая. С. 232.
Глава 3. Античная философия
166 Платона является величайшим благом. Правда, требование «общности
жен, детей и имущества» касается только первых двух сословий, третьему
же сословию — земледельцам-ремесленникам — должны быть оставлены
частная собственность и семья, так как это существенные мотивы для ра-
боты с целью приобретения. Оба же высших сословия должны отказаться
от частной собственности и семьи, чтобы не запятнать свое служение го-
сударству. Это жертва, приносимая идее блага.
Требование «общности жен, детей и имущества» не следует понимать
буквально, поскольку в платоновском государстве отношения между по-
лами строго регламентированы и подчинены государственной пользе,
имея своей единственной целью создание наилучшего, совершенного по-
томства. Для достижения этой цели Платон определяет строго возрастные
рамки для деторождения (для женщин от 20 до 40 лет, для мужчин от 25
до 55 лет) и требует заключения священных браков, полезных для государ-
ства тем, что посредством них осуществляется отбор: «лучшие мужчины
должны... соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с са-
мыми худшими и что потомство лучших мужчин и женщин следует вос-
питывать, а потомство худших нет»182, (читай: фактически уничтожаться).
Кстати, такую же участь должны разделять и «здоровые» дети, рожденные
вне возрастных рамок, когда брачные союзы могут совершаться беспре-
пятственно, но должны быть бесплодны.
Создание чистокровной породы людей предполагает равноправие полов:
оба пола должны быть одинаково хорошо развиты, пройти одинаковую шко-
лу мусического обучения и гимнастического воспитания. В целом у Платона
женщины находятся в равном положении с мужчинами, они уступают им
только в силе, потому стражами могут быть и женщины. В этом смысле Пла-
тон был первым европейским мыслителем, у которого женщина перестает
быть просто самкой и приобретает значение человеческой личности.
Таковы, по Платону, основные способы достижения социально спра-
ведливого государства. Как видим, ради блага целого, счастья государства
он жертвует благом, счастьем кавдого гражданина. В его счастливом и
справедливом государстве никто не счастлив.
Безусловно, проект платоновского государства крайне утопичен, да и
самому величайшему древнегреческому мыслителю он представлялся
практически нереализуемым, а потому мы не находим у него никаких
конкретных предложений о путях построения такого идеального госу-
дарства. В лучшем случае Платон уповал на случай: «ведь может слу-
читься, что среди потомков царей и властителей встретятся философские
натуры... достаточно появиться одному такому лицу, имеющему в своем
подчинении государство, и человек этот совершит всё то, чему теперь не
верят»183.
Завершая реконструкцию концепции идеального государства Плато-
на, хотелось бы задаться вопросом: о каком, с временной точки зрения,
182 Платон. Государство. Книга пятая. С. 235.
183 Платон. Государство. Книга шестая. С. 282-283.
3.4. Классическая античная философия
«идеальном» государстве идет у него речь? На первый взгляд кажется, что 167
поскольку Платон предлагает нам идеал государства, то его социальный про-
ект ориентирован на будущее. Однако если пытаться искать ответ на это
вопрос в контексте ключевой для всей философии Платона теории — тео-
рии идей, то становится ясным, что речь у него идет не государстве буду-
щего, а государстве прошлого, уже давно канувшего в историю. В свете
учения об идеях наиболее совершенным, идеальным государством являет-
ся то государство, которое наименее всего отстоит от идеи государства.
Безусловно, таким обществом, государством было исторически первое го-
сударство й общество. В своем историческом развитии человечество всё
больше отходит от идеи государства и как раз самые последние, т. е. совре-
менные формы государства, которые более всего отстоят от идеи государ-
ства, оказываются наименее совершенными. Поэтому Платон не случайно
ищет образец государства в отдаленном прошлом, обращаясь к мифу.
Возможность такого толкования концепции идеального государства
Платона находит свое частичное подтверждение в рассказанном в диало-
гах «Тимей» и «Критий» мифе об Атлантиде — гигантском острове, неко-
гда счастливом государстве, погубленном богами за его пороки. Можно
предположить, что Атлантида как раз и явилась прототипом платоновского
идеального государства, которое исчезло в морской пучине в результате
невиданных землетрясений и наводнений. Более того, эта трактовка пла-
тоновского государства вполне укладывается в сложившуюся античную
традицию объяснять развитие космоса, включая и историю человечества,
циклическим образом. Атлантида для Платона есть высший предел развития
человечества по восходящей линии (его «золотой век»), она — та идеаль-
ная страна, которая более всего соответствует идее государства и в которой
наиболее полно воплотился платоновский идеал социального и государст-
венного устройства. После гибели Атлантиды развитие человечества пошло
по нисходящей линии. Рассказанный величайшим мыслителем древности
миф о некогда счастливой и сказочно богатой Атлантиде свидетельствует
о том, что Платон находился в плену своих утопических мечтаний, идеа-
лизируя великое прошлое своего народа. Этим он продолжил давнюю ан-
тичную традицию обращения к старинным преданиям и легендам о неко-
ем золотом веке, заворожившим умы его величайших современников и
предшественников.
Правда, в последнем произведении «Законы» Платон уже сам призна-
ет утопичным свой социально-политический идеал, спроектированный в
«Государстве», и предлагает новый, более реалистичный проект государ-
ства. В его основу положены: 1) религия в форме близкой народным веро-
ваниям; 2) математика с ее пифагорейскими разветвлениями, музыкой и
астрономией; 3) практическое благоразумие; 4) законность, основанная не
на сократовской добродетели, а на строгом соблюдении старинных уста-
новлений. Характерным отличием «Законов» от «Государства» является
трактовка вопроса о рабстве. В отличие от «Гэсударства» в «Законах» не-
обходимая для существования полиса хозяйственная деятельность возла-
гается на рабов или на иноземцев.
Глава 3. Античная философия
168 3.4.3.6. Значение и место философии Платона
в истории философии и науки
Платон — величайшая философская фигура не только древности, но и
всей европейской культуры в целом. Глубина и широта его кругозора, тес-
но гармонировавшие с его великим талантом художественного Мастера,
сделали философию Платона столь божественной и величавой, что свои-
ми чарами она заворожила не только античный мир, но и величайшие ев-
ропейские умы всех последующих эпох. Учение Платона столь богато по
содержанию и в нем переплелись столь разнообразные мотивы человече-
ского мышления о мире и жизни, что все последующие великие философ-
ские и ученые умы черпали из него то, что соответствовало их собствен-
ным интересам и склонностям. Самым притягательным в платонизме для
всех философов разного толка и направлений было, безусловно, его зна-
менитая теория идей. К последней обращались не только непосредствен-
ные последователи Платона, но и его критики. Самый яркий пример —
величайший ученик Платона Аристотель, который уже с самого начала
своего ученичества в Академии выступил с критикой учения об идеях, от-
крыто причисляя себя к платоникам и считая своего Учителя «неповтори-
мым человеком, которому нет равных».
После Аристотеля платонизм нашел свое дальнейшее развитие в фи-
лософии Плотина и других неоплатоников, которые усугубили религиоз-
ную и мистическую стороны учения Платона. В дальнейшем следы плато-
низма обнаруживаются в средневековой схоластике, в ренессансном фло-
рентийском неоплатонизме Н. Кузанского, в утопиях Т. Мора и Т. Кампа-
неллы, во «врожденных идеях» Р. Декарта, априоризме И. Канта, класси-
ческом идеализме Г. Гегеля. В современном философском мире идеи Пла-
тона вдохновляли таких философов как А. Уайтхед, Н. Гартман, К. Поппер,
в частности его мир-три.
Но влияние философии Платона более всего ощущается в современ-
ной науке. Своими догадками о структуре мироздания, своим структурно-
геометрическим складом мышления, провидческим умом, прозрением
Платон привлек к себе внимание многих выдающихся современных физи-
ков, которые расценили его картину мира как одну из самых примечатель-
ных в истории античной науки. Характерны в этом смысле высказывания
одного из создателей квантовой механики, выдающегося физика-теоретика
В. Гейзенберга, который писал: «Сходство воззрений современной физики
с воззрениями Платона и пифагорейцев простирается далеко. Элементар-
ные частицы, о которых говорится в диалоге „Тимей“, ведь это в конце
концов не материя, а математические формы... В современной квантовой
теории едва ли можно сомневаться в том, что элементарные частицы в ко-
нечном счете суть математические формы... Следовательно, современная
физика идет вперед по тому же пути, по которому шли Платон и пифаго-
рейцы»184. Кроме того, Гейзенберг, указывая на ту огромную роль, которую
184 Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М.: Наука, 1989. С. 36-37.
169
, сыграл платоновский «Тимей» в формировании его мировоззрения, отме-
чал: «Важнейшим результатом того чтения (речь идет о „Тимее“. — И. Ш.)
явилась, пожалуй, убежденность, что если мы хотим понять материальный
мир, то должны знать что-то о его мельчайших частях»185. И далее: «Уже
тогда (при чтении „Тимея“. — И. Ш.) у меня сложилось убеждение, что
вряд ли возможно продвинуться в современной атомной физике, не зная
греческой натурфилософии»186.
В качестве фундаментальных провидческих идей, догадок Платона,
привлекших пристальное внимание современных физиков, были, во-пер-
вых, догадка о том, что каждый элемент состоит из некоторого типа мель-
чайших частиц, определяющего свойства этого элемента; во-вторых, до-
пущение, что различия между этими элементами обусловлены их внут-
ренней структурой, которая может подвергаться изменениям.
Эти интуитивные догадки Платона, в частности вопрос о наиболее
элементарных структурных единицах физического мира, решение которо-
го у него носило чисто спекулятивный характер, нашли свое подтвержде-
ние, а затем научное обоснование и решения в современной физике эле-
ментарных частиц. Кроме того, на поставленные им «верные великие во-
просы» современная физика дала ответ так же в пользу Платона. По сло-
вам Гейзенберга, современная физика показала, что «мельчайшие единицы
материи в самом деле не физические объекты в обычном смысле слова,
они суть формы, структуры или идеи в смысле Платона, о которых можно
говорить однозначно только на языке математики. И Демокрит, и Платон
надеялись с помощью мельчайших единиц материи приблизиться к „еди-
ному“, к объединяющему принципу, которому подчиняется течение мировых
событий. Платон был убежден, что такой принцип можно выразить и по-
нять только в математической форме... По сути дела, здесь уже предвос-
хищена вся программа современного точного естествознания»^7. И далее:
«Платон был прав, когда верил, что в средоточии природы, где речь идет о
Мельчайших единицах материи, мы находим в конечном счете математиче-
ские симметрии... Если постижения современной физики элементарных
частиц сравнивать с какой-либо из философий прошлого, то речь может
идти лишь о платоновской философии; в самом деле, частицы современ-
ной физики суть представления групп симметрии — этому нас учит кван-
товая теория, — и, стало быть, частицы аналогичны симметрическим те-
лам платоновского учения»188.
3.4.4. Философия Аристотеля
Аристотель Стагиритский (384-322 гг. до н. э.) — величайшая фигура
древности, которой завершается античная философская классика. Аристо-
тель, по словам В. Виндельбанда, «был призван к тому, чтобы с величайшей
3.4. Классическая античная философия
185 Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М.: Наука, 1989. С. 144.
186 Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М.: Прогресс, 1987. С. 40.
187 Там же. С. 118,272.
188 Там же. С. 119,173.
Глава 3. Античная философия
170 систематичностью заключить собой всё умственное движение греческой
философии»189. Его философия всеобъемлющим образом заключала в себе
всё знание того времени. Кругозор этого мыслителя был столь широк и
многогранен, что не было ни одной сферы человеческого знания, которую
бы он не затронул. В достойной удивления всесторонности своих трудов
Аристотель является воплощением греческой науки. С его именем связано
создание многих наук, таких как метафизика, этика, психология, биология,
физика, риторика и др. Но самое великое его творение, его непревзойден-
ное детище — логика, которая по праву носит его имя. Правда, понима-
лась она им не как отдельная, самостоятельная наука, а всего лишь как ор-
ганон (средство, способ) которым должны пользоваться все науки.
Сочинения Аристотеля не сохранились так полно и хорошо, как сочи-
нения Платона. До нас дошла только часть его более поздних произведе-
ний, которые носят характер скорее черновых работ, настолько они не-
брежно подготовлены. Под именем Аристотеля до нас дошло собрание со-
чинений, которое было составлено к изданию перипатетиком Андроником
Родосским около 50-60 года до н. э.
В отличие от работ Платона, написанных художественным языком, со-
чинения Аристотеля представляют собой по форме научные труды в бук-
вальном смысле этого слова, которые написаны в жанре научных и фило-
софских трактатов. Аристотель — великий мастер теоретического анализа,
в котором в одинаковой мере гармонично сочетался дар настоящего учено-
го и глубокой философской интуиции. Благодаря своим исключительным
дарованиям он один сделал в науке больше, чем многие века после него.
Весь свод произведений Аристотеля принято делить по литературно-
му характеру на три различных класса:
1) Произведения им самим опубликованные и предназначенные для ши-
рокого круга читателей. К ним относятся не сохранившиеся диалоги,
которые были написаны Аристотелем в бытность его в Академии и
благодаря которым он приобрел славу образцового писателя. Среди
наиболее известных диалогов можно назвать: «О философии», в кото-
ром уже содержалась критика учения об идеях, «Об идеях», «О пифа-
горейцах», «Эвдем», или «О душе», где Аристотель придерживается
платоновой доктрины знания как припоминания и в целом разделяет
идею бессмертия души своего учителя.
2) Сборники, а именно отчасти критические извлечения из научных со-
чинений, отчасти собрания фактов натуралистического, литературно-
исторического содержания, которыми Аристотель пользовался не без
помощи своих учеников, как материалом для своих научных изыска-
ний и для своего преподавания. Собранный им самим и его учениками
огромный материал свидетельствует об энциклопедической разносто-
ронности, с которой Аристотель руководил научной работой своей
школы. Эти сборники, к сожалению, также бесследно пропали.
189 Винделъбанд В. История древней философии. Киев: Тандем, 1995. С. 192.
3.4. Классическая античная философия
3) Научные сочинения, предназначенные для преподавательской деятель- 171
ности и составившие основу лекций, которые Аристотель читал в Ли-
ке, и свод дошедших до нас его произведений. Эти научные труды
принято разделять с точки зрения их содержания на несколько групп:
• логические {«Первая аналитика», «Вторая аналитика», «Топика»,
«Категории», «Опровержение софизмов», «Об истолковании»;
позднее эти сочинения были объединены под общим названием
«Органон»);
• собственно философские («Метафизика»190);
• физические («Физика», «О небе», «О возникновении и уничтоже-
нии», «Метеорологика»);
• биологические («История животных», «О частях животных»,
«О происхождении животных», «О движении животных»);
• психологические (трактат «О душе»);
• этические («Никомахова этика», «Евдемова этика», «Большая
этика»);
• политические («Политика» и подготовительные работы к ней под
общим названием «Политии», в которых были изложены 158 госу-
дарственных устройств у эллинов и варваров);
• искусствоведческие («Риторика», «Поэтика»).
Сам список сочинений Аристотеля свидетельствует о его отличии от
Платона, ибо интересы великого Стагирита лежат в сфере науки и эм-
пирических исследований.
Основной философский труд Аристотеля «Метафизика» состоит из
14 книг, соединенных между собой чисто внешним образом и представляет
собой собрание всех найденных посмертных работ Стагирита, относив-
шихся к «первой философии». Наибольший интерес представляют совер-
шенно самостоятельная пятая книга — это первый в истории философии
словарь философских терминов, а также третья, четвертая, шестая,
седьмая и восьмая книги, которые составляют одно цельное исследование
по основным метафизическим вопросам, образуя тем самым ядро «Ме-
тафизики».
В философской деятельности Аристотеля можно выделить два основ-
ных периода: академический и ликейский. Первый период относится к то-
му времени, когда Аристотель пребывал в качестве слушателя и ученика
платоновской Академии. В этот период начинающий философ во всем
подражал своему Учителю и писал диалоги, в которых он сообщал мнения
других философов. От этих диалогов до нас дошли лишь отдельные фраг-
менты. Цицерон и другие писатели восхищаются богатством и красотой
стиля Аристотеля и хвалят сочинения этого период «за золотой поток
красноречия», чего уже нельзя сказать о сочинениях второго —ликейского —
периода, которые хотя и носят порой характер черновых работ, но всё же
190 Слово «метафизика» не было известно Аристотелю, оно было введено Андроником
Родосским, который при классификации труцов Аристотеля поместил все сочинения по
«первой философии» после его физики — буквально «метафизика».
Глава 3. Античная философия
172 в целом четко и однозначно выражают философскую позицию зрелого
Аристотеля. Этот период характеризуется тем, что наметившееся уже в
конце академического периода теоретическое расхождение «самого пре-
данного из учеников Платона» со своим учителем завершается формиро-
ванием и развитием Аристотелем собственной самостоятельной философ-
ской системы. Справедливости ради следует заметить, что, несмотря на
резкие возражения Стагирита против учения об идеях, всё же, как спра-
ведливо заметил Э. Целлер, «его философия в целом гораздо ближе и ре-
шительнее определяется его зависимостью от Платона, чем его расхожде-
ние с ним»191.
З.4.4.1. Критика Аристотелем теории идей Платона
Реконструкцию философии Стагирита было бы логично начать с кри-
тики им учения об идеях Платона, ибо ею задается и определяется, по су-
ти, его общая философская позиция. В отличие от своего учителя, который
полагал объективным, самодостаточным мир идей, являющийся первич-
ным по отношению к миру чувственных вещей, Аристотель, хотя и при-
знает существование мира идей, тем не менее, считает, что, идеи, если и
существуют, то только вместе с вещами и в вещах. Тем самым он утвер-
ждает их единство. Эта некоторая неопределенность позиции Аристотеля
в решении данного вопроса оказалась судьбоносной для всей его филосо-
фии, ибо такого рода неопределенность, умеренность, усредненность про-
слеживается в решении не только фундаментальных метафизических, но и
научных проблем. При этом он всегда руководствовался золотым прави-
лом — правилом «золотой середины».
Правда, справедливости ради, следует заметить, что, несмотря на об-
щий критический настрой Аристотеля по отношению к теории идей Пла-
тона, он так и не смог окончательно порвать с ней. Следы платонизма об-
наруживаются у него, когда речь идет о вечных, метафизических сущно-
стях, которые должны существовать необходимым образом. Но он отрица-
ет реальность таких сущностей, как общие понятия. Они не имеют от-
дельного, самостоятельного бытия. Общее, имеющееся в единичных ве-
щах, неотделимо от этих вещей.
Итак, существенное отличие философии Аристотеля от философии
Платона следует видеть в том, что он отвергает возможность существова-
ния идей отдельно от вещей.
Этой своей позицией Аристотель, по сути, преодолевает ту демарка-
ционную линию, которая разделяла мир идей и мир чувственных вещей
Платона. Восстановлением онтологического статуса чувственного мира
Стагирит не только отдал должное изменчивому, преходящему чувст-
венному миру, но и вернул фактически грекам уважительное отношение
к миру вещей, с которого начиналась ранняя греческая философия (натур-
философия) и которое затем было подорвано и окончательно разрушено
Платоном. Именно эта единящая мир идей и мир вещей мысль великого
191 Целлер Э. Очерк истории греческой философии. С. 158.
173
греческого энциклопедиста образует ядро его философской позиции. В со-
ответствии с ней Аристотель намерен преобразовать платоновскую фи-
лософию познания в теорию, объясняющую мир явлений, т. е. чувствен-
ный мир.
3.4.4.2. Предмет философии и учение о четырех
первоначалах (первопричинах) сущего Аристотеля
Примирение учения об идеях с эмпирическим миром Аристотель осу-
ществил в своей метафизике, главным образом, в учении о сущности. Имен-
но категория сущности, или сущности образует, по Аристотелю, предмет
метафизики, или так называемой «первой философии». «Первая филосо-
фия» — это наука о метафизических сущностях, сущностях вечных и неиз-
менных. Как наиболее возвышенная из наук метафизика исследует первые,
или высшие начала, причины, первоначала, первопричины Бытия. Позна-
ние главных принципов Бытия и есть высшая мудрость. Стало, быть, она
не ставит перед собой утилитарных целей, т. е. не стремится извлечь какой-
либо практический результат, напротив, ищет знания ради знания.
Такая наука, которая стремится к знанию вообще — это наука, возни-
кающая из удивления. Эта наука и есть философия. Она возникает из же-
лания понять, как устроен мир, а не из стремления получить пользу от
знаний. Поэтому метафизика, по мнению Аристотеля, является мудростью
по преимуществу, а философ — это человек, который стремится познать
первопричину и природу реальности ради самого знания.
Вся метафизика Аристотеля вращается вокруг вопроса о сущем, с по-
пыткой разобраться в сущем. «Вопрос о том, что такое сущее, — уточняет
Аристотель, — это вопрос о том, что такое сущность»192.
По мнению Аристотеля, о сущности можно говорить, по крайней ме-
ре, в четырех основных значениях: 1) сущность — суть бытия; 2) сущ-
ность — как субстрат; 3) сущность как общее; 4) сущность как род193. Что-
бы выбрать из этих основных значений сущности, наиболее адекватное,
Аристотель их подвергает испытанию посредством критерия сущности.
Он полагает, что истинно сущее должно отвечать двум следующим крите-
риям: 1) сущее должно быть мыслимым; 2) сущее должно обладать само-
стоятельным существованием. Но на самом деле эти два критерия исклю-
чают друг друга, ибо то, что обладает самостоятельным бытием, сущест-
вует как единичное. Но последнее не отвечает первому критерию, так как
единичное не выразимо понятием. Чтобы каким-то образом совместить
эти два критерия, Аристотель пытается найти такую сущность, которая бы
обладала минимально самостоятельным существованием и была бы ми-
нимально выразима в понятии.
Пропустив указанные выше значения сущности через эти два крите-
рия, он приходит к выводу, что ни субстрат, ни общее, ни род не отвеча-
ет предложенным критериям. Последним соответствует только категория
3.4. Классическая античная философия
192 Аристотель. Метафизика//Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1975. С. 188.
193 Там же. С. 189.
Глава 3. Античная философия
174 сущности, ибо она означает в общей форме то, что способно к самостоя-
тельному существованию. Стало быть, искомой сущностью оказывается
то, что было обозначено как суть бытия, сущность любой вещи.
Содержание и суть категории сущности Аристотель раскрывает в учении
о четырех первоначалах сущего, выраженном в сжатой форме так: «О при-
чинах говорится в четырех значениях: одной такой причиной мы считаем
сущность, или суть бытия вещи (ведь каждое „почему" сводится в конеч-
ном счете к определению вещи, а первое „почему" и есть причина и нача-
ло); другой причиной мы считаем материю, или субстрат...; третьей — то,
откуда начало движения; четвертой — причину, противолежащую послед-
ней, а именно „то, ради чего", или благо (ибо благо есть цель всякого воз-
никновения и движения)»194.
Итак, первоначалами, первопричинами сущего являются, по Аристоте-
лю: 1) форма, или формальная причина, которая отвечает на вопрос: что
это, в чем суть вещи?; 2) материя, или материальная причина, отвечаю-
щая на вопрос: из чего, из какого материала сделана вещь?; 3) движение,
или движущая причина, которая говорит о том, откуда начало движения?;
4) цель, или целевая причина, отвечающая на вопрос: для чего, ради чего?
Формальная причина, ил и форма вещи — это универсальный элемент
вещи, который ум абстрагирует и выражает в формальной универсально-
сти. Каждая конкретная чувственно воспринимаемая вещь — это индиви-
дуальное бытие, состоящее из материи и формы. Форма вещи — то, что
делает вещь вещью, делает ее именно этой, а не другой вещью, образует
ее суть. Формальный элемент бытия вещи предшествует материи, тому
материалу, из которого вещь состоит. Если форма осуществляется в дейст-
вительности, совпадает с нею, то материя, напротив, сама по себе еще не
есть то, что из нее впоследствии становится; но она должна иметь способ-
ность стать такою: она есть потенция.
Такого рода материю Аристотель именует первоматерией, которая
есть нечто во всех отношениях неопределенное, неограниченное, всеоб-
щий субстрат, чистая потенция, которая в действительности никогда не
существует отдельно от какой-либо формы, но скрывается за всеми види-
мыми формами, как возможность, В ней лишь заложена возможность
стать вещью. И лишь после того как эта материя реализует свою форму
она становится действительной вещью. Оформленную материю Аристо-
тель называет последней материей.
Форма, напротив, обусловливает всевозможные действительные свой-
ства, всякое конкретное образование. Но при своем различии материя и
форма соединены нераздельно, предполагают друг друга.
В этом соотношении формы и материи определяющей является первая:
действительность, т. е. форма, по Аристотелю, первичнее возможности,
т. е. материи. Так, находящийся в чреве матери человеческий эмбрион пред-
ставляет собой лишь материал для будущего человека, в нем лишь заложена
возможность стать человеком. Эмбрион обладает возможностью полностью
194 Аристотель. Метафизика И Аристотель. Сочинения в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1975. С. 70.
175
реализовать свою форму, что и происходит в момент его появления на бе-
лый свет. Только с полной реализацией формы, т. е. с момента рождения
человеческий эмбрион из возможности становится действительностью,
действительным человеком, обретшим свою суть, являющейся общей для
всех людей. Форма, суть человека — одна и та же у всех людей, различие
между ними лишь в материи, которая индивидуализирует людей. В этом
смысле материя, по Аристотелю, есть принцип индивидуализации.
Форма, действительность первее возможного, материи как во времен-
ном, так и логическом смысле, поскольку действительность — та цель, для
достижения которой существует возможность. Различие между возможно-
стью и действительностью приводит Аристотеля к выделению ступеней
существования: существование возможности («бытие в возможности») и
существование действительности («бытие в действительности»), ибо ясно,
что объект, осуществившийся по отношению к своему состоянию до, об-
ладает способностью стать другим, т. е. перейти в состояние после. Так,
каменная глыба, вырубленная из скалы, находится в состоянии осуществ-
ления по отношению к тому временному моменту, когда она была еще ча-
стью скалы, и в состоянии возможности по отношению к дому, который
может быть выстроен из нее.
С введением нового промежуточного бытия — «бытия в возможно-
сти» — Аристотель получил возможность обращать внимание не только на
то, что вещь есть в своей сущности, но и на то, что с ней может быть или не
быть, «приключиться» или «не приключиться», на ее акциденции. То есть
акциденции есть выражение потенциального бытия: того, что существует
лишь в возможности, того, что еще нет, но может существовать в действи-
тельности. «Если же элементы существуют в возможности, — замечает
Аристотель, — то вполне допустимо, чтобы ничего сущего не было. В са-
мом деле, бытием в возможности обладает и то, чего еще нет: ведь возника-
ет то, чего нет, но не возникает то, бытие чего невозможно»195. И наоборот:
«сущее в возможности может и не быть [в действительности]»196.
Таким образом, «бытие в возможности» не отделено непроходимой
пропастью от действительного бытия. Оно включает лишь то, что способ-
но реализоваться в действительности. Можно сказать, что потенциальное
бытие — это «царство теней» еще не родившихся вещей, но могущих ро-
диться путем придания им формы, т. е. сути бытия.
Для перехода из одного состояния существования к другому необхо-
димо внешнее воздействие, действующая причина. Иными словами, по-
мимо формальной и материальной причин, необходима еще и движущая
причина. Всякий переход от возможности к действительности подчиняет-
ся движущей причине. И если всякий изменяющийся объект, всякое ста-
новление нуждается в источнике движения, то весь мир в целом нуждается
в некотором Перводвигателе как источнике вечного движения. Этот Перво-
двигатель, вызывающий изменения, сам остается неизменным, неподвижным,
3.4. Классическая античная философия
195 Аристотель. Метафизика... С. 118.
196 Там же. С. 307.
Глава 3. Античная философия
176 является чистым действием. А если он есть чистое действие, рассуждает
далее Аристотель, то он нематериален, ибо материальность всегда вклю-
чает в себя возможность измениться. Таким нематериальным Перводвига-
телем и оказывается Бог. Бог есть первая причина движения, начало всех
начал, причина всех причин.
Бог Аристотеля является движущей, действующей причиной потому,
что он служит и конечной, целевой причиной. Форма есть не только сущ-
ность вещи, но и ее внутренняя цель и вместе с тем та сила, которая осу-
ществляет эту цель. Всё возможное стремится к своему осуществлению,
вся материя стремится к форме, к бытию, к благу как завершению и осу-
ществлению конкретной потенции, ее энтелехии. Поэтому форма является
конечной целью, к которой стремится всё существующее. Природа дейст-
вует бессознательно, по какому-то внутреннему стремлению к цели.
Таким образом, Бог Аристотеля есть верховное, конечное понятие его
метафизики, в котором совпадают начала движущей, целевой и формаль-
ной причин. Бог как форма всех форм, как невещественная форма проти-
востоит материи. А потому материальная причина несводима к другим.
Движущая, целевая и формальная причины могут быть сведены к одной —
божественной. Бог оказывается триединой причиной: в качестве фор-
мальной причины он — вместилище всех метафизических сущностей,
суть бытия; в качестве движущей причины бог — перводвигатель, кото-
рый сам неподвижен, но «движет как предмет желания и предмет мыс-
ли»197; в качестве целевой он движет всё к благу.
Бог не связан только с материальной причиной, ибо он лишен материи
и тем самым отделен от всего индивидуального, материального. Посколь-
ку всё материальное существует как возможность, а бог нематериален, то
он есть чистая, высшая действительность.
Отделенный от мира чувственных вещей бог имеет предметом своей
мысли самого себя. Поэтому Аристотель определял бога как ум, который
«мыслит сам себя... и мышление его есть мышление о мышлении»198.
Стало быть, бог — есть чистое мышление, которое вечно мыслит самое
себя. Более того, бог не может иметь объекта познания вне самого себя,
ибо это означало бы, что у него есть цель за пределами самого себя. Поэто-
му он знает только о самом себе. Это мыслящий самого себя бог. А мышле-
ние о мышлении, как известно, есть логика. Стало быть, бог Аристотеля —
это своеобразный логик.
Итак, на основной вопрос метафизики, что есть сущее, Аристотель
отвечает: сущее — это мыслящий сам себя бог. А поскольку, по Аристоте-
лю, философия, точнее, «первая философия», есть наука о сущем, то она
оказывается по сути наукой о том, как можно мыслить то, что мыслим.
Иными словами, философия есть мышлении о мышлении. Таковым в ко-
нечном итоге оказывается предмет философии для Стагирита.
197 Аристотель. Метафизика. С. 309.
198 Там же. С. 316.
3.4.4.3. Физика Аристотеля
Что касается «второй философии», т. е. физики Аристотеля, то ее
предметом являются сущности физические, которые телесны, преходящи,
изменчивы и подвижны. Физика рассматривает то, что движется, и то, что
телесно. Ее предмет — природа, природные сущности, изучаемые с точки
зрения их движения. Стало быть, физика как наука о природе изучает при-
сущие природным сущностям изменение и движение А потому и главной
проблемой физики Аристотеля оказывается проблема движения.
Аристотелевская физика как наука о движении природных тел являет-
ся, по сути своей, наукой качественной, ибо она исследует свойства и на-
чала вещей, поскольку эти же вещи находятся в движении.
Учение о движении образует ядро аристотелевской физики как науки
о природе, потому что, по словам Стагирита, «природа есть начало движе-
ния и изменения... незнание движения необходимо влечет за собой незна-
ние природы»199. Для выяснения сущности движения Аристотель вводит
целый ряд научных понятий, среди которых основными являются «непре-
рывность», «бесконечность», «место», «пустота», «время». Кроме того, он
прибегает к фундаментальным понятиям своей метафизики — «возмож-
ность» (потенция) и «действительность» (энергия.)
В отличие от Платона, который абстрагировался от предмета движе-
ния, т. е. определял движение вообще, Аристотель рассматривал движение
как движение чего-то200, движение «от» — «к». В результате он определя-
ет движение так: «Движение есть действительность существующего в
возможности, поскольку [последнее] таково...»201 Стало быть, движение
присуще сущему, в котором Аристотель различает несколько его родов:
сущность, количество, качество, место. В соответствии с ними он выделя-
ет четыре вида движения: в отношении сущности — возникновение и
уничтожение, в отношении количества — рост и уменьшение, в отношении
качества — качественное изменение и в отношении места — перемещение.
Между этими видами движения Аристотель устанавливает некоторую ие-
рархию, первое место в которой он отводит перемещению, опосредующему
все остальные виды движения.
В пользу первичности перемещения Стагирит выдвигает два основных
довода. Во-первых, перемещение связано с вечно-сущим, первой движу-
щейся сущностью — небом, поскольку движение неба есть условие воз-
можности всякого движения и изменения в природе. Во-вторых, сущност-
ной характеристикой движения является его непрерывность, а непрерыв-
ное движение может быть только перемещением как наилучшим из всех
типов движения.
Итак, непрерывность и есть, по Аристотелю, условие и основа движе-
ния. Следует заметить, что это понятие занимает особое место в физике
177
3.4. Классическая античная философия
199 Аристотель. Физика I/ Аристотель. Соч. Т. 3. С. 103.
200 «...движения помимо вещей не существует». Там же.
201 Там же. С. 104.
Глава 3. Античная философия
178 Аристотеля. В нем, как фокусе, преломляется не только решение Стагири-
том проблемы движения, но и построение физики как науки. Оно является
концептуальным стержнем, на котором зиждется вся аристотелевская фи-
зика, и в нем наиболее полно выражается «физикализм» мышления Ари-
стотеля.
Учение о непрерывности Стагирита возникло на основе теоретических
достижений греческой математики и размышлений Зенона Элейского,
Анаксагора, Демокрита и других ранних греческих мыслителей. Смысл и
содержание идеи непрерывности Аристотель раскрывает в применении к
пространству, движению и времени. Поскольку, по словам Стагирита,
«ничто непрерывное не может состоять из неделимых частей»202, то и
пространство, и время, и движение слагаются из делимых частей. Такая
позиция дает Аристотелю возможность избежать тех парадоксальных си-
туаций, с которыми столкнулся Зенон в своих рассуждениях о невозмож-
ности движения. В них, напомню, пространство, время и движение мыс-
лятся как состоящие из неделимых. Свое возражение против парадоксов
Зенона Стагирит формулирует так: «По не имеющему частей [пути]... ни-
что не может двигаться, а сразу становится продвинувшимся, тогда дви-
жение будет состоять не из движений, а из [мгновенных] перемещений и
не двигавшееся сразу окажется продвинувшимся, ибо путь был пройден
без прохождения. Следовательно, можно будет прибыть куда-нибудь, ни-
когда не проходя [пути]; прошел его, не проходя его»203.
Таким образом, условиями возможности и мыслимости движения для
Аристотеля оказывается непрерывность пути, времени и самого движуще-
гося тела. Последнее тоже имеет величину. Кстати, этим аристотелевская
физика, ориентированная на реальные движения природных тел, принципи-
ально отличается от механики Галилея и Ньютона, имеющей дело с движе-
нием идеализированных объектов, движением «материальной точки».
Однако, если последовательно до конца проводить идею непрерывно-
сти, то она с необходимостью сталкивается со следующей трудностью: по-
скольку всякое движение происходит во времени, а всякий отрезок времени
в силу своей непрерывности делим до бесконечности, то движение никогда
не сможет начаться. Аристотель, пытаясь преодолеть эту трудность, фор-
мулирует на первый взгляд парадоксальное, но логически необходимое по-
ложение: «...ни в том, что изменяется, ни во времени, в течение которого
происходит изменение, нет ничего первого»204. То есть начало движения и
изменения мыслить невозможно в силу бесконечной делимости всякой ве-
личины и всякого изменения. То же самое относится и к «концу» движе-
ния: никакой вид движения не имеет «первого в отношении конца».
Итак, Аристотель вынужден допустить отсутствие первого момента —
как сначала, так и с конца. Этот принцип «отсутствия первого» находит
свое завершение в космологии Стагирита. В соответствии с этим принципом
202 Аристотеле Физика... С. 181.
203 Там же.
204 Там же. С. 191.
179
Аристотель не признает ни начала, ни конца мира. Предлагаемая им мо-
дель космоса в целом находится в русле сложившейся к этому времени
греческой традиции. Поскольку мир не имеет ни начала, ни конца, то Все-
ленная вечна, а стало быть, и неизменна. Поэтому у Аристотеля нет кос-
могонии. В этом отношении он занимает особое место в греческой науке.
Для Аристотеля мир был столь же вечен, как и его причина. Изначально,
на протяжении бесконечного времени космос существовал во всем своем
совершенстве. Земля — центр Вселенной, она шарообразна и неподвижна.
Центральное положение Земли в пределах сферического космоса было
для Аристотеля необходимым, так как иного не допускала его концепция
движения. Движение тела есть перемена положения относительно другого
тела. Небесная сфера не может перемещаться относительно тела, находя-
щегося за ее пределами, ибо там уже нет никакого тела в силу ограничен-
ности Вселенной. Остается допустить, что движение осуществляется от-
носительно центрального тела, каковым является у Стагирита Земля.
> Космос делится на два мира — мир подлунный, состоящий из четырех
природных стихий, и надлунный мир, структурно представленный пятым
элементом — эфиром. В надлунном мире царит гармония и совершенство,
там нет ни возникновения, ни уничтожения, небесные тела вечны и неиз-
менны, им присуще круговое равномерное движение. Для подлунного же
мира характерны изменения: возникновение и уничтожение, качественное
изменение, увеличение и уменьшение, перемещение, но неравномерное,
дискретное и не по кругу.
В целом можно сказать, что космология Аристотеля представляет со-
бой самое слабое звено в общей цепи его естественно-научных представ-
лений, она ненаучна даже для его времени. В эпоху Античности космоло-
гическое учение Аристотеля не стало общепринятым, а потому его можно
было бы рассматривать как одну из возможных картин мира. Но уже в
культуре Средневековья в силу непререкаемого авторитета перипатетической
философии оно было возведено в догму, что, безусловно, отрицательно
сказалось на развитии научной мысли. Не случайно во время первой на-
учной революции — научной революции XVII в. — космология Стагирита
оказалась той частью его общей теоретической системы, от которой ново-
европейская наука отказалась раньше всего, а позже и от его физики. Впро-
чем, сегодня интерес к физике Аристотеля значительно возрос. Так, по сло-
вам великого физика-теоретика В. Гейзенберга, «понятие возможности,
игравшее столь существенную роль в философии Аристотеля, в современ-
ной физике вновь выдвинулось на центральное место. Математические за-
коны квантовой теории вполне можно считать количественной формули-
ровкой аристотелевского понятия „дюнамис“ или „потенция"»205.
Кроме физики ко «второй философии», изучающей сущее, Аристотель
относит математику. Последнюю роднит с «первой философией», т. е. ме-
тафизикой то, что она также исследует неподвижные сущности. Вместе с
тем математика принципиально и отличается от метафизики, ибо изучаемые
3.4. Классическая античная философия
205 Гейзенберг В. Шаги за горизонт... С. 223.
Глава 3. Античная философия
180 ею сущности не существуют отдельно, а даются в материи, что сближает
ее с физикой.
Изучаемые математикой предметы не являются сущностями, поскольку
они не имеют самостоятельного существования, но они не существуют и в
чувственных вещах, «...математические предметы, — подчеркивает Ари-
стотель, — суть сущности не в большей мере, чем тела... они первее чувст-
венно воспринимаемых вещей не по бытию, а только по определению и...
они не могут каким-либо образом существовать отдельно... а так как они...
не могут существовать и в чувственно воспринимаемом, то ясно, что либо
они вообще не существуют, либо существуют каким-то [особым] обра-
зом...»206. Стало быть, математические объекты имеют особый онтологи-
ческий статус: они, по мнению Стагирита, находятся не в себе самом, а в
другом. Они не имеют реального бытия, а представляют собой продукт
мысленного выделения определенного аспекта физического мира. То есть
математические объекты возникают в результате выделения некоторого
свойства физических объектов и абстрагирования от остальных свойств это-
го объекта. Пользуясь терминологией Аристотеля, можно сказать, что мате-
матические объекты существуют в чувственных вещах лишь потенциально и
человеческий разум способен их вычленить путем абстрагирования. Стало
быть, они как объекты разума существуют актуально лишь в нашем уме.
Благодаря абстрагированию от множества свойств физических тел, ма-
тематик имеет дело с очень простым объектом, что делает его науку более
точной. Например, арифметика, отвлекаясь от величин и имеющая дело
только с числом, оказывается более точной, чем геометрия. Геометрия же,
предметом которой являются величины и число, но отвлекающаяся от дви-
жения, точнее физики. «А математической точности, — отмечает в связи с
этим Аристотель, — нужно требовать не для всех предметов, а лишь для
нематериальных. Вот почему этот способ не подходит для рассуждающего
о природе, ибо вся природа, можно сказать, материальна»207.
Однако, несмотря на то, что математика — самая точная среди наук,
Аристотель ей отводит вторичную роль по отношению к физике, объекты
которой обладают самостоятельными сущностями. То есть физические
объекты онтологически предшествуют объектам математическим, нахо-
дящимся в другом. А потому для Аристотеля физика первичнее математи-
ки, первая должна быть фундаментом для построения второй. Физике же,
изучающей природные сущности с точки зрения их движения, предшест-
вует метафизика (первая философия). Именно последняя должна служить
теоретической основой как для физики, так и математики.
Таким образом, Аристотель столь радикально развел физику и матема-
тику, что разрушил фундамент, на котором пифагорейцы и Платон задумы-
вали строить математическую физику: физика у них была ориентирована
на познание математических отношений, математика же исключала изуче-
ние движения. У Стагирита физика как наука о природе изучает присущие
206 Аристотель. Метафизика И Аристотель. Соч. в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1975. С. 324.
207 Там же. С. 98.
3.4. Классическая античная философия
природным сущностям изменение и движение, математика же имеет дело со 181
статическими отношениями. «Некоторые математические науки, — замечает
Аристотель, — рассматривают свои предметы как неподвижные и как суще-
ствующие отдельно»208. Безусловно, такое понимание предмета физики и ма-
тематики принципиально исключало возможность применения математики
для исследования природных сущностей. Стало быть, для Аристотеля физи-
ка не может быть наукой, построенной на основе математики.
Сам факт того, что Стагирит вынес математику «за скобки» физики
оказался решающим в определении характера и сущности последней как
физии качественной, каковой она оставалась вплоть до Г. Галилея. Имен-
но великому итальянскому ученому, заложившему основы классической
механики, удалось возродить разрушенную Аристотелем пифагорейско-
платоновскую парадигму математической физики как физики количест-
венной. Этим, по сути, определяется водораздел в сфере естествознания
между платонизмом и аристотелизмом, который был зафиксирован уже в
классическую эпоху. Суть его в лаконичной форме выразил известный
французский историк науки XX века Александр Койре: «Если вы отстаи-
ваете высший статус математики, если, более того, вы ей приписываете
реальное значение и реальное положение в физике, — вы платоник. Если,
наоборот, вы усматриваете в математике абстрактную науку и, следова-
тельно, считаете, что она имеет меньшее значение, чем другие — физиче-
ские и метафизические — науки, трактующие о реальном бытии, если, в
частности, вы утверждаете, что физика не нуждается ни в какой другой
базе, кроме опыта, и должна строиться непосредственно на восприятии и
что математика должна довольствоваться второстепенной и вспомогатель-
ной ролью простого подсобного средства, вы аристотелик»209.
3.4.4.4. Учение Аристотеля о душе
Учению о душе Аристотель посвятил свой знаменитый трактат «О ду-
ше». Психология как науке о душе является, по Аристотелю, частью физи-
ки. К психологии как части физики относится не вся душа, а лишь та ее
часть, которая, как и все физические сущности, не может существовать
обособленно от материи. Однако душой обладают не все физические сущ-
ности, а только живые существа. Поэтому в своей физической части пси-
хология по своему предмету совпадает с биологией. Различие между ними
имеется лишь в способе изучения живого: психология изучает живое в ас-
пекте целевой и движущих причин, биология же — в аспекте формальной
и материальной причин.
Своей физической частью душа неразрывно связано с телом. Но тело не
может быть душой, поскольку тело — это не жизнь, а то, что имеет жизнь.
Стало быть, тело есть материя для души, а душа — это форма или акт тела.
Душа, как утверждал Аристотель, относится к телу, как форма к
материи. Следовательно, она — реализация тела и в этом смысле она
208 Аристотель. Метафизика // Аристотель. Соч. в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1975. С. 181.
209 Койре А. Очерки истории философской мысли. М.: Прогресс, 1985.143.
Глава 3. Античная философия
182 неотделима от него. Будучи неотъемлемой от тела, душа одновременно
является и его формой, принципом движения и его целью. Тело суще-
ствует для души, и каждьш орган имеет свою цель — обеспечивать ее
активность.
В свете физической части души, Аристотель дает следующее ее опре-
деление: «Душа необходимо есть сущность в смысле формы естественно-
го тела, обладающего в возможности жизнью. Сущность же [как форма]
есть энтелехия; стало быть, душа есть энтелехия такого тела»210. И далее:
«Душа есть... энтелехия естественного тела, обладающего в возможности
жизнью»211. Итак, резюмирует свои рассуждения о сущности души Стаги-
рит: «Душа есть суть бытия и форма (logos)... естественного тела, которое
в самом себе имеет начало движения и покоя»212.
Из приведенных выше определений следует, что душой обладают не
все тела, а только естественные, в которых заложена возможность жизни.
Осуществление (энтелехия) этой возможности и есть душа. Иными слова-
ми, душой обладают естественные одушевленные существа, отличающие-
ся от неодушевленных наличием жизни.
А чтобы быть живым достаточно, по Аристотелю обладать одной из
следующих способностей: мыслить, ощущать и движения в смысле пи-
тания, упадка и роста^ В соответствии с ними он выделяет следующие
уровни организации живых существ: люди, животные и растения.
Этим трем уровням живого присущи три вида души. Самая простая,
низшая душа — растительная, критерием которой является способность
к питанию, росту и упадку. Такой способностью обладают все живые су-
щества: люди, животные и растения. Второй вид души — душа живот-
ная, наделенная способностью к осязанию как минимальная способность
к ощущению. Она присуща людям и животным. Л, наконец, третий, выс-
ший вид души — человеческая, которая кроме функций растительной и
животной душ обладает способностью к рассуждению и размышлению.
В силу этого человеческая душа наиболее сложная, она состоит из трех
частей: растительной, животной и разумной.
В отличие от первых двух, которые, будучи энтелехией тела, от него
неотделимы, разумная душа — не энтелехия тела, а стало быть, ничто ей
не мешает быть отделимой от тела. Если способность ощущения невоз-
можна без тела, то «ум же, — по словам Аристотеля, — существует от-
дельно от него»213. Этот ум (разум), будучи не формой тела, а скорее фор-
мой души, вполне нематериален, он не смешивается с телом. Как чистая
форма разум прост, он не возникает вместе с телом, а приходит извне, как
нечто высшее, Божественное.
Ум проявляет активность двумя способами: рассудочная деятель-
ность в виде практического мышления (практический разум) и собственно
210 Аристотель. О душе И Аристотель. Соч. в 4 т. T. 1. С. 394.
211 Там же. С. 395.
212 Там же.
213 Там же. С. 434.
3.4. Классическая античная философия
разумная деятельность в виде теоретического мышления (теоретический 183
разум, или «созерцающий ум»). Практический разум должен властвовать
на животной (аффективной) частью души, которая разумна лишь в той
степени, в какой она повинуется разуму. Теоретический же разум не имеет
отношения к аффективной части души.
Теоретический разум делится Аристотелем на пассивный, восприни-
мающий и активный, созидающий ум. Первый присущ человеку, второй —
Богу. И если первый испытывает воздействие извне со стороны наших
чувственных впечатлений и восприятий, то второй «существует отдель-
но... Только существуя отдельно, он есть то, что он есть, и только это бес-
смертно и вечно»214.
Пассивный, воспринимающий ум как мыслящая часть души есть, по
Аристотелю, местонахождение форм, он имеет формы не в действитель-
ности, а в возможности. С этой точки зрения «ум — форма форм»215, в нем
заложена возможность знания общего. Однако эта возможность может
стать действительностью, реализоваться только посредством активного
разума, который, не имея ни начала, ни конца, заключает в себе универ-
сальное, божественное начало. Этот разум чист, вечен, совершенно неза-
висим от тела и не имеет индивидуальности. В силу этого он обнимает все
мыслимые формы вещей.
Итак, только деятельный, автономный, присущий Богу ум бессмертен.
Пассивный же человеческий ум, вселяющийся в тело, «подвержен воздей-
ствиям, преходящ и без деятельного ума ничего не может мыслить»216.
Своим определением души как формы, энтелехии живого тела Ари-
стотель заложил почву для нового учения, утверждающего единство души
и тела. Душа неотделима от тела, она не является телом, но представляет
собой нечто, принадлежащее ему, а поэтому пребывает в соответствующем
ей теле. Ей не безразлично, в каком теле она пребывает. Душа — для тела,
и данное тело — для данной души: поэтому нет переселения душ. С этой
точки зрения Аристотель, по сути, расходится с пифагорейско-платонов-
ским учением о переселении душ, утверждающим их бессмертие. Душа,
по Аристотелю не бессмертна, она возникает и умирает вместе с телом.
Но всё это относится только к растительной и животной душам.
Что касается разумной души, по крайней мере, ее активного автоном-
ного разума, не являющегося энтелехией тела, то такого рода ум сущест-
вовал еще до рождения тела и является бессмертным. Стало быть, Ари-
стотель не порывает окончательно с античной верой в бессмертие души,
утверждая бессмертие активной части ума, а значит и души.
3.4.4.5. Учение о государстве
Учение Аристотеля о душе составляет своеобразный переход от орга-
нической природы вообще к ее венцу — человеку. Остальная природа
214 Аристотель. О душе. С. 436.
215 Там же. С. 440.
216 Там же. С. 436.
Глава 3. Античная философия
184 служит как бы приготовлением к появлению человека: всё назначение ее —
в человеке. Это, по мнению Аристотеля, доказывается тем, что всё в при-
роде служит человеку. Но всё, что человек имеет от природы, оно дано
ему первоначально лишь в виде возможности. А это значит, что человек не
может быть хорошим, добродетельным от природы.
Добродетель — это приобретенное качество души, которое человек
вырабатывает в себе. В отличие от Сократа, отождествлявшего доброде-
тель с мудростью, а потому полагавшего, что человека можно выучить
быть добродетельным, Аристотель считает, что добродетель приобретает-
ся воспитанием воли, навыками и упражнениями в поведении и поступ-
ках. Следовательно, добродетель — продукт воспитания. Хорошее же
воспитание возможно только в обществе и устройстве жизни, основанном
на праве и законе. Стало быть, решающую роль в воспитании граждан к
добродетели Аристотель отводит законодательству и государству.
Главная задача государства — «блаженство граждан в совершенном жиз-
ненном общении»217. И так как добродетель образует самую существенную
составную часть блаженства, то Аристотель, вслед за Платоном, признает ос-
новной задачей государства воспитание граждан к добродетели.
Органическая связь между этикой и политикой Аристотеля обнаружи-
вается в самом определении государства как одной из важнейших форм
общения, направленной на достижение высшего блага: «государство пред-
ставляет собой общение родов и селений ради достижения совершенного
самодовлеющего существования, которое... состоит в счастливой и пре-
красной жизни»218.
Среди добродетелей, лежащих в основе высшего блага, Аристотель
выделяет мужество, благоразумие, справедливость и рассудительность.
Воспитание у граждан таких добродетелей является задачей практически
неосуществимой, поскольку человеческая природа несовершенна: человек
подвержен различным порокам и страстям. Поэтому политик не должен
ставить перед собой цель воспитание нравственно совершенных граждан,
достаточно было бы для достижения высшего блаженства в обществе вос-
питать у граждан добродетель гражданина — умение повиноваться вла-
стям и законам. Решение этой задачи вполне под силу государства, ибо,
по словам Аристотеля, «человек по природе своей существо политиче-
ское... во всех людей природа вселила стремление к государственному
общению...»219 Совершенство человека предполагает совершенство граж-
данина, а совершенство гражданина, в свою очередь, — совершенство го-
сударства. Стало быть, человек живет не для себя одного, но по природе
создан для общественной жизни.
Поскольку задача воспитания у граждан добродетелей возлагается
на государство как важнейшей форме политического общения, то Аристо-
тель очень детально исследует сущность государства, его происхождение
217 Аристотель. Политика И Аристотель. Соч. в 4 т. T. 4. М.: Мысль, 1984. С. 485.
218 См.: Там же. С. 462.
219 Там же. С. 378,379.
185
и структуру, формы политического устройства, его правильные и непра-
вильные формы и завершает свою политическое учение изложением соци-
ально-политического проекта.
Государство возникает только тогда, когда создается общение ради
благой жизни. Оно есть совершенное общество, обнимающее в себе все
другие формы общества. Кроме государства к формам общежития граж-
дан Аристотель относит семью и селение, которые исторически предше-
ствуют ему, но логически первично государство. Государство относится к
ним как часть к целому и выступает по отношению к ним как их цель.
Пользуясь аристотелевской терминологией, можно сказать, что государст-
во — энтелехия семьи и населения, энтелехия человека как гражданина.
А гражданин для Аристотеля это главное в государстве, так как оно со-
стоит из граждан, к которым он причисляет «тех, кто участвует в суде и в
народном собрании»220.
В отличие от Платона, который фактически пренебрегал ролью семьи
в обществе и государстве, семья как ячейка общества играет в политиче-
ской концепции Аристотеля ключевую роль: складывающиеся внутри се-
мьи отношения переносятся затем Аристотелем и на государство.
Традиционная греческая семья аристотелевской эпохи, как прави-
ло, состояла из трех двойных частей: 1) муж и жена; 2) родители и дети;
3) господин и раб. В соответствии с этим складываются и троякого рода
отношения между ними: 1) супружеские; 2) родительские; 3) господские.
Во всех этих отношениях главной фигурой является мужчина, олицетво-
ряющий собой власть господскую (над рабами) и власть домохозяина (над
женой и детьми), а в целом монархическую власть. Аристотель власть в
семье полностью сосредотачивает в руках мужчины-хозяина, ибо по при-
роде своей мужчина-хозяин обладает нравственной добродетелью во всей
полноте. Власть жены в семье противоестественна. Удел Женщины в се-
мье — молчание. В подкреплении этой своей мысли Аристотель приводит
слова поэта Софокла: «Убором женщине молчание служит»221.
Поскольку, по Аристотелю, власть в государстве есть продолжение
монархической власти главы семьи, то он относит монархию не только к
правильной форме политического устройства, но и считает ее самой боже-
ственной. Среди правильных форм правления, наряду с монархией как са-
мой древней и божественной формы политического устройства, Аристо-
тель выделяет: царство, аристократию и политик). Эти формы он считает
правильными, ибо они удовлетворяют нравственному критерию — слу-
жение общему благу, общественной пользе. Царство допустимо при на-
личии превосходнейшего человека, который является богом между людьми;
аристократия как власть немногих зиждется на их личном достоинстве и
благородстве; полития (умеренно-демократическая республика) как власть
большинства также допустима, если это большинство превосходит других
в добродетели и правит ради общей пользы.
3.4. Классическая античная философия
220 См.: Аристотель. Политика. С. 445.
221 Там же. С. 400.
Глава 3. Античная философия
186 Неправильные формы государственного устройства (тирания, оли-
гархия и демократия) Аристотель осуждает за то, что они не согласуются
с природой человека и ни одна из них не имеет в виду общей пользы: в
них заботятся о выгоде либо одного лица (тирания), либо немногих (оли-
гархия), либо большинства (демократия как власть неимущих). Последняя
есть, по сути, отклонение от политии, при демократии власть заботится о
выгоде неимущих.
Описав существующую политическую реальность, Аристотель пере-
ходит к своему социально-политическому проекту, ориентированному, как
и у Платона, на построение такого государства, которое «создается не ра-
ди только того, чтобы жить, но преимущественно для того, чтобы жить
счастливо»222. Но в отличие от Платона, который жертвует счастьем от-
дельно взятого гражданина ради сохранения целостности государства, ра-
ди счастья государства как такового, Аристотель отстаивает благо целого,
которое предполагает благо частей, т. е. благо отдельных граждан. «Наи-
лучшим государственным строем, — пишет Аристотель в седьмой книге
„Политики", — должно признать такой, организация которого дает воз-
можность всякому человеку благоденствовать и жить счастливо»223. По-
следнее вполне достижимо, если руководствоваться во всем «правилом
золотой середины», а именно: умеренное и среднее наилучшее.
Рассматривая это правило как руководство к действию, Аристотель и
строит свое идеальное государство. Во-первых, такое государство не
должно быть слишком малым или чрезмерно большим, а средней величи-
ны, чтобы быть в состоянии обеспечить себя всем необходимым. В таком
государстве должно быть столько населения, сколько позволит ему дос-
тичь своих целей.
Во-вторых, в противовес Платону, который отстаивал общественную
собственность, Аристотель — сторонник индивидуальной частной собст-
венности, которой не должно быть слишком мало или слишком много, она
должна быть умеренной, средней. В соответствци с этим формируется и
основное сословие, владеющее умеренной собственностью, — среднее со-
словие, к которому принадлежат ремесленники, земледельцы, торговцы.
Однако это самое большое по численности среднее сословие Аристо-
тель лишает гражданских прав, поскольку он считает, что гражданами в
лучшем государстве должны быть лишь те, кто в силу своего положения и
образования способны руководить делами государства. Поэтому Стагирит
требует, чтобы вся физическая работа (земледельческая, ремесленническая,
торговая), которая отнимает весь досуг для воспитания в себе добродетели,
велась рабами, исключаемыми из числа полноправных граждан. Раб же тот,
«кто по природе принадлежит не самому себе, а другому»224. Гражданами
же вполне смысле слова могут быть только воины й правители.
222 Аристотель. Политика. С. 460.
223 Там же. С. 591.
224 Там же. С. 382.
3.5. Эллинистическая философия
Таким образом, Аристотель исключает из числа граждан большинство 187
населения государства. А поскольку грек не должен быть ни ремесленни-
ком, ни земледельцем, ни торговцем, а эти занятия в государстве необхо-
димы, то место эллинов должны занять варвары-рабы, которых природа
создала в изобилии среди не-греков. И трудом рабов нужно пользоваться в
полной мере, ибо рабство — явление, согласное с природой: «полезно и
справедливо одному быть в рабстве, другому — господствовать»225.
Согласно Аристотелю, природа, желая установить различие между
свободными и рабами, делает различие даже между их телами. Стало
быть, раб так физиологически устроен, что ему полезно заниматься физи-
ческим трудом, свободные же люди, т. е. греки-граждане годны для поли-
тической и научной деятельности.
Подводя общий итог реконструкции философии Аристотеля, следует
отметить, что она создавалась на переломе двух эпох — классики и эллиниз-
ма, что, безусловно, отразилось на ее общем характере. С одной стороны,
она вполне вписывается в общее русло античной классики, сочетая в себе
идеи предшественников и их критическое осмысление. С другой, в ней уже
намечается характерная для эллинистической духовности тенденция к выде-
лению из философски целостного подхода к исследованию явлений отно-
сительно самостоятельных наук, имеющих свои особые предметы и методы.
Именно Аристотель своим стилем мышления предвосхитил переход от от-
влеченного мышления эллинов к александрийской научной традиции. Отны-
не глубинная сущность вещей, озаренная отвлеченным мышлением греков,
уступила свое место познанию в ограниченной области, приобретаемому с
помощью специальных наук. Это свидетельствовало о закате греческого духа
и начале новой эры — эры эллинистической духовности, воплощенной в
александрийской учености и оригинальном философствовании, которое про-
кладывало путь к качественно новому типу культуры — религиозному.
3.5. Эллинистическая философия
3.5.1. Этическая направленность эллинистической философии
Развитие античной философии после Аристотеля обычно оценивается
как общий «упадок» и «разложение» древнегреческой мысли. Но в данном
случае, по-видимому, нельзя понимать эти термины буквально, и для этого
есть весьма серьезные основания. Главное из них — мощный интеллекту-
альный прорыв в научной мысли, давший начало оригинальному способу
философствования, который мог стать возможным только в условиях ка-
чественно нового типа культуры.
Поэтому правильнее было бы говорить не об «упадке» и «разложе-
нии» греческой философской мысли, а о рождении качественно нового
типа философствования в недрах качественно нового типа культуры, како-
вым был эллинизм. I
225 Аристотель. Политика. С. 386.
Глава 3. Античная философия
188 Как уже отмечалось, главной «достопримечательностью» этой культу-
ры в интеллектуальном плане было бурное развитие научной мысли. Прав-
да, это мнение сегодня не редко ставится под сомнение. При этом критики,
как правило, ссылаются на то, что, во-первых, эллинистическая наука была
сосредоточена лишь в нескольких научных центрах; во-вторых, она охва-
тывает в хронологическом плане незначительный отрезок времени (только
III столетие); в-третьих, начавшееся еще в эпоху классики отпочкование от
философии отдельных наук так и не было осуществлено до конца в эллини-
стический период; в-четвертых, в эллинистическом мышлении сохранялись
еще рецидивы мифологического мышления (так, продолжала культивиро-
ваться вера в абсолютную непогрешимость авторитета Гомера); в-пятых,
широко было распространено скептическое отношение к научным иссле-
дованиям вообще. И всё же, несмотря на убедительность этих доводов,
нельзя не согласиться с мыслью отечественного историка науки И. Д. Ро-
жанского о том, что эллинистическая культура явила подлинный взлет
научного мышления, подобный которому не было во всей предшествую-
щей истории человечества, поскольку именно в III в. был заложен фунда-
мент математического естествознания226. Ту же самую мысль проводит и
О. Нейгебауер, по словам которого, «после „Начал" Евклида и „Альмаге-
ста" Птолемея все предшественники этих ученых стали представлять
лишь чисто „исторический интерес"»227.
Безусловно, для того чтобы взлет научной мысли в эпоху эллинизма
стал возможным, необходимы были соответствующие предпосылки —
как внешние, так и внутренние. Что касается первых, то, как известно,
возникновение в рамках античной культуры нового культурного истори-
ческого типа — эллинизма — было обусловлено существенными преоб-
разованиями общественно-политической, социально-экономической и
культурной жизни греков. Распад греческой полисной системы и создание
Александром Македонским великой империи привели к сущностному
изменению места древнего грека в мире и обществе. Если в классиче-
скую эпоху грек, по словам Аристотеля, был «политическим животным»,
т. е. он мог реализовать свое предназначение в этом мире только через
широкое участие в общественной и политической жизни страны, то в им-
перии Александра, сосредоточившего всю власть в собственных руках,
грек оказался не у дел, невостребованным, да и сам он затерялся на ее ог-
ромных просторах.
Главная проблема, с которой столкнулся эллинистический человек, это
как ему выжить в суровых, жестоких условиях жизни, царивших в импе-
рии Александра. Иными словами, в эллинистической культуре на перед-
ний план выдвинулись проблемы жизненные, проблемы практические,
т. е. нравственная проблематика. Этим можно объяснить нравственную,
практическую ориентацию не только эллинистической философии, но
226 См.: Рожанский И. Д. История естествознания в эпоху эллинизма и Римской империи.
М.: Наука, 1988. С. 123.
227 Нейгебауер О. Точные науки в древности... С. 147.
3.5. Эллинистическая философия
и науки, размежевания которой от философии еще более усугубились, 189
вследствие чего она становилась более эмпиричной, частной, специальной.
Внутренние же предпосылки определялись, по сути, логикой развития
греческой науки. Так, появление геометрии Евклида можно объяснить, по-
вйдимому, только тем, что она, по словам О. Нейгебауера, «в какой-то ме-
ре является лишь звеном в непрерывной традиции, ведущей от самых
ранних периодов древней истории»228.
Вся научная деятельность эллинистического человека была сосредо-
точена в основном в двух научных центрах: Александрийской библиотеке
и Александрийском Мусейоне. Именно здесь впервые в истории европей-
ской культуры появился профессиональный ученый, посвящающий свою
жизнь науке и получающий за это вознаграждение. Одним из первых свя-
занных с Александрией ученых был Евклид, который является одним из
наиболее влиятельных математиков всех времен.
Мировую славу эллинистической науке принесли александрийская ма-
тематическая школа, во главе которой стоял Евклид, автор великого бес-
смертного труда «Начала геометрии», очаровывающего до сих пор своей
строгостью, научностью, дедуктивизмом и аксиоматикой современные на-
учные умы; работы математика, физика и инженера Архимеда Сиракуз-
ского; и эллинистическая астрономия, представленная гелиоцентризмом
ученых-новаторов Гераклида Понтийского и Аристарха Самосского и гео-
центризмом Клавдия Птолемея, главный труд которого «Альмагест» стал
первым в истории и науки образцом математизированной естественно-
научной теории. С этими великими именами собственно и связан расцвет
эллинистической науки.
Как уже отмечалось выше, ядро эллинистической философии образует
нравственная проблематика. Нравственная, жизненная тематика — это
тот стержень, на котором центрируется философия эллинизма. Вопрос о
том, как следует жить, чтобы быть счастливым — ключевой, стержне-
вой вопрос эллинистической философии.
Другой особенностью эллинистической философии — это ее органи-
ческая сопряженность с эллинской, классической древнегреческой фило-
софией. Эта ее связь с классикой проявляется в первую очередь в возрож-
дении некоторых фундаментальных идей досократиков на этапе ранней
эллинистической философии: античный скептицизм воскрешает вполне
разумную идею софистов о субъективности человеческих знаний, доводя
ее до абсурда; ранний греческий стоицизм в лице Зенона Китийского,
Хрисиппа, Клеанфа возрождает гераклитовское учение об огне, а философ
Эпикур — атомизм Левкиппа и Демокрита.
В период среднего эллинизма формируется ряд эклектических фило-
софских учений, представляющих собой своеобразный симбиоз стоициз-
ма и платонизма в форме стоического платонизма Панеция, Посидония,
Плутарха Херонейского.
228 Нейгебауер О. Точные науки в древности... С. 148.
Глава 3. Античная философия
190 Особый интерес в плане исследования предыстории христианской
философской мысли представляет собой гностическая философия Фило-
на Александрийского, применившего греческую философию, в частности,
стоический платонизм для толкования Библии и особенно Пятикнижия
Моисея. Но наиболее значимым и значительным для истории философ-
ской мысли оказался поздний эллинизм, олицетворяемый в основном
наиболее влиятельной и оригинальной по содержанию школой неоплато-
низма.
Рассмотрим вкратце содержание наиболее влиятельных и значитель-
ных для историко-философской мысли школ эллинистической философии.
На этапе раннего эллинизма заметно выделяются три основных философ-
ских направления — эпикуреизм, скептицизм и стоицизм, объединенных
одной общей проблематикой — вопросом о том, как следует жить?
Несмотря на их расхождение в теоретической философии, т. е. в онто-
логической и гносеологической проблематике, в практической философии
они сходятся, давая один и тот же ответ на ключевой для них вопрос:
жить следует согласно атараксии, т. е. безмятежно, при любых обстоя-
тельствах сохранять спокойствие души, внутренний покой. Но как дос-
тичь атараксии, безмятежности, спокойствия души? В ответе на этот все
три школы предлагают различные, более того, прямо противоположные,
исключающие друг друга ответы.
3.5.2. Философия Эпикура
Реконструкцию ранней эллинистической философии начнем с эпику-
реизма как исторически первой философской школой, зародившейся в эл-
линистической культуре. Следуя эллинистической традиции, Эпикур (341—
271 гг. до н. э.) разработал философское учение, в котором можно выде-
лить три составляющие: канонику (учение о критерии истины), или собст-
венно логику, физику и этику.
Цель философии заключается в достижении счастья, а потому этика у
Эпикура — ядро его философского учения. Но ей предшествуют каноника
и физика, ибо, по Эпикуру, следует «знать, чтобы правильно жить»229. Фи-
зика, по Эпикуру необходима потому, что знание естественных причин ос-
вобождает человека от страха перед богами и смертью, а знание человече-
ской природы показывает нам, чего мы должны желать и чего — избегать.
Стало быть, без знания природы достичь атараксии невозможно. В свою
очередь, для познания природы необходима теория познания. А потому
этике предшествует физика, а физике — каноника.
И хотя каноника и физика предшествуют этике, всё же они не являют*
ся самодовлеющими, не имеют самостоятельного значения, они — свое-
образные строительные леса для построения этического учения, средство
для решения практических задач.
229 Эпикур приветствует Геродота // Материалисты Древней Греции. С. 181.
3.5. Эллинистическая философия
Каноника, как сообщает Диогнен Лаэртский, есть для Эпикура «наука 191
о критерии и начале в самых их основах»230. Стало быть, задача каноники
как логического и гносеологического учения дать критерий истины. Таким
критерием в теоретическом отношении выступает ощущение, восприятие,
в практическом же — чувства удовольствия и неудовольствия.
Восприятие есть очевидное, то, что всегда истинно. Само существова-
ние восприятий служит подтверждением истинности чувств. Разум не мо-
жет опровергнуть чувства, потому что он сам целиком опирается на них.
Во всем следует держаться ощущений, ибо, как утверждает Эпикур по со-
общению Диогена Лаэртского, «если ты оспариваешь все ощущения до
единого, тебе не на что будет сослаться даже когда ты судишь, что такие-
то из них ложны»231.
Таким образом, чувственное знание есть основа какого бы то ни было
знания. Восприятие как фундаментальный критерий истины имеет место
тогда, когда образы объектов проникают в органы чувств. Согласно Эпи-
куру, от объектов истекают, отслаиваются оттиски, подобовидные плот-
ным телам, но гораздо более тонкие, чем видимые предметы. Эти оттиски
Эпикур именует «видностями», «видиками», «образами».
У Эпикура можно выделить два способа образования восприятий как
образных представлений: 1) образы непрерывным потоком идут от одного
и того же объекта, отслаиваются в определенной последовательности и
сохраняют тот же порядок и то положение, какое они имели в твердых те-
лах, и проникают в наши органы чувств; 2) образы носятся в воздухе изо-
лированно, а затем проникают в нас, но не в органы чувств, а в поры (пус-
тоты) нашего тела. В первом случае возникает чувственное восприятие, во
втором — фантастические картины, например образ кентавра. Но в обоих
случаях мы получаем истинные представления, поскольку и в том и в дру-
гом случае представления порождены объективными источниками.
Ошибки же возникают только благодаря суждению нашего разума.
Например, если мы решили, что образ в точности соответствует внешнему
объекту, а на самом деле точного соответствия нет, то мы ошибаемся.
Как уже отмечалось выше, физика Эпикура подчинена этике. Его фи-
зическое учение определяется практической целью, а именно желанием
исключить из хода вещей вмешательство сверхъестественных причин, ибо
оно лишило бы человека душевного покоя и держало бы его в постоянном
страхе. Кроме того, знание природы как условие правильной жизни делает
человека свободным. Но прежде чем обосновать свободу человека, следо-
вало найти эту свободу в самой природе.
Для достижения этой цели Эпикур считал наиболее подходящим чис-
то механистическое объяснения природы, которое во времена Античности
олицетворялось атомизмом Левкиппа и Демокрита. Вслед за ними Эпикур
принимает за начала всего сущего бытие и небытие, атомы и пустоту.
230 Лаэртский Диоген. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. (Изд. 2-е,
испр.). М.: Мысль, 1986. С. 377.
231 Там же. С. 409.
Глава 3. Античная философия
192 В учении об атомах он целиком следует своим великим предшествен-
никам, наделяя атомы такими свойствами, как их различие по размерам,
форме и положению в пространстве. К этим известным свойствам он да-
вил новое — различие атомов по весу, что оказалось решающим для обос-
нования им своей этики.
Различие атомов по весу имело далеко идущие следствия, ибо в силу
своей тяжести атомы в своем движении отклоняются, в результате чего
они сталкиваются между собой. Вследствие столкновения атомов, обра-
зуются вихревые движения, посредством которых в различных частях бес-
конечного пространства образуются бесчисленные миры.
Идея отклонения атомов была введена Эпикуром для обоснования не
только физического, но прежде всего этического учения. Отклонение ато-
мов, не определяемое никакой внешней причиной, носит случайный ха-
рактер. Это случайное отклонение свидетельствует о наличии свободы в
природе, которая есть условие свободы человека. Так Эпикур совершает
переход от физики к этике.
Можно предположить, что идеей отклонения атомов Эпикур, по су-
ти, предвосхитил вероятностный детерминизм, характерный для физики
микромира и выраженный в знаменитых соотношениях неопределенно-
стей В. Гейзенберга. Именно своей интуитивной догадкой об отклонении
атомов Эпикур принципиально расходится со своими предшественни-
ками. Говоря языком классической механики, можно сказать, что атомы
Левкиппа и Демокрита движутся прямолинейно и равномерно, а потому
в любой момент времени можно строго однозначно определить их поло-
жение в пространстве, т. е. их движение строго, жестко детерминировано.
Определить же положение в пространстве атомов Эпикура можно лишь с
некоторой вероятностью в силу их отклонения от прямолинейного дви-
жения.
Итак, согласно Эпикуру, физические процессы как выражение движе-
ния атомов не могут быть строго и однозначно определены, они допускают
множественность объяснений. Об этом недвусмысленно говорит сам Эпи-
кур: «Это (имеется только одно объяснение. — И. Ш.) неприменимо к не-
бесным явлениям, но они допускают и несколько [более чем одну] причин
своего возникновения и несколько суждений о своей [сущности], согласных
с чувственными восприятиями... Но если кто одно (объяснение. — И. Ш.)
оставляет, а другое, в такой же степени согласное с видимыми явлениями
отбрасывает, тот, очевидно, оставляет область всякого научного исследова-
ния природы и спускается в область мифов»232.
Главный и основной вопрос эллинистической этики — как достичь
достойной и счастливой жизни — Эпикур решает в духе сложившейся в
ту эпоху традиции: «Наша жизнь нуждается... в том, чтобы жить нам без
тревоги»233.
232 Письма и фрагменты Эпикура // Материалисты Древней Греции. М.: Госполитиздат,
1955. С. 198.
233 Там же.
193
Для Эпикура путь к безмятежной, спокойной, счастливой жизни — это
путь удовольствий, ибо «мы называем удовольствие началом и концом сча-
стливой жизни»234. Однако под удовольствием Эпикур разумеет «не удо-
вольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном
наслаждении»235. На самом же деле для Эпикура удовольствие есть отсутст-
вие страданий, как физических, так и душевных. Поскольку удовольствие яв-
ляется первым и прирожденным человеку благом, то он выбирает не всякое
удовольствие. Для достижения счастливой жизни человек должен выбирать
только так называемые удовольствия покоя, под которыми Эпикур подразу-
мевает естественные и необходимые желания, избавляющие от страданий.
Говоря современным языком, под удовольствиями покоя Эпикур разумел воз-
можность человека удовлетворить свои первичные естественные потребно-
сти: потребность в питье, еде, сне, домашнем очаге и т. п. Мудрый человек
стремится только к этим природным и необходимым для жизни удовольст-
виям и воздерживается от всех остальных. Результат такого воздержания —
полная невозмутимость (безмятежность), которая и есть счастье.
Наряду с этим видом удовольствий существуют так называемые удо-
вольствия движения (вздорные, пустые наслаждения), к которым Эпикур
относит естественные, но не необходимые и не естественные и не необхо-
димые желания, неудовлетворение которых не ведет к страданию. Такого
рода удовольствия прирождены праздной жизнью и их следует избегать.
Например, стремление к славе и почестям.
Более того, даже в удовлетворении своих естественных потребностей,
т. е. удовольствий покоя Эпикур советует быть умеренным, руководство-
ваться благоразумием, которое есть величайшее благо и критерий истин-
ного наслаждения. Благоразумие даже дороже философии, ибо от него
произошли все добродетели. «Оно, — по словам Эпикура, — учит, что
нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и на-
оборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя прият-
но»236. Стало быть, если человек благоразумен, то он и добродетелен.
Итак, путь счастливой, безмятежной жизни — это умеренность в ис-
гинных наслаждениях, умеренность во всем, скромность и непритязатель-
ность. «Благополучие и счастье, — читаем у Эпикура, — не в обилии де-.
нег, не в высоте положения, не в должностях каких-либо или силе, но в
свободе от печали, в умеренности чувств и расположении души, пола-
гающих [всему] пределы, назначенные природой»237.
Итак, с этой точки зрения, счастливый человек тот, кто ведет спокой-
ную, умиротворенную жизнь и довольствуется в ней малым. Отсюда и ос-
новное экзистенциальное требование этики Эпикура: «Живи незаметно!»238.
3.5. Эллинистическая философия
234 Письма и фрагменты Эпикура И Материалисты Древней Греции. М.: Госполитиздат,
1955. С. 211.
235 Там же.
236 Там же. С. 212.
237 Там же. С. 236.
238 Там же.
Глава 3. Античная философия
194 Живи тихо, советовал Эпикур, скрывайся от других. И всем своим обра-
зом жизни он демонстрировал образец, идеал эпикурейского мудреца.
Строгая умеренность и самообладание, мужество, самое широкое друже-
любие, полное согласие жизни с тем нравственным идеалом радостного и
невозмутимого мира душевного, который он себе поставил — вот черты
нравственного образа Эпикура, которые запечатлелись в предании его
школы, широко известной как «Сад» Эпикура.
Однако безмятежность, умиротворенность жизни, покой души порой
нарушают мысли о предстоящей смерти и вмешательстве богов в челове-
ческую жизнь, которые порождают страх перед ними. Но человек не должен
бояться смерти, ибо, по словам Эпикура, «смерть не имеет к нам никакого
отношения, так как когда мы существуем, смерть еще не присутствует; а
когда смерть присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом,
смерть не имеет никакого отношения ни к живущим, ни к умершим, так
как для одних она не существует, а другие уже не существуют»255.
Столь же безосновательным оказывается и страх перед богами. Боги
не страшны, так они не могут вмешиваться в человеческую жизнь, живя
не в нашем мире, а между мирами во Вселенной. Освобождая сврю душу
от страха, человек открывает себе путь к счастью.
Таким образом, человек несчастлив только потому, что он не знает как
обуздать свои суетные желания и испытывает страх перед смертью. Но
как только он научится усмирять свои страсти и перестанет испытывать
страх перед смертью и богами, он обретет благоденствие, даруемое разу-
мом. Стало быть, счастливая, безмятежная жизнь возможна только на ос-
нове знания. Итак, на основной вопрос эллинистической этики — как
достичь атараксии — эпикуреец дает простой и ясный ответ: посредст-
вом знания добродетели. Знание же добродетели предполагает истинное
знание о мире, для приобретения которого достаточно слушаться голоса
природы. Поэтому главное жизненное правило Эпикура состоит в том,
чтобы жить согласно природе: «Не следует насиловать природу, следует
повиноваться ей, а мы будем повиноваться ей, необходимые желания ис-
полняя...» Голос природы требует от человека немногого: «не голодать,
не жаждать, не зябнуть»239 240 241. Жизнь согласно природе дает человеку ду-
шевный покой, бесстрашие и довольство. Итак, именно знание, мудрость
есть условие счастливой, безмятежной жизни.
Идеи Эпикура получили широкое распространение в его школе. Среди
его учеников известными были Метродор, Полиэн, Гермарх, Колот, Зенон
Сидонский, Федр, Филодем. Самым известным преемником идей Эпикура
был представитель римского эпикуреизма Лукреций Кар (ок. 96-55 гг.
до н. э.), автор знаменитой поэмы «Природе вещей». Просуществовав
вплоть до середины IV в. н. э., школа Эпикура была разрушена в результате
239 Письма и фрагменты Эпикура // Материалисты Древней Греции. М.: Госполитиздат,
1955. С. 209-210.
240 Там же. С. 220.
241 Там же. С. 220.
3.5. Эллинистическая философия
вторжения варваров, сам же эпикуреизм был предан надолго забвению. 195
Через толщу веков он был возрожден только в XVII столетии известным
французским философом и историком науки Пьером Гассенди (1592—1655).
Нравственная максима Эпикура «Знать, чтобы правильно Жить!» стала тем
стержнем, вокруг и на основе которого центрировалась вся классическая
кулыура, философия и наука. В наше время, когда в результате углубления
и расширения философской рефлексии над наукой сформировалась новая
отрасль научного знания как этика науки, это знаменитая максима Эпику-
ра приобрела новое звучание и смысл: в ней впервые в европейской тра-
диции была зафиксирована тесная связь между этакой и наукой, мысль об
этической, нравственной «нагруженности» науки.
3.5.3. Философия античного скептицизма
Прямо противоположный эпикуреизму способ достижения атараксии
(безмятежной жизни) предложил античный скептицизм. В то время как
эпикурейцы считали знание средством достижения душевного покоя, скеп-
тики стремились достичь того же самого путем отказа от знания.
Идейно античный скептицизм произрастал из недр досократического
мышления, которое ввело впервые различение знания-истины и знания —
мнения. Как известно, путь мнения в европейской традиции был проложен
Ксенофаном Колофонским, а затем его расширил Парменид, Эмпелокл,
Демокрит, софисты и Сократ, которые сконцентрировали свою мысль на
духовных исканиях человека, его сомнениях, недоверии к очевиднейшему,
что и нашло свое выражение в античном диалоге. Именно в диалоговой
форме размышлений является себя эксплицитно скептический способ рас-
суждения как способ разыскивающий, исследующий, ищущий.
Непосредственно скептицизм вырастает из идеи субъективности и ре-
лятивности знания, провозглашенной софистами. Эту вполне разумную,
согласующуюся со здравым смыслом, идею античные скептики доводят до
логического конца, до абсурда, абсолютизируя ее и превращая в крайне
парадоксальную мысль. Парадоксальность мышления скептика явно вы-
разил основатель и глава античного скептицизма Пиррон (360-270 гг.
до н. э.), который на провоцирующий вопрос: «А не умер ли ты, Пиррон?»
уверенно отвечал: «Не знаю».
Исходной точкой пирроновского скептицизма является Гераклитова
идея о том, что всё течет и изменяется. А если всё изменяется, то, согласно
скептикам, ни о чем вообще ничего сказать нельзя, т. е. знание невозмож-
но. Мы ничего не знаем, утверждал Пиррон, ни о вещах, ни о целях, а по-
тому совершенное равнодушие и безразличие ко всему внешнему миру
есть наиболее правильное поведение, результат истинной мудрости.
Как и у эпикурейцев, основной проблема Пиррона — это вопрос о
том, как достичь счастья. Для решения этой проблемы он считал необхо-
димым уяснить три вопроса: во-первых, какова природа вещей; во-вторых,
как мы должны относиться к ним; в-третьих, какую пользу, выгоду мы
можем получить из этого должного отношения.
Глава 3. Античная философия
196 Что касается первого вопроса, то Пиррон считает, что знать природу
вещей мы не можем, о чем свидетельствуют те противоречивые мнения,
которые давали до него философы, пытаясь разобраться с сущностью и
природой существующего мира. Эта противоречивость суждений о мире
проистекает из того, что все говорят не о том, что есть в действительно-
сти, но только о том, что им кажется. Каждая вещь есть «не более то, не-
жели это», даже — «не более есть, нежели не есть». Поэтому ничего нель-
зя утверждать — никогда нельзя сказать «это так», а лишь — «это кажется
так», ибо каждому утвердительному суждению противостоит противное
ему. Всякому положению можно противопоставить другое, равное ему —
эта мысль и есть начало скепсиса.
А отсюда следует и ответ на второй вопрос: следует воздерживаться от
каких-либо суждений об этом мире. А «воздержание от суждения, — по
словам Секста Эмпирика, — есть такое состояние ума, при котором мы
ничего не отрицаем и ничего не утверждаем»242. Такое воздержание есть
наиболее достойное философа поведение по отношению к вещам.
В свою очередь, из такого поведения следует, как тень, непоколеби-
мость и невозмутимость духа, ибо тот, кто отказался от всякого познания
вещей, тот ничего не избирает, ничего не избегает, ничего не предпочита-
ет, так ничто не благо и не зло само по себе. Кто постоянно воздерживает-
ся от суждений, тот не подвержен душевным волнениям, возникающим из
ошибочных представлений. Мудрый человек живет в совершенном спо-
койствии и бесстрастии, равнодушный к добру и злу, без забот и суеты.
Но поскольку фактически нельзя жить в абсолютном бездействии, то
мудрец будет действовать, сообразуясь с законами и обычаями, следуя ве-
роятию, сознавая вполне, что такое поведение не основано на твердом
убеждении. Стало быть, надо жить сообразно здравому смыслу — жить
как все.
Итак, скептик учит тому, что для сохранения спокойствия души, сле-
дует воздерживаться от категорических суждений «да» или «нет». Всякое
такое утверждение обязывает человека к чему-то, возлагает на него ответ-
ственность за сказанное. А потому следует полностью воздерживаться от
каких-либо категорических суждений, в лучшем случае следует выра-
жаться свои мысли языком поссибилизма, вероятного: «кажется», «воз-
можно», «не знаю», «пожалуй это так», «пожалуй, это и не так», «допус-
тимо» и т. п. Пользование такого рода языком освобождает нас от ответст-
венности за сказанное, а стало быть, тем самым позволяет сохранять без-
мятежность духа.
Следует заметить, что, несмотря на внешнее сходство атараксии скеп-
тиков и эпикурейцев, всё же между ними имеется принципиальное разли-
чие с точки зрения способов ее достижения: Эпикур, как было показано
выше, шел к атараксии через знание, Пиррон же, напротив, — через отказ
от знания.
242 Секст Эмпирик. Три книги Пирроновых положений И Секст Эмпирик. Соч. в 2 т. T. 2.
М.: Мысль, 1976. С. 209.
197
Идеи раннего греческого скептицизма (пирронизма) получили свое
развитие у ученика Пиррона Тимона, а затем в платоновской Академии, в
частности, у Тимона, Аркселая, Карнеада, Агриппы. Но уже в I в. до н. э.
академический скептицизм изжил себя. Пирронизм вновь появился на ис-
торической сцене спустя полтора столетия в лице Энесидема и других
скептиков, однако в виде достаточно завершенной системы он выступает
только у Секста Эмпирика (около 200 гг. н. э.) одного из последних скеп-
тиков в античном мире. Сект Эмпирик делает последний шаг в развитии
античного скептицизма, превращая его в полный, абсолютный нигилизм,
ориентирующий человека на постоянные поиски. Скептик, согласно Сексту
Эмпирику, ничего не утверждает и не отрицает, но только еще ищет:
«Ищут же скептики»243. После Секста Эмпирика скептицизм вновь будет
возрожден в ренессансном мышлении в творчестве Эразма Роттердамско-
го и особенно Мишеля Монтеня.
Оценивая в целом античный скептицизм, следует отметить его огром-
ный вклад развитии античной критицистской традиции, в частности идеи
о необходимости скептическдго, критического отношения к человеческим
знаниям. Древнегреческий скептик учит вполне здравой мысли о том, что
следует с недоверием относиться к имеющимся знаниям, что в душе каж-
дого из нас постоянно должна иметь места некоторая доля сомнения во
всем. Однако эту согласующуюся целиком со здравым смыслом идею древ-
негреческий скептик абсолютизирует, догматизирует и доводит до абсурда,
превращая здравый скептицизм в свою противоположность — в обычное
догматическое мышление.
3.5.4. Философия стоицизма
Среди школ и направлений ранней эллинистической философии стои-
цизм занимает особое место, ибо он был самой значительной, влиятель-
ной философской системой не только в позднем греческой, но и римской
культуре. В историческом развитии стоицизма принято выделять несколь-
ко периодов: 1) период Древней Стой, представленный основателем этой
школы Зеноном Китийским (ок. 340-265 до н. э.) и его учениками — Кле-
анфом (331-233 гг. до н. э.) и Хрисиппом (280-206 гг до н. э.); 2) период
Средней Стой, содержание которого определяется творчеством Панеция
(180-110 гг. до н. э.) и Посидония (ок. 135-50 гг. до н. э.); 3) период Новой
Стой, собственно римский стоицизм, главными представителями которого
были Луций Анней Сенека (ок. 4. г. до н. э. - 65 г. н. э.), Эпиктет (ок. 50 -
ок. 135 гг.) и Марк Аврелий (121-180). В дальнейшем я ограничусь рекон-
струкцией только Древней Стой, которая, в отличие от Средней и Новой
Стой, еще не вполне утратила научный интерес и потому в ней наиболее
полно представлены все составные части стоической философий, а имен-
но: этика, физика и логика.
Как и скептики и эпикурейцы, стоики видели свою задачу в том, чтобы
найти твердое основание для нравственной жизни. И хотя нравственная,
3.5. Эллинистическая философия
243 Секст Эмпирик. Указ. соч. С. 207.
Глава 3. Античная философия
198 этическая составляющая является преобладающей в стоицизме, филосо-
фия стоиков все же не исключала и теоретическую часть, которую состав-
ляют логика и физика. Правда, обе они в конечном итоге подчиняются
этике, которая нуждается в этих двух науках, как в своем обосновании.
Стало быть, цель знания стоики видят не в нем самом, а в его практиче-
ских последствиях. Ценность теоретических изысканий целиком опреде-
ляется их значением для нравственной жизни. Вместе с тем истинная
нравственность невозможна без истинного познания.
Вслед за Эпикуром, стоики полагают, что этике должны предшествовать
логика и физика. Логика в системе философии стоицизма выполняет функ-
цию общей пропедевтики и эпистемологии, исследующей принципы и гра-
ницы познания, критерии истинного и ложного, а также способы выраже-
ния знания. Физика же должна обосновать законы мироздания и дать основу
для суждения о благе и зле и тем самым утвердить законы этики.
Учение основателя стоической школы Зенона Китийского формирова-
лось под сильным влиянием не только кинической философии, но и идей
Гераклита и Аристотеля. Наиболее ощутимо влияние Аристотеля на логи-
ку стоиков, которую они делили на риторику и диалектику. Различие меж-
ду ними стоики сводили к тому, что риторика, в отличие от диалектики,
использует неканонично построенные силлогизмы для выражения соот-
ветствующих смыслов. Вот почему и Зенон Китийский, по сообщению
Секста Эмпирика, «когда его спросили, чем отличается диалектика от ри-
торики, ответил, сжав кулак и вновь разжав: „Вот чем!“; сжатым кулаком
он показал округленность и краткость диалектики, а раскрытой рукой с
растопыренными пальцами изобразил широту [т. е. нестрогость] ритори-
ческой способности»244 245.
Диалектика, которая, по сообщению Диогена Лаэртского, определя-
лась стоиками как «наука правильно спорить при помощи рассуждений в
виде вопросов и ответов», включает учение об обозначающем (грамма-
тику, «лектон» как словесно оформленное содержание, мысль — понятие
или представление) и обозначаемом (собственно логику). Учение об обо-
значаемом соответствует, по сути, формальной логике. Вместе с тем диа-
лектике подчинено учение о критериях и теория определений понятий, ко-
торые представляет собой теорию познания стоической школы.
Исходной точкой стоиков в теории познания было утверждение о том,
что существует только единичное и знание — это знание о частных объек-
тах. Эти объекты создают в нашей душе представления, впечатления о них.
А потому знание есть в первую очередь знание этих представлений. Пред-
ставление же, или впечатление, по Зенону, «есть отпечаток в душе..., отпе-
чаток, оттиск и образ того, что существует так, как оно существует»246.
244 Фрагменты ранних стоиков. Т. 1. Зенон и его ученики. М.: «Греко-латинский кабинет»
Ю. А. Шичалина, 1998. С. 40.
245 Лаэртский Диоген. Указ. соч. С. 260.
246 Фрагменты ранних стоиков. Т. 1. Зенон и его ученики. М.: «Греко-латинский кабинет»
Ю. А. Шичалина, 1998. С. 26,27.
3.5. Эллинистическая философия
Стало быть, в отличие от Платона, который пренебрегал чувственным 199
восприятием, стоики считали его основой познания. И если Платон от-
стаивал позицию своеобразного гносеологического априоризма, то стоики
исходили из того, что душа новорожденного — это tabula rasa, и для того,
чтобы она приобрела знания, необходимо восприятие.
После акта восприятия, когда объект исчезает из поля зрения, остается
память о нем, а накапливаясь в памяти, воспоминания об объекте порож-
дают опыт. Через умозаключения наш разум образует из воспринятого
общие представления, понятия.
Следовательно, стоики были эмпириками, точнее, сенсуалистами. Ме-
рилом, критерием истины они считали восприятие. Но Зенон считал досто-
верными не все восприятия, впечатления, «а лишь те, которые обладают
особым свойством „обнаруживать“ те вещи, которые [в них] „представля-
ются"»247. Такие представления Зенон именовал постигающими. Знания,
полученные посредством постигающих представлений, никоим образом не
могут быть поколеблены разумом.
Наряду с постигающими представлениями существуют непостигаю-
щие «впечатления». Это «те, что возникают от несуществующего, а если
от существующего, то отпечатлевают его не так, как оно есть, но неясно и
неотчетливо»248. Образованные на основе таких представлений суждения
ненадежны и приводят к ошибкам. Стало быть, критерием истины стоики
в лице Зенона признают только постигающие представления.
З.5.4.1. Физика стоиков
В своем физическом учении стоики опирались на Гераклитовом уче-
нии о Логосе и Огне как первоосновы мироздания, а также на ряд идей,
заимствованных ими у Платона и Аристотеля. Согласно стоикам, есть два
начала (архэ) мироздания: активное (действующее) — это Логос, или Бог,
который вечен, творит всё существующее и есть «то же самое, что и веще-
ство»249 250, и пассивное (испытывающее воздействие) — это первовещество
как субстратная основа всех вещей, в котором «от века присутствуют
250
пневма и жизненная сила» .
Уже из вышесказанного ясно, что и то и другое начала являются телес-
ными, вещественными, ибо, по мнению стоиков, только то, что телесно,
способно действовать и в то же время испытывать действие. Поэтому стои-
ки признавали телами не только все субстанций, включая человеческую
душу и Бога251, но даже качества вещей состоят в чем-то телесном, каковым
оказывается пневма. Пневма — это своеобразная тонкая «материя», своего
247 Фрагменты ранних стоиков. T. 1. Зенон и его ученики. М.: «Греко-латинский кабинет»
Ю. А. Шичалина, 1998. С. 28.
248 Лаэртский Диоген. Указ. соч. С. 261.
249 Фрагменты ранних стоиков. T. 1. С. 46.
250 Там же. С. 47.
251 По словам Зенона, «бог — начало всего — представляет собой самое чистое тело». —
Там же. С. 71.
Глава 3. Античная философия
200 Р°Да душеподобные сущности, которые пронизывают собой более грубые
тела и сообщают им те или другие свойства и разумно управляют миром.
Если началами всего существующего стоики признают первовещество и
Бога, то основным его элементом — огонь, точнее первоогонъ, который пред-
ставляет собой «как бы семя, содержащее логосы и причины всех вещей, ко-
торые возникали, существуют и возникнут в будущем»252. Но первоогонъ как
производящая, оживляющая и движущая сила, высшая мировая причина вме-
сте с тем должен быть и совершеннейшим разумом, т. е. Божеством, которое
есть дух, душа, всеобщий закон, разум мира, «сперматический логос мира»
(Зенон). «Огонь, — по словам Зенона, —.. .есть душа и разумное начало»253.
Таким образом, огонь стоиков, с одной стороны, есть первоначало (архэ
в смысле милетских философов), с другой — духовная первосущность, ми-
ровая душа, вседвижущий и всеобразующий разум, который, «как божест-
венное дыхание жизни (пневма), проникает весь, происшедший из него же,
мир единичных вещей и властвует над ним: это рождающий мировой ра-
зум»254 255. Иными словами, первоогонъ стоиков — это Бог как имманентный
Вселенной активный огонь, из которого порождается весь мир вещей.
Итак, Бог стоиков — это активное начало, принцип, содержащий в се-
бе активные формы всех вещей, которые Зенон именовал «сперматиче-
скими логосами». Эти активные формы представляют собой «семена», из
которых в процессе развития мира возникают единичные вещи. В процес-
се развития мира часть огненного тепла, из которого состоит Бог, преобра-
зуется в воздух, а из него образуется вода. Из одной части воды возникает
земля, другая остается водой, а третья преобразуется в воздух, который в
процессе разрежения превращается в огонь. Так созидается «тело» Бога.
Стало быть, «тело» Бога состоит из тех же элементов, что и остальной
мир, — только более тонких.
Бог, формируя мир, потом вновь вбирает его в себя в ходе «мирового
пожара», а потому вся история Вселенной — это последовательная смена
периодов рождения мира и периодов его уничтожения. Каждый «новый»,
последующий мир во всех деталях повторяет «старый», предыдущий. Эту
мысль, которая полностью созвучна с идеей «вечного возвращения»
Фр. Ницше, Зенон выразил так: «сущность... переходит в огонь, словно в
семя, из которого вновь устанавливается тот же миропорядок, какой был
прежде... после воспламенения те же самые люди возникнут для того же
самого... Вновь появятся Сократ, Платон и все люди со своими родными,
возлюбленными, согражданами, станут говорить то же самое... то же самое
делать, и все города, и селения, и земли возникнут в том же самом виде» .
Итак, развитие мира, Вселенной изначально предопределено Богом,
который, по словам Зенона, есть «управляющий всем разум». Эту предопре-
деленность мира Богом стоики выражают в понятиях Судьба и Провидение,
252 Фрагменты ранних стоиков. T. 1. С. 50.
253 Там же. С. 63.
254 Виндельбанд В, История древней философии. Киев: «Тандем», 1995. С. 263.
255 Фрагменты ранних стоиков. T. 1. С. 57-58.
201
Предопределение всего существующего на разных уровнях его организа-
ции выступает в разных формах: на уровне неживой природы — как сле-
пой рок, на уровне растительного и животного мира — как целесообраз-
ность, на человеческом уровне — как разум.
Бог, будучи разумным, «управляющим всем разумом», создал сущест-
вующий порядок во благо, но почему-то в этом мире существует зло.
Стоики в лице прежде всего Хрисиппа попытались оправдать бога, вы-
двинув аргументы разного порядка, которые можно было бы классифици-
ровать как логический, космологический, физический и этический.
а) логический: добро не может существовать без зла на том основании,
что одна противоположность не существует без другой;
б) космологический: несовершенство единичного, части служит совер-
шенству целого. Отсюда следует, что зла на самом деле нет, если
смотреть на мир в целом;
в) физический: хотя Бог и есть управляющий всем разум, всё же он не
всемогущ. Его воля наталкивается на слепой рок природы. Слепая не-
обходимость природы стихийно противится промыслу Бога;
г) этический: зло действительно существует, но оно существует не зря.
Оно необходимо для того, чтобы, терпя и преодолевая его своей по-
корностью, человек становился добродетельней.
3.5.4.2. Этика стоиков
Славу и известность стоикам принесла их этика, которая опиралась на
веру в провидение и в разумный миропорядок. А. Ф. Лосев, пытаясь выра-
зить существо стоицизма, его жизненный нерв,, охарактеризовал его тер-
мином «любовь к року»256, веру в абсолютный фатализм, судьбу, которая
«делает всё так, как надо только ей»257. Судьба же, по словам Зенона, —
«это причинная цепь всего существующего или разум, согласно которому
происходит всё в мире»258.
Стоики, равно как и скептики и эпикурейцы, в этике искали ответ на
вопрос о том, как достичь счастливой жизни. По сообщению Филона
Александрийского, Зенон полагал, что «к счастливому концу... приведет
жизнь в согласии с природой... жить согласно [с природой], — ...это зна-
чит то же самое, что жить сообразно единому разуму и в согласии с ним,
поскольку живущие в раздоре с разумом несчастны»259. В свою очередь,
жить в согласии с разумом означает жить в согласии с судьбой. А потому
человек, осознавая себя как самую эту судьбу, разумеет, что действитель-
ность следует не преобразовывать, а понимать. И он должен понять, что
не в его силах изменить эту действительность, обстоятельства, от него ни-
чего не зависит. От человека зависит только то, как к этой действительно-
сти относиться, а к ней следует относиться равнодушно.
3.5. Эллинистическая философия
256 См.: Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. М.: Искусство, 1979. С. 172.
257 Там же. С. 174.
258 Фрагменты ранних стоиков. T. 1. С. 76.
259 Там же. С. 77.
Глава 3. Античная философия
202 Таким образом, основная нравственная формула стоиков «жить в со-
гласии с природой означает жить сообразно разуму» может быть истолко-
вана в конечном итоге так: жить разумно — это значит, равнодушно, без-
различно относиться к действительности, ко всему относиться одинаково,
принимать всё, как есть: Жизнь и смерть, удовольствие и страдание, богат-
ство и бедность, болезнь и здоровье, и все тому подобное. С этой точки
зрения, мудрец, по словам стоика Аристона Хиосского, «должен быть по-
добен хорошему актеру, который способен принять облик и Ферсита и
Агамемнона, и каждого изобразить как нужно».
Для стоиков же жить равнодушно, безмятежно — это значит, жить
бесстрастно, ибо общим источником зла, беспокойной жизни являются
человеческие страсти. Именно бесстрастие делает жизнь человека безмя-
тежной. А потому для достижения атараксии, и, следовательно, счастли-
вой жизни, протекающей в ладу с требованиями морального разума, чело-
веку следует избегать всех страстей, много упражняться в добродетелях и
жить согласно им.
Главными, первичными добродетелями являются — благоразумие,
мужество, умеренность, справедливость, их разновидностями — величие
души, воздержание, решительность, упорство, добрая воля. Зенон считал
источником всех добродетелей благоразумие, а Клеанф -— умеренность.
Четырем основным добродетелям противостоят четыре основных порока —
неразумие, трусость, необузданность, несправедливость. Все они — раз-
личные виды невежества. Эти пороки Могут быть искоренены только при
достижении полной согласованности жизни. Недостаток же согласованно-
сти жизни коренится в человеческих страстях.
Страсть, по определению Зенона, — «это движение души, противопо-
ложное верному разуму... и противное природе... страсть — это чрезмер-
ное влечение»260 261. И далее: «Страсть j— это дурной и невоздержный разум,
приобретающий неистовость и силу из-за негодного и совершенно оши-
бочного суждения»262. Иными словами, для Зенона страсти человеческой
души — это извращения разума, выражающиеся в ошибочных суждениях,
что вполне укладывается в традицию всей Ранней Стой, представлявшей
себе страсти как дисфункцию рационального начала, но не как нечто дан-
ное от природы и самостоятельное по отношению к разуму.
Говоря об обуревающих людях страстях, Зенон в книге «О страстях»,
выделял, по сообщению Диогена Лаэртского, четыре рода страстей: скорбь,
страх, вожделение и наслаждение. Понимая скорбь как «расслабление
души» (Клеанф), стоики причисляли к ней: Жалость, сострадание, зависть,
ревность, недоброжелательство, смятение, безысходность, боль, горе, тоску.
В отличие от скорби, которая есть «присутствующее зло», «неразумное
душевное сжатие», страх —- это предчувствие, ожидание зла. К его ос-
новным видам стоики относили: робость, болезнь, стыд, ужас, тревогу,
260 Фрагменты ранних стоиков. Т. 1. С. 121.
261 Там же. С. 86.
262 Там же. С. 85.
203
мучение. Вожделение же как «чрезмерно сильное влечение... не пови-
нующееся разуму»263 таит в себе неудовлетворенность, томление, упрям-
ство, ненависть, злобу, гнев, негодование, ярость, любовь. Наслаждение
есть неразумное возбуждение себя тем, что представляется желанным. Та-
ковыми являются: очарование, восхищение, злорадство, удовольствие, раз-
влечение, распущенность.
Все эти страсти иррациональны и противны природе, и потому задача
состоит не в том, чтобы научиться ослаблять их или управлять ими, а в
том, чтобы избавиться от них и достичь состояния бесстрастия. А потому
этика стоиков по существу представляла собой преимущественно борьбу
со страстями в попытке стать хозяином жизни.
Рожденный для приобретения добродетелей, человек должен прило-
жить все усилия, чтобы обладать ими, ибо только благодаря им достигает-
ся счастливая жизнь. А главным препятствием на пути к счастью являются
человеческие страсти. И только тот человек, кому удается побороть в себе
эти страсти, стоики считали достойным. Достойные люди проводят свою
жизнь добродетельно, а это значит, что они живут бесстрастно.
Если попытаться набросать портрет достойного человека, который
собственно и олицетворяет собой стоического мудреца, то он выглядит в
описании самих стоиков примерно так. Стоик бесстрастен;, однако стоиче-
ское бесстрастие не абсолютно, ибо стоик допускает так называемые доб-
рые страсти: умеренную радость, дружбу, любовь, осторожность и волю.
Радость и ее виды отрада, веселость, благодушие противоположны насла-
ждению и представляют собой разумное возбуждение. Осторожность и ее
разновидности совесть и скромность противоположны страху и представ-
ляют собой разумное уклонение. Воля и ее виды доброжелательство, доб-
росердечие, любезность противоположны желанию и представляют собой
разумное возбуждение.
Достойный человек, т. е. стоический мудрец, пребывает всегда в уме-
ренно-радостном настроении духа. В основе его радости лежит душевное
спокойствие. Он предусмотрителен, у него твердая, сильная, направляемая
разумом воля. Воля стоика не эгоистична и не эгоцентрична, она не ис-
ключает умеренной привязанности и сердечности. В отличие от восточно-
го отшельника стоик не отрешен от обыденной жизни, ок выше ее. Стоик
всегда поступает надлежащим образом, действуя со знанием жизни, т. е.
следуя добродетели; всё делает безупречно; обладает великой (способен
достигать того, что сам назначает и определяет по своему выбору), креп-
кой, высокой (приобрел величие, присущее мудрому и благородному му-
жу) и сильной душой; ни от кого не терпит принуждения и сам никого не
принуждает; не претерпевает насилия и сам его никому н«е причиняет; ни-
кому не подвластен и никем не помыкает, избегает несчастий и не ввергает
в несчастья других; терпит порицанья, но сам никого не порицает; не
ошибается, не заблуждается, ибо во всем руководствуется разумом264.
3.5. Эллинистическая философия
263 Фрагменты ранних стоиков. Т 1. С. 86.
264 См.: Фрагменты ранних стоиков. Т. 1. С. 90.
Глава 3. Античная философия
204 Данный портрет стоического мудреца нарисован совершенно по об-
разцу Сократа и киника Антисфена. Основной его мотив — стремление
изобразить достойного, совершенного человека, абсолютно независимого
от влияний внешней жизни. А потому этот идеал определяется прежде
всего как независимость желаний и поступков от страстей, т. е. как безраз-
личие. Эта апатия мудреца заключается в том, что он испытывает влече-
ние, но не дает ему перерасти в страсть. Он достигает этого тем, что не
считает предмет влечения ни благом, ни злом, ибо для него добродетель не
только высшее, но и единственное благо.
Подобно тому, как страсть заключается в ложном суждении и связанном
с ним душевном расстройстве, добродетель мудреца состоит в усмотрении
разума и в вытекающей отсюда силе воли: добродетель стоиков, по словам
В. Виндельбанда, «есть разум, сам себя определяющий и теоретически, и
практически. Дает ли человек распоряжаться собой этому разуму или стра-
стям, зависит от него самого, т. е. это определяется не извне, не влияниями
окружающей жизни, а его собственной внутренней сущностью»265.
В отождествлении добродетели с разумом стоики прямо следуют ин-
теллектуализму Сократа, который у них усугубляется тем, что они ищут
сущность страстей в оценивающем суждении, непосредственно отожеств-
ляемом ими с состоянием воли и чувства. Желать что-нибудь и считать
что-нибудь благом — это лишь два выражения для одного и того же поня-
тия. По сообщению Цицерона, «Зенон все добродетели помещал в разу-
ме»266. И далее: «Не подвержена слабости и непобедима та душа, которую
верный разум снабдил твердыми правилами»267. Еще более последователен
и точен в выражении этой мысли Клеанф: «Подобно тому, как телесная
крепость есть достаточное напряжение сил, так и душевная крепость есть
достаточное напряжение в суждении и совершении или несовершении
действия»268.
Итак, стоическая добродетель как знание и «крепость духа» основыва-
ется на познании и осуществляет, когда человек соглашается с этим по-
знанием, дает ей согласие своей воли. С этой точки зрения корень всех
добродетелей стоики видели в мудрости. Все они — суть проявление одно-
го и того же неизменного благого настроения человека. Только настроение
делает исполнение должного добрым, добродетельным поступком. А если
этого настроения нет, то хотя бы поступки и казались сообразными приро-
де, они всё-таки — не добродетельны.
Наряду с этой интеллектуальной сократовской составляющей в стоиче-
ской этике сильно ощущается элемент кинизма, стремящийся освободить
человека от всего внешнего: идеал стоического мудреца, идеал абсолют-
ного равнодушия, атараксии — кинический.
265 Винделъбанд В. История древней философии. С. 259.
266 Фрагменты ранних стоиков. T. 1. С. 84.
267 Там же. С. 91.
268 Там же. С. 196.
3.5.5. Философия неоплатонизма
Благоприятной почвой, на которой произросла философия неоплато-
низма, явился стоический платонизм Панеция (ок. 185 - ок. 110 гг. до н. э.)
и Посидония (ок. 135-51 гг. до н. э.) как наиболее известное философское
направление эпохи среднего эллинизма. Основная интенция стоического
платонизма была направлена на вытеснение телесного из стоического
космоса путем истолкования огненной пневмы стоиков в духе платонов-
ского мира идей. Первый шаг в этом направлении был сделан Панецием,
которого историко-философская традиция по праву называет «реформа-
тором стоицизма» в смысле смягчения его первоначального ригоризма.
Коренный отход Панеция от классического стоицизма выразился в первую
очередь в том, что была возобновлена прерванная ранними стоиками связь
с Сократом, Платоном и Аристотелем.
Окончательный поворот в реформировании классического стоицизма в
сторону платонизма и аристотелизма осуществил Посидоний, хотя он в
целом всё же следовал общей линии стоической школы. Вместе с ранними
стоиками Зеноном, Клеанфом и Хрисиппом Посидоний считал, что, во-
первых, добродетели можно научиться; во-вторых, мир один; в-третьих,
существуют два мировых начала — действующее и страдающее, правда,
они уже бестелесны; в-четвертых, космос — одушевленное живое суще-
ство. Наряду с научной составляющей философского миросозерцания По-
сидония, которая была столь значительной, что его называли «ученейшим
из стоиков» (Гален), начинает «просматриваться» и мистический элемент,
в частности демонология и мантика, чем собственно подготавливалась
почва для будущего неоплатонизма.
Стоический платонизм сказался в философских изысканиях Посидо-
ния в том, что огненная пневма стала отождествляться им с платоновским
миром идей, что обеспечивало для стоиков чувственно ощутимую разум-
ность космоса. Стоический платонизм «учит не просто о божественно-
огненной и пневматической целесообразности мира, но прямо о мировом
уме, который является и всезнающим и приводящим всё в движение боже-
ством, и миром логоса, и огненной пневмой одновременно, из которой ис-
текают и расходятся по всему миру отдельные огненные зародыши всех
вещей...»269. Этой своей концепцией пневматических истечений Посидо-
ний предвосхитил будущие эманации неоплатонизма.
В целом же платонический пункт философии Посидония выразился в
наибольшей степени в доведении первоогня ранних стоиков до степени
Нуса (Ума) как мира идей.
Большую роль в трансформации стоического платонизма в неоплато-
низм сыграл Плутарх Херонейский (ок. 46 - ок. 127 гг), который подчеркивал
трансцендентность бога тем, что поставил Нус (Ум) выше души, а также в
свою теологическую интерпретацию платонизма он внес аристотелевские
205
3.5. Эллинистическая философия
269 Лосев А. Ф. Ястория античной эстетики. Ранний эллинизм. М.: Искусство, 1979.
С. 692-693.
Глава 3. Античная философия
206 и стоические элементы. Кроме того, он допускал непосредственный кон-
такт с трансцендентным на уровне интуиции, что, безусловно, создавало
почву для учения о мистическом экстазе Плотина. Вместе с тем он не по-
рывал связь со стоицизмом, от которого у него остались такие идеи, как
причастность человеческой души к мировой душе, человеческого разума к
божеству.
Непосредственными предшественниками неоплатонизма были позд-
ние платоники Нумений, которого историко-философская традиция при-
числяет к непосредственным учителям Плотина, и Аммоний Саккас
(ок. 175-242 гг.) Они попытались привести к общему знаменателю плато-
низм, аристотелизм и стоицизм. Взгляды преднеоплатоника Нумения,
бывшего на полстолетия старше Плотина, настолько близки к философии
основателя неоплатонизма, что существовало даже мнение о том, что Пло-
тин якобы позаимствовал свое учение у Нумения. Это сходство с Плоти-
ном обнаруживается в первую очередь в понимании мироздания, в идее
триадичности бога и ума, а также в истолковании философии как средства
спасения, средство освобождения души от тела. Последнее достигается
путем мистического самоуглубления, медитации, перерастающее в со-
стояние мистического экстаза, исступления, в результате которого проис-
ходит слияние с богом. Но более всего Нумений близок к Плотину в дока-
зательстве нематериальное™ души, которая до сих пор толковалась в
стоическом платонизме как огонь или теплота.
В целом благодаря Плутарху и Нумению стоический платонизм был
столь существенно преобразован, что со стоиками он уже мало что имел
общего. Единственная тонкая нить связи с ними — это сохранение стои-
ческого натурализма в понимании Ума. Эта нить была оборвана прямым
провозвестаиком неоплатонизма Аммонием Саккасом, который подверг
критике стоическое понимание ума как телесного начала. Ум представля-
ется ему чистой мысленной сущностью. Этим натурализм был оконча-
тельно изгнан из неоплатонизма.
Решающую роль в становлении неоплатонизма, равно как и раннего
христианства, сыграл Филон Александрийский (ок. 20 г. до н. э. - ок. 40 г.
н. э.). Будучи иудеем по происхождению и вере и хорошим знатоком гре-
ческой мысли, Филон в своих философских изысканиях попытался со-
единить содержащие в себе одни и те же истины некоторые элементы
иудейской и греческой культур, а именно: применить стоический плато-
низм для толкования Ветхого Завета. Безусловно, этот замысел Филона
таил в себе глубокое противоречие, ибо библейское учение о творении
предполагало, что кроме творца вообще ничего нс существует, и потому
творение возможно только как творение из ничего. Стоический плато-
низм же, напротив, исходил из первоогня, эманацией которого и было
всё существующее.
Филон считал возможным избежать этого противоречия своим учени-
ем о Логосе, идеей об имманентаости Логоса миру. Согласно Филону, Ло-
гос — общий посредник между Богом и миром, мудрость и разум Бога,
идея, объемлющая все идеи, он — прообраз мира й сила, которая всё тво-
3.5. Эллинистическая философия
рит в мире. Бог же оказывается всемогущим существом, трансцендентным 207
миру, не выразимым ни в образах, ни в понятии и открывающимся чело-
веку лишь в момент экстаза, т. е. путем полного отрешения от чувств и ра-
зума. Этой идеей постижения Бога в состоянии экстаза Филон положил
начало разложения и крушения античной философии, сердцевину которой
составлял Рацио, разумное, понятийное постижение мира, и вырождения
ее в мистику.
В историческом развитии неоплатонизма принято выделять три этапа:
александрийский, сирийский и афинский, каждый из которых олицетворя-
ется именами их основных представителей: Плотина, Ямблиха и Прокла
Диодоха. В дальнейшем внимание будет обращено на первый и последний
периоды как наиболее симптоматичных не только для данной философ-
ской системы, но и всей античной философии в целом.
Основоположник неоплатонизма Плотин (204/205-270 гг.) был одним
из многочисленных учеников Аммония Саккаса. Основным источником
наших знаний 6 Плотине является труд его ученика Порфирия «Жизнь
Плотина». Сочинения Плотина были систематизированы Порфирием по
поручению его учителя и распределены тематически на шесть частей, в
каждой из которых оказались по девять работ. В итоге получились шесть
девяток — «эннеад», от которых и произошло название сочинения Плоти-
на «Эннеады» как объединяющее все его работы.
Плотин не претендовал на создание оригинальной философской системы,
он лишь замышлял дать свое толкование учения Платона^ Но в результате
он его так оригинально истолковал, что сложилась вполне самостоятель-
ная, оригинальная философская система. У Платона им были позаимство-
ваны следующие основные идеи: учение о Едином, учение о благе, учение
о боге-Демиурге и мировой душе, учение об антагонизме души и тела и,
безусловно, учение об идеях, и некоторые другие. Кроме влияния Платона в
философии Плотина обнаруживаются следы стоической доктрины (у стои-
ков он перенял этику и теодицею) и особенно аристотелевской метафизики.
Конечной его задачей было свести в одно целое отдельные элементы фило-
софских систем Платона, Аристотеля и стоиков. Итог этого сведения —
грандиозное и стройное философское здание с прочным фундаментом, вы-
строенным из основополагающих идей Платона
Как философская система неоплатонизм может быть охарактеризован
как исключительно спекулятивно-теоретическая конструкция, основу ко-
торой образует учение об иерархическом строении, нисходящем порядке
всего существующего. Структуру последнего составляют следующие его
нисходящие ступени: Единое, Ум, Душа, Космос (Природа), Материя.
Центральный нерв, стержень философии Плотина — учение о Едином
как трансцендентном, сверхразумном й сверхбытийном первоначале всего
сущего и мистическом экстазе как способе постижения этого первоначала.
Единое Плотина — это Бог, который выше всякого мышления и всякого
бытия, не определяем для разума, не выразим для слова, неизречен, и не-
познаваем. Единое — это высший принцип единства, которому подчиня-
ются все формы единства на разных уровнях.
Глава 3. Античная философия
208 О Едином, которое, по словам Плотина, «есть, собственно говоря, неиз-
реченное, невыразимое»270, ничего нельзя высказать, нельзя сказать даже,
что «оно есть», что оно есть «такое» или «не такое», ибо говоря так, мы тем
самым его ограничиваем и превращаем в конкретную вещь, в то время как
на самом деле оно беспредельно, вневременно и превосходит все вещи.
Будучи самосущим, самодовлеющим, бездеятельным существом, бу-
дучи само ничем, Единое тем не менее является виновником всего суще-
ствующего в том смысле, что оно порождает всё то, что существует помимо
него. Творение всего существующего Единым осуществляется посредством
эманации. Принцип эманации как способ порождения бытия Единым может
быть определен как исступление Бога из себя: Бог «изливается» вне себя от
избытка своего абсолютного совершенства. Говоря об излиянии, истечении
Единого Плотин прибегает к аналогии с Солнцем: «.. .его (Первоединого. —
И. Ш.) первый акт или первая энергия истекает из него, как свет истекает от
Солнца... как свет, озаряющий весь сверхчувственный мир, самую вершину
которого занимает и над ним царствует сам Первоединый...»271. Подобно
Солнцу, изливающему свой свет в мир, Единое изливает свой божествен-
ный «свет» кругами, по пути прохождения которого и образуются нисходя-
щие ступени бытия. По мере удаления от центра, т. е. от Единого, свет, из-
ливающийся, истекающий от Бога, блекнет, угасает.
Первое, что образуется от Единого как светоносного источника — это
Ум (Нус), который Плотин представлял себе как интуицию или непосредст-
венное постижение. В отличие от небытийного, точнее, сверхбытийного
Единого, Ум бытиен, его бытие — высшее бытие, он напоминает аристоте-
левского бога как само себя мыслящее мышление и платоновского Бога-
демиурга, который содержит в себе идеи. Ум не только бытиен, но и множе-
ствен в том смысле, что чувственное бытие как едино-множественное со-
держится в Уме как множество идей, но как множество единое, ибо он, т. е.
Ум, или Дух, как его именует Плотин, «есть первообраз всего, что есть в
чувственном мире, или dect в нем содержится первообразно.. .»272.
«Изливаемый» Единым свет не поглощается полностью Умом, а рас-
пространяется дальше, в результате чего порождается Душа, соответст-
вующая Мировой душе Платона. Она отличается от Единого и Ума тем,
что существует во времени. Стало быть, время появляется благодаря Ду-
ше. Она1 происходит от Ума непосредственно, а от Единого опосредован-
но. Душа бестелесна, неделима сама по себе и является связующим зве-
ном между сверхчувственным и чувственным миром, а потому обращена
не только вверх, к Уму, но и отвращена от него и направлена вниз, на При-
роду. В отличие от Платона, у которого Мировая душа была едина, Плотин
выделяет высшую и низшую души: первая обращена к Уму и не имеет не-
посредственного контакта с чувственным миром, вторая же обращена к
Природе, она собственно и есть реальная душа мира явлений.
270 Плотин. Эннеады. Киев: УЦИММ-ПРЕС, 1995. С. 157.
271 Там же. С. 156.
272 Там же. С. 218.
209
Природа располагается ниже сферы Души. Природа — это мир явле-
ний, которые настолько реальны, насколько они отражают в себе идеи
Ума. Подобно Душе Природа имеет две стороны: своей лучшей стороной
она есть низшая часть Мировой души, своей худшей стороной Природа —
порождение Материи.
Как уже отмечалось выше, «изливаемый» Единым свет по мере его
удаления о центра ослабевает, угасает. Материя как раз возникает в той
точке, где полностью меркнет свет, т. е. она возникает в сфере тьмы и яв-
ляется результатом угасания света. Материя есть, по сути, погасший свет,
но всё-таки она не абсолютное ничто, а нечто. Однако это такое нечто,
которое почти ничто, и наоборот. Стало быть, материя Плотина, выража-
ясь словами Аристотеля, есть «бесформенная материя», «первоматерия»,
есть только «возможность» бытия, не-сущее, недостаток бытия, не-бытие.
Противостоя свету как тьма, материя противостоит Единому (Благу) как
зло, Стало быть, источник зла кроется в материи как недостатке бытия, не-
бытии. «Зло, — по словам Плотина, — присуще лишь вещам, дальше всего
отстоящим от Блага и не имеющим в нем никакого участия... если зло и
существует, то существует оно лишь в царстве небытия, как некий вид не-
сущего» . И далее: «Материя... первое зло, зло само по себе»273 274.
Вступление души в порожденную ею материю есть падение ее во
тьму, ее отвращение от Божественного источника света, а потому чувст-
венный мир зол и неразумен. Но, с другой стороны, поскольку его ведь
тоже образовала Душа, постольку он благ, прекрасен и разумен.
Реконструированная выше структура существующего есть результат
нисхождения Единого в бытие многого. Но и бытие многого может восхо-
дить к Единому, стремясь стать единым и приобщиться к Богу. Такое вос-
хождение к Единому, лицезрение Бога Плотин считал необходимым, ибо
воспаряя к Первоединому Душа «просветляется», очищается, освобождает-
ся от всякого зла и обретает чистый покой, только тут она живет настоящей,
истинной жизнью. В этом экзальтированном состоянии Душа «беременеет»
красотой, справедливостью, добродетелями. Между тем земная жизнь Ду-
ши среди чувственных вещей есть для нее ниспадение, развращение.
Восхождение к Единому (Богу) более всего проявляется у человека и
становится возможным в состоянии экстаза. В состоянии экстаза, «умоис-
ступления» (Вл. Соловьев) человек отрешается от этого, посюстороннего,
сотворенного мира и входит в соприкосновение с Творцом. В состоянии
умоисступления человек понимает, что невозможность как-то определить
Единое, Бога выражает не отсутствие в нем всего, а лишь его превосход-
ство над всеми людьми. И если для человека исступление из себя есть
возвышение над своей ограниченностью, то для Бога исступление из себя,
напротив, может быть только нисхождением.
В состоянии исступления происходит слияние души с Единым как Бо-
гом, состояние присутствия в душе бога, состояние растворения в Боге как
3.5. Эллинистическая философия
273 Плотин. Эннеады. Киев: УЦИММ-ПРЕС, 1995. С. 295,26.
274 Там же. С. 28.
Глава 3. Античная философия
210 Едином. Стало быть, Единое доступно человеку, но не как существу чув-
ствующему и мыслящему, а как существу переживающему. Состояние
экстаза, исступления, которое Плотин считал возможным для каждого, —
это высшее состояние человека, когда он всецело отрешившись от всего
внешнего и погрузившись в самого себя, возвысившись даже над своим
разумом и чувствами, внезапно наполняется божественным светом и на-
столько непосредственно соединяется с Богом, что исчезает всякое различие
меду ними. Плотин об этом пишет так: «Мы можем иногда приобщаться к
нему (Первоединому. — И. Ш.)9 хотя и не способны выразить его, подобно
тому, как люди в состоянии энтузиазма или вдохновения чувствуют в себе
присутствие чего-то высшего, но не способны бывают дать себе в этом от-
чет»275. В экстазе душа, наполненная Единым, видит себя в райском бла-
женстве. «Он (человек. — И. Ш.) — подчеркивал в этой связи Плотин, —
восходя до духа, познает и сознает себя совсем иначе, а именно, соединя-
ясь с духом и мысля себя в его свете, сознает себя уже не как человека, а
как иное, высшее существо; человек в этом случае как бы восхищается и
воспаряет в высшую сверхчувственную область...»276
Плотин был хорошо знаком с этим состоянием. По сообщению Пор-
фирия, его учитель переживал это состояние четырежды: «...божествен-
ному этому мужу (Плотину. —И. Ш.)9 столько раз устремлявшемуся мыс-
лью к первому и высшему богу... являлся сам этот бог, ни облика, ни виде
не имеющий, свыше мысли и всего мысленного возносящийся... Плотин
был близок этой цели — ибо сближение и воссоединение с всеобщим бла-
гом есть для нас предельная цель: за время нашей с ним близости он че-
тырежды достигал этой цели...»277
Как известно в классической, т. е. эллинской, греческой традиции у
Плотина не было предшественников, требовавших такого умоисступления
для приобщения к Богу. В этом отношении предшественником Плотина
можно считать только Филона Александрийского. Правда, следует иметь в
виду, что, если Филон понимал экстаз в библейском духе как «благодать»,
безвозмездный дар Бога, то Плотин остается в плену дискурсивной фило-
софской мысли, сохраняющей свою автономность по отношению к мисти-
ческому акту.
Это учение об экстазе, умоисступлении является для античной фило-
софии симптоматичным, ибо оно свидетельствует о том, что на примере
философии Плотина греческой мысли стало тесно в пространстве Рацио,
дискурсивного разума, Логоса, логики, что она потеряла доверие к фило-
софскому мышлению. Плотин — один из немногих эллинистических фи-
лософов, кто первым ощутил на себе тяготы греческого идеала философ-
ского знания, вечных истин его предшественников, которые казались ему
не освобождающими, а, напротив, порабощающими человеческий дух. Он
275 Плотин. Эннеады. Киев: УЦИММ-ПРЕС, 1995. С. 159.
276 Там же. С. 143.
277 Порфирий. Жизнь Плотина И Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях зна-
менитых философов. 2-е изд., исправл. М.: Мысль, 1986. С. 438.
211
стал тяготиться этим знанием, этими истинами, он настолько был ими об-
ременен, что почувствовал в них оковы, из которых следует любой ценой
вырваться. Своей идеей об умоисступлении, мистическом экстазе как спо-
собе постижения Единого Плотин бросает вызов эллинскому мышлению,
разрывает античные оковы и находит спасение вне знания. Отныне смысл
философии Плотин видит в свободе от знания. Это «выхождение», «взле-
тание над знанием» (Л. Шестов) означало, по сути, разрыв с античной
культурой, которая всегда искала знания и его прочные основания в разу-
ме, Логосе, и переход от знания к вере.
Своим учением об экстазе Плотин фактически выносит философию
за скобки мира дискурсивного мышления, рацио, постижимого и вводит
ее в иной мир — мир непостижимого, где истина раскрывается только
посвященным, где жертвуют преходящим для вечного. Стало быть, фи-
лософия вводится в мир мистики, мифа, т. е. пройдя через горнила антич-
ного Логоса, греческая философская мысль вернулась к своим истокам,
началу — мифу.
Таким образом, можно утверждать, что с Плотина началось «разложе-
ние» античной философии, или, как справедливо заметил А. Ф. Лосев, в
системе философии Плотина произошло «самоубийство» античной фило-
софии, она трансформировалась в миф, мифологию. Однако эта мифоло-
гия принципиально отличается от мифологии, из которой возникла ранняя
греческая философия: мифология Плотина — это тип рациональной мифо-
логии, мифологической рефлексии, полученной йа основе дискурсивного
мышления и представляющей собой строгую логическую конструкцию.
Мифология, точнее, пра-протофилософия первых греческих философов —
это тип созерцательной мифологии, не выходящей за рамки чувственно-
интуитивного восприятия античного космоса.
Осуществленная выше реконструкция философской системы Плотина
показывает, что, начиная с основателя неоплатонизма, в развитии антич-
ной философии возникла новая, прямо противоположная первоначальной
тенденции, характерной для греческой философской мысли на этапе ее
становления, — философизации мифологии — тенденция мифологизации
философии. Эта тенденция значительно была углублена и со всей очевид-
ностью проявилась в творчестве последнего философа Античности, пред-
ставляющего завершающий — третий этап — в развитии философии не-
оплатонизма, Прокла Диодоха (410-485 гг.).
Прокл — вторая после Плотина самая крупная фигура в четырехвеко-
вой истории неоплатонизма. И если Плотин вошел в историю философии
как оригинальный мыслитель, создавший новую философскую систему, то
Прокл только углубил и детализировал эту систему. Главный труд Прокла
трактат «Первоосновы теологии» состоит из 211 четко сформулированных
тезисов, представляющих собой по сути краткий очерк философии неоп-
латонизма.
Философская система Прокла — усложненная й отягощенная мифоло-
гией система Плотина. Следуя в целом четырехэлементной структуре ми-
роздания и сохраняя теоретическую основу философии своего учителя,
3.5. Эллинистическая философия
212
Прокл концентрирует свое внимание на множество конкретных деталей,
среди которых обращает в первую очередь его занимает механизм порожде-
ния Единым различных порядков бытия. Этот механизм и есть собственно
тот всеобщий закон, в соответствии с которым строится и систематизирует-
ся доктрина неоплатонизма. Таким всеобщим законом оказывается закон
триадического развития, являющийся к тому же и методом мышления и из-
ложения Прокла.
Закон триадического развития Прокла по своей формальной структуре
напоминает знаменитую в истории европейской философии так называе-
мую «триаду» Фихте, Гегеля и других великих диалектиков: тезис, антите-
зис, синтез2*8. Применительно к Проклу содержательно она выглядит так:
1) «пребывание» производимого в производящем; 2) «выступление» («ис-
ступление») дотоле пребывавшего производимого в производящем из это-
го производящего; 3) «возвращение» произведенного производящим в это
самое поизводящее.
Триада Прокла развертывается на первой стадии эманации — на ста-
дии Ума следующим образом. Ум по принципу триады распадается на не-
кие бытийные Умы:
1) Ум пребывает сам в себе (Ум мыслимый, Ум-1);
2) Ум выходит из себя (Ум мыслящий, Ум-2);
3) Ум возвращается к себе (Ум мыслимо-мыслящий, Ум-3).
Затем в соответствии с принципом триадичности каждый из этих
Умов разворачивает свою триаду. Так, Ум-1 образует свою триаду: предел,
жизнь, саможизнь и т. д. Ум-2 разворачиваясь, рождает Богов Кроноса,
Зевса, Реи. Ум мыслимо-мыслящий (Ум-3), образующийся в результате
возвращения ума мыслящего (Ум-2) к Уму мыслимому (Ум-1), порождает
некие числа — «семерки», из которых образуется Мировая душа. Эту
триадическую схему Прокл применяет и ко всем последующим стадиям
мирового развития.
Уже из этой частичной реконструкции структуры мировой системы
совершенно очевидно, что Прокл, по сути, превращает греческий мир по-
нятий в иерархию мифологем, подчиненных закону триадического разви-
тия. Иными словами, как справедливо подчеркивал А. Ф. Лосев, ориги-
нальность Прокла заключалась в отождествлении им мифологии с диа-
лектической системой своей философии219.
Таким образом, начатый Плотином процесс мифологизации древне-
греческой философии в философской системе Прокла настолько заходит
глубоко, что содержательная сторона его философская конструкции цели-
ком растворяется в иерархический порядок его различных мифологем,
философской, дискурсивной остается лишь его форма, выраженная в его
278 Это сходство только формальное, поскольку у великих немецких диалектиков в этой
триаде речь идет о об отношениях понятий, у Прокла же об отношениях мифиологиче-
ских сил.
279 См.: Лосев А. Ф. История античной эстетики. Последние века. Книга П. М.: Искусство,
1988. С. 237.
3.5. Эллинистическая философия
диалектическом методе мышления, в частности во всеобщем законе триа- 213
дического развития.
Полное растворение системы философии Прокла в мифологии свиде-
тельствует о то, что античная мысль исчерпала свой философский потен-
циал и стала искать пути своего дальнейшего развития на пути не Разума,
Логоса, рационального знания, а иррационального, каковым, по сути, оказы-
вается, мистика, вера. Данный переход от знания к вере знаменовал собой, в
сущности, переход к новой культуре, к новому культурно-историческому
типу рациональности, каковым является средневековый тип рационально-
сти, суть и содержание которого исчерпываются его религиозным харак-
тером. Так завершилась эра классической философской мысли, опреде-
лившая на все последующие века дух, тематику, проблематику, способ
философствования европейского человека вплоть до сегодняшнего дня.
Она стала той путеводной звездой, которая озарила раз и навсегда путь
европейскому человечеству, вобравшему в себе ее как слабые, так и силь-
ные стороны. По своему величию, силе и красоте античная философская
мысль до сих пор остается непревзойденной. Можно без преувеличения
сказать, что после древних греков ум философствующего европейца был
только тем и занят, чтобы понять кладезь философской мудрости эллинов,
а в некоторых случаях вывести ее с созерцательно-интуитивного уровня
на уровень научного дискурса. Некоторые глубочайшие идеи древних гре-
ков, высказанные ими чисто интуитивным образом, лишь сегодня находят
свое научное обоснование.
Глава 4
Средневековая философия
4.1. Формирование и особенности
средневековой культуры
Прежде всего, несколько замечаний в отношении существующих сте-
реотипов в оценке Средневековья. Известный отечественный медиевист
А. Я. Гуревич характеризовал этот ошибочный штамп так: «Средневековье —
пасынок истории, безвременье, разделяющее две славные эпохи истории
Европы, средостенье между Античностью и ее возрождением, перерыв в
развитии культуры, провал, „темные столетия"»1, застой, эпоха инквизи-
ций и гонений на ведьм. Однако, как свидетельствует современная медие-
вистика, такая оценка очень далека от действительности, это предрассу-
док, который сложился еще в эпоху Возрождения и был закреплен эпохой
Просвещения. На самом деле Средние века — очень важный отрезок в ис-
тории европейской культуры, ибо именно в недрах Средневековья заклады-
вались основы для формирования духовных ценностей будущей новоевро-
пейской (классической) и современной культуры. Так, именно в Средние
века начали зарождаться европейские нации и формироваться современ-
ные государства, складываться современные европейские языки, город-
ское население, возникли первые европейские университеты (знаменитые
средневековые университеты), ставшие основой классического европей-
ского образования, подготавливается почва, на которой позже были взра-
щены наука и техника в их современном понимании. Как ни странно,
именно в эту эпоху имела место первая технологическая революция и за-
рождались зачатки для классической европейской науки.1 Кроме того,
именно Средневековье осуществило философское образование Европы и
ввело в оборот терминологию, которой мы до сих пор пользуемся, к Сред-
невековью восходят многие из культурных ценностей, которые стали ос-
новой нашей цивилизации.
Всё вышесказанное дает веские основания, чтобы утверждать, что
Средние века, как никакая другая эпоха, сыграли определяющую роль в
становлении как классической, так и современной культуры и представ-
ляют собой значительный и значимый исторический срез в истории евро-
пейского человечества.
1 Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М.: Искусство, 1984. С. 16.
4.1. Формирование и особенности средневековой культуры
Другим, не менее распространенным предрассудком, касающимся, прав- 215
да, уже не всего Средневековья, а средневековой философии, является широ-
ко распространенное мнение, что поскольку философская мысль Средневе-
ковья укоренена в религиозную проблематику, то она исключает всякую воз-
можность подлинной философской рефлексии. Кроме того, среди историков
философии прослеживается тенденция отождествлять средневековую фило-
софию с низкосортным аристотелизмом, из которого изъяты живая мысль и
творческйй дух великого Стагирита и сохранена только «мертвая» состав-
ляющая его учения. Отсюда понятно пренебрежительное отношение к сред-
невековой философии как в целом бесплодную и ненужную, по крайней ме-
ре, при изучении истории философии и исключении ее из учебных про-
грамм. Однако абсурдность такой позиции становится очевидной как только
вспоминаешь азбучную для историков философии истину о том, что истори-
ко-философский процесс возможен лишь на основе преемственности между
различными историческими типами философствования. И философия Воз-
рождения, и философия Нового времени, которые произрастают на средне-
вековой почве, так тесно переплелись со средневековой философской мыс-
лью, что трудно представить их существование без нее.
На самом деле же средневековая философия составляет неотъемле-
мую часть общей линии развития европейской мысли. Тот творческий,
критический характер, присущий вообще философствованию, не был
чужд и средневековым философам, которые с не меньшим пылом, чем их
предшественники и преемники умели отстаивать свою позицию в спорах
и дискуссиях. Правда, противники этого мнения полагают, что, даже если
в Средние века в академических кругах и велись жаркие споры, то они ка-
сались исключительно незначительных и неинтересных вопросов, типа
того, сколько ангелочков может поместиться на острие иглы. В действи-
тельности же для средневекового философа или богослова этот вопрос
представлялся, как и для всякого философа, хорошим примером философ-
ского псевдовопроса. Средневековых мыслителей, как и любого филосо-
фа, всегда занимали фундаментальные проблемы человеческого бытия,
которые, и в этом специфика средневекового типа философствования, об-
суждались в религиозном, богословском контексте.
Третий широко распространенный предрассудок связан с известной
фразой, ставшей фактически для абсолютного большинства историков
философии азбучной истиной, что в эпоху Средневековья философия бы-
ла служанкой богословия. В действительности же дело обстоит значи-
тельно сложнее. Возможно, средневековая философия и была служанкой
богословия, но, по крайней мере, не на протяжении всего Средневековья.
Что касается первых веков Средневековья, когда только формировалась
средневековая философская мысль, то в этот период философия не только не
была служанкой богословия, но, напротив, оно было поставлено на служ-
бу этой «мнимой служанки».
Такое положение дел можно объяснить, прежде всего, тем, что Филон
Александрийский, поставленный волею судьбы на стыке двух культур —
уходящей античной культурной традиции и нарождающейся новой культуры,
Глава 4. Средневековая философия
216 предвосхитил своей гностической системой многие черты христианского
миросозерцания. Именно на долю Филона Александрийского выпала
честь приобщить европейский мир к ценностям христианства. И посколь-
ку до сих пор цивилизованный мир воспитывался на ценностях греческого
мира, жил мудростью, истиной великих греков Сократа, Платона и Ари-
стотеля, то, безусловно, чисто психологически европейцы были еще не го-
товы отказаться от ценностей уходящей культурной традиции и принять
ценности нарождающейся христианской культуры. Филон был вынужден
прибегнуть к аллегорическому методу толкования новых ценностей: но-
вые христианские ценности он преподносил как те же самые ценности и
истины греков, только освященные с горы Синайской, т. е. как истины бо-
жественные. Стало быть, по справедливому замечанию Л. Шестова, «не
греческую истину проверяли библейской, а библейскую греческой»2. Пле-
ненная чарами греческой мудрости средневековая культура так и не смог-
ла отречься от эллинского наследия.
Итак, по крайней мере, на этапе формирования ценностей христиан-
ской культуры не философская мысль приспосабливалась к теологии, а
наоборот, пробным камнем ранней христианской теологии являлась грече-
ская мудрость. Не случайно для Средневековья, по словам Шестова, «гре-
ческая философия была (в лице прежде всего Аристотеля. — И. LLL) вто-
рым ветхим Заветом»3.
Для адекватного понимания средневековой культуры и философии на-
до иметь в виду, что они осуществлялись в контексте христианства. Хри-
стианство было той канвой, на которой разворачивалась средневековая ду-
ховность, что собственно и определило ее религиозный характер. Безус-
ловно, что с переходом от одной культурной эпохи к другой вместе со
сменой типов культур изменяются ценностные и мировоззренческие уста-
новки, парадигмы, стиль мышления эпохи. Новые культурные, социально-
исторические условия, качественно новые общественные (феодальные)
отношения, сформировавшиеся в эпоху Средневековья, существенным об-
разом изменили картину мира средневекового человека. Последняя склады-
валась преимущественно как религиозно-личностная и антропоцентричная.
Однако антропоцентризм средневековой картины мира принципиально рас-
ходится с ренессансным антропоцентризмом — явлением самодостаточным
для Возрождения. Средневековый же антропоцентризм имеет смысл толь-
ко по отношению к Богу, вне него средневековый человек не существует.
В этом смысле средневековая картина мира теоцентрична. Однако, как
справедливо отмечает А. Гуревич, мы ничего не поймем в средневековой
культуре, если ограничимся просто констатацией того, что в Средневеко-
вье люди верили в Бога и все их помыслы и надежды были связаны с ним.
Разумеется, концентрация всего и вся в эпоху Средневековья вокруг Бога —
это постулат, без которого средневековый человек не мог бы освоить мир
и ориентироваться в нем. Но в действительности средневековая картина
2 Шестов Л. Афины и Иерусалим И Шестов Л. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1993. С. 580.
3 Там же. С. 570.
мира значительно сложнее. Хотя Бог и есть тот стержень, на котором она 217
зиждется, всё же в сущности своей она пронизана многочисленными про-
тиворечиями. Мир средневекового человек расколот на два мира: мир зем- 3
ной и мир небесный, мир вечного и мир тленного, мир священного и мир
греховного, мир богатства и мир бедности, мир свободы и мир несвободы. £
Таким же противоречивым было и его миросозерцание. «
Как известно, становление христианской культуры осуществлялось в g
острой борьбе с уходящей со сцены греческой языческой культуры. Куль- S
туре, утратившей духовные идеалы и нравственные принципы, христиан- 8
ство противопоставило простые, всем понятные гуманистические прин- |
ципы: 1) человек — высшая ценность в этом мире (даже Бог приносит се- &
бя в жертву ради его спасения); 2) все люди равны перед Богом; 3) любовь g
к «ближнему своему» — высший принцип нравственной жизни. g
Однако в первые века н. э. — века утверждения новой религии и куль- J
туры — исход борьбы между язычниками и христианами был далеко не- 8
ясен: первые еще были достаточно крепки, а у вторых сил было не так уж s
много. Поэтому в широко известных «гонениях на христиан» последним s
приходилось выбирать тактику защиты, правда, своеобразной защиты в g
форме наступательной. Именно эта тактика защиты и предопределила Я
первую форму христианской культуры — христианская апологетика, s
Один из первых известных апологетов Тертуллиан полагал, что свою за-
дачу он как раз видит в том, чтобы просветить гонителей. А просветить
гонителей означало для него, если не обратить, то, по крайней мере, при-
мирить их с новой культурой.
В своей критике Античности первые христианские мыслители исходи-
ли из мысли о том, что греко-римская культура в целом была историческим
заблуждением, плодом деяний людей, не нашедших правильного жизненно-
го пути. Критика христианскими апологетами античной кулыуры велась по
следующим направлениям: религиозном, философском, нравственном и на-
учном. Безусловно, острие этой критики было направлено в первую очередь
Против религии эллинов и римлян, которые, по мнению апологетов, так и не
смогли найти истинного Бога, захлебнувшись в своем многобожии.
Что касается философского аспекта этой критики, то апологеты обви-
няли греко-римскую философию в том, что она на протяжении всей своей
истории искала мудрость и истину, но так и не смогла их найти. Христиан-
ская философия же изначально содержит в себе мудрость и истину, полу-
ченных ею в «божественном откровении», т. е. она уже изначально облада-
ет ими. Ее задача — лишь защитить «богооткровенные истины». Принци-
пиальное отличие античной и средневековой истин очень точно подметил
испанский философ Ортега-и-Гассет: «Средневековый мир мысли пребы-
вал в открытости истины, когда не человек стремится овладеть истиной,
но, напротив, истина стремится овладеть человеком, поглотить его, про-
никнуть в него»4.
4 Цит. по: Неретина С. С. Абеляр и особенности средневекового философствования И
Абеляр П. Тео-логические трактаты. М.: Гнозис, 1995. С. 6.
Глава 4. Средневековая философия
218 Второй недостаток античной философии первые христианские мыс-
лители усматривали в ее практической бесполезности, оторванности от
жизни, умозрительном мудрствовании. Ей они противопоставили свою
философию — философию дела, практическую философию, научающую
человека правильной жизни, в частности жить по правильным нравствен-
ным законам, которые дал людям Бог в лице Иисуса Христа.
Если с религиозной и философской критикой Античности апологетами
трудно согласиться, то вряд ли можно считать сомнительной их критику
нравственных устоев эллинов и римлян. Безнравственность греческих и
римских богов, языческих культов, отрицательное отношение к традициям и
обычаям в римском обществе, жестокость, лицемерие, развращенность, рас-
пущенность, несправедливость, беззаконие — вот самый неполный перечень
черт, определявших нравы греческого и римского обществ. Аморализму и
безнравственности эллинов и римлян христиане противопоставили свою вы-
сокую мораль, идеалом которой служит христианский аскетизм.
Эллинистическую науку — в данном случае имелись в виду прежде
всего науки и искусства древнеримской эпохи — апологеты осуждали за
то, что она была направлена лишь на преумножение роскоши и изобрете-
ние все новых способов и средств развлечений римской аристократии.
Безусловно, на фоне высоких духовных идеалов, освященных божественным
разумом, слишком ничтожным казался погрязший в чувственных удоволь-
ствиях разум человеческий. И если грек мнил себя почти равным богам,
то теперь человек был низведен на уровень обычной живой немощной
твари. Стало быть, на смену античному романтизму приходит христиан-
ский реализм и критицизм, которые можно, вслед за отечественным ис-
следователем ранней христианской культуры В. В. Бычковым, характери-
зовать как «этап критического самоанализа, самоуничижения и самобиче-
вания человека перед лицом нового духовного идеалу5.
Для понимания существа культуры Средневековья важно иметь в виду,
что в развйтии средневековой духовности прослеживаются две основные
тенденции: 1) теологизация философии на этапе ранней патристики, когда
после длительного господства античного строгого достоверного рацио-
нального знания в европейскую духовность все больше вкрапливаются
элементы теологического, сакрального знания, что и привело в конечном
итоге к монопольному господству последнего в культуре раннего Средне-
вековья и существенному ограничению самостоятельности философской
рефлексии; 2) обратная первой тенденция рационализации, философиза-
ции теологии, начавшаяся в эпоху латинской патристики и достигшая сво-
ей высшей точки в эпоху расцвета схоластики, когда перед лицом угрозы
выхолащивания средневекового мышления У. Оккам повел яростную
борьбу со схоластикой посредством своей знаменитой «бритвы». В содер-
жательном плане эти две тенденции нашли свое адекватное выражение в
основополагающих проблемах и темах, способы и методы обсуждения ко-
торых образуют ядро средневекового стиля мышления.
Бычков В. В. Эстетика отцов церкви. М.: Ладомир, 1995. С. 83.
4.2. Особенности средневекового стиля мышления
Среди характерных черт мышления средневекового человека отечест-
венный медиевист Г. Г. Майоров выделяет следующие6.
1) Ретроспективизм, традиционализм (обращенность в прошлое): чем
древнее источник, тем подлиннее и истиннее. Самым древним, а стало
быть, и единственно истинным, оказывается Библия как полный свод всех
возможных истин. Но поскольку Библия есть не только богооткровение,
но и сокровение, т. е. она содержит в себе некоторую тайну, которая может
стать доступной только через дешифровку смысла библейского текста, то
экзегетика (толкование Библии) становится основной целью средневеко-
вых философов и богословов. В этом смысле средневековое мышление —
мышление экзегетическое.
2)Экзегетизм (герметивизм): средневековое мышление всегда на-
правлено на толкование текста. Правда, на различных этапах средневеко-
вой культуры объект экзегезы (Библия) выступал по-разному. Если в пери-
од раннего Средневековья объектом экзегезы выступают лишь отдельные
понятия из Библии, то в дальнейшем пространство экзегезы значительно
расширилось: теперь предметом толкования становились отдельные фраг-
менты библейского текста, а на этапе позднего Средневековья Библия была
лишь поводом для интеллектуальных рассуждений. Стало быть, по мере
развития средневековой духовности философы и теологи-экзегеты полу-
чали всё большую свободу для творчества, их мысль всё более рационали-
зировалась и освобождалась от библейской догматики.
Экзегетическая направленность средневекового мышления предопре-
делила основной жанр средневековой литературы. Наиболее распростра-
ненный жанр — комментарии. Комментарии писали не только к текстам
Библии, но и к произведениям Платона и Аристотеля, прежде всего к логи-
ческим работам последнего. Широко известны в этом плане комментарии
Боэция к логическим работам, Альберта Великого и Фомы Аквинского на
«Метафизику» Аристотеля, средневекового арабоязычного философа Аль-
Фараби ко всем книгам «Первого учителя» Средневековья, как величали
тогда Стагирита.
3) Универсализм (энциклопедизм) средневекового мышления: поскольку
телесно-вещественный мир есть творение Бога, которое носит универсаль-
ный характер, то всякий, кому удалось проникнуть в суть божественного
творения, приобретает универсальное знание о бытии. Такого рода универ-
сализм выражен даже в названии трудов средневековых мыслителей, кото-
рые обычно назывались «О мире», «Об универсуме» и т. п.
4) Назидательность. В отличие от греков, приобщение которых к фи-
лософии строилось по принципу равноправия (учитель и ученик были на
равных), средневековый диалог учителя и ученика носил назидательный
характер: учитель изрекал истины, а ученик беспрекословно их принимал.
219
4.2. Особенности средневекового стиля мышления
6 См.: Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии. М.: Мысль, 1979. С. 9-18.
Глава 4. Средневековая философия
220 Стало быть, Средневековье исключало всякую критическую, диалогиче-
скую форму в усвоении знания. И всё же, несмотря на это, оно вошло в
историю европейской культуры своими известными диспутами, которые
проводились по принципу: учитель—учитель или ученик—ученик. Правда,
эти диспуты, как правило, были бессодержательными, они носили в ос-
новном формальный и ритуальный характер.
5) Рефлексивность (психологическая самоуглубленность). Эта черта
средневекового мышления наиболее полно проявилась в таком широко
распространенном жанре литературы как исповедь, в которой автор обна-
жал перед читателем все «интимные» стороны своего мышления, прони-
кая в глубины своей творческой лаборатории. В этом смысле исповедь
можно рассматривать как своеобразное средство нравственного очищения
и покаяния не столько в интересах самого автора, сколько в назидании чи-
тателю, чтобы он не повторял его ошибки, сомнения, неудачи.
6) Символизм: все отмечено печатью всевышнего. Весь мир представ-
ляет собой только символическое выражение трансцендентного замысла и
его постижение есть по сути познание «последних оснований» природных
явлений.
7) Анонимность: отсутствие чувства личного авторства, особенно у
христианских апологетов. Это объясняется тем, что для отцов церкви ис-
тинным творцом и единственным личностным автором был Бог. Сами же
они являются всего лишь трансляторами божественных истин.
8) Иерархизм: деление мира на божественный и тварный.
9) Телеологизм: явления действительности существуют по промыслу
Бога для и во имя исполнения заранее предуготовленных им ролей.
Эти черты находят свое выражение в средневековой картине мира, в
мировосприятии средневекового человека, в основе которых лежат сле-
дующие принципы и идеи:
а) тезис о всемогуществе Бога, способного нарушить ход природных
процессов;
б) убеждение в том, что природа не имеет самостоятельной ценности,
она создана ради человека;
в) для средневекового человека характерен интерес к тем явлениям при-
роды, которые поражают воображение — удивительное, парадоксаль-
ное, необычное, чудесное. Среди всех удивительных и чудесных явле-
ний, наполняющих мир, самое большое чудо — это сам мир. Для
средневекового человека всё есть чудо. А поскольку мир сотворен Бо-
гом, т. е. он есть тварное бытие, то понятие чудесного и сотворенного
совпадают;
г) существенно важный момент средневекового понимания природы со-
ставляет догмат о сотворении мира Богом из ничего, что, безусловно,
смещает центр смысловой тяжести с природы на сверхприродное нача-
ло, лишая природу самостоятельности, самодостаточности. Это изме-
нение онтологического статуса природы отнюдь не благоприятствовало
развитию науки, так как, по словам П. П. Гайденко, «коль скоро природа
4.2. Особенности средневекового стиля мышления
утратила свой прежний статус безусловной реальности, то и наука о 221
природе потеряла свое прежнее значение и стала рассматриваться либо
символически, либо в аспекте ее практической полезности»1.
Снижение естественно-научного интереса объясняется еще и потому,
что природа, будучи несамостоятельной, не дает возможности познать
конечные причины и основания собственного существования. «Послед-
ние основания» («скрытые причины») природы недоступны в земном ми-
ре человеческому разуму. В посюстороннем мире человек воспринимает
лишь явления, сущностное значение которых от него скрыто. Только по-
сле смерти Бог открывает людям причины и основания своих творений.
Стало быть, постижение «скрытых причин» природных явлений несет в
себе глубокий символический смысл — постижение трансцендентного
(божьего) замысла.
Таким образом, с изменением онтологического статуса природы меня-
ется и отношение к естественно-научному познанию: ему отводится вто-
ростепенная роль по сравнению с познанием Бога и души. Отвратив взор
человека от природы, охладив его пыл к ее познанию, средневековая
мысль тем самым стимулировала его интерес к исследованию самого себя,
в частности его душевной жизни, правда, оно было не самоцелью, а было
подчинено, как и всё остальное, религиозным задачам спасения.
Рецептурностъ — фундаментальная особенность средневекового
мышления, характеризующаяся операциональностью и сакральностью. Ре-
цептурность специфическим образом рационализирует практическую жизнь
средневекового человека, пронизывает, в первую очередь, сферу алхимиче-
ской деятельности. Средневековый рецепт присущ как действиям, предна-
значенным «ввести исполнителя в состояние мистического воспарения», так
и изысканиям мысли, готовой «всю Вселенную уложить в непреложный ре-
цептурный регламент»7 8. Следует заметить, что сама мистика в принципе не-
рецептурна, так как она — недостижимый предел рецепта.
Рецептурный характер средневекового мышления сопряжен с его те-
леологичностью, которая как нацеленность на результат предполагает ре-
цепт, т. е. как это сделать. Но это рецептурное как — священнодействен-
ной, ритуальной природы, ибо оно освящено именем авторитета, подчас
самого высокого («Возьми во имя господа Иисуса Христа»). Примером
средневекового рецепта могут служить алхимические рецепты Иоанна
Исаака Голланда по приготовлению философского камня из мочи.
Рецептурность средневекового мышления — универсальный, всеобъ-
емлющий феномен, затрагивающий многообразные сферы средневековой
жизни и оставляющий свободным от регламентации разве что мир мисти-
ческих озарений9.
7 Гайденко П. П. Эволюция понятия науки. М.: Наука, 1980. С. 403.
8 Рабинович В. Л. Средневековый рецепт как форма познания природы // Методологиче-
ские проблемы историко-научных исследований. М.: Наука, 1982. С. 216,221.
9 Подробнее о средневековом рецепте см.: Рабинович В. Л. Указ. соч. С. 213-238.
Глава 4. Средневековая философия
222 Прежде чем перейти к реконструкции средневековой философии следует,
во-первых, уточнить сам термин «средневековая философия», что является
весьма непростой задачей, ибо здесь возможны разные подходы, во-вторых,
обратиться к периодизации средневековой философии, что, безусловно,
должно способствовать ее системному изложению и пониманию.
Общеизвестно, что особенность философии на том или ином этапе ее
исторического развития определяется способом, стилем философствова-
ния, поскольку последний как исторически складывающаяся система норм и
правил различного уровня всегда задается социокультурной ситуацией. Для
средневековой Европы был характерен сопряженный с религией способ фи-
лософствования. С этой точки зрения хронологически отсчет средневековой
философии следует вести с того момента, когда впервые обнаруживается
связь философии с религией, соответственно завершается средневековая
философия тогда, когда эта связь впервые обрывается. Сопряженность фи-
лософии с религией можно фиксировать впервые примерно в III-IV вв., а
разрыв этой связи условно можно датировать Xlli-XIV столетиями. Стало
быть, средневековая философия просуществовала целое тысячелетие.
В истории средневековой философии принято выделять следующие
основные этапы: первый — период отцов церкви, иначе, ранней патри-
стики, его еще именуют периодом христианской апологетики. Он пред-
ставлен такими именами как: Юстин Философ, Афинагор, Ориген, Кли-
мент Александрийский, Тертуллиан, Арнобий и, безусловно, величайшая
фигура не только этого периода, но и всего Средневековья Аврелий Авгу-
стин. В дальнейшем на примере творчества Аврелия Августина и будет
осуществлена реконструкция теоретического содержания периода дея-
тельности отцов церкви. Второй период — период латинской патристики,
олицетворяемый «отцом схоластики», классиком патристики Северином
Боэцием. Третий период — период классики — представлен прежде вЬего
Фомой Аквинским, и, наконец, завершающий этап — период схоластики —
ознаменован деятельностью таких схоластов, как Иоанн Дунс Скотт и
Уильям Оккам.
Безусловно, проблематика средневековой философии на ее различных
исторических этапах видоизменялась, преобразовывалась, и тем не менее
всё же при знакомстве с историей средневековой философии нетрудно за-
метить, что она пронизана от начала и до конца некоторыми сквозными
проблемами, являющимися своеобразными точками, в которых, как в фо-
кусе, преломляется вся проблематика средневекового философствования.
Именно на эти сквозные проблемы и будет сконцентрировано в первую
очередь внимание при реконструкции содержания выделенных выше пе-
риодов. Кроме того, особое внимание будет уделено тем некоторым важ-
нейшим вопросам и их решениям, являющимся значимыми и специфиче-
скими для той или иной философской персоналии и определяющим место
и значение последней в истории европейской философии. В соответствии
с вышеуказанной периодизацией средневековой философии перехожу к
реконструкции ее основного содержания.
223
х
4.3. Философия ранней патристики:
Аврелий Августин
4.3.1. Онтология Августина
Как уже отмечалось выше, центральной и важнейшей фигурой периода
деятельности отцов церкви был Аврелий Августин (354-430 гг), прозван-
ный Блаженным™. Религиозно-философская система Августина представ-
ляет собой результат усвоения некоторых основополагающих принципов
платонизма и неоплатонизма, пропущенных через призму христианского
вероучения. Как у всякого христианского философа и богослова, мировоз-
зрение Августина теоцентрично: основная проблема его учения, как и ис-
ходный и конечный пункт его рассуждений — Бог и его отношение к миру.
В своей онтологической конструкции Августин неоригинален: он здесь
следует традиционной христианской онтологии, в соответствии с которой
бытие делится на два мира: мир Божественного бытия и противопостав-
ляемый ему мир Тварного бытия — природное бытие и бытие человека.
Сверхприродное бытие Бога абсолютно, т. е. оно не зависит от природы и
человека. Природа и человек, напротив, полностью зависят от Бога. Эта
полная зависимость природы и человека от Бога означает, что Бог не толь-
ко источник возникновения всего, но он ни на один миг не оставляет своего
«попечения» над миром, непрерывно творя его. Творение всего происходит
одновременно, раз и навсегда в законченном виде.
Божественное существо Августин представляет в соответствии с дог-
матом о триединстве (Бог Сын, Бог Отец, Бог Дух Святой). Бог вечен и
неизменен, а мир природы — мир преходящий и изменяющийся. Измен-
чивость и конечность тварного мира с необходимостью поставили перед
Августином проблему времени, рассуждения которого на эту тему оказа-
лись столь оригинальными, что они до сих пор привлекают к себе внима-
ние историков философии.
И хотя человеку не под силу постичь природу и сущность бытия вре-
мени, которые навсегда останутся для него загадкой, всё же Августин пы-
тается поразмышлять о времени и доискаться до истины. И как бы ни бы-
ло трудно постичь время мысленно, тем более, что о нем ничего нельзя
высказать ясно и отчетливо, тем не менее можно с уверенностью утвер-
ждать, что, если «в вечности ничто не преходит, но пребывает как настоя-
щее во всей полноте»10 11 и неподвижная пребывающая вечность не знает ни
прошедшего, ни будущего, то «время существует только потому, что оно
стремится исчезнуть»12, оно существует как прошедшее и будущее, хотя и
непостижимым для человека образом.
4.3. Философия ранней патристики: Аврелий Август
10 Согласно авторитетному мнению Б. Рассела, Августин Блаженный в отличие от Фомы
Аквинского, которого все христиане почитают как святого, был только блаженным, ибо его
святость носит поместный характер: святым его признают только католики, а для православ-
ных и протестантов он только блаженный.
11 Августин Аврелий. Исповедь. М.: Республика, 1992. С. 165.
12 Там же. С. 167.
Глава 4. Средневековая философия
224 Время было сотворено Творцом одновременно с творением преходя-
щих вещей в качестве меры их измерения, «Кто не поймет, — вопрошает
Августин, — что времени не было бы, если бы не было творения, которое
изменило нечто некоторым движением? Моменты этого движения и изме-
нения, поскольку совпадать не могут, оканчиваясь и сменяясь другими бо-
лее краткими или более продолжительными промежутками, и образуют
время»13. Время — мера движения и изменения, присущие всем сотворён-
ным вещам. Оно не существовало до вещей, до творения мира, а появи-
лось в результате творения Богом мира вещей. «Мир сотворен не во вре-
мени, — пишет Блаженный Августин, — но вместе со временем. Ибо, что
происходит во времени, то происходит после одного и прежде другого
времени»14. Стало быть, время, как и весь изменяющийся мир, имеет свое
начало в неизменяемом бытии, в вечности.
Будучи производным от вечности, время имеет с ней некое сходство в
том, что он, как вечность, обладает длительностью, но длительностью ко-
нечной. Но если в вечности ничто не преходит и всё пребывает в налич-
ном настоящем, то время не находится целиком в настоящем. Существо-
вать, по Августину, значит быть в настоящем, т. е. действительным быти-
ем обладает только настоящее, ибо через него переходит будущее, которо-
го еще нет, в прошедшее, которого .уже нет.
Будучи источником времени, Бог не живет ни будущим, ни прошед-
шим, в божественном мире всё есть раз и навсегда, т. е. существует в веч-
ности, мир же преходящих вещей существует во времени, которое дейст-
вительно только как настоящее. Но настоящее есть только неуловимое
мгновение, а можно измерить только времена проходящие, т. е. прошлое и
будущее, которые не имеют действительного существования: «...если бы
ничто не проходило, не было бы прошлого времени; если бы ничто не
приходило, не было бы будущего времени; если бы ничего не было, не
было бы и настоящего времени. А как могут быть эти два времени, про-
шлое и будущее, когда прошлого уже нет, а будущего еще нет? И если бы
настоящее всегда оставалось настоящим и не уходило в прошлое, то это
было бы уже не время, а вечность; настоящее оказывается временем толь-
ко потому, что оно уходит в прошлое. Как же мы говорим, что оно есть,
если причина его возникновения в том, что его не будет!»15 Этими рассу-
ждениями Августин впадает в явное противоречие, выйти из которого он
пытается тем, что заявляет, что прошедшее и будущее могут быть осмыс-
лены только как настоящее: «есть три времени — настоящее прошедшего,
настоящее настоящего и настоящее будущего... эти три времени сущест-
вуют в нашей душе и нигде в другом месте я их не видел: настоящее про-
шедшего — это память; настоящее настоящего — его непосредственное
созерцание; настоящее будущего — его ожидание»16.
13 Блаженный Августин. О граде Божием. (В 22 книгах). Т. П, Кн. 8-13. М., 1994. С. 182-183.
14 Там же. С. 183.
15 Августин Аврелий. Исповедь. С. 167.
16 Там же. С. 170.
225
Отсюда ясно, что для Августина время есть нечто субъективное, су-
ществующее только в нас самих Измерение времени полностью зависит от
его духовного восприятия человеком: «В тебе, душа моя, измеряю я вре-
мя... Длительно не будущее время — его нет; длительное будущее это
длительное ожидание будущего. Длительно не прошлое, которого нет;
длительное прошлое это длительная память о прошлом»17.
4.3.2. Концепция личности Августина
Однако не рассуждения Августина о времени снискали ему славу и
величие. Вся оригинальность и ценность Августина для истории европей-
ской культуры состоит в открытии им уникальной, неповторимой человече-
ской личности, Августин был первым мыслителем, кто открыл в человеке
личностное начало. Даже для греков, обладавших гениальной проница-
тельностью, интуицией, эта мысль была чужда. Как известно, для эллина
человек был всего-навсего частью космоса и не более того.
Масштабы гениальности и величия Августина выражаются в мощном
потоке его размышлений о личности, оригинальность которых несомненна,
если иметь в виду общую христианскую антропологическую парадигму.
Согласно последней, человек есть всего-навсего тварное (т. е. сотворенное
богом) существо и как таковой он ничем не отличается от других тварей.
На иерархической лестнице живых существ он ничем не выделяется, за-
нимая ту же нишу, что и все остальные живые твари.
Августин рассматривает личность в трех аспектах: 1) отвлеченно-суб-
станциальный (личность как чистое «я»); 2) моральный; 3) эмпирико-пси-
хологический. Общим в них является то, что личность рассматривается в ее
отношении к абсолютной личности Творца. Взгляд на личность сквозь
призму этого отношения есть важнейшая особенность умонастроения
Августина, а основной же пафос августинизма — восхождение просвет-
ленной личности к Богу, которое сплетается из нескольких более конкрет-
ных направлений. /
Первый блок проблем, возникающих на этом пути, — становление че-
ловека как личности от «ветхого» к «новому», преодоление себялюбия по-
средством любви к Богу. Теоретической основой этого процесса выступает
учение о тринитарной структуре личности. Этот блок проблем стал пред-
метом трактата Августина «О троице».
Становление моральной личности посредством благодати — основная
тема «Исповеди».
Второй блок проблем касаются теологии и антропологии в их истори-
ческом измерении. Путь к «новому» человечеству, эсхатология — основ-
ной предмет трактата «О граде Божием».
Поскольку учение о личности Августина тесно связано с процес-
сом Богопознания, который есть не только познавательный, но и мо-
ральный процесс, то необходимо предварительно хотя бы в общих чертах
4.3. Философия ранней патристики: Аврелий Августин
17 Августин Аврелий. Исповедь. С. 176.
Глава 4. Средневековая философия
226 реконструировать гносеологическую часть его философской системы.
Теория познания Августина включает в себя три уровня: 1) поиск Бога ра-
зумом; 2) поиск Бога волей; 3) созерцание Бога в Его творениях.
Путь познания — это восхождение разума, ведомого верой, к Богу.
Фактически познание начинается с чувственного восприятия и как бы по
ступеням поднимается к истине. Знание, полученное с помощью чувст-
венного восприятия, передается дальше «по инстанции» некоему «внут-
реннему чувству», которое контролирует не только чувственное воспри-
ятие, но и себя самое. Но знацие как таковое возникает лишь в результате
рефлексии разума над содержанием «внутреннего чувства». Разум, в свою
очередь, судит о себе сам. В силу этого ему непосредственно очевидно,
что он существует. Этой мыслью Августин предвосхищает знаменитый
тезис Декарта: «мыслю — существую». Правда, у Августина Блаженного,
если быть до конца точным, этот тезис нуждается в парафразе: «Сомнева-
юсь — существую», ибо именно сомнение проливает свет на истину.
«Всякий, кто сознает себя сомневающимся, — рассуждает Августин, —
сознает нечто истинное и верен в том, что в данном случае сознает, следо-
вательно, уверен в истинном. Отсюда всякий, кто сомневается в существо-
вании истины, в самом себе имеет нечто истинное, на основании чего он
не должен сомневаться, ибо всё истинное бывает истинным не иначе, как
от истины»18. И далее: «Ты, который желаешь знать себя, знаешь ли ты,
что существуешь? Знаю. Откуда же знаешь? Не знаю. Простым ли ты себя
чувствуешь или сложным? Не знаю. Знаешь ли ты, что ты движешься? Не
знаю. Знаешь ли ты, что ты мыслишь? Знаю»19.
Кульминацией познания служит мистическое прикосновение разума к
Божественной истине. Бог — это Солнце, свет которого делает мир зримым
и прозрачным как для внешнего, так и для внутреннего зрения. Ум есть тот
орган, который способен воспринимать умопостигаемый свет. Возвышаясь^
к Богу, разум как бы насыщается этим светом и сам просветляется.
Восхождение разума к Богу есть и восхождение к Нему всей разумной
души, ее моральное очищение. К Богу поднимается весь внутренний чело-
век. А потому обретение истины является не только интеллектуальным, но
и моральным, ибо Истина есть Благо. Возвращаясь к своему истоку, душа
одновременно познает самую себя.
4.З.2.1. Концепция тринитарной личности
Бог, сотворивший человека, создал его по образу своему. Подобно Бо-
гу, представляющему собой субстанциальное единство трех ипостасей
(Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой), человеческая личность суть также
нечто субстанциальное, состоящее из трех «ипостасей». Главная и основ-
ная из них — это Ум (Разум) как средоточие человеческой сущности.
Именно этой «ипостасью» человеческая личность отличается от животного.
«Бог создал человека по образу своему. Ибо он такую сотворил ему душу,
18 Цит. по: Антология мировой философии в 4 т. Т. 1. Ч. 2. М.: Мысль, 1969. С. 600.
19 Цит. по: Рассел Е История западной философии. Т. 1. М.: МИФ, 1993. С. 371.
227
которою человек по уму и пониманию превосходил бы всех животных
земных, водных и летающих, не имевших подобного ума»20. Человек есть
разумное существо, состоящее из души и тела. Согласно Августину, для
разумного существа его личное существование есть исходная очевид-
ность, ибо ум целиком пребывает в себе и знает сам себя.
Поскольку ум знает себя, он любит себя и свое знание, а человек по-
этому любит свое бытие. Если ум знает себя и любит это знание, то он и
желает его. Стало быть, у человека есть воля, которая для Августина есть
столь же непосредственная очевидность, как бытие и знание. Воля — это
вторая «ипостась» человеческой личности.
Так как ум постоянно обращен на самого себя, он помнит всё свое со-
стояние. Следовательно, он обладает памятью, которая и есть третья
«ипостась» человека.
Суть этих трех «ипостасей» Августин выразил так: «...быть, знать,
хотеть. Я есмь, я знаю и я хочу; я есмь знающий и хотящий; я знаю, что я
есмь и что я хочу, и я хочу быть и знать»21
Таким образом, структура чистого «я», или тринитарной личности
представляет собой как единство ума, памяти и воли, или, бытия, знания
и воли. Разум понимает все три способности-ипостаси, воля направляет, а
память охватывает.
4322, Концепция моральной личности
Согласно Августину, моральная личность есть реализация нравствен-
ной свободы субъекта в его максимальном уподоблении Абсолютной лич-
ности как высшему возможному Благу. Эту сложную моральную структуру
Августин обозначает термином «сердце». «Сердце» обладает определенной
настроенностью, которая зависит от «любви». Любовь можно понимать
как выражение морального принципа. Блаженный Августин выделяет два
вида любви*, любовь как наслаждение и любовь как пользование. Если душа
стремится к наслаждению Богом ради Него самого — это Благая любовь.
«Кто поставил для себя правилом любить Бога, — пишет Августин, — и
не по человеку, но по Богу любить ближнего, как самого себя, тот за эту
конечно любовь называется человеком, имеющим благую волю... благая
воля есть любовь добрая, а воля превратная — любовь дурная»22. Если же
душа любит низшее ради него самого — это вожделение. Эту любовь он
именует дурной любовью.
Подлинное Благо состоит в том, чтобы наслаждаться лишь Богом, а
всем прочим лишь пользоваться. Лишь это гарантирует нравственную по-
рядочность. Отсюда следует, что для христианина главная опасность за-
ключена в собственном эгоизме, в желании жить «по самому себе», а не
«по Богу». То есть свойство истинной любви определяется вовсе не тем,
что человек отрешился от аффектов и даже от материальных благ. Иными
4.3. Философия ранней патристики: Аврелий Августин
20 Блаженный Августин. О граде Божием. (В 22 книгах) T. И. Кн. 8-13. С. 279.
21 Августин Аврелий. Исповедь. С. 203.
22 Блаженный Августин. О граде Божием. (В 22 книгах). T. Щ. Кн. 14-17. М., 1994. С. 13,15.
Глава 4. Средневековая философия
228 словами, грань проходит не по линии материя / дух, а по линии «послуша-
ние» / «своеволие».
В свете вышесказанного ясно, что долг и цель христианина — превоз-
мочь себялюбие. Единственный долг и цель — это долг любви. Стало
быть, всякого человека, поскольку он человек, следует любить не ради не-
го самого, а ради Бога, а Бога — ради Него Самого. Именно в этом смысле
следует понимать знаменитую формулу Августина: «Люби — и делай, что
хочешь»23.
Таким образом, верующий человек, по Августину, это не просто тот,
кто верит в Бога, а любит Бога до полного самозабвения, т. е. он полностью
забывает о себе и себе подобных и всю свою любовь направляет на Бога.
4.3.3. Учение о «двух градах»
С учением о двух видах любви Блаженного Августина тесно связано
его учение о «двух градах». Со времени грехопадения мир был разделен
на два града: град земной и град Божий (небесный), основанные на двух
видах любви: земной создан полной любовью к себе вплоть до забвения
Бога; Божий (небесный) — любовью к Богу, вплоть до полного презрения
к себе, самозабвения. «Мы разделили, — пишет в этой связи Августин, —
человеческий род на два разряда: один тех людей, которые живут по чело-
веку, другой тех, которые живут по Богу. Эти разряды мы символически
назвали двумя градами, т. е. двумя обществами людей, из которых одному
предназначено вечно царствовать с Богом, а другому подвергнуться веч-
ному наказанию с дьяволом»24.
Вся история человечества с самого своего начала определяется борьбой
двух божественно-человеческих институтов — града Божия и града зем-
ного. Божье царство составляют «люди духовные», имеющие «упорядо-
ченную» любовь, т. е. те праведники, которые свою любовь к Богу доводят
до презрения к себе. Земное царство же состоит из «людей плотских»,
любящих наслаждаться тем, чем следует только пользоваться, т. е. из тех
себялюбцев, которые совсем забывают о Боге. Первоначально божье царство
состояло из верных Богу ангелов, ветхозаветных патриархов, пророков и
других богоизбранных. После пришествия Христа и появления христиан
божье царство значительно расширилось благодаря смирению и покорно-
сти людей перед Богом.
Описывая историю земного царства, Августин дает ее периодизацию
и в этом смысле он был первым европейским философом истории. Прав-
да, в периодизации истории земного царства, которой Августин посвятил
несколько книг (с XV по XVIII книги) своего знаменитого труда «О граде
Божием», он не был оригинальным, ибо он ее, по сути, позаимствовал из
Евангелия от Матфея. Всю историю земного человечества Августин за-
23 Цит. по: Столяров А. А. Августин. Жизнь. Учение И Аврелий Августин. Исповедь.
М.: Ренессанс, 1991. С. 42.
24 Блаженный Августин. О граде Божием. (В 22 книгах. T. III. Кн. 14-17. М., 1994. С. 66.
229
х
ключает между двумя катастрофическими событиями: грехопадением
Адама и Евы и Страшным судом.
Предлагая модель, схему периодизации истории земных государств,
Августин проводит аналогию между шестью днями творения, шестью
возрастами человеческой жизни и важнейшими главами Священной исто-
рии, а именно: шестью основными библейскими историями, как они «яв-
ствуют» из Ветхого Завета и истории христианства. В соответствии с этим
Блаженный Августин предложил следующую периодизацию истории зем-
ного царства:
1 эпоха — эпоха младенчества, которой соответствует историческая эпоха,
начавшаяся от Адама и Евы и продолжавшаяся до всемирного
потопа. Первым основателем земного града стал братоубийца
Каин, по зависти убивший своего брата Авеля, гражданина
Града небесного.
2 эпоха — эпоха детства: началась от всемирного потопа и продолжа-
лась до пророка Авраама.
3 эпоха — эпоха отрочества: ей соответствует библейская история от
, пророка Авраама до царя Давида.
4 эпоха — эпоха юности: от царя Давида до Вавилонского пленения.
5 эпоха — эпоха зрелости: от Вавилонского пленения до рождения Христа.
6 эпоха — эпоха старости: от рождения Христа до дня Страшного суда.
В день Страшного суда завершается история земного царства и начи-
нается история царства небесного (божьего). В своем земном эмпириче-
ском существовании общество праведников смешано с обществом греш-
ников, себялюбцев. В день Страшного суда праведники отделяются от
большинства грешников, с которыми они были перемешаны в течение не-
скольких тысячелетий своей истории. С этого дня, знаменующего собой
конец земной истории человечества, праведники окончательно отделяют
свой град и соединяются с Богом. Грешников же Бог соединяет с их давно
истлевшими телами и ввергает в ад. .
Из всего вышесказанного ясно, что смысл и назначение человеческой
истории Августин видит в нравственном прогрессе и основной нравст-
венный пафос августинизма — человек должен себя достойно вести себя в
земном граде, чтобы затем, когда закончится история царства земного на-
вечно стать гражданином царства божьего. В этом смысле августинизм
следует понимать как универсальную парадигму христианского философ-
ствования, на которую вплоть до середины XIII в. ориентировался любой
более или менее значительный мыслитель христианского Запада.
4.3.4. Проблема теодицеи
Как всякий религиозный мыслитель и теолог, Августин не мог обойти
вниманием очень важную и сложную для христианского философа пробле-
му теодицеи, поставленную впервые в европейской традиции стоиками. Как
известно, суть этой проблемы заключается в следующем: если Бог как Аб-
солютное совершенство сотворил мир, то почему в этом мире, сотворенном
4.3. Философия ранней патристики: Аврелий Августа
Глава 4. Средневековая философия
230 совершенным существом, существует зло. Решение этой проблемы состоит
в оправдании Бога, в снятии с Бога-творца ответственности за зло, царящее
в созданном им мире.
При решении этой проблемы Августин обратился к неоплатонизму,
который рассматривал добро и зло как ценности, имеющие космическую
природу. Зло — не есть сущее, не есть бытие, но лишенность бытия, его
отсутствие. Зло есть не как нечто, абсолютно противостоящее добру, а
есть недостаток, дефицит добра. В божественном мире царит абсолютное
стопроцентное добро, в материальном мире же его ничтожное количество,
ощущается дефицит добра.
Углубляясь в проблему теодицеи, Августин выделяет три уровня зла:
1) метафизико-онтологический; 2) моральный; 3) физический,
В метафизико-онтологическом аспекте зла в космосе нет, но по от-
ношению к Богу есть различные ступени бытия, различные уровни его ог-
раниченности. То что кажется злом на первый взгляд, на самом деле при
более универсальном, целостном рассмотрении растворяется в великой
гармонии всеобщего. С точки зрения целого, всякая вещь, даже самая не-
значительная имеет свой смысл, а значит, несет в себе что-то позитивное.
Послушаем самого Августина, который обращаясь к Господу Богу, пишет:
«...и стало мне ясно, что Ты сотворил всё добрым и что, конечно, нет суб-
станций, не сотворенных Тобой. А так как Ты не всё сделал равным, то всё
существующее — каждое в отдельности — хорошо, а всё вместе очень хо-
рошо, ибо всё Бог наш „создал весьма хорошо"... Злом считается то, что
взятое в отдельности с чем-то не согласуется, но это же самое согласуется
с другим, оказывается тут хорошим и хорошо само по себе... весь мир
лучше.., взятого в отдельности»25.
Эти рассуждения Августина можно прокомментировать следующим
образом. Как известно, сотворенный Богом мир есть в целом благо. Но
всякое бытие есть благо — большее или меньшее в зависимости от степе-
ни своего участия в абсолютном бытии, т. е. в Боге. Метафизической ос-
новой зла является неполнота, несовершенство вещей. Если бы все суще-
ствующее обладало бытием в одинаковой мере, не было бы зла. Причину
неполноты бытия Августин связывает с сотворенностью вещей из ничего.
Ничто и есть фундаментальное зло, от которого производно и всякое дру-
гое зло: моральное и физическое.
Человек, как и всё сотворенное богом, представляет собой благо, но,
как сотворенный из ничего, он — неабсолютное, несовершенное благо.
Бог, наделив человека разумом и волей, выделил его среди других су-
ществ, но разум и воля, будучи сотворенными благами, несовершенны.
Подобны тому как несовершенство вещей есть причина метафизического
и физического зла, несовершенство человеческой воли и разума есть нача-
ло зла нравственного, заключающегося в извращенности воли и неспо-
собности разума подчинить себе неправильные волевые импульсы.
25 Августин Аврелий. Исповедь. С. 93.
Природа морального зла — это грех, который зависит от порочной во-
ли. Причина зла — свободная в своем решении воля. После грехопадения
человеческая воля настолько извратилась, что она не может не грешить и
ее возвращение к изначальному порядку становится неосуществимым.
Каждый человек приносит в мир эту испорченную волю и этот наследст-
венный грех является наказанием за первородный. ।
Природу и причину физического зла Августин лаконично выразил в
следующих словах: «...никто не зол по природе, а если зол, то вследствие
порока»26. Причина же порока кроется в той же природе, что и зло: в при-
роде, сотворенной Творцом из ничего. Болезни, страдания, душевные муки
и смерть суть последствия первородного греха, т. е. зла морального.
4.3.5. Соотношение веры и разума
Как уже отмечалось, сущностная черта средневековой культуры — ее
сопряженность с религией, что, безусловно, не только накладывало свой
отпечаток на рациональные сферы ее бытия, но и предопределило основ-
ное содержание и границы ее проблемного поля, основные интенции
средневековой мысли. Общеизвестно, что такой фундаментальной, сквоз-
ной проблемой всего Средневековья была проблема соотношения теоло-
гии (религии) и философии,.веры и разума (рационального знания). И ес-
ли первая черпала свои истины из Священного Писания, то второй — из
философии и науки. То есть с точки зрения метода, способа достижения
истин наука и религия полностью расходятся, чего нельзя сказать в плане
предметов и сфер их применения. Здесь различие, если и существует, то
лишь частичное. Именно в этом ключе становится актуальной и действен-
ной для Средневековья проблема соотношения веры и разума.
Выше уже отмечалось, что сложившийся и ставший ныне азбучной
истиной стереотип в решении проблемы соотношения веры и разума, со-
гласно которому в эпоху Средневековья «философия была служанкой бо-
гословия» и, следовательно, разум находился в подчиненном отношении к
вере, есть не только упрощение, а стало быть, и искажение сути этого ре-
шения, но и глубокое заблуждение. На самом деле характер их соотноше-
ния значительно сложнее, многограннее, о чем свидетельствует предло-
женная Августином версия решения данной проблемы.
Суть ее выражена в известной формуле раннего Августина: «Верь, чтобы
понимать». И хотя вера в данном случае должна предшествовать понима-
нию, все же для своего подкрепления она нуждается в разуме, философской
рефлексии. Иными словами, вера не-подменяет и не заменяет разумного по-
нимания, она его не исключает, а, напротив, предполагает, стимулирует, ибо,
согласно Августину, всякое верование есть мышление. Будучи по своей
природе чем-то несовершенным, вера требует понимания. В этом смысле
она ниже его и является хотя и необходимым, но только начальным усло-
вием познания. Для людей необразованных основной познавательной
231
я
4.3. Философия ранней патристики: Аврелий Августа
26 Блаженный Августин. О граде Божием. Т. III. С. 12.
Глава 4. Средневековая философия
232 способностью служит вера, опора на авторитет, в то время как для уче-
ных — разум. Стало быть, Августин превозносит разум и науку. Такого
рода теологический рационализм имеет в качестве своей нижней границы
веру, верхняя же граница остается открытой для разума.
Таким образом, можно сказать, что Августин на раннем этапе своего
творчества в целом по вопросу о соотношении веры и разума склонялся
скорее к их гармонии, чем к их противопоставлении, предвосхищая тем
самым известную концепцию Фомы Аквинского. Вера на самом деле ни в
чем не противоречит разуму, поскольку она по своей природе рациональ-
на: вера в разуме, разум в вере. Между ними нет и не может быть никакого
конфликта, подобно тому, который так лаконично выражен в знаменитой
формуле Тертуллиана «Верую, ибо абсурдно».
Неразрывная связь веры и разума обнаруживается и в том, что нет ра-
зумного познания без веры. Поскольку любое знание, включая и научное,
не может быть беспредпосылочным, в конечном итоге оно всегда должно
на чем-то основываться. В качестве таких опорных точек, как правило,
принимается знание аксиоматическое, безусловно очевидное, убеждение в
истинности которого базируется в силу своей недоказуемости на вере,
точнее, вере-доверии своему или коллективному опыту. Разумеется, науч-
ная «вера» принципиально отличается от веры религиозной: первая до-
пускает то, что не противоречит разуму, т. е. вера в науке строго контроли-
руется разумом. Августин, особенно в поздний период своего творчества,
обсуждая вопрос о соотношении веры и разума, конечно же, имел в виду
веру религиозную, которая ставит себе на службу разум.
4.4. Философия латинской патристики:
Северин Боэций
После Августина на латинском Западе наступает продолжительный
период духовного бесплодия. Философские исследования в это время рез-
ко сокращаются и приобретают иной характер: на место спекулятивного
творчества выступает воспроизведение и подражание. Философия стала
подражательной, иконографической. Если представители ранней патри-
стики признавали абсолютным авторитетом Священное Писание, то те-
перь их эпигоны присоединили к нему авторитет самих отцов церкви. Со-
чинения классиков патристики были для их эпигонов почти тем, чем для
классиков была Библия.
В период латинской патристики Античность с ее своеобразным миро-
восприятием всё больше удалялась в прошлое, становилась всё более чу-
ждой и непонятной. Если говорить о раннем Средневековье (примерно до
середины XII в.), то в сравнении с патристикой философская мысль этой
эпохи характеризуется значительно меньшей творческой свободой и ори-
гинальностью, тяготением к формальным изысканиям. Если патристика
черпала свои философские идеи либо непосредственно из сочинений ан-
тичных классиков, либо из их латинских переводов, то раннее Средневековье
233
чаще пользовалось для этого языческими компиляциями, переложениями
идей античных школ, данными отцами церкви. Поэтому восприятие в эту
эпоху философского наследия Античности было еще более деформиро-
ванным, чем восприятие философии патристики.
Из круга чтения западноевропейского читателя выпали почти все фи-
лософы древности. И тем не менее в этот ранний период Средневековья
духовная преемственность с Античностью не была прервана благодаря ав-
торитету сочинений классиков патристики и ученой деятельности «по-
следнего из римлян и первого из схоластов», «отца Средневековья и схо-
ластики» Северина Боэция (480-524 гг.)
Для латинской схоластики Северин Боэций был тем же, чем Августин
для всей западноевропейской средневековой философии. На протяжении
всего Средневековья его читали, восторженно чтили и относились к нему
почти так, как если бы он был одним из отцов церкви. В Средние века со-
чинения Боэция служили одним из основных источников философской
образованности. Особенно высоко чтили Боэция гуманисты эпохи Возро-
ждения. И хотя эта эпоха не пощадила ни одного схоластика, для Боэция
она сделала исключение за-его великое дело по спасению античного на-
следия. Кроме того, не следует забывать, что гуманисты Возрождения
воспринимали его не столько как первого схоластика, сколько как «по-
следнего римлянина».
Основную долю литературного наследия Боэция составляли переводы на
латинский язык логических трактатов Аристотеля, а также учебные руково-
дства по «свободным наукам» {«Наставление в арифметике», «Наставление
в музыке») и целый ряд теологических трактатов. Главный философский
труд Боэция — «Утешение Философией», бывший в течение нескольких
столетий настольной книгой каждого образованного европейца, представляет
собой итог его философских и логических изысканий, а также является
своеобразной философской исповедью и духовным завещанием автора.
Боэций передал схоластике логические трактаты Аристотеля («Об ис-
толковании», «Категории», «Первая аналитика» «Вторая аналитика») в
латинском переводе, которые составили основу средневековой логики на
этапе раннего Средневековья. А комментарии Боэция на «Введение к „Кате-
гориям" Аристотеля» Порфирия послужили для него камнем преткновения
всей логики, тем самым обратив внимание на фундаментальную проблему
схоластической мысли — проблему универсалий. Именно через Боэция эта
проблема вошла в схоластику, в философский лексикон Средневековья.
Справедливости ради, следует заметить, что сама эта проблема была по-
ставлена задолго до Боэция, по крайней мере, еще сократиками Антисфе-
ном и Аристиппом, затрагивалась Платоном и Аристотелем, но как проблема
была впервые сформулирована Порфирием в его «Введении к категори-
ям^ Аристотеля». Правда, Порфирием она была сформулирована «как
между прочим», «попутно», Боэций же не только дает ее формулировку27
4.4. Философия латинской патристики: Северин Боэций
27 Формулировка проблемы универсалий Боэцием такова: «Роды и виды или суще-
ствуют и имеют самостоятельное бытие, или же образуются разумом и одним лишь
Глава 4. Средневековая философия
234 в собственном смысле, но и пытается досконально разобраться в ней, вы-
двигая ряд возможных аргументов против крайностей той и другой пози-
ции («крайнего реализма» и «крайнего концептуализма»). В предлагаемом
им решении он склоняется больше к варианту, соответствующему мнению
Аристотеля: «Роды и виды существуют одним способом, а мыслятся —
другим; они бестелесны, но будучи связаны с чувственными [вещами],
существуют [в области] чувственной. Мыслятся же они помимо тел, как
существующие самостоятельно, а не как имеющие свое бытие в других»28.
Иными словами, по мнению Боэция, существуют универсалии иным спо-
собом, чем мыслятся: ибо существуют они только в единичном, а мыс-
лятся только как общие.
Однако позиция Боэция была неоднозначной: в его работах можно
найти и мысли, сходные с Платоном и Порфирием по проблеме универса-
лий. В решении этой проблемы у него было желание примирить Платона с
Аристотелем. Эта неоднозначность позиции Боэция оказалась для Сред-
них веков очень продуктивной: те из схоластов, кто хотел видеть в Боэции
платоника, выводили из его концепции — реализм; те же, кто толковали
его как аристотелика — концептуализм (номинализм).
Значительное внимание Боэций уделял фундаментальной сквозной
проблеме Средневековья — проблеме соотношения веры и разума, фило-
софии и теологии. В его позиции по данной проблеме прослеживается
тенденция разграничения сфер разума и веры, науки и религии. «Отец
схоластики», как обычно традиция именует Боэция, утверждает автоном-
ность и равноправность этих сфер: законы веры не противостоят принци-
пам философии. Это становится возможным в силу различия предметной
области их приложения. Разум постигает вечность мира и человека, зако-
ны природы, вера же открывает божественное происхождение мира, ис-
торичность человека и его бессмертие души. Тем самым получаемые при
этом истины никак не могут противостоять друг другу, они взаимно до-
полнительны. Формулируя, вслед за Аристотелем, главный вопрос фило-
софии как «что есть что»29, Боэций полагает, что философия как «настав-
ница всех добродетелей»30 31 и наставница в теологии, есть мудрость теоре-
тическая и мудрость практическая. Как мудрость теоретическая она
должна вырабатывать знание о Боге, о его отношении к миру и человеку,
как мудрость практическая призвана научить почитанию бога, покорно-
сти провидению, привить «порядок жизни соответственно небесным ус-
31
тановлениям» ,
Таким образом, философия и теология у Боэция сосуществуют вместе, а
потому теология имеет у него не догматический, а рациональный характер,
мышлением». — Боэций. Комментарий к Порфирию И Боэций. «Утешение Философией»
и другие трактаты. М.: Наука, 1990. С. 24.
28 Там же. С. 29.
29 Там же. С. 37.
30 Боэций. «Утешение Философией» и другие трактаты. М.: Наука, 1990. С. 193.
31 Там же. С. 195.
она рационализируется. В этом плане Боэций как теолог принципиально 235
расходится с теологом Августином: если последний строил свои фило-
софские рассуждения, обращаясь за поддержкой к авторитету Священного ®
Писания, то первый пытается логически доказать то, что было уже уста- §
новлено другими через авторитет. Его уже не интересует происхождение w
доказываемых им положений, главное, чтоб они были одобрены авторите- ®
том церкви. Тем самым содержание и стиль мышления Боэция претерпе-
вают существенные изменения, они всё более рационализируются и выхо- о
лащиваются, принимая схоластический характер. Место, которое при этом s
отводится философским спекуляциям, Боэций определил в следующей £
фразе: «Там, где это возможно, соединяй веру с разумом»32. s
Эта сопряженность веры с разумом мыслится Боэцием как подчине- g
ние разума вере, философии теологии. Философия не должна подменять «
теологию: истинность веры не зависит от рациональных доказательств, о
При этом задача философии состоит в прояснении того, что уже было ус- |
тановлено верой. Кроме того, философия может строить собственные рас- §
суждения, если они не противоречат теологии и в какой-то мере подкреп- s
ляют ее положения. g
Как религиозному философу Боэцию не удалось обойти и важнейшую §
извечную для теологии проблему теодицеи, которую он обсуждает в чет- е
вертой книге «Утешения Философией» и формулирует ее в следующих ч
словах: «Истинная и величайшая причина моего печали заключена в том,
что я не понимаю, как может вообще существовать или избегать наказания
зло, если благо — повелитель всего сущего»33. Решая эту проблему, Бо-
эций обращается к трем идущим от греков вариантам теодицеи: онтоло-
гическому, эстетическому, берущим свое начало от стоиков и неоплатони-
ков, и этическому, идущему от Платона.
Суть онтологического варианта/ наш мир как продукт творения Бога
не может быть ничем иным как благом, поскольку «всё сущее надлежа-
щим образом устраивает благой правитель, и всё в мире совершается в
соответствии с установленным порядком»34 35. Поэтому всё, что имеет в этом
мире бытие, есть благо, а зло — это неполнота, несовершенство бытия.
Вот аргументация самого Боэция: «Для того, кто всемогущ, нет ничего
невозможного... Тогда, значит, Бог может содеять зло? — Нет, — ска-
зал я. — Стало быть, зло есть ничто, если его не может содеять Тот, Кто
.. 35
может все» .
Суть эстетического: поскольку человеку не дано понять божествен-
ный промысел, установленный Богом порядок, то ему всё кажется беспо-
рядочным и неустроенным. На самом же деле во всем сущем заключен ус-
тановленный Богом порядок, направляющий его к благу. И потому нет ни-
32 Цит. по: Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии. Латинская патристика.
М.: Мысль, 1979. С. 367.
33 Боэций. Утешение Философией. С. 251.
34 Там же. С. 264.
35 Там же. С. 248.
Глава 4. Средневековая философия
236 чего такого, что происходило бы по причине зла. Бог удалил всякое зло из
пределов сотворенного им мира. Стало быть, то, что кажется человеку
добром и злом, на самом деле каждое по-своему служит благу и красоте
мирового целого. Сетуя на Бога за якобы существующее в мире зло, чело-
век ошибочно переносит на мир в целом свое ограниченное и предвзятое
восприятие, превратность происходящего существует лишь в воображе-
нии человека. Если бы человек мог увидеть замысел Провидения, то бы
понял, что зла нигде нет.
Логика этического варианта такова: дурные люди от незнания блага
предаются пороку, который не остается безнаказанным, так как быть по-
рочным — это уже наказание. Для порочных людей само наказание есть
благо. Для них сама их безнаказанность, по словам Боэция, «представляет
собой зло большее, чем они заслужили»36. А потому оставлять порочных
людей ненаказанными непозволительно и не справедливо. Именно из не-
справедливости и проистекает зло, она делает людей несчастными.
Грязь порока смывается наказанием. Поскольку порочность, по мне-
нию Боэция, есть прежде всего «болезнь духа», то нравственный порок
разъедает изнутри душу. Блаженство же есть состояние души. И добрые, и
злые стремятся к блаженству, но достигают его только добрые, поскольку
делать добро — значит приобщаться к добру (благу), а приобщение к бла-
гу и есть блаженство. Поэтому порочные люди никогда не бывают счаст-
ливы. Уже этим обеспечивается справедливость провидения, которое, по
словам Боэция, «есть сам божественный разум, стоящий во главе всех ве-
щей и располагающий все вещи»37.
4.5. Философия Фомы Аквинского
Фома Аквинский (1225—1274) — величайший мыслитель в истории
мировой философии, классик средневековой философской мысли. Като-
лическая церковь возвела Фому в лик святых и его философская система
признана единственно истинной философией.
Главным философским авторитетом для Фомы был Аристотель* по-
скольку аристотелизм как таковой представлял для него философскую ис-
тину, вследствие чего он философия Аристотеля может быть использована
в качестве мощного инструмента для создания общехристианского миро-
воззрения. Однако это следование авторитету Аристотеля в решении мно-
гих фундаментальных проблем философии никоим образом не исключает
и другие философские источники, из которых и на основе которых сфор-
мировалось его миросозерцание. К ним можно отнести важнейшие пара-
дигмальные идеи Августина, неоплатоников, исламских (арабоязычных)
философов Аверроиса, Авиценны, иудейских мыслителей, в частности Май-
монида.
36 Боэций. Утешение Философией. С. 261.
37 Там же. С. 265.
237
И всё же несмотря на такой широкий круг источников, из которых
Фома Аквинский черпал свои идеи, для своих современников он был ори-
гинальным мыслителем, новатором хотя бы потому, что по-новому смот-
рел на некоторые вещи и пользовался оригинальными способами доказа-
тельств.
4.5.1. Концепция двух истин
Главный вопрос, который занимал ум Фомы как философа и теолога,
это, безусловно, соотношение философии и теологи, решение которого он
дал в своей знаменитой ныне теории «двух истин» (двойственной исти-
ны), признаваемой до сих пор в католическом вероучении. Предлагая
свою версию решения проблемы взаимоотношений веры и разума, Аквин-
ский пытался найти наиболее приемлемый для того времени вариант, ко-
торый учитывал бы и возросшую в эпоху классического Средневековья
роль научного знания, и в то же время отвечал интересам христианского
вероучения. Иными словами, Фома фактически стремился избежать край-
ностей: с одной стороны, преодолеть позицию иррационализма в этом во-
просе, характерного, например, для Тертуллиана, Бернара Клервосского и
Петра Дамиани, мистицизм которых исключал даже малейшие элементы
рационального (научного) толкования мира, с другой — не оказаться в си-
туации Петра Абеляра, чрезмерно рационализировавшего теологию, кото-
рая находилась в полной зависимости от философии.
Согласно Фоме, существует два типа наук: одни исходят из положе-
ний, очевидных в свете естественного разума, другие же исходят из поло-
жений, «установленных в свете высшей науки, преподанной самим Бо-
гом»38. Стало быть, «помимо знаний, предоставляемых философской нау-
кой, основанной на человеческом разуме, существовало знание, основан-
ное на откровении, исходящем от Бога»39. То есть существование наряду с
философией теологии, основанной на священном учении, обусловлено
различием в их способах познания. По методу достижения истин наука и
религия принципиально расходятся: наука и философия выводят свои ис-
тины из опыта и разума, религия же черпает свои истины из Священного
писания. Однако с точки зрения предметов науки (философии) и теологии,
сфер их применения различие между ними если и существует, то лишь
частичное. С одной стороны, существует целый ряд открытых на основе
опыта и разума истин, которые никак не связаны с теологией. С другой —
в теологии имеется целый ряд фундаментальных положений, догматов,
которые нуждаются в рациональном (философском) обосновании. К ним
можно отнести догмат о существовании Бога, доказательства которого
можно найти уже у Аристотеля, идея бессмертия человеческой души.
Именно эти доказательства и образуют общее теоретическое содержание
философии и теологии.
4.5. Философия Фомы Аквинского
38 Аквинский Ф. Сумма теологии. Ч. 1. Киев: Ника-Центр; М.: Элькор, 2002. С. 6.
39 Там же. С. 4.
Глава 4. Средневековая философия
238 Однако большинство христианских догматов не поддается рациональ-
ному обоснованию, в частности, догмат о святой троице, первородном
грехе, воскресении тела из мертвых и т. д. Невозможность их доказатель-
ства свидетельствует об их сверхразумной (сверхрациональной) природе,
т. е. они постигаются только Божественным умом, а человеческому уму
недоступны, для человека они могут быть лишь предметом веры. Всякая
попытка их доказательства приводит к ереси. В истории христианства
можно найти немало примеров такого рода ересей, например, арианство,
связанное с догматом о святой троице, пелагианство — с догматом о пер-
вородном грехе и т. п.
Все вопросы, касающиеся взаимоотношения философии и теологии,
как раз проистекают из первого рода догматов, т. е. догматов, которые ну-
ждаются в рациональном обосновании. Пока наука и философия в своих
доказательствах не расходятся с утверждениями теологии, то проблем ни-
каких нет. Трудности возникают лишь в случае несоответствия утверждений
разума догматам веры. В принципе такого рода нестыковки исключаются
самой природой и сущностью веры. Но если они порой и случаются, то,
согласно Фоме, виноват в этом человеческий разум, которому свойственно
заблуждаться: он просто делает неправильные выводы из утверждений веры,
устанавливающей, по словам Аквината, «свои основоположения в свете
божественного знания, не подверженного заблуждениям»40. Таким образом,
заключает «ангельский доктор» (титул, присвоенный Фоме после смерти)
«если положения веры и оспариваются, то не потому, что истины сомни-
тельны, а потому, что разум слаб»41. И если теология как священная наука
принимает некоторые положения философских наук, то не потому, что она
зависит от них, но лишь затем, чтобы сделать священное учение доступ-
ным для разумения. Ибо свои начала она получает непосредственно от Бо-
га через откровение. Иными словами, теология черпает свои положения из
знания божественного, которое, как высшая мудрость, предопределяет и
все наши познания. «Потому-то, — подчеркивает Аквинский, — она и не
зависит от прочих наук, как от высших, но использует их, как низшие, как
[госпожа] прибегает к услугам служанок»42. Эту зависимость филосрф-
ских наук от священного учения Фома усугубляет еще и тем, что сама
способность к научному познанию исходит не из естественного разума, а
ниспосылается через откровение. «Потому-то, — продолжает свою мысль
Аквинский, — и основоположения других наук нуждаются не столько в
доказательствах, сколько в [согласном] установлении. Всё же изысканное
в других науках, что входит в противоречие хотя бы с одной истиной этой
[священной] науки, должно быть признано ложным»43.
Итак, «ангельский доктор» утверждает превосходство веры над разумом.
Существо его учения об отношениях веры и разума фактически сводится
40 Аквинский Ф. Сумма теологии. Ч. 1. Киев: Ника-Центр; М.: Элькор, 2002. С. 9.
41 Там же. С. 10.
42 Там же.
43 Там же. С. 11.
239
к настойчивому стремлению устранить противоречия между ними. В слу-
чае же невозможности этого сделать последнее, решающее слово принад-
лежит вере.
В соответствии с данной позицией Фома устанавливает следующую
иерархию человеческого знания. Наивысшую ступень на этой иерархиче-
ской лестнице занимает теология, которая есть не только богооткровенное
знание и высшая, священная наука, но и высшая мудрость. В этом своем
качестве теология может быть доказательной наукой, но не в том смысле,
что она доказывает свои основоположения, каковые суть положения веры,
а основывает на них доказательства всего остального. Фома даже допускает
возможность теологии ссылаться на авторитет философов в тех вопросах,
в которых им было дано познать истину силами естественного разума.
Правда, их авторитет для священного учения условен, неоспоримым явля-
ется лишь авторитет Священного Писания.
За теологией по нисходящей линии следует метафизика, которая есть
несовершенная форма богооткровенного знания. Как высшая среди фило-
софских наук она может вступать в спор с науками, отрицающими ее по-
ложения только в том случае, если они готовы пойти на уступки, в противном
же случае она вправе отказаться от спора, хотя бы и могла опровергнуть
возражения. И, наконец, последнюю ступень на иерархической лестнице
Фома отводит низшим наукам и обыденному (житейскому) знанию, кото-
рые, по его словам, «ни основоположений своих не доказывают, ни даже в
спор не вступают с теми, которые эти основоположения отрицают, но пре-
доставляют всё это высшей [себе] науке»44, т. е. метафизике.
Подводя итог реконструкции позиции Аквинского по рассматривае-
мому здесь вопросу, можно заключить, что провозглашенная им изначально
гармония между верой и разумом фактически была сведена к подчинению
последнего первой, превращению науки в служанку теологии. Последняя,
как было показано выше, не полностью догматична, ибо она, основываясь
на положениях веры, доказывает положения иных наук, в крайних случаях
она даже может ссылаться на авторитет метафизики, что свидетельствует
о ее рациональном характере. Стало быть, в рамках предложенной «ан-
гельским доктором» версии решения проблемы соотношения веры и разу-
ма прослеживается тенденция рационализации, философизации теологии.
С другой стороны, в силу подчинения им метафизики и низших наук тео-
логии, можно говорить о его теологизации философии и науки.
4.5.2. Доказательства бытия Бога
Следующий вопрос, решением которого Фома Аквинский оставил
глубокий след в истории философии, это его знаменитые доказательства
бытия Бога. Обращение Фомы как философа и теолога к данному вопросу
не было случайным, ибо именно эти доказательства как основной догмат
христианского вероучения и образуют по преимуществу общее теоретическое
4.5. Философия Фомы Аквинского
44 Аквинский Ф. Сумма теологии. Ч. 1. Киев: Ника-Центр; М.: Элькор, 2002. С. 14,
Глава 4. Средневековая философия
240 содержание философии и теологии. Доказательства бытия Бога приводятся
Фомой в двух его работах: «Сумма против язычников» и «Сумма теологии».
В первой работе Фома много и часто привлекает аристотелевские источники,
а также труды Авиценны и Маймонида, в то время как во второй он отвлека-
ется от них и следует строгой форме проведения доказательств.
Итак, в этих доказательствах Фома Аквинский не был оригинальным,
ибо по существу они уже содержались в неявной форме у его предшест-
венников, прежде всего у Аристотеля. Как в «Сумме против язычников»,
так и в «Сумме теологии» тексту с доказательствами бытия Бога Фома
Аквинский предпосылает обсуждение того, может ли быть доказано су-
ществование Бога. В связи с этим он подвергает критике два противопо-
ложных мнения: к первому относится аргумент Ансельма Кентерберий-
ского (то, что Бог есть, не может быть доказано, поскольку это известно
само по себе) и аргумент византийского богослова Иоанна Дамаскина45
(то, что Бог есть, не может быть доказано, но достигается только верой).
Хотя эти мнения и противоположны, но у них есть одно общее: они оба
исходят из непосредственной данности Бога человеческому сознанию.
Фома отверг эти доказательства и обратился к так называемым космологи-
ческим доказательствам. Их особенностью является то, что все они могут
быть отнесены к так называемым «апостериорным» доказательствам, а
именно: в них рассуждения строятся по одной общей схеме: они идут от
следствия к причине, в частности, от мира к Богу и каждое основывается
на каком-то фундаментальном, философском понятии.
Существование Бога Фома доказывает пятью способами в своем глав-
ном философском труде «Сумма теологии». Первый и наиболее очевид-
ный путь — это доказательство от движения. Логика рассуждений такова:
Несомненно, что в этом мире иные вещи пребывают в движении. Но всё,
что движется, приводится в движение чем-то другим, ибо нечто не может
быть движущим и движимым одновременно. Если, следовательно, не воз-
можно самодвижение предмета и каждый из них движим другим, другой
третьим и т. д., то в этом ряду должен быть некий последний «предмет»,
каковым и может быть перводвигатель, который сам не движим ничем
иным, т. е. Бог.
Второе доказательство исходит из понятия производящей причины:
Как и в доводе «из движения», из представления о множестве причинных
рядов делается вывод о существовании некоторой первичной производя-
щей причины, каковую все именую Богом.
Третье доказательство исходит из понятий возможности и необходи-
мости и сводится к следующему. В мире существуют единичные вещи,
которые возникают или уничтожаются или могут быть или не быть. Другими
45 Он исходил из точки зрения очевидной истины, согласно которой бытие Бога очевидно ~
само собой, ибо знание о нем вложено во всех естественным образом, а потому нет необхо-
димости доказывать его существование рациональными средствами.
4.5. Философия Фомы Аквинского
словами, эти вещи не являются чем-то необходимым, а, следовательно, 241
имеют случайный характер. Невозможно себе представить, чтобы эти ве-
щи существовали всегда, ибо то, что может существовать временами, ре-
ально не существует. Отсюда также следует, что если любые вещи могу не
существовать, то они некогда не существовали, а если так, то невозможно,
чтобы они возникли сами собой. Как случайные явления они нуждаются в
необходимой причине, существование которой вытекает из ее сущности.
Поэтому следует положить некую необходимую сущность, необходимую
самое по себе, не имеющую внешней причины своей необходимости, но
самое составляющую причину необходимости всех иных; по общему мне-
нию, это есть Бог.
Четвертое доказательство исходит из неравенства степеней совер-
шенства, обнаруживаемых в вещах. Мы находим среди вещей более или
менее совершенные, или истинные, или благородные. Но о большей или
' меньшей степени говорят в том случае, когда имеется различная прибли-
женность к некоторому пределу. Итак, есть нечто в предельной степени
обладающее истиной, и совершенством, и благородством, а, следователь-
но, и бытием. Отсюда следует, что есть некоторая сущность, являющаяся
для всех сущностей причиной блага и всяческого совершенства,. Таковой
является Бог.
Пятое доказательство основано на понятии целесообразности и идет
от порядка мира. В мире как разумных, так и неразумных существ, а также
в вещах и явлениях наблюдается целесообразность деятельности и поведе-
ния. Ясно, что их целеустремленность не случайна, а направляема созна-
тельной волей. Но так как сами они лишены разума и не могут сознательно
стремиться к цели, их направляет нечто разумное и сознающее. Следова-
тельно, есть некая разумная сущность, направляющая все природные вещи
к их цели. Эту-то сущность мы называем Богом46.
Безусловно, реконструированные выше томистские доказательства
бытия Бога принципиально отличаются от всех предшествующих, зижду-
щихся на так называемом «внутреннем опыте» и принципиально исклю-
чавших возможность привлечения для этого философии. Доказательства
же Фомы представляют собой попытку рационализации веры, в частно-
сти, попытку разумного обоснования главного догмата веры — догмата
сотворения мира из ничего.
4.5.3. Проблема теодицеи
Проблему теодицеи как традиционную тему христианской философии
Фома, как и его предшественники, не мог обойти вниманием, и она занимает
значительное место в его трудах. Томистская концепция зла представляет со-
бой целую метафизическую систему, в которой Фома затрагивает и толкует
автустинианские темы: зло — это отсутствие бытия, но не просто отсутствие,
46 См.: Аквинский Фома. Сумма теологии. Ч. 1. Т. 1. С. 25-27.
Глава 4. Средневековая философия
242 а лишенность: «отсутствие того блага, которое является природным и прили-
чествующим вещи»47. Иными словами, зло, по Фоме, есть «лишенность бла-
га..., оно противоположно тому благу, которое отчасти потенциально, но от-
нюдь не высшему благу, которое суть чистая актуальность»48.
Итак, Фома не противопоставляет зло добру, первое есть всего лишь
отсутствие, точнее, недостаток второго. Зло кроется не высшем благе как
сущем, а в вещах, которые «отпали» от благости, лишены формы, некото-
рого блага, а, стало быть, некоторого бытия. Таким образом, зло сущест-
вует в благе и действует оно через благо, потому что зло, будучи лишенно-
стью, или не-бытием, не имеет собственной причинности. То есть зло
действенно не само по себе, а через благо, на котором оно паразитирует,
через недостаточное или искаженное благо.
В чем смысл существования зла в сотворенном мире, согласно Фоме
Аквинскому? Вот его ответ на это вопрос: «Неравенство в вещах необхо-
димо ради совершенства вселенной, ибо только так могут осуществиться
все степени благости. И притом одна степень благости такова, что благо
[вещи] не убывает, другая — такова, что благо может утрачивать некото-
рую благость... Так вот, подобно тому, как ради совершенства вселенной
необходимо, чтобы существовали не только вечные, но также и тленные
вещи, точно также ради совершенства вселенной необходимо, чтобы су-
ществовали и такие вещи, которые могут утрачивать свою благость, и,
следовательно, порою они ее утрачивают. Но в том-то и заключается зло,
что вещь отступает от блага. Отсюда понятно, что зло, подобно порче, об-
наруживается в вещах; ведь и порча сама по себе — зло»49.
Итак, первую ступень благости занимает один только Бог с теми тва-
рями, которые сверхъестественным образом наслаждаются божественным
созерцанием, вторая же ступень благости характеризует природу в целом.
Именно на ней вещи отступают от блага и подвергаются порче.
Бог и природа делают то, что является лучшим по отношению к цело-
му, а не то, что является лучшим для каждой части. Само же целое лучше
и совершеннее, если в нем есть такие вещи, которые могут претерпеть в
своей благости ущерб, ибо своим могуществом Бог даже и зло обращает
во благо. Стало быть, много блага было бы уничтожено, если бы Бог не
попустил никакое зло.
Наряду с этим онтологическим, метафизическом злом, которое проис-
текает от какого-нибудь недостатка, предсуществующего в бытии, т. е. от
ущерба в бытии, Фома допускает существование зла морального. Этот вид
зла проистекает как и всякое зло в целом от какого-нибудь недостатка,
предсуществующего в бытии, но в данном случае в воле, от свободно, про-
извольно действующей воли, обладающей свободой выбора. Недостаток,
ущерб в бытии, составляющий корень морального зла, Фома усматривает
в некотором несовершенстве воли, существовавшем до акта выбора, также
47 Аквинский Фома. Сумма теологии. Ч. 1. T. 2. С. 66.
48 Там же. С. 73.
49 Там же. С. 56.
243
несовершенного. Несовершенная воля в своем действовании не пользует-
ся мерилом разума и божественного закона, отклоняется от Бога как абсо-
лютного мерила действования. Именно эта ущербная воля, отклонившаяся
от абсолютного мерила действования и является, согласно Фоме, причи-
ной морального зла, т. е. греха.
Однако эта ущербность воли есть лишь предварительное условие, в
ней заключена лишь возможность зла, а не самое зло. Моральное зло реа-
лизуется, по словам Фомы, «тогда, когда без актуального рассмотрения
правила воля приступает к акту выбора,,, С этого момента акт выбора
лишается правильности, которой он должен был бы обладать»50.
Стало быть, вина воли в том, что она, не приняв во внимание правило
разума или божественного закона, приступает к акту выбора. Поэтому во-
ля и есть причина греха. Таким образом, зло состоит в том, чтобы дейст-
вовать, не рассматривая правило разума, божественный закон. Этот мо-
мент нерассмотрения правила и представляет собой духовное содержание
греха. До того, как человек еще не осуществил свой выбор вины, греха
нет, но с того момента, как он содеял ничто, т. е. не принял во внимание
правило, божественный закон, он несет в себе вину, грех, зло.
Согласно Фоме, в этом своем уклонении от божественного побужде-
ния к благу человек не боле свободен, нежели тогда, когда он повинуется
этому побуждению и действует правильно, но он более одинок, ибо там,
где благо, всегда есть двое — Бог и человек; но там, где зло, есть один
только человек. Стало быть, зло может быть «сотворено» только без Бога
и человек может быть одинок только во зле.
Таким образом, первопричиной зла являются сами люди, добровольно
и свободно ущербные, Бог же никоим образом и ни в каком качестве не
является причиной морального зла. В отношении же блага дело обстоит
иначе: безусловно, здесь человеку принадлежит инициатива его благого
действия, но не первая. Первая побудительная сила К благому действию
принадлежит только Богу. Следовательно, Бог есть причина всякой благо-
сти в вещах, но он не является причиной зла свободной воли.
Подводя общий итог реконструкции томистской концепции зла, его
можно было бы сформулировать в следующих в четырех тезисных положе-
ниях: 1) зло ни в коем случае не может быть реальным бытием, а есть лишь
ущербность, лишенность добра; 2) субъектом или источником зла является
добро; 3) наличие зла не портит общую гармонию вселенной, но, напротив,
оно необходимо для этой гармонии; 4) причина морального зла — свобод-
ная воля ущербного человека, отклонившегося от побуждения к благу;
4.5.4. Метафизика Фомы Аквинского
Реконструкция философии Фомы Аквинского была бы неполной, если
не обратиться к такой ее важнейшей составляющей как метафизическая
теория бытия. Значимость последней для истории философии усугубляет-
4.5. Философия Фомы Аквинского
50 Цит. по: Маритен Ж. От Бергсона к Фоме Аквинскому. Очерки метафизики и этики.
М., 2006. С. 175.
Глава 4. Средневековая философия
244 ся еще и тем, что в ее контексте ставится и решается «ангельским докто-
ром» фундаментальная средневековая проблема — проблема универсалий.
Основные категории томистской метафизики —г это сущность и сущест-
вование, материя и форма, потенция (возможность) и акт, которые были
заимствованы Фомой из философии Аристотеля.
Что касается первой пары категорий, то, согласно Стагириту, прежде
чем анализировать сущность вещи следует доказать ее существование.
Эта мысль — результат аристотелевсего эмпиризма, она возникла как ре-
зультат критики Стагиритом платоновского априоризма. Поскольку при-
нятие платоновских идей не только не облегчало познание, но, напротив,
затрудняло его, то отсюда вытекало требование: прежде чем исследовать
сущность вещи, необходимо доказать существует ли эта вещь, не является
ли она чем-то иллюзорным вроде платоновских идей.
Аристотель, разграничивая сущность и существование, подчеркивал,
что общие понятия возникают путем абстрагирования от единичных ве-
щей существенных общих признаков. При этом он полагал, что сущность
и существование имманентны вещам и, что, самое главное, обусловлены
причинами материального мира.
Фома Аквинский же интерпретирует эти аристотелевские понятия,
вкладывая в них христианское содержание. Он считает, что различие меж-
ду сущностью и существованием не ест нечто мысленное, зависящее от
актов человеческого сознания, а является чем-то фактическим, реально
существующим. «... в вещах, состоящих из материи и формы, — подчер-
кивает Фома, — сущность обозначает не одну только форму или только
материю, но соединение материи и формы как начало вида»51.
Исходя из этой предпосылки, Фома утверждает, что вещам присуща
сущность, но она не предполагает их существования, поскольку они со-
творены Богом, а стало быть, зависят от него. В Боге же, с присущим ему
максимальным единством и предельной всеобщностью, нет различия ме-
жду сущностью и существованием. Сущность Бога имплицирует и его
существование.
Отрыв сущности вещей от их существования фактически означал на
деде, что мир вещей существует не в силу собственной природы, а являет-
ся чем-то совершенно случайным, зависимым от Творца. И, напротив, бы-
тие Бога — это бытие абсолютно необходимое, оно заключено в самой его
природе. Таким путем Фома Аквинский переистолковал арис тотелевские
понятия сущности и существования, поставив их на службу христианской
теологии.
Такую же участь претерпела и следующая пара аристотелевских кате-
горий материя и форма. В отличие от Платона, который утверждал наря-
ду с существованием чувственных вещей и их образцы — идеи, Аристо-
тель, как известно, считал, что объективно существуют лишь единичные
субстанции, состоящие из материи и формы. Этим различением в суб-
станции материи и формы Аристотель пытался разрешить трудную фило-
51
Фома Аквинский. Сумма теологии. Ч. 1. Т. 1. М., 2002. С. 373.
245
софскую проблему отношения общего к единичному. Полагая, что в ре-
альности существуют лишь единичные вещи, состоящие из материи и
формы, Стагирит подразумевал под формой то, что в вещах является об-
щим, материя же — всё то, что в них несущественно, случайно. Иными
словами, для него форма была тем же, что для Платона идея, но не ото-
рванная от вещей.
Фома Аквинский использует эти аристотелевские категории материи и
формы, теологизируя их. Считая, вслед за своим учителем, что реально
существуют лишь единичные вещи, состоящие из формы и материи, Фома
так истолковывает эти понятия, что они принимают совершенно иной
смысл, чем у греческого мыслителя. Он различает в субстанциях три рода
форм, или универсалий: 1) общее содержится в единичных вещах, составляя
таким образом их сущность (это непосредственными универсалии); 2) общее
извлекается из вещей и поэтому наличествует уже после вещей, оно суще-
ствует в человеческом уме (это мысленные, рефлексивные универсалии); и,
наконец, 3) общее существует до вещей (это первоначальные формы, со-
держащиеся в божественном уме)52. Если в первых двух видах универса-
лий Фома в целом следует Аристотелю, то в третьем случае он сближается
с платонизмом, ибо универсалии в божественном уме — это неизменные,
вечные формы.
Кроме материи и формы, единичные вещи состоят также из возмож-
ности и акта. Эта пара категорий имеет несколько более общий характер,
чем понятия материи и формы. Вслед за Аристотелем Фома понимает под
возможностью возможное бытие, под актом же — бытие действительное,
абсолютно существующее.
Однако «ангельский доктор» переосмысливает эти важнейшие катего-
рии аристотелизма, как и рассмотренные выше пары категорий, в теологи-
ческом духе, наполняя их новым содержанием. Материя как потенция уже
не существует извечно, как у Аристотеля, а оказывается созданной богом
из ничего, а потому из первичной становится вторичной, производной.
Возможность присуща ей не по природе, а вложена в нее творцом и только
благодаря ему переходит в действительность. «Перводвигатель» Стагири-
та, не имеющий ничего общего с трансцендентной сущностью, отождест-
вляется Фомой с христианским богом и превращается в «чистый акт»53,
который является источником всякого осуществления потенции. Стало
быть, любое изменение бытия как переход из возможности в акт имеет
свой конечный источник в божественной силе. Таким образом, Бог являет-
ся у Фомы перводвигателем потому, что в нем ничто не находится в со-
стоянии возможности, а он весь — абсолютный акт. «...первая сущность
(Бог. — И. Ш.)9 — подчеркивает в этой связи Фома Аквинский, — необ-
ходимо актуальна и никоим образом не потенциальна. Хотя для каждой
4.5. Философия Фомы Аквинского
52 Подробнее об этом см.: Аквинский Фома. Сумма теологии. Ч. 1. T. 1. С. 120-122.
53 «Перводвигатель, который есть бог, не имеет ни малейшей примеси потенциальности,
но есть чистый акт». — Аквинский Фома. Сумма против язычников // Антология мировой
философии. T. 1. Ч. 2. М.: Мысль, 1969. С. 859.
лава 4. Средневековая философия
246 единичной вещи, переходящей от возможности к действительности, по-
тенция по времени предшествует актуальности, но по сущности актуаль-
ность первее потенции... Бог есть первая сущность. Поэтому невозможно,
чтобы в Боге была хоть какая-нибудь потенциальность»54.
Завершая рассмотрение томистской метафизики, можно в целом Мож-
но сказать, что все категории метафизики Аристотеля Фома переосмысли-
вает таким образом, что они лишаются научного характера и в них вкла-
дывается теологическое содержание.
4.6. Философия схоластики
После смерти Фомы Аквинского в средневековой философии возни-
кают оппозиционные направления, прямо или косвенно полемизировав-
шие против томизма. Основными оппонентами томистской философии
выступили члены францисканского ордена, опиравшиеся на августиниан-
скую традицию. Самыми известным среди них были Роджер Бэкон (1214-
1294), Иоанн Дунс Скот (1265/1266-1308) и последний философ Средне-
вековья и схоластики Уильям Оккам (1300-1349/1350).
4.6.1. Философия Р. Бэкона
Миросозерцание Роджера Бэкона, которого уже многие его современ-
ники называли «удивительным доктором», формировалось под влиянием,
с одной стороны, естественно-научных интересов его учителя Роберта
Гроссетеста, с другой — критики им спекулятивной схоластики Париж-
ской школы, последователей аристотелизма Жака Буридана и Николая Бу-
ридана, и схоластических спекуляций доминиканцев — приверженцев то-
мизма. Хотя Р. Бэкон был большим поклонником Аристотеля и сам он счи-
тал себя чистым аристотеликом, тем не менее основу его мировоззренче-
ских и методологических взглядов скорее составлял платонизм, чем ари-
стотелизм. Некоторые исследователи причисляют его к «неоплатонизи-
рующим аристотеликам».
Умозрительно-теологической схоластике Р. Бэкон противопоставил
свою программу практического назначения знания, с помощью которого
человек может укрепить свое могущество. Предвосхищая научно-
технократическую утопию своего однофамильца Фрэнсиса Бэкона — ос-
нователя новоевропейской эмпирической науки, «удивительный доктор»
нарисовал научно-техническую картину будущего человечества, состав-
ными элементами которой выступают суда, летательные аппараты, управ-
ляемые человеком, технические приспособления, позволяющие человеку
передвигаться по дну рек и морей и др.
В качестве основного средства преодоления умозрительно-теоло-
гической схоластики и развития практического знания Бэкон предложил
54 Аквинский Фома. Сумма теологии. Ч. 1. Т. 1. С. 29.
замечательный анализ им препятствий, стоящих на пути к истине55, уче- 247
ние об опыте и свою энциклопедию наук.
По мнению «удивительного доктора», существуют четыре предрассуд- s
ка («величайших препятствия») к постижению истины. Основной предрас- g
судок он связывает со склонностью «неразумной толпы» апеллировать к g
жалким и недостойным, сомнительным авторитетам; второй — со следо- |
ванием традиции, тому, что уже стало привычным; третий — с доверием к §
мнению «несведущей толпы»; и, наконец, четвертый — с собственным •§*
невежеством, скрываемым под маской показного всезнайства. И только о
преодолев эти препятствия, стоящие на пути к истине, человек может
встать на путь разумного постижения мудрости.
Для разумного познания истины существуют два способа — доказатель-
ства и опыт. Хотя доказательства (аргументы) и приводят ум к правильному
заключению, но только экспериментальное (опытное) подтверждение устра-
няет всякое сомнение. Стало быть, одних («голых») доказательств, доводов
недостаточно для постижения истины, они должны сопровождаться опытом,
ибо на нем замыкается всякое знание, «без опыта ничего нельзя познать в
достаточной мере»56.
Говоря об опыте, Р. Бэкон выделяет два его вида: 1) опыт внешний,
приобретаемый с помощью внешних чувств и 2) опыт внутренний, полу-
чаемый через божественное вдохновение и благодать веры. Этот вид опы-
та скорее сродни озарению Блаженного Августина, озарению, граничаще-
му с мистикой. А потому его правильнее было бы именовать мистическим
опытом.
С помощью внешнего опыта человек постигает окружающий его мир,
т. е. мир телесных предметов. Стало быть, на внешнем опыте основывает-
ся всё естественно-научное знание, ибо людям, по словам Бэкона, «при-
рожден способ познания от ощущения к уму, так что, если нет ощущений,
нет и науки, основывающейся на них»57. Через внутренний опыт люди
приходят к сверхприродным (божественным) истинам, постигая мир бес-
телесных, духовных объектов. Своим пониманием внутреннего опыта
«удивительный доктор» привносит некоторую двойственность в свои ме-
тодологические воззрения. Его методология, по сути, дуалистична: будучи
научной и эмпирической в познании мира природы, она оказывается мис-
тической в понимании сверхприродного, божественного бытия.
Идеей внешнего опыта Бэкон фактически заложил основы эмпириче-
ской методологии и «опытной науки», которая обладает рядом преиму-
ществ перед другими науками. Во-первых, она исследует выводы всех
этих наук на опыте; во-вторых, по словам Р. Бэкона «опытная наука, вла-
дычица умозрительных наук, может доставлять прекрасные истины в
области других наук, истины, к которым сами эти науки никаким путем
55 Этот анализ сродни со знаменитым учением об идолах Фр. Бэкона.
56 Антология мировой философии. T. 1.4. 2. С. 872.
57 Там же. С. 871.
Глава 4. Средневековая философия
248 не могут прийти»58. В-третьих, опытная наука — наука самодостаточная,
она способна раскрывать тайны природы собственными силами благодаря
своей умозрительной мудрости. В-четвертых, своими знаниями тайн при-
роды опытная наука приносит практическую пользу обществу и государ-
ству, а также церкви в ее борьбе против врагов веры.
Основание энциклопедии наук Р. Бэкона образует философия, вклю-
чающая в себя такие теоретические науки, как математика, физика и эти-
ка. В свою очередь математика представлена комплексом дисциплин, со-
стоящим прежде всего из геометрии и арифметики, затем астрономии и
музыки. Физика же включала в себя оптику, алхимию, медицину, техниче-
ские дисциплины. Этим теоретическим наукам соответствовали практиче-
ские: астрономии — астрология, геометрии — практическая геометрия,
которая охватывает землемерие, инженерное искусство.
В данной классификации особое место отводилось математике, кото-
рая суть «врата и ключ этих наук»59. Без знания математики невозможно
знание прочих наук и мирских дел. В целом, по мнению Р. Бэкона, в дру-
гих науках нельзя достичь вершин знания без применения математики.
Превосходство математических знаний Р. Бэкон усматривал в их априор-
ном характере («математические знания как бы врождены»), дедуктивной
и доказательной силе60 и абсолютной непогрешимости, ибо «одна лишь
математика... остается для нас предельно достоверной и несомненной.
Поэтому с ее помощью следует изучать и проверять все остальные нау-
ки»61. Кроме того, изучение и обучение необходимо начинать с математи-
ки и потому, что, по словам «удивительного доктора», «эта наука самая
легкая, что очевидно из того, что она доступна каждому»62. Следующий
аргумент в пользу математического знания «брат Роджер» связывает с тем,
что математика — самая известная из наук, так как только в ней «совпада-
ет известное нам и известное по природе или безусловно»63. Стало быть, в
ее усвоении заключено начало человеческого знания. И поскольку, по
мнению Бэкона, в одной лишь математике имеется несомненная достовер-
ность, то для того чтобы достичь безошибочной истины и в других науках,
необходимо положить основания всякого знания в математике.
Целый ряд доводов в пользу необходимости математических знаний
для других наук «удивительный доктор» выдвигает, исходя из самого
предмета математики. Во-первых, познание движется от ощущений к уму.
Но в наибольшей степени воспринимаемо чувствами количество, так как
оно воспринимается всеми органами чувств. Во-вторых, сам акт мышления
58 Антология мировой философии. T. 1. Ч. 2. С. 875.
59 Там же. С. 865.
60 Доказательная сила математики заключается в том, что эта наука исходит из подлинной
и необходимой причины, т. е. она опирается на доказательствах, основывающихся на собст-
венных началах.
61 Антология мировой философии. Т. 1. Ч. 2. С. 870-871.
62 Там же. С. 867.
63 Там же. С. 868.
249
не совершается без непрерывного количества, ибо «ум наш связан с не-
прерывностью и временем... разум в наибольшей мере преуспевает в от-
ношении самого количества...»64.
Что касается этики, то в энциклопедии наук «удивительного доктора»
моральная философия важнее математики и эмпирической науки, ибо, с
его точки зрения, всякая наука должна быть структурирована, исходя из
моральной философии.
И хотя Р. Бэкон склонялся к естественно-научному знанию и отвергал
умозрительно-теологическую схоластику, он, как сын своей эпохи, не мог
обойти вниманием фундаментальную средневековую проблему — соот-
ношение философии и теологии, веры и разума. Для Бэкона этот вопрос
конкретизируется в плане соотношения естественного знания к таким «пре-
восходным творениям» как бог, ангелы, загробная жизнь, небесные тела и
иные творения. Эти превосходные творения трудно познаваемы для челове-
ка, ибо «Чем более они превосходны, тем менее нам известны»65. Метафи-
зика как раз имеет дело с этими «превосходными творениями».
В соответствии со своей эмпирической методологией Бэкон полагает,
что «в метафизике не может быть иного доказательства, кроме как через
следствие, так что духовные вещи познаются через телесные следствия и
творец — через творение, что очевидно в этой науке»66. Стало быть, ду-
ховные предметы познаются посредством восприятия телесных вещей.
Однако возвышенность духовных предметов не поддается полному и
адекватному пониманию посредством одного лишь обыденного опыта и
даже самого изощренного математического доказательства. Простой
внешний опыт оказывается недостаточных для постижения духовных
предметов, а потому Р. Бэкон обращается к внутреннему опыту, напоми-
нающему, по сути, мистическое озарение Августина. Более того, с помо-
щью такого «божественного вдохновения» познаются не только духовные,
но и телесные объекты.
Наряду с этим Бэкон допускает существование третьей разновидности
опыта — некоего фантастического праопыта, которым бог наделил «свя-
тых отцов и пророков». Бог открыл им истины науки через внутреннее
озарение. Следовательно, абсолютная истина доступна только им, людям
же бог сообщает лишь частичную истину.
Безусловно, всё это усложняет понимание общей методологической
позиции Р. Бэкона, внося в нее некоторый элемент дуалистичности и про-
тиворечивости: внешний опыт и математические доказательства, посред-
ством которых познается мир телесных вещей, вел к рационализму, а
внутренний опыт и праопыт — к мистицизму.
Эта методологическая двойственность свидетельствует о том, что
Р. Бэкон стремился преодолеть конфликт веры и разума, философии и тео-
логии и утвердить возможность союза между ними. Они не могут вступать
4.6. Философия схоластики
64 Антология мировой философии. T. 1.4. 2. С. 871.
65 Там же. С. 868.
66 Там же. С. 869.
Глава 4. Средневековая философия
250 в противоречие друг с другом хотя бы только потому, что в конечном итоге
они представляют собой результат первоначального божественного откро-
вения, нуждающегося в толковании. Как раз в толковании текстов Свя-
щенного Писания и возможен определенный союз между верой и разумом,
теологией и философией. В этом деле философия оказывается хорошим
подспорьем для теологии, ибо, по мнению Р. Бэкона, библейские тексты
частично испорчены и для восстановления их первоначального содержа-
ния можно прибечь к помощи философии.
4.6.2. Философия И. Дунса Скота
Дело Роджера Бэкона в сциентизации схоластической философии и
критике томизма продолжил Иоанн Дунс Скот — основатель новой фран-
цисканской школы. Отличительная черта этой школы — крен в сторону
сциентизма, преобладание философской составляющей над теологиче-
ской. Эта тенденция явно прослеживается в решении Дунсом Скотом фун-
даментальной средневековой проблемы — соотношения веры и разума,
философии и теологии. Он не принимает интенции «ангельского доктора»
примирить веру с разумом, философию и науку с теологией. Напротив,
«тонкий доктор» (такое имя Скот получил за свои ясные и точные рассу-
ждения) пытался развести по разные стороны баррикад веру и разум,
теологию и науку, следуя тем самым по пути, проложенному Сигером
Брабантским в западной мысли, и средневековой арабоязычной тради-
ции, в частности Авиценне.
Предлагая свое решение проблемы соотношения веры и разума, Скот
в определенном смысле возрождает идею Пьера Абеляра о предметном
различении знания теологического и знания теоретического, воплощением
которого служит философия и наука. Все споры между философией и нау-
кой, с одной стороны, и теологией, с другой Дунс Скот связывает с непо-
ниманием их границ и сфер компетенции, а потому своей основной зада-
чей он ставит уточнение их границ и сфер влияния.
Предмет философии, согласно Скоту, — бытие как сущее, предмет
теологии — Бог, постигаемый верой. Бытие как сущее постигается разу-
мом. Он способен познать всё, что является умопостигаемым. А это зна-
чит, что его объектом является сущее, ибо всё сущее умопостигаемо. Путь
философии — доказательно-демонстративный процесс, основные состав-
ляющие которого абстракции, путь теологии — убеждение, зиждущееся
на откровении. Понимаемые таким образом, философия по сути оказыва-
ется весьма спекулятивной, теоретической дисциплиной, ищущей знание
ради знания. Теологий же в сущности своей есть знание практическое,
знание того, как наиболее эффективно направлять человеческую волю для
реализации тех требований, которые предписываются вероучением. Тем
самым теология наполняется моральным содержанием.
В целом предложенная Скотом теория двойственной истины, по сути,
утверждала дуализм веры и разума, в рамках которого теология и философия
суть две принципиально обособленные, независимые системы. Каждая из
251
них имеет свои специфические инструменты для постижения истины. Тео-
логия не оперирует рациональными положениями, которые применимы в
философии. Последнюю Скот фактически отождествляет с . метафизикой,
что принципиально отличает его от Фомы Аквинского, у которого именно
теология выступала в качестве наивысшего знания. Скот же эту роль отво-
дит метафизике, которую он именует максимальным познанием. Будучи
таковым метафизика обнимает собой все существующее, включая и Бога.
Однако не все атрибуты Бога могут быть доказаны в рамках метафизики.
Например, философ не может доказать, что Бог всемогущ: божественное
всемогущество есть предмет веры. Вообще, собственно христианское по-
нятие о Боге Скот считает делом веры. По его мнению, философ не спосо-
бен доказать, что Бог справедлив или милостив. А потому вся проблема
христианского спасения принадлежит теологии, а не философии. Философ
может доказать, к примеру, существование бесконечного бытия, т. е. Бога,
но доказать или опровергнуть, например, существование бессмертной ду-
ши с философской точки зрения не возможно, это принадлежит вере, равно
как и само понятие о Боге Отце дается в откровении. Этим Скот, по-
видимому, хотел подчеркнуть, что в теологии неприменимы рациональные
аргументы, которыми оперирует метафизика.
Из всего вышесказанного можно сделать вполне обоснованный вывод
о том, что нить, связывавшая философию с теологией, у Дунса Скота была
столь тонка, что достаточно было незначительного рывка, чтобы ее обор-
вать. Такой шаг как раз и был сделан последним философом Средневеко-
вья Уильямом Оккамом, четко проведшим демаркационную линию между
сферой науки (философии) и сферой теологии. Определяющим критерием
этой демаркации, как будет показано ниже, послужило решение Оккамом
фундаментальной для Средневековья проблемы универсалий.
4.6.3. Философия У. Оккама
Позиция Оккама в вопросе о соотношении веры и разума представля-
ет собой радикальную версию концепции «двух истин». Оккам, как никто
другой, наиболее остро ощутил хрупкость провозглашенной Аквинатом
гармонии веры и разума. Он острее других понимал всю тщетность своих
предшественников опосредовать связь веры и разума заимствованными из
Аристотеля и Августина идеями, в частности, мыслью о возможности до-
казательства некоторых религиозных христианских догматов (например,
догмата о существовании Бога) рациональным путем. Оккам резко отделя-
ет сферу знания, являющуюся предметом науки и философии, от области
веры, исследуемой теологией. Между рациональным знанием, которым
оперируют наука и философия, и верой, истины которой не столь самооче-
видны, как истины разума, основанные на логической очевидности, про-
легла непроходимая пропасть. Истины Откровения находятся «по ту сторо-
ну» рационального, а потому разум никак не может подкрепить, поддер-
жать веру. Стало быть, философия уже никак не может услужить теологии,
положения которой связаны между собой не логическим, рациональным
4.6. Философия схоластики
Глава 4. Средневековая философия
252 выводом, а силой веры. Более того, по мнению Оккама, теология вообще
не может претендовать на статус науки, поскольку теологические истины
не удовлетворяют основному критерию научности: очевидность научного
знания на основе опыта или доказательства, построенного из аксиомати-
ческих посылок.
Таким образом, Оккам окончательно развел по разные стороны барри-
кад веру и разум, теологию и философию и после него тщетными стали все
усилия схоластов добиться примирения разума с верой. Религиозные дог-
мы не могут быть доказаны разумным путем. Например, невозможно дока-
зать, что бог всемогущ, более того, недоказуемо даже существование Бога.
Это постижимо только с помощью веры, которая никак не может быть уже
рациональной, как это имело место у Блаженного Августина. А потому
вместо августиновской сентенции «Верь, чтобы понимать» Оккам провоз-
глашает: «Верю и понимаю».
Такая позиция Оккама по вопросу о соотношении веры и разума стала
возможной вследствие той значительной трансформации, которую пре-
терпела традиционная метафизика в эпоху расцвета схоластики. Отныне
традиционная метафизика, служившая до сих пор своеобразным мостиком
между теологией и филорофией, была отдана в ведение веры, а предметом
занятий философов стала логика и аналитический подход к трактовке фи-
лософских проблем. Этим был намечен новый путь в развитии средневе-
ковой схоластической мысли, связанный в первую очередь с именем
У. Оккама.
Новый путь, по которому оксфордский мыслитель повел средневеко-
вую схоластику — это был путь терминизма как последовательной формы
номинализма, разрушающей фундамент всякого схоластического реализ-
ма. Ни реализм томистов, ни концептуализм скотистов не были приемле-
мыми для Оккама. В своих антиреалистических интенциях Оккам пока-
зал, что обоснование знания реалистами и концептуалистами, стоящими
на позиции ослабленного реализма, неудовлетворительно, поскольку и те,
и другие допускают такие абстрактные сущности, которые сами нуждают-
ся в разъяснении. То есть фактически и реализм, и концептуализм в ко-
нечном итоге ведут к порочному, логическому кругу.
Отвергнув реалистическую, в частности томистскую теорию универ-
салий за то, что она допускает существование всеобщего как нечто реаль-
ное, отличное от единичных предметов, и концептуалистскую трактовки
универсалий, в частности скотистскую, согласно которой всеобщее проис-
текает из разума и потому никак не может быть фикцией, Оккам утвер-
ждает: «...универсалия не есть нечто реальное, имеющее в душе или вне
ее субъектное бытие, а имеет в ней лишь объектное бытие и есть некий
[мысленный] образ (fictum), существующий в объектном бытии, так же
как внешняя вещь — в субъектном бытии»67. Следовательно, по словам
Оккама, «любая универсалия есть некая единичная вещь и универсалия
67 Цит. по: Антология мировой философии в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1969. С. 898.
4.6. Философия схоластики
она только благодаря тому, что она есть обозначение, поскольку она знак 253
многих вещей»68.
Итак, не удовлетворившись ни реалистическим, ни концептуалисти-
ческим подходом к решению проблемы универсалий, Оккам переходит на
позицию крайнего номинализма — терминизма, согласно которому об-
щее есть фикция, оно не существует ни в божественном уме, ни в вещах,
которые всегда лишь единичны. Общее присуще только человеческому
уму в качестве знака вещей. В действительности существуют только от-
дельные предметы, а потому нелепым является для Оккама представле-
ние о том, что универсалии — это субстанции, существующие за преде-
лами нашего ума.
Данной трактовкой универсалий Оккам, по сути, прокладывал путь в
новую культуру — культуру эмпиризма, ибо этим проводит мысль о том,
что источником нашего естественного знания о реальности служат лишь
чувственные восприятия вещей, т. е. наш опыт. А все те знания о сущно-
стях, которые никак не могут быть проверены на опыте, т. е. выведены с
помощью самоочевидных принципов из существования вещей, должны
устраняться, «срезаться» лезвием бритвы как излишние, неэкономные.
Именно эта мысль и образует ядро знаменитой так называемой «бритвы
Оккама», острие которой как раз и было направлено против дальнейшего
выхолащивания содержания мышления схоластами, превратившими его,
по сути, в беспредметное, оторванное от реальности мышление. Иными
словами, над философией нависла реальная угроза превращения ее в чис-
тую (формальную, т. е. бессодержательную) логику. Для предотвращения
этого процесса и была предложена Оккамом в качестве эффективного
средства борьбы с умозрительным, отвлеченным мышлением схоластов
«бритва», именуемая иногда в истории философии принципом экономии
мышления и рассматриваемая обычно как лозунг эмпиризма. В формули-
ровке Оккама этот принцип гласит: «То, что можно объяснить посредством
меньшего, не стоит выражать посредством большего». Или: «Без необхо-
димости не следует утверждать многое»69. Но традиционно историками
философии она дается в следующей формулировке: «Сущностей не следу-
ет умножать без необходимости»70.
Итак, своей «бритвой» Оккам фактически утверждает доверие эмпи-
рическому познанию как знанию фундаментальному, пробудив этим у ев-
ропейцев интерес к эмпирической науке, и тем самым потенциально бла-
гоприятствовав ее рождению и развитию. Своими эмпирическими интен-
циями он разрушил традиционную метафизику, изъял, по сути, из арсенала
науки метафизически нагруженный слой знания. Вместе с распадом тра-
диционной метафизики трансформировалась и «старая (аристотелевская)
логика». Разработанная Оккамом «новая логика» — логика терминов — ста-
вила перед собой задачу уточнения употребляемых терминов в отношении
68 Цит. по: Антология мировой философии в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1969. С. 896.
69 Там же. С. 905.
70 Там же. С. 891.
Глава 4. Средневековая философия
254 обозначаемой ими реальности. Этим он фактически придал мощный им-
пульс будущей эмпирической и экспериментальной традиции в науке,
пробудив интерес к анализу конкретных проблем. В решении философ-
ских проблем благодаря Оккаму стал преобладать аналитический, крити-
ческий, а иногда и эмпирический подход. А единственным фундаментом
научного познания был признан эксперимент. Отсюда и первый канон на-
учности: научно можно знать лишь то, что контролируемо в эмпирическом
опыте. К миру реального ученого продвигает логика как инструмент лин-
гвистического анализа и критики. Такая безусловная преданность кон-
кретному, опытному приводит Оккама к отказу от гипостазирования лю-
бых метафизических сущностей.
Однако отдельные эмпирические сентенции Оккама не могут служить
основанием для того, чтобы характеризовать его как эмпирика в общепри-
нятом смысле этого слова, но являются достаточными, чтобы говорить о
наличии в его мышлении элементов эмпиризма. Эмпирическое острие
«бритвы» Оккама расчищало поле для естественно-научных исследова-
ний, однако форма изложения новых, по своему содержанию антисхола-
стических, идей пока оставалась у него вполне схоластической. В целом
можно сказать, что эмпирические интенции У. Оккама свидетельствовали
о том, что средневековая философия и наука исчерпали свой жизненный
потенциал, достигли своего апогея и вместе с тем стали предвестниками ро-
ждения новой философии и науки, нового философского и научного мыш-
ления. Одним из ощутимых последствий методологических и философско-
научных рассуждений Оккама были крушение аристотелевского идеала
качественной науки, в частности качественной физики, и создание благо-
приятной почвы для рождения галилеевской, т. е. классической науки.
Антиметафизический и эмпирический характер мышления Оккама
сродни позитивистски ориентированным современным мыслителям. Не-
которая параллель с последними прослеживается и в том, что, вбив клин
между философией и теологией, Оккам отдал на откуп теологии всю экзи-
стенциальную проблематику, а философию свел к логическим исследова-
ниям и критическому анализу. В целом философствование эпохи Оккама,
т. е. XIV столетия, по справедливому замечанию английского историка
философии Фредерика Коплстона, «больше напоминает нынешнее анали-
тическое движение, чем, скажем мысль Ницше или Камю»71.
71 Коплстон Ф. Ч. История средневековой философии. М.: Энигма, 1997. С. 419.
Глава 5
Философия эпохи
Возрождения
5.1. Культурообразующие принципы Ренессанса
Все те преобразования, которые претерпело философское и научное зна-
ние в эпоху поздней схоластики, а именно рост эмпирической компоненты в
содержании теоретического знания, это были лишь внешние отдельные мо-
менты, симптомы того внутреннего процесса, который переживала в целом
европейская культура в последние века Средневековья. Это было время раз-
ложения старой, уходящей в небытие средневековой культуры и зарождения
качественно нового во всех отношениях культурно-исторического типа. Как
правило, переход от старого к новому предполагает некоторое переходное
время, время разложения старых форм и рождения новых. А поскольку в этом
преобразовательном процессе его форма и содержание в большинстве своем
не соответствуют друг другу в силу инертности форм и большей динамично-
сти содержания, то сама эта переходная эпоха, по сути, оказывается внутрен-
не противоречивой, не совсем четко очерченной, даже в какой-то степени та-
инственной и загадочной. Именно таким и был исторический срез в европей-
ской культуре, который принято именовать культурой Возрождения.
И хотя в классической периодизации европейской истории не принято
Возрождение выделять в особую, отдельную историческую эпоху, тем не
менее, в духовном, прежде всего, в интеллектуально-философском и эсте-
тическом плане Ренессанс занимает столь значительное место в истории
европейской культуры, что сегодня уже ни у кого не вызывает сомнения
правомерность терминов «культура Возрождения», «искусство Возрожде-
ния», «философия Возрождения».
Эпоха Возрождения, по словам известного немецкого историка филосо-
фии, главы Баденской школы неокантианства В. Виндельбанда, «знаменует
собою время полного перерождения европейской жизни»1. Это перерождение
началось, прежде всего, с намерений европейцев возродить в западной куль-
туре величественный дух и идеалы Античности, связь с которыми была опо-
средована целой исторической эпохой — Средневековьем. Безусловно, это
1 Виндельбанд В. История новой философии в ее связи с общей культурой и отдельными
науками: В 2 т. Т. 1: От Возрождения до Просвещения. М.: Терра — Книжный клуб; Канон-
Пресс-Ц, 2000. С. 14.
256 обстоятельство наложило глубокий отпечаток на облик возрожденческой
культуры. Да и, по сути, Ренессанс зарождался в недрах средневековой куль-
о? туры. В общем и целом он был своеобразным вызовом Средневековью, свое-
| образной реакцией на средневековые ценности и идеалы. Имея в виду эти
§ моменты, можно утверждать, что Возрождение — это результат величествен-
ного единения античных и средневековых христианских ценностей, образов и
идеалов. Точнее, даже не единения, а преломления сквозь средневековую
s призму очаровывающего доселе своей красотой духа Античности.
g Подобно Античности, Ренессанс делает объектом своего рассмотре-
2 ния — космос, правда, не во всем его античном универсуме, а в его элли-
•е* нистическом понимании как живой, одушевленной материи, высшим вы-
о ражением которой является человек. Именно человек и есть тот стержень,
§ на котором зиждется Возрождение. Отсюда очевидна его антропоцентри-
ческая направленность и сущность.
g Справедливости ради, следует заметить, что в определенном смысле
человек находился в центре внимания и предшествующей культуры. Однако
средневековый человек имел смысл не как таковой, взятый сам по себе, а
лишь по отношению к Богу. Образно говоря, здесь человек рассматривается
только в своей небесной жизни. Ренессанс же, наконец-то, спускает челове-
ка с небес на землю и делает акцент на его земное существование.
Антропоцентризм ренессансной мысли выражается и в том, что назна-
чение и существование мира деятели Возрождения связывают именно с
человеком. Так, великий гуманист Джаноццо Манетти отмечал, что «един-
ственно ради человека был создан и устроен богом мир... И об этом досто-
верно свидетельствует то, что всё созданное предназначается для одного
человека и служит ему удивительным образом»2.
Правда, антропоцентрическая направленность, культуры Возрождения,
отнюдь не исключает присутствия в ней и Абсолюта. Разумеется, тысяче-
летнее господство в Европе геоцентризма оставило глубокий след на по-
следующую культуру. Но ренессансный Бог принципиально отличается от
Бога Средневековья. Последний — это персонифицированный, личностный
Бог, Абсолют, возвышающийся над всем Бытием. Бог Возрождения же —
это Бог, спустившийся с небес на землю и присутствующий везде и во
всем: в каждой вещи, каждом предмете, каждом человеке. Но это, конечно,
уже не Бог в его обычном понимании как некоего Абсолюта. Принцип, вы-
ражающий ренессансную трактовку бога и его места в данной культуре,
принято обозначать термином пантеизм. Пантеистический Бог исключает
Бога-творца, сотворившего всё по принципу эманации. Он «разворачивает»
свою божественную сущность присутствием во всем. Таким образом, Бог
совпадает со всем, Бог есть во всем и все есть в Боге.
Аналогично этому, иной смысл приобретают и все производные от
слова «Бог» термины. Эпитет «божественный» означает высшую степень
совершенства, достигнутую человеком в его творениях. То есть подобно
2 Манетти Дж. О достоинстве и превосходстве человека // Итальянский гуманизм эпохи
Возрождения. (Сборник текстов). Ч. II. Изд-во Саратовского университета, 1988. С. 19.
5.1. Культурообразующие принципы Ренессанса
тому, как раньше Бог творил всё, в том числе и человека, теперь место Бога 257
занял человек, который, подобно Абсолюту, творит собственными силами
мир и себя и в этом своем творении он достигает совершенства. Иными
словами, сами человеческие творения стали божественными. Именно так
следует понимать великое творение Данте «Божественную комедию» (ме-
жду 1307 и 1321 гг.). Он, как Поэт, Мастер художественного слова, достиг
высшего совершенства, сотворив литературный шедевр. В этом смысле он
сам и его творение являются божественными3.
В целом можно сказать, что с пантеизма, прежде всего в его натурали-
стической форме, которая была присуща Дж. Бруно, началась духовная
секуляризация Европы, приобретшая в Италии, по словам Б. Г. Кузнецова,
«широту и глубину подлинно^ интеллектуальной революции. Она изме-
нила взгляды, представления о мире и самый метод мышления у очень
широкого круга людей»4.
Культура Возрождения была не только антропоцентричной, но и гума-
нистической. Ее гуманизм заключается прежде всего в том, что впервые
именно великие деятели, «титаны» Ренессанса поставили во главу угла во-
прос о гуманности (человечности) человека, вопрос о его достоинстве. Тема
достоинства человека стала главной для большинства творцов раннего Воз-
рождения, которое по праву именуют эпохой гуманизма. Ее связывают обыч-
но с именами Франческо Петрарка, Данте Алигьери, Лоренцо Валла, Пико
делла Мирандола, Эразм Роттердамский, Джаноццо Манетти и др.
Выдвижение на передний план в эпоху гуманизма проблемы достоин-
ства человека было вполне естественным и закономерным после тысяче-
летнего господства христианско-аскетической идеологии, проводившей по-
следовательно мысль о порочности и ничтожестве человека, о его тварной
сущности (человек есть тварное существо и как таковое оно ничем не от-
личается от всякой живой твари на иерархической лестнице живых су-
ществ). В свете этой христианской идеи становится совершенно понятным,
почему гуманисты поставили перед собой задачу нравственно реабилити-
ровать человека, обосновать его высокое достоинство.
Именно эти три культурообразующие принципа (антропоцентризм,
пантеизм и гуманизм) определили специфику ренессансного способа мыш-
ления. Кроме того, в становлении последнего значительную роль сыграло
формирование в рамках Возрождения, наряду с духовной культурой, куль-
туры светской, открывшей путь для развития ренессансного индивидуализ-
ма. В свою очередь, высокий уровень развития индивидуализма сопровож-
дался ростом и развитием эстетических и научных интенций человека, от-
крывшими перед ним совсем иной мир: это был, по словам Виндельбанда,
3 Общеизвестно, что сам Данте назвал свое произведение просто «Комедией». Но спустя
сто лет после выхода ее в свет нидерландский мыслитель Эразм Роттердамский назвал ее
«Божественной комедией», дав тем самым самую высокую оценку творения великого фло-
рентийского поэта.
4 Кузнецов Б. Г. Разум и бытие. Этюды о классическом рационализме и неклассической
науке. М.: Наука, 1972. С. 78.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
258 «мир причудливейших, полных индивидуальности и живости чувствований,
из которого вышла поэзия субъективности — лирика; мир действительности,
в котором он старался приобрести значение могучей силой воображения;
мир красоты, в котором вселенная представлялась ему в просветленных об-
разах; наконец, мир истины, исследовать и проникать в который он мог са-
мостоятельно»5.
Таким образом, следствием ренессансного индивидуализма явилось
художественное и научное Возрождение: люди вновь ощутили красоту и
ценность земной действительности, направили свой взор на изучение
природы. Возвращение к природе выразилось в ренессансном искусстве и
науке, науке живой, противопоставленной средневековой мертвой учено-
сти. Иначе говоря, дух ренессансной мысли проявился в мощном стрем-
лении не черпать новое знание из мертвых пустых формальностей, харак-
терных для средневековой схоластики, а получать его непосредственно у
самой природы, прислушиваясь к ее голосу.
5.2. Особенности ренессансного мышления
Ренессансное мышление является прямым антиподом догматическо-
схоластического средневекового образа мышления, не выходящего за рам-
ки одной традиции. Для ренессансного мышления же характерны разно-
сторонность, совмещение всякого рода спорных мнений, хаотичность, на-
сыщенность разнообразным, порой даже странным материалом, в котором
случайные наблюдения неплохо уживаются рядом с поэтически-фанта-
стической чувственностью. В целом оно открыто для всех традиций. Его
раскрепощенность от догматического образа мышления, раскованность,
открытость открывали перед ним широкие возможности для альтерна-
тивной, скептической, возможной мысли, гносеологического оптимизма
как убеждения в неограниченных возможностях человеческого познания.
Эту открытость, раскованность ренессансного ума Дж. Бруно выразил так:
«Что же касается свободных наук, то пусть удалится от меня привычка к
вере и установлениям властей и предков и даже то общее мнение, кото-
рое... многажды и разнообразно сбивает нас с толку и вводит в заблужде-
ние, чтобы никогда в философии я не высказывался необдуманно и без-
рассудно, но в равной мере подвергал сомнению и то, что считается бес-
смысленным и нелепым, и то, что принимают как твердо установленное и
очевиднейшее, коль скоро оно становится предметом рассмотрения»6. Не-
бывалая открытость возможностей для мышления нашла свое наиболее
адекватное выражение в ренессансном скептицизме, суть которого заклю-
чалась в исследовании мышлением собственных оснований, самопозна-
нии. И как итог всего этого — убежденность в том, что знание по своей
природе не достоверно, а погрешимо. В таком знании истина и заблуждение
5 Винделъбанд В. Указ. соч. С. 22.
6 Бруно Дж. Сто шестьдесят тезисов против математиков и философов нашего времени //
Горфункель А. X. Джордано Бруно. М.: Мысль, 1973. С. 164.
5.2. Особенности ренессансного мышления
еще не отделились друг от друга, во всякой истине содержится заблужде- 259
ние, а во всяком заблуждении — доля истины.
Скептицизм как особый способ, стиль ренессансного мышления
окончательно разрушил средневековую веру в авторитеты. И в то же время
этот скептический настрой мыслителей Возрождения не исключал веры.
Итак, ренессансное мышление есть мышление возможного. Для него
нет ничего возможного. Модус возможного — его онтологическая основа.
Оно способно развить совершенно немыслимые, несовместимые друг с
другом новые взгляды. Эта пестрота, мозаичность делали его живым и
душевным. Его положения не непререкаемы, все утверждения являются
лишь предположениями, все они имеют право на существование, даже ес-
ли они исключают друг друга. Все эти многообразные мнения, гипотезы
сосуществуют бок о бок, легко уживаются друг с другом, причудливым
образом сочетаются друг с другом, в силу чего содержащиеся в каждом из
них доли истины делают знание не достоверным, а вероятностным.
Поссибилистический (всевозможный) и вероятностный характер ре-
нессансного знания стал возможным благодаря тому, что ренессансный ум
смог преодолеть характерный для средневекового мышления разрыв между
божественным и земным, сакральным и мирским. Прежде недоступный,
таинственный мир высших начал становится столь доступным и близким
человеку, что стирается всякая грань между небесным и земным мирами.
Они проникают, пронизывают друг друга, сбрасывая с себя тем самым
причудливое покрывало Майи. Мир в целом становится вполне житейским
и будничным, в равной мере доступным и цельным для человека.
Подобного рода метаморфоза, «размывание», стирание границ между
земным и небесным привели к преодолению средневекового разделения
веры и разума. Противоположные, несовместимые прежде начала в ренес-
сансном мышлении были приведены к единству, они причудливым обра-
зом слились, образовав некое всеобъемлющее единство. Эта сращенность
разума и веры и составляла тот общий гносеологический фон, на котором
ренессансный человек постигал мир. Безусловно, по сравнению со Сред-
невековьем вера отошла на задний план, но не было и абсолютизации ра-
зума, что характерно для новоевропейского мышления.
Таким образом, Возрождение сделало равноправным как авторитет ра-
зума, так и авторитет веры, т. е. каждый из них выражал истину не абсо-
лютно, а частично. А это значит, что ренессансное мышление было откры-
тым для всего и допускало в себе всё, что угодно. И что более всего важно,
никакое мнение, учение не может претендовать на абсолютную истйну.
Относительное ослабление позиций веры дало возможность привлечь
внимание мыслителей к самым разнообразным знаниям: науке, искусству,
поэзии, риторике, магии, алхимии, астрологии, мифологии и т. п. Одним
словом, ренессансная мысль стала «всеядной»: ничто не могло скрыться от
ее взора.
Такая разнонаправленность, «разбросанность» ренессансного мыш-
ления предопределила многообразие его жанровых форм. В противовес
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
260 догматическому, комментаторскому средневековому жанру, Возрождение
противопоставило жанры литературно-риторические, торжественные ре-
чи, построенные по правилам ораторского искусства, дружеские послания,
философские поэмы, трактаты, эпистолярный жанр, диалоги.
Последние заслуживают особого внимания, так как они являются ха-
рактерным жанром философской и научной мысли Возрождения. (Вспом-
ним хотя бы знаменитые диалоги Бруно и Галилея). И это не случайно.
Ибо, как справедливо заметил исследователь новоевропейского мышления
В. В. Лазарев, «в эклектическом нагромождении... в столкновении раз-
личных трактовок... отражается и продолжается собственная внутренняя
полемика ренессансного мыслителя. Мы пытаемся отыскать... в диалоге
персонаж, представляющий авторскую точку зрения, а она совершенно
неотделима от полемизирующих с нею точек зрения других участников
диалога. Диалогичность и есть авторская точка зрения»7.
Диалогичность ренессансного мышления не позволяет мыслителю вы-
страивать свои воззрения в строгую рациональную систему, пронизанную
каким-либо одним определяющим принципом, оно следует сразу несколь-
ким, не ограничивает себя никакими жесткими рамками. А потому такими
же подвижными, текучими, расплывчатыми, неопределенными оказывают-
ся и применяемые им категории, понятия, которые допускают противопо-
ложные, исключающие друг друга определения. Хорошим примером может
служить Единое Дж. Бруно и Бог Н. Кузанского, определяемые как «абсо-
лютный максимум» и «абсолютный минимум» и их совпадение.
По сути, ренессансное мышление не знает ни одного абсолютного,
самодостаточного, самостоятельного принципа и положения, кроме прин-
ципа «всё во всем», или «всё возможно». Такого рода синтез, сводящий
воедино противоположности и примиряющий их, представляет собой
своеобразный гносеологический анархизм, который может быть принят в
качестве отправной точки ренессансного скептицизма и альтернативизма.
Правда, в полной мере такой синтез мог быть осуществлен не в дискур-
сивной, логической форме (т. е. не в философии и науке), а в форме художе-
ственного мышления (т. е. в живописи, поэзии и других видах искусства).
Только этим можно объяснить, почему, во-первых, наиболее адекватной
формой существования истинной философии в эпоху Возрождения могло
быть только искусство и, во-вторых, ученые того времени прибегали к по-
этическим, художественным образам и сравнениям для выражения все-
единства природного мира.
5.3. Инверсия средневековой учености
и образованности
Как уже отмечалось, Возрождение возникает как своеобразный вызов
Средневековью, бунт против него. В этом своем стремлении противопос-
тавить себя ушедшей культуре и формировалось ренессансное сознание,
7 Лазарев В. В. Становление философского сознания Нового времени. М.: Наука, 1987. С. 17.
261
которое, по сути, было «полемическим самосознанием» (Э. Гарэн). С само-
го начала своей истории ренессансный человек ясно ощутил, осознал рож-
дение новой эпохи, а потому все его усилия были направлены на разрыв «со
старым миром с целью утвердить иные формы воспитания и общения»8.
Стремление выявить новизну собственного времени образует основной па-
фос Возрождения. Выдвигаемая в противовес консервативным средневеко-
вым ценностям ценность новизны доходит до культа оригинальности. Ре-
нессансный человек стремился быть оригинальным во всем, за что бы он ни
брался. Стремление всех превзойти, отличие от остальных — сознательно
культивируемая черта личности Возрождения. Характерны в этом отноше-
нии биографии флорентийского гуманиста, художника и архитектора Леона
Батиста Альберти (1404—1472) и гениального ренессансного скульптора,
писателя и художника Бенвенуто Челлини (1500-1571). И тот, и другой
стремились быть первыми во всем, превзойти всех9.
В отличие от средневекового мастера, который принадлежал к своему
цеху и который должен был достичь мастерства именно в своей сфере, ре-
нессансный мастер, вынужденный сам отстаивать свою честь, видит свое
принципиальное отличие во всесторонности своих умений и знаний.
Примечательной в этом плане является личность великого Леонардо да
Винчи (1452-1519), о котором хорошо сказал его современник Джорджо
Вазари (1511-1574), флорентийский живописец и архитектор: «Таланта же
в нем столько и талант этот был таков, что к каким бы трудностям его дух
ни обращался, он разрешал их с легкостью... Поистине дивным и небес-
ным был Леонардо, сын сера Пьеро из Винчи. Обладая широкими позна-
ниями и владея основами наук, он добился бы великих преимуществ, не
будь он столь переменчивым и непостоянным. В самом деле, он прини-
мался за изучение многих предметов, но, приступив, затем бросал их. Так,
в математике за те немногие месяцы, что он ею занимался, он сделал та-
кие успехи, что постоянно выдвигая всякие сомнения и трудности перед
тем учителем, у которого он обучался, он не раз ставил его в тупик. Неко-
торые усилия потратил он и на познание музыкальной науки, но вскоре
решил научиться только игре на лире, и вот, как человек, от природы на-
деленный духом возвышенным и полным очарования, он божественно
пел... Всё же, несмотря на столь различные его занятия, он никогда не
бросал рисования и лепки, как вещей, больше всех других привлекавших
его воображение»10 11. И далее: «Куда бы он ни обращал свои помыслы, свой
ум и свое дерзание, он в творениях своих проявлял столько божественно-
сти, что никогда никто не смог с ним сравняться в умении доводить всё до
совершенства...»! 1
5.3. Инверсия средневековой учености и образованности
*ГарэнЭ. Проблемы итальянского Возрождения. Избранные работы. М.: Прогресс,
1986. С. 34.
9 Подробнее об этом см.: Буркхардт Якоб. Культура Италии в эпоху Возрождения.
М.: ИНТРАДА, 1996. С. 128-131,289-290.
10 Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зод-
чих: В 5 т. T. 3. М.: Терра, 1994. С. 15-16.
11 Там же. С. 18.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
262 Инверсия средневековых ценностей наиболее полно проявилась преж-
де всего в системе образования. Прежняя схоластическая книжная уче-
ность далека от насущных потребностей Возрождения. Она была подорва-
на изобретением Гутенбергом в середине XIV в. Книгопечатания. Оно ока-
залось провозвестником новых форм организации интеллектуальной жизни
Ренессанса, возникших как оппозиция средневековым университетам.
Философские изыскания в эпоху Возрождения развертывались вне
традиционных центров средневековой культурной жизни (университетов,
монастырей), вначале в кружках интеллектуалов, любителей философии,
истории, салонах, при дворцах государей, позже, начиная с XVI в., в акаде-
миях. Мыслители Ренессанса порывают с университетскими корпорация-
ми, они не занимают какого-либо официального положения в социальной
иерархии. Образованный человек — это никто с позиции этой иерархии,
ибо он вне нее. Знание оценивается как личностное достояние мыслителя,
достигаемое собственным поиском.
Резкое неприятие и критика схоластической учености — общая черта
эпохи Возрождения. Образцом этой критики служит знаменитая «Похвала
глупости» Эразма Роттердамского. Говоря от лица Глупости, Эразм на-
правляет острие своей критики против грубых, вздорных, невежественных
и бесстыдных монахов, для которых внешнее равенство в одежде важнее
естественного неравенства умов; против богословов, окруженных, «будто
воинским строем, магистральными дефинициями, короллариями, очевид-
ными и подразумеваемыми пропозициями», толкующими по своему про-
изволу всё и вся; против философов, которые «ничего в действительности
не зная, воображают, будто познали всё и вся», никогда ни в чем не сомне-
ваются, как будто посвящены во все Тайны природы и только что вороти-
лись с совета богов»; против христианской веры, которая «сродни некоему
виду глупости и с мудростью совершенно несовместна»12.
Все мыслители Ренессанса не принимают принудительного, назида-
тельного характера средневекового преподавания. Разрушается иерархия
«учитель — ученик» и выдвигается новая ценность — бескорыстие в
преподавании и изучении наук. Гуманисты Возрождения делают акцент
скорее не на преподавание, а на образование личности и выдвигают новый
идеал — образование как формирование и развитие личности. М. Монтень
в своих знаменитых «Опытах» подвергает критике педантизм средневе-
кового образования, насилие и принуждение. Вместо этого был предложен
принцип: «Делай что хочешь». В целом культ свободы, произвола, фантазии,
своеволия творца, дух «героического энтузиазма», неприятие всех норм,
обязательных правил и т. д. составили основные ориентации ренессанс-
ных ценностей.
Но наряду с этими ценностями широко практикуется в культуре Воз-
рождения культ диалога, который был не просто одним из основных жан-
ров и стилей литературных произведений, а рассматривался в качестве
12 Подробно об этом см.: Роттердамский Э. Похвала глупости. М.: Гос. издательство ху-
дожественной литературы, 1960 (особенно главы LI-LIV, LXVI).
5.3. Инверсия средневековой учености и образованности
формы живого, непосредственного общения мыслителей. Предложенная 263
Ренессансом диалоговая форма общения представляла собой прямой анти-
под средневековым схоластическим диспутам. Франческо Петрарка, напри-
мер, считает, что для творческой работы необходимо уединение. Он подвер-
гает критике и язвительно осмеивает средневековую практику присвоения
научных степеней: «Наше время счастливее древности, так как теперь на-
считывают ни одного, ни двух, ни семь мудрецов, но в каждом городе их,
как скотов, целые стада. И неудивительно, что их так много, потому что их
делают так легко. В храм доктора приходит юноша, чтобы получить знаки
мудрости; его учителя по любви или по заблуждению прославляют его; сам
он чванится, толпа безмолвствует, друзья и знакомые аплодируют. Затем, по
приказанию, он выходит на кафедру и, смотря на всех с высоты, бормочет
что-то непонятное. Тогда старшие наперерыв превозносят его похвалами,
как будто он сказал, что божественное... По совершении этого с кафедры
сходит мудрецом тот, кто взошел на неё дураком, — удивительное превра-
щение, неизвестное даже Овидию»13.
Такую же критику развивал позже и Эразм Роттердамский, полагая, что
средневековые диспуты — это пустые словопрения, «архидурацкие тонко-
сти». В противовес словесным турнирам-диспутам Эразм выдвигает идеал
дружеского общения между единомышленниками: вместо кафедры — за-
столье, вместо ритуала формального диспута — идеал беседы, дружеского
обсуждения серьезных научных тем. Ученый Возрождения — не толкова-
тель текстов, не комментатор чужих мнений, а создатель новых идей, дру-
жески полемизирующий со своими единомышленниками.
Исходная посылка Ренессанса — отказ от завершенности мысли, от
притязаний на законченность, отстаивание позиции бесконечного поиска
истины. А диалоговая форма общения свидетельствует о правомочности и
равномощности каждого мнения. Диалог выразил не только противостоя-
ние нарождающейся культуры с культурой Средневековья, но и пытливый
дух новой эпохи.
Для Возрождения характерен культ природы, тела, чувственности че-
ловека. В полемике со средневековым образованием возник культ «учено-
го незнания» (Н. Кузанский), сократовского незнания, невежества, изна-
чального состояния человека, отвечающего его природе. Идя от своего
природного невежества, человек затем приобретает непосредственное, ес-
тественное знание, наполненное этически-эстетическим смыслом. Неслу-
чайно ядро ренессансного образования образует моральная философия и
изучение языков.
Демонстративно провозглашая свое невежество, гуманисты тем самым
утверждали новую культуру и образованность, несоизмеримые со средне-
вековой ученостью. В этой новой учености не было места авторитету. Вме-
сто авторитета одного лица, в частности для Средневековья, как известно,
таким непогрешимым авторитетом, наряду с Библией, был Аристотель,
13 Цит. по: Огурцов А. П. Дисциплинарная структура науки: ее генезис и обоснование.
М.: Наука, 1988. С. 192.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
264 выдвигается требование изучать и возродить культурное наследие древно-
сти. Обращение к античной традиции, ко всему богатству и многообразию
античной культуры делало Возрождение открытым для всех традиций.
Однако эта «открытость» любым традициям далеко выходила за рамки ан-
тичного культурного наследия. В круг интересов деятелей Возрождения
включались и отцы церкви, и каббала, и герметизм, и заново переосмыс-
ленная средневековая (арабская, еврейская, латинская) философия.
Фигуре средневекового мыслителя педанта, книжника, затворника, от-
решенного от повседневной жизни, Возрождение противопоставило образ
деятеля, причастного к интеллектуальной, политической, церковной, госу-
дарственной жизни страны. Говоря о достоинстве деятельной жизни,
Фр. Петрарка писал: «Нет на земле ничего, более приятного богу, который
правит всем этим миром, чем люди, объединенные общественными уза-
ми»14. Ряд гуманистов были канцлерами, дипломатами, папскими секрета-
рями, советниками государей и т. п.
В целом можно сказать, что ренессансная ученость и образование бы-
ли инверсией средневековой схоластической учености, схоластического
стиля мышления и образа жизни. Это был вызов, брошенный всей системе
средневековой учености.
Прежде чем перейти к реконструкции важнейших философских сис-
тем Возрождения, в фокусе которых концентрируется вся философская
мысль этой эпохи, следует указать обратиться к вопросу о ее периодиза-
ции. Обычно в эволюции философии Возрождения, охватывающей два с
половиной столетия (от XIV до сер. XVI в.), выделяют три основных пе-
риода:
I период — период гуманизма, или антропоцентрический, связанный с
деятельностью великих гуманистов Возрождения, как Фран-
ческо Петрарка, Данте Алигьери, Лоренцо Вала, Пико делла
Мирандола, Эразм Роттердамский и др.
II период — период флорентийского неоплатонизма, который представ-
ляют Николай Кузанский и Джордано Бруно.
III период — период натурфилософский, квинтэссенцией которого явля-
ется деятельность великого Леонардо да Винчи.
Теперь в соответствии с данной периодизацией, позволяющей полу-
чить более или менее системное, упорядоченное представление, можно пе-
реходить к реконструкции основополагающих философских систем Воз-
рождения.
5.4. Философия ренессансного гуманизма
Истоки ренессансного гуманизма восходят к Данте Алигьери и Фран-
ческо Петрарке и знаменуют собой точку, с которой началось Возрожде-
ние. Идеология гуманизма была стержнем всей культуры Возрождения.
14 Цит. по: Гарэн Э. Указ. соч. С. 43.
5.4. Философия ренессансного гуманизма
Именно гуманисты выступили истинными носителями нового духа Ренее- 265
санса, совершив поворот от природы к духу. Бесполезным изысканиям от-
носительно природы вещей гуманисты решительно противопоставили
изучение человека. Они вынесли приговор схоластическому типу фило-
софствования и предложили взамен новый способ философствования, для
которого характерно «чувство истории» и исторической размерности, тяга
к конкретным, точным исследованиям в нравственных науках. Сущность
гуманизма выразилась прежде всего в понимании истины в историческом
контексте, в частности, гуманисты открыли Античность, вернув ее к сво-
ему времени и миру.
Гуманизм Ренессанса — это по сути вера в человека, в его возможно-
сти, что, безусловно, открывало новый взгляд на мир, на место человека в
нем, требовало нового мировоззрения, основу которого должна была стать
гармония человека с миром.
Итак, ренессансный гуманизм характеризуется по преимуществу пре-
обладанием интереса к человеку и миру человеческого, что нашло свое
выражение, в частности, в постановке вопроса о достоинстве человека.
Выдвижение на передний план этой проблемы не было случайным, ибо
после тысячелетнего господства христианской аскетической идеологии,
исходившей из догмата о первородном грехе, о порочности и ничтожестве
человека, Ренессанс должен был прежде всего нравственно реабилитиро-
вать человека, обосновать его высокое достоинство, его безграничные
возможности. Иными словами, постановку данного вопроса в качестве
стержневого вопроса ренессансного гуманизма можно рассматривать как
своеобразную реакцию, вызов на идеологию аскетизма средневековой
христианской антропологии. Достоинство заключается, прежде всего, в
признанной за человеком возможности возвыситься от дикого, варварского,
животного состояния до истинно человеческого. Последнее понималось
гуманистами в основном как возвышение человека над своей животной
природой благодаря своей культурной деятельности, высшей ступенью ко-
торого оказывается его «божественность», возвышение человека до Бога,
по чьему образу и подобию он сотворен.
Говоря о достоинстве человека, гуманисты акцентировали внимание
на разные аспекты его величия. Все эти акценты можно было бы свести к
трем основным традициям. Первая традиция связана с первыми великими
гуманистами, поэтом любовной лирики Франческо Петрарка (1304—1374)
и божественным Данте Алигьери (1265-1321), которые воспели светлое
чувство любви женщины и мужчины как подлинное выражение человеч-
ности человека. Образ возлюбленных Лауры Петрарка и Беатриче Данте
стали образцами истинной любви мужчины и женщины в европейской
культуре.
Итак, гуманисты в лице Петрарки и Данте реабилитировали человече-
ские чувства и прежде всего сильнейшее из них — любовь, ту земную
любовь мужчины и женщины, на которую религия всегда смотрела с не-
одобрением, усматривая в ней главную силу, отвлекающую людей от люб-
ви к Богу. Святой Гуго писал: «Любовь к женщине — это морская волна,
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
266 увлекающая нас на дно пучины»15. Гуманисты же рассматривали земную
любовь мужчины и женщины, соединенную с добродетелью как некую
святыню. Это было совершенно новое понимание половой любви, прив-
несенное гуманизмом. Святыней объявлялось то, что церковь в лучшем
случае допускала по необходимости, рассматривая как низшее, «плот-
ское», недостойное проявления любви.
Выдвигая такой идеал человеческой любви, гуманисты увидели в зем-
ном возвышенное. Оправдание и возвышение земной любви начал родона-
чальник ренессансного гуманизма Франческо Петрарка, творчество кото-
рого явилось, по словам его современника Леонардо Бруни, «зарей новой
дня, занимающегося из варварства и мрака среднековья»16. Он сумел про-
зреть цельность предвозрожденческой мысли и выразить ее в своей лири-
ческой и гражданской поэзии. Достоинство человека, его человечность
Петрарка усмотрел в потребности любви, что и нашло свое выражение в
любви поэта к Лауре. Петрарка не мыслил свою жизнь вне дружбы, вне
любви к ближним и вообще к людям. Любовь к ближнему — вот что, по
мнению Петрарки, взбадривает дремлющий дух, пробуждая в нем тягу к
плодотворной деятельности.
К несомненным земным радостям Петрарка относил и веру в красоту
человека и могущество его ума. Как отмечает сам поэт в «Письме к по-
томкам» «в юности страдал я жгучей, но единой и пристойной любо-
вью»17 и только смерть его возлюбленной погасила пламя любви.
Встретив девятилетнюю дочь соседа Беатриче, Данте пишет, что с
этого времени его душой стал владычествовать Амор. Поэзия Данте — это
поэзия личного переживания своей любви к Беатриче и ее смерти. В по-
эзии он следует мистико-поэтической традиции, в соответствии с которой
Беатриче для Данте — не только флорентийская девушка, но и символ
теологии, он наделяет ее святостью, «ангелизирует» свою возлюбленную.
Ее путь с земли на небо и обратно предначертан Богом. Ее возвышающая
сила — неповторимая индивидуальность женской красоты.
Вторая традиция восходит к Джованни Пико делла Мирандолла (1463-
1494) и Джаноццо Манетти (1396-1459), которые связывают величие и
превосходство человека с его телом. Утверждение высокого достоинства
человеческого тела, видимо, следовало бы рассматривать как естественное
следствие отрицания гуманистами презрительного отношения религии к
телу как «сосуду для прегрешения». Гуманисты восхищаются человече-
ским телом, усматривая в его устройстве красоту и целесообразность.
Свое восхищение человеческим телом Манетти выразил так: «...какое со-
единение членов, какое расположение линий, какая фигура, какой облик
могут быть в действительности или в помыслах более прекрасны, нежели
15 Цит. по: Итальянский гуманизм эпохи Возрождения. (Сборник текстов). Ч. 1. Изд-во
Саратовского университета, 1984. С. 40.
16 Цит. по: Гарэн Эудженио. Проблемы итальянского Возрождения. М.: Прогресс, 1986. С. 41.
17 Петрарка Фр. Письмо к потомкам И Петрарка Ф. Лирика. М.: Художественная литера-
тура, 1980. С. 308.
267
человеческие!»18 И далее: «Если считается столь замечательной и великой
красота мира, то каким обликом, какой красотой и изяществом должен
быть наделен человек, исключительно ради которого и был, без сомнения,
создан самый красивый и самый украшенный мир»19. Бог, по мнению Ма-
нетги, посчитал свое творение человека столь достойным и ценным, что
«сделал человека прекраснейшим, благороднейшим, мудрейшим, сильней-
шим и, наконец, могущественнейшим... Ведь его облик... столь возвышен и
превосходен, что многие как языческие, так и христианские писатели ут-
верждали, что бессмертные боги должны изображаться в храмах и святи-
лищах только в человеческом образе, гораздо более возвышенном и превос-
ходном по сравнению со всеми прочими; они полагали, что их (т. е. богов)
образу подобает быть человеческим.. .»20
В совершенстве человеческого тела Манетти ищет объяснения совер-
шенства человеческого разума. По этому поводу он восклицает: «А что
сказать о тонком и остром уме этого столь прекрасного и изящного челове-
ка? Право же ум этот столь могуч и замечателен, что благодаря выдающей-
ся и исключительной остроте человеческого разума после первоначального
и еще незаконченного творения мира, видимо, нами всё было изобретено,
изготовлено и доведено до совершенства»21.
Доказательствами совершенства человеческого разума служат развитие
наук и искусств, а также изобретенные человеком орудия и великие деяния,
совершенные с помощью этих орудий. Гуманисты прославляют трудолю-
бие человека, без которого не были бы возможны все эти достижения чело-
веческого разума и творчества. Именно благодаря своему труду, человек
все изобрел, изготовил и довел до совершенства. Человек оказывается даже
лучшим творцом и художником, чем бог, ибо созданные богом мир и красо-
та были сделаны людьми благодаря проницательности и остроте человече-
ского ума значительно более прекрасными и изящными и с гораздо боль-
шим вкусом. Своим трудом люди, словно «хозяева всего и возделыватели
земли», устроили и упорядочили мир так искусно, что любой, кому удалось
его охватить единым взором, не перестает вовек восхищаться и удивляться
им. И в знак величайшего достоинства человека Бог подчинил и отдал во
власть всю вселенную именно ему.
Именно в обязанности человека познать мир и преобразовать его, т. е.
в деятельном, активном отношении к нему Манетти видит собственный
долг, предназначение человека, ибо без действия и познания человек не
смог бы использовать мир, созданный ради него.
Те же самые мысли развивает и Пико дела Мирандолла, утверждая,
что человек — великое чудо, он творит себя в действии, он отец самому
себе. Человек имеет единственное условие — свободу. Специфика человека
5.4. Философия ренессансного гуманизма
18 Манетти Дж. О достоинстве и превосходстве человека И Итальянский гуманизм эпо-
хи Возрождения. (Сборник текстов). Ч. П. Изд-во Саратовского университета, 1988. С. 12.
19 Там же. С. 24.
20 Там же. С. 21.
21 Там же. С. 25.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
268 заключается именно в свободной воле. Она позволяет ему превзойти анге-
лов и другие небесные существа, которые были созданы богом во всем их
совершенстве, в то время как человек может достичь высшего совершенства
собственными усилиями, напрягая дарованную ему богом свободную волю.
Предназначение человека — быть свободным, избирать свою судьбу, он сам
творец самого себя. Он может определять свой образ по своему решению:
человек, по своему желанию, может переродиться в низшие, неразумные
существа, но может переродиться по велению своей души и в высшие боже-
ственные. Именно в искусстве творить самого себя Мирандолла видит ве-
личие человека. В нем изначально заложены «семена» любой жизни.
Третья традиция в понимании достоинства человека связана с именем
Эразма Роттердамского (1469-1536), который привел христианскую эти-
ку в соответствии с принципами ренессансного гуманизма, осуществив
тем самым переход от светского итальянского гуманизма к гуманизму
христианскому. Основную задачу, которую он ставил перед собой — оче-
ловечить христианство, трактуемое им как завершение лучших достиже-
ний человеческой культуры, начатых античной духовной традицией. Оно
пронизано нравственным духом классической древности, утверждавшей
изначально благой природу. Мир, по его мнению, создан благим и пре-
красным, благим и прекрасным сотворен и человек. Человек благочестив,
он благовейным и простосердечным взором взирает на дела Господа, все-
му дивясь, ничего не порицая и размышляя о том, что всякая вещь создана
ради человека.
Поскольку природа Бога непостижима, человек должен проникнуться
любовью к Богу и к людям и выполнить по отношению к ним свой долг
любви и милосердия. Такая гуманистическо-христианская позиция Эразма
Роттердамского вызвала осуждение прежде всего со стороны великого ре-
форматора Мартина Лютера, который вступил с ним полемику по вопросу
о природе человека. И если Эразм исходил из гуманистического представ-
ления о человеке как «благородном живом существе», то Лютер из посыл-
ки, что человеческий род обречен на погибель из-за первородного греха.
Человек ничтожен и слеп, он не свободен в своей воле и должен лишь
слепо верить и смиренно молить Творца о милости и благодати. По словам
Эразма, «Лютер полагал, что всё, что делают люди — даже самые благо-
честивые, — это грехи, за которые они понесут вечное проклятие, если не
поможет им вера и милосердие Божье»22.
Эразм же считал, что первородный грех, нарушивший первоначаль-
ную гармонию души и тела, не стал роковым проклятием для человече-
ского рода; он проявляется лишь в индивидуальном греховном деянии ка-
ждого человека, а потому каждый может и должен противостоять злу и
власти греха благодаря своей свободе воли. Без свободы воли не может
быть действующего человека и тем более человека, возвышающегося над
животным миром как моральное существо. «Нет ничего, — утверждает
22 Эразм Роттердамский. Диатриба, или Рассуждение о свободе воли И Эразм Роттер-
дамский. Философские произведения. М.: Наука, 1986. С. 286.
269
Эразм, — на что не был бы способен человек с помощью божьей благода-
ти, и значит все его дела могут быть добрыми»23. Стало быть, свободная
воля ничего не достигает без постоянной Божьей благодати. Однако у че-
ловека есть и нечто доброе, в чем он не обязан Богу.
Таким образом, можно заключить, что от Эразма Роттердамского идет
традиция связывать достоинство человека с чувством религиозности че-
ловека. Именно вера в Бога делает человека человечным, совершенным
существом, обладающим свободной волей, которая во всем обязана Божь-
ей благодати.
5.5. Философия ренессансного неоплатонизма
5.5.1. Философия H. Кузанского
Родоначальником ренессансного неоплатонизма считается величайший
европейский философ XV века Николай Кузанский (1401-1464). Мировоз-
зрение Николая Кузанского формировалось под воздействием в основном
античной философии и в первую очередь под влиянием Платона и неопла-
тоников Плотина и Прокла. Как и все гуманисты, Николай был увлечен
платонизмом в его неоплатоновской форме в трактовке Прокла. Безуслов-
но, его увлечение неоплатониками, которые признавали идею безличного
бога, сказалось на его пантеистических представлениях.
Свое философское учение Кузанский изложил в главном философском
труде — трактате «Об ученом незнании», основное содержание которого
составляют три фундаментальные идеи: 1) идея взаимосвязи всех природ-
ных явлений; 2) идея совпадения противоположностей; 3) учение о беско-
нечности Вселенной и о человеке как микрокосме.
Дух сомнения, которым были пронизаны сочинения гуманистов, стал
методологическим основанием мышления Кузанского. Вслед за гуманистами
он направил свое критическое оружие против незыблемости традиционных
богословских истин, ища истину не в сочинениях средневековых схоластов,
а в окружающей жизни. «Мудрость кричит снаружи, на улицах»24 — возве-
щает Кузанский устами Простеца в диалоге «Простец о мудрости».
Рациональному обоснованию теологических истин в духе сводов Фомы
Аквинского, схоластическому абсолютному знанию Кузанский противопос-
тавляет концепцию «ученого незнания». Исходной точкой его концепции
ученого (знающего) незнания является мысль о невозможности человека
ухватить своим конечным соразмеряющим разумом бесконечное, усколь-
зающее от соразмерности бытие. Из данной неспособности человеческого
разума осуществить однозначное приведение неизвестного к известному
проистекает единственно возможное знание — знание о своем незнании.
5.5. Философия ренессансного неоплатонизма
23 Эразм Роттердамский. Диатриба, или Рассуждение о свободе воли И Эразм Роттер-
дамский. Философские произведения. М.: Наука, 1986. С. 274.
24 Кузанский Н. Книги простеца. Простец о мудрости. Книга первая И Кузанский Н. Сочи-
нения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1979. С. 362.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
270 Именно в этом сократовском незнании, желании человека познать собст-
венное незнание Кузанец усматривает высшую человеческую мудрость,
единственно возможную точную истину. Истина же как таковая, точная ис-
тина непостижима. В понимании неуловимости точной истины коренится
знающее незнание. «Об истине, — замечает в этой связи Кузанский, — мы
явно знаем только, что в точности, как она есть, она неуловима... И чем
глубже будет наша ученость в этом незнании, тем ближе мы приступим к
истине»25. Следуя логике Николая, можно сказать, что точность истины
высвечивается с необходимостью во тьме нашего незнания.
Из непостижимости точной истины немецкий мыслитель делает вывод
о том, что любое человеческое утверждение об истине есть предположение.
Так как наше действительное знание несоизмеримо с максимальным, не-
достижимым для человека знанием, то «беспомощное отклонение нашего
ненадежного познания от чистоты истины делает наши утверждения об
истине предположениями»26.
Таким образом, знание возможно только как знание-предположение,
предположительное знание. И хотя разные предположения разных людей
восходят ступенями к одной и той же непостижимой истине, всё же их
мысли никогда не будут для них безошибочными, ибо их предположения
несоразмерны друг другу. Интересно заметить, что свою мысль о знании-
предположении Кузанец распространил и на область религиозных пред-
ставлений, что свидетельствует об универсальном характере предположи-
тельного знания, единстве природы человеческого знания, которую он, как
и вся предшествующая традиция, связывал с математикой.
«Книга природы», по мнению Кузанца, написана Богом на языке ма-
тематики, т. е. без математики нельзя постичь божественной науки. И по-
скольку человек в своем познании мира идет тем же путем, каким бог со-
творил всё, то математизация знания становится необходимым условием
приближения к истине. Видимо, этим можно объяснить склонность Ку-
занского пояснять основные понятия (понятие абсолютного максимума,
абсолютного минимума, бесконечности) и положения (идея совпадения
противоположностей) своей философии математическим способом.
В целом же суть «ученого незнания» можно сформулировать так: в ре-
зультате напряженной деятельности познавательных способностей (вос-
ходя от чувственности к рассудку и от него к разуму), человек приходит к
выводу о том, что существует непостижимое бесконечное единство, в ко-
тором все противоположности мира конечных вещей существуют не раз-
личимым способом, т. е. совпадают. Этой своей идеей Кузанский сбли-
жался со знаменитым сократовским незнанием, проводит мысль о пребы-
вании человека в неведении относительно вещей. Они всегда сокрыты и
неприступны. Мудрость как раз и состоит в осознании данного факта, а
это и есть знающее незнание, или постигаемая непостижимость.
1979 °б Ученом незнании И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль,
26 Там же. С. 187.
5.5. Философия ренессансного неоплатонизма
Что же представляет собой «ученое незнание»? Вот ответ самого Ку- 271
занского: «Нельзя познать бога как он есть»27. Иными словами, знание того,
что существует абсолютно несоизмеримое, т. е. знание о существовании
бесконечности и невозможности постичь абсолют: «совершенное позна-
ние этого неиного может быть названо незнанием, поскольку оно есть по-
знание того, кто превыше всего познаваемого»28.
Концепцией «ученого незнания» Кузанский хотел подчеркнуть невоз-
можность для человека познать что-либо в совершенстве, сложность и
противоречивость процесса познания, невозможность в терминах схола-
стической философии выразить всю полноту и глубину знания, «недости-
жимость ни для кого точности как она есть»29. Этот скептицизм Кузанского
был вполне рационален, он целиком отвечает здравому смыслу и духу ре-
нессансной культуры.
Исходной философской идеей Кузанского была идея всеобщей связи
вещей, которая лежит в основе принципа совпадения противоположностей,
идеи связанности противоположных тенденций в предмете: каждая вещь
содержит в себе противоположные тенденции, борьба которых приводит к
победе одной противоположности. Качество предмета определяется пре-
обладающей противоположностью. «Всё состоящее из противоположно-
стей, — отмечает в этой связи Кузанский, — располагается по ступеням
различия, одного имея больше, другого меньше и приобретая природу той
из противоположных вещей, которая пересилила другую»30.
Реальный мир, обнаруживая совпадение явлений, вместе с тем предпо-
лагает их различие, т. е. совпадение в мире конечных вещей не является
полным, ибо «немыслима вещь, бесконечно отличающаяся от всякой дру-
гой..., любое наблюдаемое различие меньше бесконечного... и само беско-
нечное различие не более различие, чем сходство... Каждое сходится и
разнится с каждым, и только точное равенство здесь невозможно: точность
абсолютно возвышается над универсумом вещей... Всё чувственное... имеет
между собой [по крайней мере] самое универсальное сходство и самое ча-
стное различие... Всякое чувственное „это44, нечто единично существую-
щее, сходно со всем и ни с чем, отличается от всего и ни от чего»31.
Идея совпадения противоположностей не была для Кузанского чисто
умозрительной, абстрактной, она была навеяна ему в значительной мере
жизненными наблюдениями, а также занятиями математикой. Доказывая
свою идею, он опирается именно на математику, применяя к математиче-
ским фигурам мерило бесконечности.
27 Кузанский Н. Апология ученого незнания. И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т 2. М.: Мысль,
1980. С. 22.
28 Кузанский Н. О неином // Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. С. 226.
29 Кузанский Н. Апология ученого незнания // Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль,
1980. С. 22.
30 Кузанский Н. Об ученом незнании И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль,
1979. С. 98.
31 Кузанский Н. О предположениях И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 229-230.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
272 Идя от жизненных наблюдений, Кузанский затем универсализировал
идею совпадения противоположностей, сделав ее ключом к решению про-
блем бытия и познания. В основе онтологии Кузанского лежит учение об
абсолютном максимуме и абсолютном минимуме и их совпадении в Еди-
ном. Вслед за неоплатониками Плотином и Проклом Диадохом Кузанский
утверждает в качестве высшего начала мироздания Единое, отождеств-
ляемое им с бесконечным. Для обоснования правомерности этого тожде-
ства он вводит понятия «абсолютный максимум» и «абсолютный мини-
мум», определяя их следующим образом: «Максимумом я называю то,
больше чего ничего не может быть. Но такое презобилие свойственно
единому. Поэтому максимальность совпадает с единством, которое есть и
бытие... Абсолютный максимум есть то единое, которое есть всё; в нем
всё, поскольку он максимум; а поскольку ему ничто не противоположно, с
ним совпадает и минимум...»32 33. И далее: «Максимум актуально есть всё
33
возможное» .
Абсолютный максимум единственен, ибо всё в нем есть, он — высший
предел. И так как он есть универсум вещей, и, стало быть, ничто ему не
противостоит, то с ним в то же время совпадает минимум, «он во всём и
всё в нем»34, «всё здесь одно». Совпадение наибольшего с наименьшими —
это бесконечная, единая всеобъемлющая сущность, составляющая основу
всех вещей, которая всегда остается равной самой себе.
В этих рассуждениях Кузанского не трудно усмотреть фундаменталь-
ный онтологический принцип «всё во всём», который восходит к древне-
греческому философу Анаксагору. Но Кузанский вкладывает в него спе-
цифический смысл, связывая его онтологический статус с бытием Бога.
«Всё во всём» постольку, поскольку всё в Боге и он во всём: «поскольку
творение сотворено бытием максимума, а в максимуме быть, создавать и
творить — одно и то же, то творение, очевидно, есть не что иное, как то,
что есть всё»35. Но всё есть в Боге и он во всем в свернутом виде. «Бог, —
утверждает Кузанский, — есть свернутость всякого бытия любой сущест-
вующей вещи..., поистине бог есть всё — свернуто»36. Бог есть тот, кто
всё развертывает. В развернутом виде Бог есть ничто: «бог... не таков, что
он есть это вот, а не другое... он как всё, так и ничто из всего... „всё“ он —
свернутым образом, а „ничто*4 — развернутым»37. То, что в Боге свернуто
в абсолютное единство, то в мире развернуто во множество вещей, т. е, ве-
щи, образующие в Боге неразличимое единство, в развернутом виде при-
обретают свои индивидуальные особенности, составляя всё многообразие
32 Кузанский Н, Об ученом незнании И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль,
1979. С. 51.
33 Кузанский Н. Апология ученого незнания И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. T. 2. М.: Мысль,
1980. С. 29.
34 Там же. С. 26.
35 Кузанский Н. Об ученом незнании. С. 101.
36 Кузанский Н. Апология ученого незнания. С. 27.
37 Там же. С. 29.
5.5. Философия ренессансного неоплатонизма
мира. «В едином боге, — отмечает Кузанский, — свернуто всё, поскольку 273
всё в нем; и он развертывает всё, поскольку он во всем... развертывание
единством всего и есть пребывание всего во множественности»38.
Всё совпадает с Богом, ибо он, т. е. Бог, абсолютный максимум. На-
звание Бога достаточно абстрактно, Кузанский далек от персонификации
Бога, характерной для христианской религии. Бог Кузанского лишен чело-
веческих черт, это предельно общая философская категория. Сущность
Бога — это бесконечное единое начало, больше которого и вне которого
ничто не существует, «беспредельный предел, безграничная граница и не-
раздельная раздельность»39. Иными словами, всё разнообразие мира есть
подобие единого бога. В едином максимуме всё есть само Единое. Такое
понимание имеет своим источником неоплатоновскую интерпретацию
Единого Плотином и Проклом.
Бог как бесконечное единство, как «абсолютная чтойность всего»40 не
познаваем и в этом, по словам Кузанского, «состоит корень науки незна-
ния»41. Стало быть, смысл «ученого незнания» — бесконечность непости-
жима. Абсолютный максимум, единый и актуально бесконечный, скры-
вающийся в вещах как их сущность, не может быть постигнуть сам по себе
конечным человеческим разумом. Но его можно познать через посредство
Вселенной: «Бог... существуя в единой Вселенной, как бы в порядке след-
ствия через посредство Вселенной пребывает во всех вещах, а множество
вещей через посредство единой Вселенной — в боге»42.
Согласно Кузанцу, противоположности существуют только по отно-
шению к конечным вещам, а поскольку максимуму ничего не противосто-
ит, то он бесконечен. Абсолютный максимум, совпадающий с абсолютным
минимумом, Кузанец определяет как максимум, только конкретно опреде-
лившийся. Такого рода максимумом он считает бесконечную Вселенную,
которая представляет собой вечное развертывание божественного начала.
И лишь в едином максимуме она существует в степени максимальной и
совершенной. И в этом смысле Вселенная есть подобие Абсолюта (Бога).
Она, по словам Кузанца, «целиком вышла к существованию посредством
простой эманации конкретного максимума из абсолютного максимума»43.
Понимаемая таким образом, Вселенная не имеет самостоятельного, отгра-
ниченного от Бога существования.
Итак, отличие Бога и Вселенной Кузанский видит в том, что Бог явля-
ет собой «абсолютный максимум», в то время как Вселенная представля-
ется как «ограниченный максимум». Но эту «ограниченность» Вселенной
не следует понимать как наличие предела, границы мира. Мир является
38 Кузанский Н, Об ученом незнании. С. 104-105.
39 Кузанский Н. Апология ученого незнания И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль,
1980. С. 13.
40 Там же. С. 30.
41 Там же. С. 22.
42 Кузанский Н. Об ученом незнании. С. 109.
43 Там же.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
274 «ограниченным максимумом» потому, что он ограничивается в вещах, со-
стоит из конечных «ограниченных вещей». Мир представляется Кузан-
скому как конкретизация бесконечного единства, проявление абсолютного
единства во множестве и разнообразии. Стало быть, мир — «единство
многого». И это «единство многого» оказывается бесконечным.
В результате такого уподобления космоса Богу мир «имеет свой центр
повсюду, а окружность нигде». Мир не бесконечен, так как в таком случае
он был бы равен Богу, но он и не конечен, поскольку «у него нет пределов,
между которыми он был бы замкнут»44.
Отсюда следует, что бесконечность мира Кузанский понимал как без-
граничность, возможность бесконечного выхода за пределы каждой дан-
ной границы. Вместе с тем бесконечность не есть просто безграничность, но
и бесконечное многообразие свойств вещей, что подтверждается принципом
«всё во всем»: каждая конечная вещь — целый мир, в котором отражается
вся Вселенная, каждая вещь своим бытием отражает бесконечность бытия
как такого.
Из своих рассуждений о бесконечности Вселенной, центр которой по-
всюду а окружность нигде, Кузанский делает важнейший для космологии
вывод о том, что «Земля не может быть центром... Центр мира не более
внутри Земли, чем вне ее, и больше того центра нет ни у нашей Земли, ни
у какой-либо сферы»45. А раз Земля не может быть центром, она не может
быть совершенно неподвижной.
Вряд ли в этой космологической картине Кузанского можно усматри-
вать предвосхищение коперниканского гелиоцентризма, ибо в ней отрица-
ется не только центральное положение Земли во Вселенной, но и Солнца, в
ней мы не находим конкретной схемы движения небесных сфер. Во многом
его космологическая концепция оставалась умозрительной. Но бесспорно
одно: она так или иначе способствовала расшатыванию теологических ус-
тоев геоцентризма, аристотелевской физики. А для Дж. Бруно она стала
предпосылкой для обоснования идеи о бесконечности Вселенной.
Универсальный характер принципа совпадения противоположностей
находит свое выражение в учении о человеке как микрокосме Кузанского,
малом мире, отражающем вселенную, макрокосм. Предпосылками учения
о человеке как микрокосме являются принятое и развитое Кузанским
анаксагорово положение «всё во всём» и учение о развертывании и свер-
тывании божественного начала. Совершенная, абсолютная человеческая
природа Христа есть «свертывание» человеческой природы, подобно тому,
как космос в «свернутом» виде содержится в боге.
Соотношение свернутого в Боге максимума и развернутой в космо-
се ограниченной бесконечности отражается и в малом мире человече-
ской природы, в которой наиболее полно являет себя Вселенная. «Челове-
ческая природа, — по словам Кузанского, — свертывает в себе и разумную
44 Кузанский Н. Об ученом незнании. С. 131.
45 Там же.
5.5. Философия ренессансного неоплатонизма
и чувственную природы, сочетает внутри себя все в мире и за то справедли- 275
во именуется древними философами микрокосмом, малым миром»46.
Полнота совершенства — божественность. Она может быть свойствен-
на лишь человеческой природе в целом, а не отдельному человеку. В от-
дельном человеке человеческая сущность находится только отграничено.
Человек, поднявшийся до соединения с максимальностью, был бы челове-
ком так же, как и богом, он мыслился бы в качестве богочеловека. Таким
человеком, кому удалось развить свою человеческую сущность максималь-
но, до совершенства был Христос, воплотившему в себе всю истину чело-
века, соединение божественной и человеческой природы. Человеческая
сущность и есть, согласно Кузанскому, Христос, который есть для него
скорее не богочеловек, а человекобог, т. е. максимальный человек. Стало
быть, сущность человека воплощена во Христе.
Итак, человек есть подобие Бога, «второй Бог». «Человек, — отмечает
Кузанский, — есть бог, только не абсолютно, раз он человек; он — чело-
веческий бог... Человек есть также мир, но не конкретно все вещи, раз он
человек; он — микрокосм, или человеческий мир»47. Таким образом, об-
ласть человечности в своей человеческой потенции охватывает Бога и весь
мйр. В человеке, как во Вселенной, универсальным образом развернуто
всё, раз он есть человеческий мир, вместе с тем в нем же и свернуто всё,
раз он есть человеческий бог.
Из выше сказанного следует, что «стянутость», «развернутость» Все-
ленной, мира природы и «свернутость» Бога в человеке как микрокосме
указывают на сложный характер соотношения микро-и макрокосма. Ука-
занное соотношение имеет три составляющие: «малый мир» — это сам
человек; «большой мир» — это универсум; «максимальный мир» — бог,
божественный абсолют. Малый — подобие большого, большой — подо-
бие максимального.
5.5.2. Философия Дж. Бруно
Дальнейшее развитие ренессансный неоплатонизм получил в творчест-
ве итальянского философа и ученого Джордано Бруно (1548-1600). Среди
множества теоретических источников философского учения Бруно важ-
нейшим была философия Николая Кузанского. Центральная идея философ-
ской системы Бруно — идея Единого, которую итальянский мыслитель
воспринял у неоплатоников, по-своему истолковав ее. Развернутое ее из-
ложение дано в работе «О причине, начале и едином», пятый диалог кото-
рой начинается со следующих слов: «Итак, вселенная едина, бесконечна,
неподвижна... Она не движется в пространстве, ибо ничего не имеет вне
себя, куда могла бы переместиться, ввиду "того, что она является всем. Она
не рождается, ибо нет другого бытия, которого она могла бы желать и
ожидать, так как она обладает всем бытием. Она не уничтожается, ибо нет
46 Кузанский Н. Об ученом незнании. С. 150.
47 Кузанский Н. О предположениях. С. 259.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
276 другой вещи, в которую она могла бы превратиться, так как она является
всякой вещью... она есть всё без различий, и поэтому она едина; вселен-
ная едина»48. И эта единая Вселенная «не может иметь ничего противопо-
ложного или отличного в качестве причины своего изменения»49. Таким
путем Бруно снял всякое различие между Богом и Вселенной, растворив
его в ней. Тем самым Ноланец в отличие от Кузанского, который раство-
рял Вселенную в Боге, придает пантеизму натуралистическую форму, вы-
водя фактически Бога за пределы бытия.
Итак, единое совпадает с Вселенной, в которой «всё,, что есть, сущест-
вует при помощи всего»50. В этом рассуждении Бруно не трудно усмотреть
методологический принцип мышления Кузанского: «все во всем», конкре-
тизированный Им в учении о совпадении противоположностей. Правда, в
отличие от Кузанского, считавшего субстанцией вещей божественный
максимум, Бруно принимает минимум в качестве основы мировых явле-
ний: «Всё самое великое и главнейшее не может осуществиться без ма-
лейшего и ничтожнейшего»51.
Итак, в отличие от Кузанского Бруно применяет принцип совпадения
противоположностей непосредственно миру: общий носитель всех проти-
воположностей — природа. «Все вещи, — утверждает Бруно, — находят-
ся во вселенной и вселенная — во всех вещах; мы — в ней, она — в нас.
Так всё сходится в совершенном единстве»52.
Раскрывая содержание учения о совпадении противоположностей,
Бруно ссылается на Гераклита, «утверждающего, что все вещи суть еди-
ное, благодаря изменчивости всё в себе заключающее»53. И далее: «Кто не
видит, что едино начало уничтожения и возникновения? Разве последняя
ступень уничтожения не является началом возникновения?... уничтоже-
ние есть не что иное, как возникновение, и возникновение есть не что
иное, как уничтожение; любовь есть ненависть; ненависть есть любовь...
Следовательно, в субстанции и в корне любовь и ненависть, дружба и
вражда одно и то же... Кто хочет познать наибольшие тайны природы,
пусть рассматривает и наблюдает минимумы и максимы противоречий и
противоположностей. Глубокая магия заключается в умений вывести про-
тивоположность, предварительно найдя точку объединения»54.
Именно принцип Кузанского «всё во всем» и образует методологическое
основание доказательства Бруно идеи бесконечности Вселенной. Прежде
всего Ноланец подвергает критике Аристотеля, утверждавшего, что за
пределами небесной сферы ничего не существует и что она существует в
себе самой. На самом же деле вне небесной сферы существует бесконечное
48 Бруно Дж. О причине, начале и едином И Бруно Дж. Диалоги. М., 1949. С. 273-274.
49 Там же. С. 274.
50 Там же. С. 279.
51 Бруно Дж. Изгнание торжествующего зверя. СПб., 1914. С. 71.
52 Бруно Дж. О причине, начале и едином. И Бруно Дж. Диалоги. М., 1949. С. 278.
53 Там же. С. 282.
54 Там же. С. 291.
5.5. Философия ренессансного неоплатонизма
пространство, не имеющее какой-либо формы и какой-либо внешней гра- 277
ницы. В этом бесконечном пространстве и находится Вселенная. «Вселен-
ная, — по словам Ноланда, — есть бесконечная субстанция, бесконечное
тело в бесконечном пространстве, т. е. пустой и в то же время наполнен-
ной бесконечности. Поэтому вселенная одна, миры же бесчисленны»55.
Бесконечность Вселенной принципиально отличается от бесконечности
бога, ибо он бесконечен в свернутом виде и целиком, а вселенная же есть
всё во всём в развернутом виде и не целиком. Она не «целокупно беско-
нечна», ибо каждая ее часть конечна и из бесчисленных миров, которые
она содержит, каждый конечен.
Вне Вселенной нет ничего, ибо она представляет собой всё сущее, всё
бытие. Она вечна и неподвижна. Ее неподвижность означает невозможность
перемещения ее в другое место, поскольку такого места, такой пустоты
вне ее не существует. В самой же вселенной происходит непрерывное
движение. Так как Вселенная бесконечна и неподвижна, то она не нужда-
ется ни в каком-либо двигателе. Бесконечные миры, содержащиеся в ней,
движутся «вследствие внутреннего Начала, которое есть их собственная
душа»56.
Принятие Бруно идеи бесконечности Вселенной предопределило и
новую постановку вопроса о центре мира. Решая его, он скорее сближает-
ся с Н. Кузанским, чем с Коперником. Первый, как известно, представлял
бесконечность как некую сферу, центр которой повсюду, а окружность ни-
где. В бесконечной Вселенной нет места для фиксированного центра. «Нет
никакого основания, — подчеркивал Ноланец, — чтобы бесцельно и без
крайней причины неисчислимые звезды, являющиеся многочисленными
мирами, даже большими, чем наш, имели бы столь насильственную связь
единственно с нашим миром»57. И далее: «Земля является центром не в
большей степени, чем какое-либо другое мировое тело... То же Самое от-
носится ко всем другим телам; они в различных отношениях все являются
и центрами, и точками окружности, и полюсами, и зенитами, и прочим.
Земля, следовательно, не находится абсолютно в центре вселенной, но
лишь относительно этой нашей области»58.
Эти мысли кажутся нам сегодня во многом несовершенными и при-
вычными. Но не следует забывать, что во времена Бруно они были делом
интеллектуальной смелости и мужества. Своими смелыми рассуждениями
Ноланец не только разрушил аристотелевскую космологию, а в целом и
его физику, но и подготовил метафизическую почву для гелиоцентризма
Н. Коперника. В отличие от господствовавшей в те времена традиции рас-
ценивать космологическую систему польского ученого не более как удобную
математическую гипотезу, Бруно отстаивал в трактовке гелиоцентризма
реалистическую позицию, рассматривая его прежде всего как физическое
55 Бруно Дж. О причине, начале и едином. II Бруно Дж. Диалоги. М., 1949. С. 310.
56 Бруно Дж. О бесконечности, вселенной и мирах// Бруно Дж. Диалоги... С. 322.
57 Бруно Дж. Пир на пепле И Бруно Дж. Диалоги... С. 154.
58 Бруно Дж. О бесконечности, вселенной и мирах... С. 337.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
278 учение. Волею судьбы именно Бруно выпала честь первым в истории ев-
ропейской мысли вскрыть метафизический, философский характер копер-
никанства, который он связывал со своим учением о бесконечности Все-
ленной, что и нашло свое выражение в его гелиоцентрической концепции
бесконечности космоса.
5.6. Становление эмпирической методологии
Леонардо да Винчи
Наряду с Коперником и Бруно, огромную роль в формировании ново-
европейского стиля философского и научного мышления, в становлении
новоевропейской философии и науки, а именно классической — эмпири-
ческой — методологии сыграл Леонардо да Винчи (1452-1519),
Из всех титанов эпохи Возрождения Леонардо, безусловно, является
одной из самых оригинальных фигур. Уникальность его обусловлена уни-
версальностью его кругозора, широта которого так далеко простирается,
что фактически нет ни одной отрасли знания, которую бы он не затронул:
он занимался анатомией, психологией, естественной историей, медици-
ной, оптикой, акустикой, астрономией, ботаникой, геологией, физической
географией, картографией, изучением атмосферы, математикой, механи-
кой, физикой. В его рукописях встречаются рисунки летательных машин,
парашюта и вертолета, новых конструкций и винторезных станков, печа-
тающих, деревообрабатывающих и других машин, отличающиеся точно-
стью анатомические рисунки, мысли, относящиеся к математике, оптике,
космологии (идея физической однородности Вселенной) и другим наукам.
Кроме того, он был великим художником-живописцем, скульптором и ар-
хитектором. Именно в этом тесном переплетении его интересов к технике,
науке и искусстве кроется одновременно его величие и загадка его много-
ликого образа: мага, ученого, исследователя, инженера, изобретателя, ху-
дожника и философа. В нем было что-то демоническое, «поистине дивное
и небесное», что дало основание Вазари назвать его еретиком, предпочи-
тавшим «куда больше быть философом, чем христианином»59. Созданный
Вазари образ Леонардо глубоко и надолго укоренился в сознании евро-
пейцев. Так, известный русский символист Д. С. Мережковский во второй
части своей знаменитой исторической трилогии «Христос и Антихрист»60
показал, что демоническая фигура, демоническое творчество, духовные
искания Леонардо воспринимались его современниками как выражение
его еретических, антихристианских, а именно: языческих настроений. Этот
ореол таинственности и демонизма, окружавший образ Леонардо, а также
необычное разнообразие и разбросанность его интересов послужили ос-
новной причиной неоднозначных оценок его творчества.
59 Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зод-
чих: В 5-ти т. Т. 3. М.: Терра, 1994. С. 18.
60 Напомню, что вторая часть этой трилогии называется «Воскресшие боги Леонардо да
Винчи».
5.6. Становление эмпирической методологии Леонардо да Винчи
Если деятельность Леонардо в качестве инженера, изобретателя и ху- 279
дожника признана всеми, то по вопросу о его месте в науке и значимости
его научных идей у историков науки имеется целая гамма мнений: от ут-
верждения, что Леонардо — великий предтеча современной науки до
мысли, что его идеи не имеют ничего общего с наукой. Так, известный ис-
торик науки Джордж Сартон характеризовал Леонардо как художника и
механика, полагая, что он был скорее философом, чем инженером, и од-
ним из величайших деятелей науки. Другой же, не менее известный исто-
рик науки А. Койре считал, что Леонардо гораздо больше инженер, чем
ученый, самый великий инженер-художник и правильнее было бы видеть
в нем человека практики, строящего не теории, а действующие приборы и
машины, технолога, размышляющего над процессами и методами техни-
ки. А классик современной итальянской философии Бенедетто Кроче под-
черкивал, сколь мало подходит Леонардо звание философа и что, скорее,
ему пристало определение «тонкого, скрупулезного и неутомимого иссле-
дователя явлений природы и опытного учгеного, использовавшего законы
природы для создания технических приспособлений»61.
Эта дилемма: «Леонардо — человек техники или науки?» мне пред-
ставляется крайне нелепой. Если обратиться к многочисленным сохра-
нившимся записным книжкам Леонардо, являющимся кладезью его науч-
ных (теоретических и методологических) идей, то в них красной нитью
проводится мысль о Юм, что «увлекающиеся практикой без науки —
словно кормчий, ступающий на корабль без руля и компаса; он никогда не
уверен, куца плывет. Всегда практика должна быть воздвигнута на хоро-
шей теории»62. Именно великий Леонардо своим творчеством показал, как
происходит переход технической мысли в научную, как внутри самой
практики зарождается теоретическая мысль. Правда, сам этот переход за-
вуалирован его недостаточно абстрактным, слишком мало систематизиро-
ванным мышлением, а потому его реконструкция нуждается в огромной
кропотливой работе.
Осуществление подобного рода реконструкции позволило бы увидеть
в записных книжках Леонардо вызревание новой методологической пара-
дигмы, основание которой образует эмпиризм. Отправной точкой методоло-
гических изысканий великого натурфилософа Возрождения явилось его на-
мерение порвать с замкнутой схоластической традицией и вступить в пря-
мой контакт с реальным, вещественным миром. «Многие, — отмечал в этой
связи Леонардо, — будут считать себя вправе упрекать меня, указывая, что
мои доказательства идут вразрез с авторитетом некоторых мужей, находя-
щихся в великом почете...; не замечают они, что мои предметы родились
из простого и чистого опыта, который есть истинный учитель»63. Стало
быть, авторитету ученых мужей Леонардо противопоставил непогрешимый
61 Цит. по: Гарэн Э. Проблемы итальянского возрождения. Избранные работы. М.: Про-
гресс, 1986. С. 257.
62 Леонардо да Винчи. О себе и своей науке. СПб..: Амфора, 2006. С. 191.
63 Там же. С. 188.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
280 авторитет неписанной книги природы, ибо «вещи гораздо древнее письмен-
ности». Этим он заложил фундамент будущей новоевропейской науки.
Кроме того, ученым-схоластам, миру «рафинированных» ученых,
пропитанному словесными дебатами и диалектическими (читай, софисти-
ческими) приемами, абстрактными (умозрительными) рассуждениями,
«криками» Леонардо противопоставляет мир художника-ремесленника,
художника-механика, в котором истина добывается, экспериментальным
доказательством и математикой. «И поистине всегда там, — читаем в за-
метках Леонардо „б? себе и своей науке“, — где недостает разумных дово-
дов, там их заменяет крик, чего не случается с вещами достоверными. Вот
почему мы скажем, что там, где кричат, там нет истинной науки, ибо ис-
тина имеет одно-единственное решение, и когда оно оглашено, спор пре-
кращается навсегда. А если спор возникает снова и снова, то это наука
лживая и путаная, а не достоверность, возвращенная к жизни... Истинная
наука — та, которую опыт заставил пройти сквозь чувства и наложил мол-
чание на языки спорщиков и которая не питает сновидениями своих ис-
следователей, но всегда от первых истинных и ведомых начал продвигается
постепенно и при помощи истинных заключений к цели, как явствует это
из основных математических наук, то есть числа и меры, называемых
арифметикой и геометрией, которые с высшей достоверностью трактуют о
величинах прерывных и непрерывных»64.
Эта запись в одной из записных книжек заключает в себе в лаконичной,
схематичной форме общее понимание Леонардом процесса познания.
Отвергнув умозрительные науки и созерцательное знание, Леонардо про-
кладывает путь наукам истинным, которые понимаются им как науки ме-
ханические, ибо они зиждутся на мышлении, укорененным в труд рук че-
ловеческих. «И если ты скажешь, — обращается Леонардо к воображаемому
собеседнику, — что эти истинные науки известны как механические, ибо
они не могут ничего завершить иначе, как руками... то мне кажется, что те
науки пусты и полны ошибок, которые не порождены опытом, отцом вся-
кой достоверности, и которые не кончаются в очевидном опыте»65.
Свой метод исследования Леонардо ясно изложил в следующем фраг-
менте, посвященном механике: «Сначала я сделаю некий опыт, прежде
чем пойду дальше, ибо мое намерение сначала привести опыт, а затем по-
средством рассуждений доказать, почему данный, опыт вынужден проте-
кать именно так. И в этом истинное правило того, как должны поступать
изыскатели естественных действий. И хотя природа начинается с причин
и кончается опытом, нам надобно идти обратным путем, т. е. начинать с
опыта и с ним изыскивать причину»66. Стало быть, по мнению Леонардо,
опыты нужны потому, что неизвестны причины, разумные основания яв-
ления. Если бы они были известны, опыта стали бы излишними. Так он
64 Леонардо да Винчи. О. себе и своей науке Л Леонардо да Винчи. О науке и искусстве.
СПб.: Амфора, 2006. С. 188-189.
65 Книга о живописи... С. 33.
66 Леонардо да Винчи. О себе и своей науке... С. 164.
5.6. Становление эмпирической методологии Леонардо да Винчи
писал: «Нет действия в природе без причины, постигни причину, и тебе не 281
нужен опыт»67. Правда, всё же, если причина неизвестна, одного опыта
недостаточно для ее выяснения. Нужно научиться понимать, «как опыты
обманывают тех, кто не постиг их природы, ибо опыты, казавшиеся часто
тождественными, часто весьма оказывались различными»68.
Итак, Леонардо утверждает опыт в качестве начала и венца процесса
познания. Однако, опыт, с которого начинается научное познание, и опыт,
которым оно завершается, — это два разных вида опыта. Вслед за Дж. Реале
и Д. Антисери можно предположить, что в предлагаемом методе исследова-
ния Леонардо «отталкивается от проблемного опыта; путем рассуждений он
вскрывает причины; затем, чтобы проверить рассуждения, он вновь обра-
щается к опыту»69. Для обнаружения причин одного опыта недостаточно,
ибо, по словам Леонардо, «природа полна бесчисленных оснований, кото-
рые никогда не были в опыте»70. Для выявления этих оснований, причин
необходима теория, наука, на которых воздвигнута практика. Теория дает
нужное направление практике: «наука — капитан, и практика — солдаты»71.
И далее: «Обучайся сначала науке, а затем обратись к практике, порожден-
ной этой наукой»72. Под наукой Леонардо понимал «такое разумное рассуж-
дение, которое берет исток у своих последних начал, помимо коих в природе
не может найтись ничего другого, что [также] было бы частью этой науки»73.
Иными словами, наука есть познание принципов.
Таким образом, с методологической точки зрения Леонардо предвос-
хитил Галилея в его попытке представить науку как науку дедуктивную,
т. е. исходящую из общих положений, которые затем проверяются на опы-
те. Признавая за разумом, помимо восприятия, способность обладать ап-
риорным знанием, Леонардо никак не противоречил себе, утверждая, что
«всё наше познание начинается с ощущений»74 75, ибо, как показал Кант,
«хотя всякое наше познание и начинается с опыта, отсюда вовсе не следу-
75
ет, что оно целиком происходит из опыта» .
Такими априорными истинными началами, от которых отправляется
наука, у Леонардо оказываются математические суждения, так как только
они — арифметика и геометрия — способны придать результатам челове-
ческого опыта подлинную высшую достоверность. В качестве примера
первого начала, основания геометрии Леонардо называет точку, к которой
сводится и поверхность, и линия. Следующее его высказывание вполне
67 Леонардо да Винчи. О себе и своей науке... С. 190.
68 Там же. С. 189.
69 Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. T. 3. Новое
время. СПб.: Петрополис, 1996. С. 8.
70 Леонардо да Винчи. О себе и своей науке... С. 190.
71 Там же. С. 191.
72 Книга о живописи... С. 54.
73 Леонардо да Винчи. О с:ебе и своей науке... С. 191.
74 Там же. С. 189.
75 Кант И. Критика чистого разума И Кант И. Собрание сочинений в 8 т. Т. 3. М.: ЧОРО,
1994. С. 40.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
282 созвучно с известным заявлением Канта76: «Никакой достоверности нет в
науках там, где нельзя приложить ни одной из математических наук, и в
том, что не имеет связи с математикой»77. Правда, справедливости ради
следует заметить, что, если у великого кёнигсбергца речь шла о математи-
ке как таковой, то у Леонардо — о физико-математических, точнее, меха-
нико-математических науках. Именно механика, по словам Леонардо, есть
«рай математических наук, посредством нее достигают математического
плода»78. Под механикой же он понимал не теоретическую дисциплину, а
практическое применение теоретических положений. Потому он и пола-
гал, что посредством механики «достигают математического плода». Да и
под математическим доказательством Леонардо скорее имел в виду «ме-
ханическое доказательство», поскольку он ставил акцент не на строгость и
стройность математических доказательств, а на арифметический счет и
эмпирико-физические измерения. А потому доказательство, по его словам,
«тем более достойно похвалы, чем более непосредственно дает ту же са-
мую истину, какую дает механика»79. Очевидно, что слово «механика»
здесь употреблено в значении механического искусства.
Что «математика» охватывала у Леонардо не только чисто математиче-
ские дисциплины, но и физику, явствует из его восклицания: «О математи-
ки, пролейте свет на это заблуждение! Дух не имеет голоса, ибо где голос,
там тело»80. Тогда и его требование: «Пусть не читают меня в основаниях
моих тот, кто не математик»81, получает совершенно иное звучание, другой
смысл: оно обращено не только, точнее даже, не столько к чистым матема-
тикам или математикам в строгом значении этого слова, сколько к физикам,
механикам и инженерам. Чтобы убедиться в этом достаточно напомнить,
что приведенные выше высказывания Леонардо даются в связи с тем кон-
кретным поводом, который побудил к ним. Так, слова «пусть не читают ме-
ня...» были сказаны при описании механизма сердечных клапанов. А фраза
«тот, кто порочит высшую достоверность математики, питается сумбу-
ром. . .»82 была сказана опять-таки в связи с рисунком сердца и т. д. Даже го-
воря о геометрии, Леонардо не терял из виду «металлические тела».
Всё это дает основание считать, что «математические науки», «мате-
матика», которую Леонардо считал необходимым положить в основу на-
ших знаний, были для него «опытными дисциплинами». Более того,
«опытной дисциплиной» для него оказалась даже живопись, которая, с
одной стороны, есть, по его словам, «наука, и законная дочь природы, ибо
76 «Я утверждаю, что в любом частном учении о природе можно найти науки в собствен-
ном смысле лишь столько, сколько имеется в ней математики». — Кант И. Метафизические
начала естествознания И Кант И. Собрание сочинений в 8 т. T. 4. М.: ЧОРО, 1994. С. 251.
77 Леонардо да Винчи. О мощи математики и о количественном изучении явлений И Лео-
нардо да Винчи... О науке и искусстве. С. 204.
78 Там же.
79 Там же. С. 84-85.
80 Там же. С. 19.
81 Там же. С. 204.
82 Там же. С. 20.
283
она порождена природой»83. С другой стороны, для Леонардо живопись —
наука божественная, ибо она, по его собственным словам, «делает так, что
дух живописца превращается в подобие божественного духа»84, т. е. она
преобразует разум художника по образу и подобию божественного разума.
И в этом смысле Леонардо именует живопись «родственницей Бога». А это
значит, что подобно тому, как искусство, созданное человеком, есть не что
иное, как подражание природе, то аналогично действует и природа, в кото-
рой божественная мудрость творца преобразует и формирует мир. Этим Ле-
онардо фактически соединил в прочный союз науку о живописи с наукой о
природе, в каждой из которых разум человека преображается в подобие бо-
жественного разума. Живописец, чтобы быть истинным «творцом», должен
раскрыть тайну «творящей природы», т. е. перейти от поверхностного виде-
ния к глубинному зрению, «разумным принципам», постижимым в опыте,
так чтобы самому проникнуть в первопричину вещей. Тогда в творящих их
«разумных принципах» угадываются «разумные принципы» опыта, а в ка-
жущейся случайности раскрывается математическая необходимость.
Итак, науке живописи, по Леонардо, присуща такая же рациональная
структура, как и всякой другой науке, а именно: природа ее истинного ме-
тода — математическая, а единственным источником ее — живописи —
знания оказывается опыт. Математическая природа применяемого в жи-
вописи метода проявляется в том, что в ней, как и в любой иной науке, ма-
тематика служит ценным инструментом исследования: «Никакое челове-
ческое исследование не может быть названо истинной наукой, если оно не
проходит через математические доказательства»85. Но на этом сходство
науки живописи с опытной наукой не заканчивается: живопись, равно, как
и математика, в частности геометрия, имеет своим первым основанием
точку, вторым — линию, третьим — поверхность, т. е. она, как и геомет-
рия, есть основанное на опыте знание. Поскольку живопись строго науч-
на, то она из всех искусств с наибольшим правом заслуживает названия
науки, науки прежде всего математической. Леонардо сводит ее к чисто
научным конструкциям, в рамках которых на первый план выдвигаются
числовые и геометрические построения.
В целом можно сказать, что для Леонардо живопись — это скорее не
искусство, а ремесло, такая же механическая наука, как и все другие
опытные науки, А живописец, художник — это такой же ремесленник, ме-
ханик, как и все ученые86. Подтверждением этого вывода может служить
5.6. Становление эмпирической методологии Леонардо да Винчи
83 Леонардо да Винчи. О науке и искусстве. СПб.: Амфора, 2006. С. 32.
84 Там же. С. 142.
85 Там же. С. 1.
86 В этом смысле точка зрения Леонардо целиком вписывается в идущую еще от древних
греков традицию, согласно которой все виды искусства, включая и живопись, являются
обычным ремеслом. Только этим, по-видимому, можно объяснить, почему деятельность Лео-
нардо как живописца, скульптора, равно как и деятельность других «титанов» Возрождения,
воспринималась его современниками не более, чем ремесло. «Титанами» деятели Возрожде-
ния стали для европейцев значительно позже, когда была пересмотрена античная эстетиче-
ская парадигма.
Глава 5. Философия эпохи Возрождения
284 тот факт, что неотъемлемым, настольным инструмейтом живописи Лео-
нардо служила простая измерительная линейка. Стало быть, ее особей-
ность заключается в прослеживании в ней линий, ведущих от искусства к
науке и к рационалистической мысли, тянущейся к науке. Этим Леонардо
утвердил в науке эстетический критерий: красота стала инвариантностью
истины. Для гениального флорентийца красота состояла в расширении
единичного, присущего искусству, в статус всеобщего, характерного для
науки. В этом расширении единичного он увидел нечто общее для искус-
ства и науки. Однако этим переходом живописи в механику, физику Лео-
нардо отнюдь не утверждал, что она перестает быть живописью, ибо его
механика, физика были механикой и физикой гетерогенных тел, обладаю-
щих качественными различиями. В этом смысле физика Леонардо, так же,
как й физика Аристотеля, была качественной наукой.
Подводя общий итог реконструкции методологической парадигмы Ле-
онардо, можно, без преувеличения, утверждать, что провозглашая матема-
тику и механику в качестве двух верховных наук, велйкий флорентийский
живописец и ученый первым проложил в европейской науке путь идеалу
математико-механического описания и объяснения природы, предвосхи-
тил математическое естествознание, рождение которого историко-
научная традиция обычно связывает с именем Галилея. Своим многогран-
ным гениальным творчеством Леонардо завершал «эпоху гениев», эпоху
гениальных художников, скульпторов, поэтов. Его титаническая фигура —
своеобразная веха на пути к новой эпохе — Новому времени —, эпохе ге-
ниев науки и философии.
Глава 6
Формирование и особенности
культуры и философии
Нового времени
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени
В историко-философском и культурологическом курсе эпоха Нового
времени занимает особое место, что, по-видимому, объясняется той ис-
ключительной ролью, которую она сыграла в истории европейской куль-
туры в целом и современной — в частности. Как мне представляется, кор-
ни нашей современной европейской культуры глубоко уходят в недра
культуры новоевропейской. И хотя в историческом плане эти две культуры
разделяют несколько веков, но по существу своему они ничем не отлича-
ются друг от друга.
На первый взгляд создается впечатление, что между нами, живущими в
век техногенной и информационной цивилизации, и новоевропейским че-
ловеком, который только делал первые шаги в мир техники и науки, ничего
общего нет. Но это иллюзия, которую легко развеять, если сравнить миро-
ощущение и мировосприятие людей этих двух эпох. Те основные мировоз-
зренческие идеалы и парадигмы, которые были основными ориентирами в
жизненном мире новоевропейского человека, остаются определяющими и
в нашем постмодернистском мире. Общность этих жизненных ориентиров
можно объяснить, пожалуй, общностью социальных и культурных контек-
стов, на фоне которых существуют и развиваются эти две культуры,
В связи с вышесказанным представляется очень важным вопрос об
условиях и факторах, способствовавших формированию новоевропейской
культуры и науки1. Понятно, что на становление последних в конечном
1 Безусловно, формирование и становление новоевропейской науки осуществлялось под
влиянием не только внешних факторов. Значимую роль в этом процессе сыграли и факторы
внутреннего характера, а именно имманентная логика развития научного знания. К такового
рода факторам можно отнести вслед за А. Уайтхедом следующие три условия, подготовив-
шие почву для формирования классического стиля мышления: 1) сквозное присутствие на
европейской линии развития научной мысли сформировавшейся в эпоху античной цивилиза-
ции математической парадигмы; 2) интуитивная вера в строгий порядок природных событий;
3) рационализм позднего Средневековья, выразившийся в убеждении в том, что «дорога к исти-
не пролегает прежде всего через сферу метафизического анализа природы вещей» (Уайтхед А.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
286 итоге оказало влияние множество факторов, например, развитие техники,
первая промышленная революция, великие географические открытия, раз-
личные исторические события (тридцатилетняя война, гражданская война
в Англии, первые буржуазные революции в Англии, Нидерландах) и т. д.
Однако, как представляется, не они оказались определяющими в станов-
лении культуры Нового времейи. Скорее всего, они были производными
от тех фундаментальных социально-экономических и культурных факторов,
которые, на мой взгляд, и определили облик, образы и идеалы новоевро-
пейской культуры и науки. К таковым определяющим факторам я отношу
следующие четыре: 1) формирование новых общественных отношений,
которые обычно именуют буржуазными; 2) Реформация как культурное
явление; 3) формирование науки как социального института; 4) научная
революция XVII века.
6.1.1. Формирование новых общественных отношений
В социально-экономическом плане становление и развитие новоевро-
пейской культуры и науки осуществлялось в рамках буржуазных общест-
венных отношений, существо которых можно понять, если бросить беглый
взгляд на предыдущую историческую эпоху — средневековую.
Средневековое общество, как известно, было обществом традицион-
ным, система нравственных и мировоззренческих ценностей которого оп-
ределялась католическим христианством. Именно в религии католицизму
нашли свое выражение господствующие в эту эпоху общественные отно-
шения, которые по сути своей были отношениями личностными. Послед-
ние определялись принципом «любви к ближнему». А это значит, что сред-
невековый человек реализовывал себя как личность лишь по отношению к
другому — будь то Бог, то раб Божий. Такая коллективистская сущность
средневекового человека вырабатывала у него и своеобразную психологию
пассивного отношения к миру («ничего неделания»).
Совершенно иная картина вырисовывается перед нами при переходе к
новой исторической эпохе, каковым выступает буржуазное общество. В но-
вых общественных отношениях происходит полная переориентация всей
системы идеологических, мировоззренческих, нравственных, религиозных,
психологических и эстетических ценностей. Это объясняется прежде всего
тем, что теперь на смену средневековым личностным отношениям приходит
система овещненных общественных отношений, суть которой определяет-
ся в первую очередь изменением социального статуса человека. В отличие
от коллективистской сущности средневекового человека новоевропейский
человек выступает как универсальная индивидуальность, вызванная к
жизни новыми общественными отношениями. В этих новых обществен-
ных условиях мы уже не находим те знакомые нам социальные структуры,
Избранные работы по философии. М.: Прогресс, 1990. С. 95), поворот к которому осуществил
У. Оккам своей знаменитой «бритвой». К этим трем условиям я бы добавил еще механико-
математический методологизм Леонардо да Винчи, предвосхитивший полнее всего новоев-
ропейский стиль научного мышления.
287
в рамках которых осуществлялась жизнедеятельность средневекового че-
ловека. Новоевропейский человек оказывается предоставленным самому
себе, «заброшенным» в этот чуждый для него мир. Отныне он вынужден
уже сам заботиться о себе, искать пути решения проблем, с которыми он
сталкивается в своей повседневной жизни. А это значит, что в условиях
буржуазного общества происходит универсализация личности и возрастает
степень ее самосознания.
Но наряду с этим процессом прослеживается и обратная тенденция —
тенденция к деантропоморфизации человеческой сущности. Последняя
означает, что отныне человек расценивается как вещь среди других вещей,
а сами отношения между людьми теряют свой личностный характер, они,
как говорят философы, овещняются. Вещи же, (товар) напротив, стали
выступать носителями человеческих отношений, т. е. персонифицирова-
лись. Иными словами, произошла фетишизация мира вещей, а мир чело-
веческих отношений — деперсонифицировался, точнее, овещнился.
Таким образом, можно сказать, что в рамках новых — буржуазных —
общественных отношений осуществилась трансформация средневековой
религии «личностных отношений», каковой была религия католицизма, в
религию «вещных отношений», которая выражается в религии протестан-
тизма. Идеологический пафос последаей обнаруживается в принципе
«служба ближнему», что означает, что отныне человеческое достоинство
усматривается в его полезности для другого. За пределами этой ценности
человек как личность и человеческие отношения в целом не имеют ника-
кого смысла, и подобно всякой вещи, человек может быть «выброшен на
свалку» из-за своей ненадобности. Именно его полезность для другого
придает смысл человеческому бытию и миру человеческих отношений.
Подобная трансформация в системе человеческих ценностей привела
к психологической переориентации новоевропейского человека. Средне-
вековый человек с его психологией «ничего неделания» в условиях буржу-
азного общества оказался никому не нужным. Теперь необходим был че-
ловек нового типа, с новой психологией, психологией предпринимателя.
Только такой человек мог развивать новую экономику, основанную ца ча-
стной инициативе.
Такое изменение ценностной ориентации субъекта деятельности тре-
бовало от новоевропейской науки и философии отвечать не потребностям
материального производства, а потребностям производства нового типа
субъекта деятельности. Научные и философские идеи получали широкую
социальную поддержку постольку, поскольку они отвечали глубоким миро-
воззренческим потребностям новоевропейского человека. Этим, по-види-
мому, можно объяснить, почему в Новое время возрос интерес к нравст-
венной философии, прежде всего, к эллинистической философии эпику-
рейцев2, стоиков и скептиков. Без преувеличения можно сказать, что стер-
жень первых философских и Научных исканий Нового времени проходит
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени
2 П. Гассенди, как известно, попытался даже возродить в новых культурных условиях
античный атомизм Эпикура.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
288 не в области «натуральной философии», а в сфере нравственной. Более то-
го, даже такие выдающиеся умы, как Ньютон и Лаплас, которые, казалось,
были заняты решением чисто физических проблем, на самом деле видели
цель науки в исследовании истины бытия, проливающей свет на смысл
человеческого бытия: задача познания природы, безотносительно к идее
блага, была предельно чужда им. В защиту своего механицизма они вы-
двигали аргументы этического порядка. В целом научные программы
Ньютона, Декарта, Гассенди можно рассматривать как средство реализа-
ции их этических метапрограмм. Все это позволяет говорить о том, что
нравственные идеалы и ценности новоевропейского человека тесно связа-
ны с характером его физических представлений. Этический пафос специ-
фики естественно-научного мышления замечательно выразил Б. Паскаль в
своей фразе: «Будем же стараться хорошо мыслить: вот начало нравствен-
ности»^. И далее: «Очевидно, человек создан для мышления; в этом все
его достоинство, вся его заслуга и весь долг его мыслить как следует...»3 4
Тем же пафосом пронизана и философская мысль Б. Спинозы: «...самое
полезное в жизни — совершенствовать свое познание или разум, и в этом
одном состоит высшее счастье или блаженство человека.. .»5.
Из вышесказанного можно заключить, что в Новое время мышление,
рациональное познание становится высшим нравственным долгом чело-
века. И естествознание, в лице прежде всего физики, берет большую часть
этого нравственного долга на себя. Тем самым физика и этика XVII в. свя-
зали себя тесными узами, как это уже имело место у Эпикура, который
выразил эту связь в своей знаменитой максиме: «Знать природу, чтобы
правильно жить». Эту же мысль разделяют и мыслители Нового времени,
согласно которым общие нравственные принципы, обогащенные знанием
физики, должны стать высшей наукой — этикой6.
Овещнение общественных отношений имело своим следствием не
только ценностную ориентацию новоевропейского человека, но и с необ-
ходимостью вело к механизации картины мира. При детальном анализе
новоевропейского способа философствования мы сталкиваемся с тем оче-
видным фактом, что в XVI-XVII вв. на смену средневековому образу мира
как организма приходит представление об Универсуме как механизме; Ме-
ханицизм как основной способ понимания мира по своим методологиче-
ским функциям являлся не чисто научной, а общекультурной картиной
3 Паскаль Б. Мысли. Фр. 347. М., 1994. С. 78.
4 Там же. Фр. 146. С. 78.
5 Спиноза Б. Этика И Спиноза Б. Избранные произведения в 2 т. T. 1. М.: Господ итиздат,
1957. С. 581.
6 В своей работе «Первоначала философии» Декарт пишет: «...вся философия подобна
дереву, корни которого — метафизика, ствол — физика, а ветви, исходящие от этого ствола, —
все прочие науки, сводящиеся к трем главным: медицине, механике и этике. Последнюю я
считаю высочайшей и совершеннейшей наукой, которая предполагает знание других наук и
является последней ступенью к высшей мудрости». —Декарт Р. Первоначала философии //
Декарт Р. Сочинения в двух т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 309. Эту же идею проводит и Спиноза
в своей знаменитой «Этике».
289
мира. Это значит, что он использовался не только как основа для естествен-
но-научного объяснения мира, но и как универсальная парадигма для объ-
яснения всех аспектов человеческой жизнедеятельности, универсальный
язык миропонимания, концептуальное средство, наиболее адекватно выра-
жающее мироощущение новоевропейского человека. В этом смысле меха-
ницистскую модель мира можно рассматривать в качестве необходимого
условия существования и воспроизводства новоевропейской культуры.
Наиболее полно механицизм нашел свое выражение в научных програм-
мах Р. Декарта, в частности, в его методологии фундаментализма, И. Нью-
тона, в атомистической программе П. Гассенди, синтетической программе
Г. Лейбница и исследовательской программе Г. Галилея. Несмотря на все
различия программ картезианцев, ньютонианцев, атомистов и Лейбница, у
них у всех был некий общий идеал естествознания — механистический
идеал науки. В соответствии с ним все явления природы должны быть
объяснены с помощью протяжения, фигуры и движения (картезианцы),
атомисты добавляли сюда еще непроницаемость, или абсолютную твер-
дость первоначал (Гассенди), а Ньютон и Лейбниц вводили еще силу.
6.1.2. Реформация как культурный феномен
Что касается второго фактора — Реформации, то ее значимость в деле
становления новоевропейской культуры и науки определяется прежде все-
го тем, что она, по словам Спинозы, «пробудила разум в человеке», от-
крыла путь разуму, точнее, научному разуму в нашей культуре.
У истоков реформационного движения стоял католический монах Мар-
тин Лютер (1483-1546), который выдвинул широкую программу радикаль-
ных преобразований. Идейно Реформация выросла из попытки возродить
раннее христианство во всей его первозданной чистоте. Эта необходимость
была вызвана теми деформациями, которые претерпела к XV-XVII вв. като-
лическая церковь. К указанному периоду католицизм подверг первона-
чальное христианство немыслимой деформации, значительно исказив его
как в теоретическом, так и практическом плане. Так, основной догмат ка-
толицизма — догмат о непогрешимости папы — находился в вопиющем
противоречии со Священным Писанием, где Христос, за наместника и
служителя которого папа себя выдает, заявил Пилату: «Царство Мое не рт
мира сего»7. Ведь папа, как и всякий раб Божий, — «жалкий, смрадный
грешник..., он тоже человек, а не Бог, подчиненный Самому Себе»8. По-
добное возвышение папы привело к тому, что христиане стали больше ве-
рить Ему, чем Богу, они потеряли личную веру в Бога. Поэтому первым
своим долгом в деле «исправления христианства» Лютер видел в укрепле-
нии личной веры в Бога.
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени
7 Евангелие от Иоанна 18:36.
8 Лютер М. К христианскому дворянству немецкой нации об исправлении христианства И
Лютер М. Время молчания прошло. (Избранные произведения 1520-1526 гг.). Харьков, 1992.
С. 44.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
290 Второй момент, с которым Лютер связывает необходимость исправления
христианства, касается осуществленного католической церковью разделе-
ния христиан на духовное и светское сословия. «Выдумали, — замечает в
этой связи Лютер, — будто бы папу, епископа, священников, монахов сле-
дует относить к духовному сословию, а князей господ, ремесленников и
крестьян — к светскому сословию. Все это измышление и надувательство.
...Ведь все христиане воистину принадлежат к духовному сословию и
между ними нет иного различия, кроме разве что различия по должности
[и занятию]»9. Поэтому перед Богом все равны: кто виноват, тот и отвечай.
Святой Павел провозгласил для всех христиан: «Всякая душа да будет по-
корна высшим властям; ибо нет власти не от Бога...»10.
Третий пункт, в котором Лютер усматривает «извращение» истинного
христианства католической церковью, связан с намерением папы быть
единственным истолкователем Писания, поскольку якобы он не может за-
блуждаться в вере. Христос же сказал, что все христиане будут научены
Богом. В этом смысле папа не должен быть единственным авторитетом.
Исходя из всего этого, Мартин Лютер приходит к совершенно спра-
ведливому выводу о том, что в лице папы Христианская Церковь имеет
самого большого Антихриста на Земле. Поэтому для подлинного «исправ-
ления» христианства следует отказаться от основного догмата католициз-
ма и направить все свои усилия на укрепление личной веры в бога.
Что касается практической стороны «извращения» христианства като-
лической церковью, то здесь следует указать, вслед за Лютером, на свет-
ский и пышный образ жизни, который ведет папа, ложь, обман, грабеж,
воровство, роскошь, блуд, подлость, которые царят среди католических
священнослужителей, пренебрежение Богом во всех видах, так что гнус-
нее не мог бы править и антихрист, продажу знаменитых индульгенций11,
с которыми на практике Католическая Церковь связывала Таинство По-
каяния, растление нравов, которое проникло даже в цитадели нравствен-
ности — монашество12.
Как уже отмечалось, выдвигая свою программу реформирования Ка-
толической Церкви, Лютер делал акцент на укрепление личной веры в Бо-
га, которая невольно открывала путь новому разуму. Это можно объяснить
прежде всего тем, что укрепление личной веры в Бога требовало «знания»
истины. Вера сама по себе не заключала в себе никакой гарантии своей
истинности. Для такой веры был необходим критерий, каковым для про-
тестантов является Священное Писание. Но последнее, как известно, есть не
только Откровение Бога, но и Сокровение (Тайна Бога), которое нуждается
9 Лютер М. Указ. Соч. С. 14.
10 Послание к Римлянам, 13,1.
11 Лютер во многих своих речах порицал продажу индульгенций, но они не вызвали осо-
бого резонанса. И тогда в 1517 г. он пишет свои знаменитые «95 тезисов», в которых подверг
резкой критике принятую в Католической Церкви практику отпущения грехов. 31 октября то-
го же года он прибил к дверям замковой церкви в Виттенберге эти «95 тезисов». Этот день
отмечается ныне протестантами как праздник Реформации.
12 Очень хорошо это обрисовал Дж. Боккаччо в своем знаменитом «Декамероне».
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени
в понимании. Для понимания же требуется уразумение, размышление, 291
т. е. деятельность личного разума, который в конце концов и оказывается
действительным критерием для выверения истин веры.
Таким образом, сам того не желая, стремясь укрепить личную веру в
Бога, искоренить в вере рассудочность, Лютер фактически открыл путь
разуму, пробудил разум в человеке. На деле оказалось, что истинное от-
кровение, которое несет в себе вера, есть разум. Рожденный в «истинной
вере», обновленный разум оказывается по своей природе сакральным13,
что значит, что он не нуждается ни в оправдании, ни в прощении, ни в ка-
ком-либо внешнем авторитете. Он сам становится высшим авторитетом
для секуляризованной веры, т. е. веры, которая требует не просто верить
впустую, но знать то, во что веришь. Человек не просто верит, но углубля-
ется в свое исповедание^ испытывает его истинность, размышляет, а это, в
сущности, уже не есть верование, а разумение. Таким, по-видимому, образом
разум проник в новоевропейскую культуру и стал шествовать по Европе,
подчиняя себе все большее число сфер человеческой жизнедеятельности.
А к концу XVII - нач. XVIII вв. Разум был провозглашен в единственно
непогрешимую инстанцию, подобно той, в которую до сих пор в европей-
ской культуре возводилась лишь религиозная вера. Со временем вера во
всемогущество и всесилие человеческого разума была возведена в культ,
который, как казалось тогда, уже ничто не может разрушить. Но в дейст-
вительности — это был всего лишь «очередной миф» (впрочем, прочно
укрепившийся в сознании большинства современных интеллектуалов), ко-
торый был постепенно развенчан лишь к концу второго тысячелетия бла-
годаря усилиям многих западных мыслителей.
6.1.3. Формирование науки как социального института
и рождение новоевропейской науки
Говоря о третьем факторе, — о формировании науки как социального
института — следует сразу же заметить, что речь в данном случае идет о
науке в ее современном понимании, т. е. о науке, зародившейся в недрах
новоевропейской культуры. Разумеется, в определенном смысле наука су-
ществовала и до Нового времени. Говорят о древневосточной, древнегре-
ческой, средневековой... науке, но, по-видимому, при этом в контексте
этих культур понятие наука имело совершенно иной смысл, чем его со-
временное значение. Для древних египтян, вавилонян, греков наука — это
любое человеческое знание, приобретенное на основе как обыденного
опыта, так и спекулятивных размышлений о мире. Это знание было «знани-
ем ради знания», оно не находило социально-практического применения14
13 Это сакральное происхождение новоевропейского разума долго дает себе знать в культуре
XVII столетия. В частности, мыслители раннего Нового времени широко пользовались таким,
впрочем, не совсем обычным для нас сегодня термином, как «lumen naturale» (естественный
свет разума^ противопоставляя его тем самым разуму сакральному, рожденному из веры.
14 Это мое утверждение ни в коей мере не противоречит широко распространенной точке
зрения, что древневосточная наука была наукой практической, поскольку составляющее ее
содержание знание было изначально, по своей природе, спекулятивным (созерцательным).
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
292 и было по своей сути индивидуальным. Аристотель занимается наукой ра-
ди самой науки, от праздного любопытства15, а если, например, античное
научное знание и находило какое-то практическое применение, то лишь в
качестве исключения. Вспомним хотя бы знаменитого Архимеда.
Наука в ее современном понимании — это не просто определенная со-
вокупность человеческих знаний о мире, а целая «фабрика», «завод» по
производству научных знаний. И подобно фабрике, заводу, наука выпол-
няет определенный социальный заказ, что и определяет ее социально-
практическую направленность и позволяет нам считать ее социальным
институтом.
Становление науки как социального института означает, что, начиная
с эпохи Нового времени существование европейской цивйлизации невоз-
можно без науки. Отныне наука стала такой же неотъемлемой социальной
единицей, как и семья, государство, религия и другие социальные инсти-
туты, без которых невозможно существование человеческого общества.
Окружающий современного человека мир есть, по существу своему, не
что иное, как реализация результатов деятельности научного разума, кото-
рый проник во все сферы человеческой жизнедеятельности. В этом смыс-
ле, по-видимому, нашу современную европейскую цивилизацию можно
назвать научной цивилизацией, в которой научное знание (информация)
являются важнейшим капиталом (товаром).
Формирование такого образа науки, как известно, стало возможным
лишь в условиях капиталистического общества, где впервые, по словам
К. Маркса, «...происходит отделение науки как науки, примененной к про-
изводству, от непосредственного труда, в то время как на прежних ступе-
нях производства ограниченный объем знаний и опыта был непосредст-
венно связан с самим трудом, не развивался в качестве отделенной от него
силы... Рука и голова не были отделены друг от друга»16. Само становле-
ние науки как социального института сопровождалось, во-первых, форми-
рованием субъекта науки — научного сообщества (общества людей, про-
фессионально занятых производством нового научного знания); во-
вторых, переориентацией науки на практическое применение продуктов ее
деятельности; в-третьих, институционализацией науки, что находит свое
выражение в официальной легализации (узаконении) научной деятельно-
сти17; в-четвертых, профессионализацией науки, т. е. появлением универ-
ситетов, научных школ, научно-исследовательских институтов18; в-пятых,
Ч Как известно, Платон и Аристотель связывали возникновение философии, а, следова-
тельно, и науки ,с изумлением, удивлением, недоумением, эмоциональным (психическим) со-
стоянием, позволяющим человеку осознать свое незнание.
16 Маркс К. Экономическая рукопись 1861—1863 годов И Маркс К,, Энгельс Ф. Соч. Т. 47.
С. 554.
17 В Европе санкционирование государственной властью научной деятельности обычно
связывают с возникновением Лондонского королевского общества (1660 г.) и Парижской
Академии наук (1664 г.), в уставе которых четко фиксировались предмет и метод научной
деятельности: изучение природы на основе экспериментального метода.
18 Как известно, первая академия наук — Academia dei Lincei (Академия «рысьеглазых») —
была основана в Риме в 1603 г. В 1665 г. в Париже начал издаваться первый научный журнал
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени
социализацией научного знания. Последняя означает, что к XVII в. в обще- 293
ственном сознании все больше стала закрепляться идея о могуществе и
преобразующей силе науки, с помощью которой можно не только пости-
гать, но и изменять окружающий мир. Суть этой идеи очень лаконично
выразил Ф. Бэкон в своем знаменитом лозунге «Знание — сила», под знаме-
нем которого шло все дальнейшее развитие европейской культуры и кото-
рый, как можно судить уже сегодня, оказался роковым для нашей цивилиза-
ции. Без преувеличения можно сказать, что в начале XXI в. мы пожинаем
его плоды — плоды первой научно-технократической утопии, предложен-
ной Бэконом в работе «Новая Атлантида».
Как особый социальный институт наука родилась в XVII столетии, ко-
гда в Западной Европе стали создаваться первые научные общества и ака-
демии. Тогда же возникли и новые типы коммуникации ученых. Историче-
ски первой такой формой коммуникации была «Республика ученых», дня
граждан которой в качестве членов неформального объединения характерен
свободный стиль «философствования», сменившийся позже строгими де-
дуктивными рассуждениями, царившими в «Королевских академиях наук».
Именно в этой точке перехода от «философствования» граждан «Республи-
ки ученых» к иной логике рассуждений подданных «Королевских академий
наук» историки науки усматривают тайну и исток новоевропейской науки.
Первоначально наиболее распространенной формой общения граждан
«Республики ученых» была эпистолярная форма (переписка между учены-
ми), а с основанием академий наук переписка уступает место научным жур-
налам и книгам. Переход от одной формы общения к другой во многом был
обусловлен отделением в рамках Нового времени науки от философии, что,
в свою очередь, стало возможным благодаря формированию науки в качест-
ве социального института. С приобретением наукой социального статуса
характерное для «Республики ученых» неформальное общение сменяется
закрепленными правилами, установками, регламентациями отношениями,
на которых основывается деятельность академий наук.
Рождение «новой» науки тесно связано с Возрождением и Реформаци-
ей, которые изменили средневековую картину мира, подготовили новое
отношение к природе и почву для первой научной революции. «Изменения
в научных идеях в этот критический период (период рождения новоевро-
пейской науки. — И. Ш.)9 — по словам английского историка науки, экс-
терналиста Дж. Бернала, — было действительно важнее изменений в по-
литике и религии, имеющих, как это тогда казалось, всеобъемлющее зна-
чение. Это была поистине научная революция, разрушившая все здание
интеллектуальных домыслов, унаследованных от греков и канонизирован-
ных как исламистскими, так и христианскими теологами, и поставившая
на его место совершенно новую систему... Иерархическая вселенная Ари-
стотеля отступила перед мировой схематикой Ньютона»19.
«Журнал ученых», а Лондонское Королевское общество в том же году стало издавать журнал
«Философские записки».
19 Бернал Дж. Наука в истории общества. М.: Изд-во иностранной литературы, 1956. С. 204.
294 В самом процессе создания новой науки историки науки выделяют не-
сколько фаз. Первая фаза характеризуется критикой предшествующей на-
s учной картины мира, что выразилось в отказе Коперника от аристотелево-
| птолемеевой космологии и замене ее гелиоцентризмом. На второй фазе
ft эта критика была продолжена И. Кеплером и Г. Галилеем, использовав-
g шими для утверждения в науке коперниканской системы новую экспери-
g ментальную методологию. В это же время на научную и философскую
щ сцены выступили Фр. Бэкон и Р. Декарт со своими научными и методоло-
§ гическими программами по построению здания новой науки. И, наконец,
’о’ третья фаза, по словам Бернала, «ознаменовалась торжеством новой нау-
| ки, ее быстрым ростом и распространением на новые области, а также ор-
ганизацией ее в научные общества. Это век Бойля, Гука и Гюйгенса, век
® новой математическо-механической философии»20. Завершилась она ве-
рп личайшим трудом в истории науки, работой И. Ньютона «Математиче-
S ские начала натуральной философии» (1687 г.), подведшей итог развитию
5* всего предшествующего естествознания.
g Следует заметить, что рождение новой науки связано не только с преоб-
| разованием небесной и земной механики. Особого внимания заслуживает
Я деятельность английского врача, физиолога Уильяма Гарвея (1578-1657),
s который перенес начатую Коперником критику аристотелевской картины
мира на природу человеческого тела. Господствовавшая со времен Галена
в медицине анатомическая парадигма, которая считалась такой же непо-
| грешимой, как птолемеева система в астрономии, была отвергнута Гарве-
£ ем и заменена новой теорией кровообращения, основанной на законах ме-
ханики. Его труд «Анатомическое исследование о движении сердца и кро-
ви у животных» (1628) являет собой изложение нового рода анатомии и
физиологии, построенного на основе научного гидромеханического изы-
скания, проводимого с помощью практических экспериментов. Открытие
Гарвея сопоставимо с коперниканским переворотом в астрономии: он пока-
зал, что тело может рассматриваться как гидравлическая машина, в которой
нет места для таинственных духов. Так, Гарвей писал: «Сердце есть основа
жизни и солнце микрокосма, подобно тому, как Солнце можно назвать
сердцем мира»21. Стало быть, он отводит сердцу в теле такое же централь-
ное место, как и Солнцу во Вселенной. Обоснование Гарвеем механики
кровообращения способствовало утверждению в науке механицистской
идеи о том, что организм представляет собой машину. Утвердив большой и
малый круг кровообращения в качестве основы жизнедеятельности челове-
ческого организма, Гарвей тем самым снял покров таинственности с фено-
мена жизни, происходившей, как он считал, из «яйца». Это открытие в ме-
дицине составило существенный момент в научной революции XVII в.
Рассмотрение проблемы генезиса новой науки было бы неполным, если
бы не обратиться к часто дискутируемому в историко-научной и методоло-
гической литературе вопросу о роли герметической традиции в становлении
20 Бернал Дж. Наука в истории общества. М.: Изд-во иностранной литературы, 1956. С. 206.
21 Цит. по: Бернал Дж. Указ. соч. С. 239.
295
классической науки. В целом имеющиеся на эту проблему взгляды диамет-
рально противоположны. Так, итальянский историк науки интерналистского
направления Паоло Росси опровергает сложившееся в современной исто-
риографии науки представление о непрерывной связи между герметической
традицией и классической наукой. Вслед за основателем интернализма
А. Койре Росси считает, что период между трудом Коперника «О вращении-
ях небесных сфер» и Ньютоновыми «Математическими началами нату-
ральной философии» — это поворотный момент в мировой истории, позво-
ляющий говорить о «внезапном прорыве, прерывности, отделяющей новую
« 22
науку от старой» .
Особое внимание Росси уделяет тому факту, что начиная с 70-х гг. XX в.
в историко-научных исследованиях произошло некое смещение ценностей:
творцы новой науки Бэкон и Коперник, Декарт и Ньютон стали мыслиться не
как носители нового способа мышления, а лишь как трансформаторы ста-
рого. В качестве наглядного примера Росси избирает фигуру Фр. Бэкона:
на смену представлению о Бэконе как «отце» или родоначальнике класси-
ческой науки приходит представление о нем как о «преобразователе гер-
метизма». При этом, как справедливо отмечает Росси, совершенно забы-
вают о том обстоятельстве, что Бэкон сформулировал новое понимание
науки, принципиально отличающееся от магического, схоластического, он
видоизменил заимствованные им идеи и ввел их в новый контекст, отде-
лил науку от теологии. И хотя ренессансная традиция натуральной магии
и герметизм сохраняются и в XVII в., но они включаются уже в иную кон-
струкцию и служат иным целям. Показательны в этом смысле выступле-
ния Кеплера против тех, кто увлекался «туманными загадками вещей»,
борьба Мерсенна с практиками оккультизма, иронические замечания Бой-
ля о последователях Парацельса. Все творцы новой науки высказывались
против мистической картины мира и противопоставляли языку магии яс-
ность математического анализа.
Противоположную позицию if этом вопросе заняли американские ис-
торики науки Ф. Ейтс и Е, М. Клаарен. В своей книге «Джордано Бруно и
герметическая традиция» Ейтс акцентирует внимание на герметическом
импульсе как движущей силе возникновения классической науки. Более
того, по ее мнению, герметизм был первой фазой научной революции.
Клаарен же, отстаивая идею преемственности в науке, полагает, что
религия и спиритуализм (герметизм) были главными предпосылками воз-
никновения опытной науки в XVII в. Методологической основой его по-
зиции служит контекстуально-исторический подход, в соответствии с ко-
торым истоки нового научного мышления следует искать в общем контексте
теологической и спиритуалистической мысли. Результаты своего исследо-
вания Клаарен формулирует так: а) «наука на этапе возникновения и ин-
ституционализации принадлежит к дисциплинарному контексту теологии;
...в) возникновение науки правомерно рассматривать... как теологическую *
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени
22 Росси П. Герметизм, рациональность и научная революция // Методология историко-
научных исследований. (Реферативный сборник). М., 1978. С. 105.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
296 дисциплинарную революцию»23. Для подтверждения правильности своих
выводов Клаарен ссылается на известного английского историка и фило-
софа Р. Дж. Коллингвуда, который полагал, что «Галилей, истинный отец
новой науки, переформулировал пифагорейско-платоническую позицию в
собственных терминах, заявив, что книга природы есть книга, написанная
богом на языке математики... Галилей сознательно прилагает к природе
тот принцип, которым Августин руководствовался в подходе к текстам
священного Писания, к книге, которая определенно „написана рукой бо-
га"»24. По мнению Клаарена, именно теологическая и спиритуалистская
(герметическая) парадигмы образуют интеллектуальный контекст, духов-
ную ситуацию, в которой интеллектуалы XVII в. творят науку.
Аналогичных взглядов придерживаются и авторы широко известного
у нас в стране многотомного издания по истории философии «Западная фи-
лософия от истоков до наших дней». Так, итальянские авторы Дж. Реале и
Д. Антисери пишут: «Идеи неоплатонизма лежат в основе революции в
области астрономии, а магико-герметическая мысль оказала существенное
влияние на выдающихся представителей научной революции... присутст-
вие... герметического мышления и магической традиции в процессе науч-
ной революции является неопровержимым фактом»25. Подчеркивание зна-
чительной роли герметической традиции в научной революции XVII в. ха-
рактерно и для отечественных исследований по истории и философии
науки. Так, В. П. Костенко пишет: «Значительная роль в научной револю-
ции XVI-XVII веков и в становлении классической науки принадлежит
магии, алхимии, астрологии, Каббале и произведениям, приписываемым
древнему магу и философу Гермесу Трисмегисту... Герметическая док-
трина способствовала рождению веры в то, что посредством новой науки
и техники человек сможет овладеть стихийными силами природы, счи-
таться ее подлинным властителем»26.
И хотя эта позиция в какой-то мере оправдана, но она представляется
крайне односторонней, ибо она абсолютизирует роль герметизма в станов-
лении классической науки. И действительно, широко известен тот факт, что
к герметизму апеллировали большинство творцов новой науки. Так, об ув-
лечении Ньютона герметизмом свидетельствует Портсмутская коллекция,
куда входили его алхимические рукописи 1690-х гг. Предельно близок к
герметизму Фр. Бэкон, который хотя и насмехался над попытками алхими-
ков извлечь секреты из языческих мифов, тем не менее в его собственных
работах господствует вера в древнее знание. Ему не удалось до конца отде-
лить свою работу от духа и методов герметиков.
23 Клаарен Е. М. Религиозные истоки современной науки // История становления науки
(Некоторые проблемы). М., 1981. С. 242.
24 Там же.
25 Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. T. 3. Новое
время. СПб.: Петрополис, 1996. С. 54-55.
26 Котенко В. П. История и философия классической науки. М.: Академический проект,
2005. С. 53.
И всё же, как представляется, это была скорее дань традиции, чем тот 297
плацдарм, на котором разворачивалась борьба за новую науку. Ссылки
великих творцов новой науки на герметические тексты можно расцени- s
вать, видимо, как чисто риторический прием, ибо они не являлись орга- «
ническими компонентами зарождающейся науки. По словам Бэкона, в &
развитии науки «кое-что принесла деятельность алхимиков, но как бы g
случайно й мимоходом»27. Безусловно, и герметизм, и магия, и алхимия S
так или иначе способствовали утверждению в новоевропейском сознании ж
идеи о способности человека преобразовывать природу на основе знания. ®
Но было бы совершенно необоснованно из этого делать вывод об опреде- g
ляющей роли герметической традиции в рождении новой науки. Если ®
между ними и была какая-то связь, то скорее отношение причастности. &
Ведь новая наука рождалась в недрах предшествующих эпох и изначаль- S
но она несла на себе их отпечаток. Поскольку новая, нарождающаяся
наука была принципиально иной по содержанию, то очевидно, что у нее g
еще не было адекватной этому содержанию новой формы. Неслучайно, |
Кампанелла как-то заметил, что «пока искусство не становится понятным, §.
его всегда называют магией, только потом просто — наукой»28 29. Таковым i
не совсем понятным искусством и была зарождавшаяся в недрах Ренее- g
санса новая наука. Поэтому было бы глубоким заблуждением утверждать,
что новая наука родилась из ренессансной герметической традиции, и 4:5
стоило бы согласиться с заявлением Э. Роузена: «Из ренессансной магии
(включая герметизм) и астрологии родилась не современная наука, а со-
29
временная магия и астрология» .
6.1.4. Научная революция XVII века
С самого начала следует заметить, что интерпретация научной рево-
люции XVII в. неоднозначна в историко-научной и методологической ли-
тературе. Сама ее оценка во многом зависит от исходных представлений о
характере развития научного знания. В соответствии с кумулятивистскими
и некумулятивистскими представлениями о развитии науки в истории
науки сложились три основных подхода к интерпретации научной рево-
люции. Первый представлен известным французским историком Пьером
Дюгемом и оксфордским историком науки Алистером Кромби.
Отстаивая общую идею преемственности в развитии научной мысли, в
ходе своих исследований по истории механики, науки Средневековья и Воз-
рождения Дюгем пришел к выводу, что существовала определенная преем-
ственность в развитии научного знания от Средневековья до Нового време-
ни. Так, он считал, что не Галилей, а номиналисты и калькуляторы XIV в.
положили начало классической науке. Галилей лишь переформулировал
27 Бэкон Фр. Новый органон И Бэкон Фр. Сочинения в 2 т. Т 2. М.: Мысль, 1978. С. 38.
28 Цит. по: Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения... С. 331.
29 Цит. по: Современные историко-научные исследования (Великобритания). Рефератив-
ный сборник. М., 1983. С. 87.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
298 и обобщил в механике результаты, полученные средневековыми учеными
Ж. Буриданом и Н. Оремом. Он фактически проследил путь, идущий от
средневековых дискуссий через Леонардо да Винчи к галилеевой механи-
ке. Тем самым Дюгем отверг по сути факт существования научной рево-
люции XVII в.
К такому же выводу пришел и А. Кромби на примере средневековых
исследований по оптике. В частности он полагал, что оптическая теория
Средневековья аналогична оптике Декарта и вообще XVII век лишь пере-
формулировал то, что создало позднее Средневековье.
Второй подход представлен А. Койре, который придерживаясь в целом
некумулятивистских взглядов на динамику научного знания, показал в
своих историко-научных работах, что нет прямой связи и преемственно-
сти между создателем классической науки Галилеем и средневековыми
учеными, так как у них были совершенно разные подходы и методы ис-
следования природы. А потому Койре говорит о факте научной револю-
ции, имевшем место в европейской науке XVI-XVII столетий.
Характеризуя суть первой научной революции, Койре указывал на две
ее тесно связанные черты:
1) Разрушается основное понятие греческой Античности — «космос».
Из науки практически исчезают всякие рассуждения, основанные на
этом понятии.
2) Пространство геометризуется, т. е. абстрактные пространственные
измерения евклидовой геометрии подставляются вместо конкретных,
протяженных и различаемых «мест» догалилеевской физики и астро-
номии. «Фактически, — по словам Койре, — эта характеристика поч-
ти эквивалентна математизации (геометризации) природы и, следова-
тельно, математизации (геометризации) науки»30.
Итак, по мнению Койре, в результате научной революции иерархизиро-
ванный, качественно определенный, ограниченный «космос» Античности и
Средневековья сменился открытым бесконечным «универсумом» новоевро-
пейской науки, в котором физика, точнее механика Неба и механика Земли
подчинены одним и тем же законам. Тем самым физика и астрономия не-
разрывно связаны единством своих законов, имеющих не качественный, а
количественный характер. Из них изгоняются все рассуждения о совершен-
стве и гармонии, смысле и цели мироздания. Отсюда понятно, почему клас-
сическая наука заменила все качества количествами: в математизированном
мире нет места качествам. В целом можно сказать, что суть научной рево-
люции XVII в. Койре усмотрел «в замене мира чувственных впечатлений и
качеств, обыденного мира приблизительных соотношений универсумом
строгих соотношений, точных мер и жесткой детерминации»31.
Начиная с 60-х годов XX столетия стала вырисовываться некая смн-
тетическая точка зрения на научную революцию, согласно которой
30 Койре А. Этюды о Ньютоне И Методология историко-научных исследований... С. 63.
31 Там же. С. 62.
6.1. Формирование культуры и науки Нового времени
«мощный интеллектуальный прорыв» в науке XVI-XVII вв. включал как 299
фундаментальные, революционные изменения самого подхода к изучению
природы, так и определенную преемственность идей в получении нового
знания. Такого взгляда на характер развития науки придерживались Лео-
нард Олъшки и Аннелиза Майер,
Реконструированные выше подходы к интерпретации научной рево-
люции являются, безусловно, односторонними и ограниченными, ибо они
представляют собой чисто интерналистские объяснения развития научно-
го знания. На самом же деле научная революция XVII в. — это сложный
культурный феномен, в котором сконцентрировалось множество факторов
как внутреннего, так и внешнего планов. Среди них, как было показано
выше, можно назвать изменения общественно-экономического, техниче-
ского порядка, изменение общей духовной ситуации, вызванное Реформа-
цией, и множество других.
Особо следует отметить то обстоятельство, что научной революции
XVII в. предшествовал ряд фундаментальных изобретений и открытий.
К таковым можно отнести, например, конструирование Г. Галилеем теле-
скопа (1609), Б. Паскалем — счетной машины (1642), И. Ньютоном — пер-
вого зеркального телескопа (1668), формулировка врачом У. Гарвеем учения
о кровообращении (1628), И. Кеплером — третьего закона движения планет
(1618), Г. Галилеем в 1604 г. — закона свободного падения тел и принципа
относительности (1604), издание И. Ньютоном своего знаменитого труда
«Математические начала натуральной философии» (1687), явившегося
кульминационной точкой в процессе формирования нового знания.
Все эти открытия и изобретения привели к беспрецедентному преобра-
зованию в истории европейской цивилизации, определившему во многом ее
дальнейшую судьбу. Это преобразование и именуют научной революцией.
Последняя находит свое выражение в «мощном интеллектуальном преоб-
разовании» (А. Койре), результатом которого явилась классическая наука,
олицетворяемая, прежде всего, классической (ньютоновской) физикой.
Именно существенными преобразованиями физических представлений,
способа (стиля) научного мышления, структуры нашего мышления, науч-
ной картины мира, философских оснований науки, формированием нового
типа знания, объединяющего теорию и практику, науку и технику, нового
образа науки, нового типа ученого — ученого-экспериментатора — и опре-
деляется содержание первой научной революции.
В самой истории научной революции XVII в. историки науки выделяют,
вслед за А. Койре, несколько вех. Первую веху обычно датируют 1543 го-
дом — годом выхода в свет революционного труца Н. Коперника «О вра-
щениях небесных сфер», в котором была предложена гелиоцентрическая
система мира.
Вторую веху относят к 1609-1619 гг., когда И. Кеплер, начиная с пер-
вой своей работы «Тайна Вселенной» (1596), которая содержала в зародыше
его будущие великие открытия, формулирует законы небесной механи-
кй, изложенные в его втором значительном труде «Новая астрономия или
физика неба» (1609). Сюда же примыкает создание Г. Галилеем первых
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
300 научных инструментов, позволивших ему исследовать два взаимосвязан-
ных мира: неограниченно большого и неограниченно малого. Подчинив
механику числу, он разработал новые понятия материи и движения, соста-
вившие фундамент новой физики и космологии.
Третья веха связана с именем Р. Декарта, который, опираясь на галилее-
вы понятия материи и движения, предпринял в 1637 г. неудачную попытку
теоретической реконструкции мира на основе отождествления материи и
пространства.
И, наконец, четвертая веха олицетворяется И. Ньютоном, который в
своем знаменитом и гениальном труде «Математические начала натураль-
ной философии» (1687), блестяще используя галилеевы понятия материи и
движения, вновь разъединяет материю и пространство и строит собствен-
ную реконструкцию мира. В содержательном плане научная революция
XVII в. получила свое наиболее полное и адекватное выражение в сформу-
лированных в «веке гениев» научных программах, определивших идеалы и
образы классической науки.
6.2. Основные научные традиции
и программы Нового времени
Основные ориентиры новоевропейского стиля мышления задавались
во многом теми фундаментальными научными программами, которые бы-
ли предложены выдающимися творцами науки Нового времени. Как пра-
вило, исследователи к таким программам относят: 1) исследовательскую
программу Г. Галилея, 2) программу построения новой науки Фр. Бэкона;
3) научную (методологическую) программу Р. Декарта, 4) атомистическую
программу П. Гассенди, 5) научную программу И. Ньютона.
6. 2.1. Научная программа Г. Галилея
Научная программа Галилео Галилея (1564-1642) была по сути своей
рационалистичной. В ее основе лежит стремление Галилея формулировать
обобщенные теоретические идеи, которые следует экспериментально про-
верять. Иными словами, Галилей ставил перед собой задачу возвести нау-
ку на теоретический уровень познания, придавая ей тем самым чисто де-
дуктивный характер. А это значит, что он фактически формулирует новый
тип рациональности, основными требованиями которого были: 1) требова-
ние логической (и математической) самосогласованное™, системной цело-
стности всех утверждений, основывающейся на гармонии мироздания;
2) введение в рассуждения конструктивных теоретических моделей (идеа-
лизированных объектов); 3) использование экспериментов; 4) разработка и
конструктивное использование общих представлений о принципах строе-
ния мироздания на теоретическом уровне; 5) применение мысленных экс-
периментов. Как видим, содержание этих требований сводится в конечном
итоге к мысли, что ученый в своих научных исследованиях должен руково-
дствоваться «доводами разума», рациональной аргументацией.
301
Такой подход к построению новой науки требовал от Галилея пере-
смотра оснований предшествующей науки, а именно соединения физики
как науки о движении реальных тел с математикой как наукой об идеаль-
ных объектах. В первую очередь Галилей был вынужден, с одной стороны,
пересмотреть основания античной математики, внесения в нее движения,
а с другой — отказаться от старой, т. е. аристотелевской, физики, исхо-
дившей из убеждения, что реальное бытие природных объектов не может
быть сведено к математическому32.
Известно, что конструирование как принцип построения математиче-
ских объектов использовалось уже в Античности и Средние века. Галилей
пытается расширить его область применения, распространив и на физиче-
ский объект. Эта, принципиально новая по сути, методологическая пара-
дигма послужила побудительной причиной для создания историками науки
образа Галилея-ученого, полностью пересмотревшего все традиционные
представления о науке и ставшего строить на совершенно пустом месте
новое здание науки. И хотя Галилей своими научными идеями больше
всех способствовал разрушению предшествующей ему науки, всё же это
не означает, что, создавая новую науку, он не опирался на определенную
традицию. Сам Галилей называет в качестве своих предшественников,
традиции которых он продолжал, имена Платона, Архимеда, Ж, Буридана,
Н. Орема, Н. Коперника, Дж. Бруно, Н. Кузанского.
Заняв критическую позицию по отношению к качественной физике
Аристотеля, Галилей обращается к традиции платонизма и пифагореизма,
в основе научных программ которых лежала математическая парадигма.
В соответствии с последней великий итальянский ученый ставит перед
собой задачу прочитать «величайшую книгу, которая постоянно открыто
нашим глазам...; но нельзя ее понять, не научившись сперва понимать
язык и различать знаки, которыми она написана. Написана же она языком
математическим, и знаки ее суть треугольники, круги и другие математи-
ческие фигуры»33. В математике он видел единственно надежный инстру-
мент для построения новой физики, старался «всему найти геометриче-
ское обоснование»34.
На формирование новой, по сути математической, физики огромное
влияние оказала гелиоцентрическая система Н. Коперника. Именно обос-
нование гелиоцентризма, создание новой физики, которая бы согласовы-
валась с этой системой, были делом всей жизни Галилея. В становлении
стиля научного мышления великого пизанского ученого огромную роль
сыграли философские и научные штудии Н. Кузанского и Дж. Бруно, от
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
32 На эту же тенденцию математизации новой науки на этапе ее становления указывает и
Гейзенберг: «Первые шаги новоевропейского естествознания были отмечены отходом от Ари-
стотеля и поворотом к Платону». —Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М.: Прогресс, 1987. С. 329.
33 Галилей Г Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей
науки, относящихся к механике и местному движению // Галилей Г. Сочинения. Т. 1. М.; Л.,
1934. С. 25.
34 Там же. С. 55.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
302 которых он перенял принцип совпадения противоположностей, научные
изыскания средневековых физиков Ж. Буридана и Н. Орема, в частности
их теория импетуса, явившаяся прообразом будущего закона инерции.
Становление новой науки, а именно классической механики историки
науки обычно связывают с тем переворотом, который совершил Г. Галилей
в понимании движения. На место физики Аристотеля, построенной на ос-
нове принципов разума, Галилей ставит механику, которая была чем-то
вроде геометрии физического мира. Построенная на базе геометрии меха-
ника Галилея должна оставаться в мире явлений, ее реальным предметом
оказывается установление законов природы. Галилей сближает математи-
ческий объект с объектом физическим, преобразованным с помощью экс-
перимента и настаивает на необходимости иметь дело с идеализирован-
ными объектами, а не объектами эмпирического мира. Этим он снимает
различие между физикой, объясняющей причины движения, и математи-
кой как наукой, позволяющей формулировать законы движения. Условием
для этого служит у него эксперимент, который представляет собой идеали-
зированный опыт, или материализацию математической конструкции.
Вся эта революция в принципах покоится на допущении, что сущ-
ность физического мира — математическая, а потому правомерна мате-
матизация природной реальности.
Основополагающий методологический принцип механики Галилея
состоит в том, что он предложил приписывать вещи только то, что необ-
ходимо следует из вложенного в нее нами самими. Именно в отождеств-
лении реальности с умственной конструкцией состоит суть механики Га-
лилея.
Осуществленная выше реконструкция исследовательской программы
«академика Линчео» позволяет вычленить те ее характерные черты, кото-
рыми определяются идеалы и образы его науки. Прежде всего схоластиче-
скому догматическому идеалу науки, опиравшемуся на авторитет как бо-
жественного слова, так и авторитет божественного Аристотеля, Галилей
противопоставил образ науки, в которой убеждают рассуждениями, а не
авторитетом учителя. Во-вторых, объектом созданной Галилеем новой нау-
ки становится безграничная природа, бесконечная Вселенная. В-третьих,
поскольку наука имеет дело с бесконечной Вселенной, то бесконечным, ни-
когда не претендующим на окончательность, завершенность, «иммунитет
от критики», оказывается вырабатываемое ею знание. А потому ей чужда
раз и навсегда установленная истина, догматика, чужды ссылки на автори-
теты. В-четвертых, этим Галилей по сути утвердил новый стиль научного
мышления, который заключался в рациональном, причинном объяснении
природы. Причинное объяснение природы он определял в качестве основ-
ной задачи научного исследования.
Для решения данной задачи он предложил новую методологическую
парадигму, существо которой он сам выразил в следующих словах: «Сле-
дует разрешать действительные загадки природы путем рассуждений, на-
блюдений и опытов простых и всем доступных. Последнее обстоятельст-
во... дало повод одному из ученых профессоров придавать относительно
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
цены его новым теориям как слишком низким и построенным на обычных 303
и общеизвестных основаниях, как будто наиболее замечательная и ценная
сторона опытных наук не заключается как раз в том, что они проистекают
и развиваются именно из общеизвестных, всем понятных и неоспоримых
принципов»35.
Итак, галилеевский идеал науки — это образ аксиоматическо-дедук-
тивной науки, точнее, гипотетико-дедуктивной науки, выводные положе-
ния которой должны проверяться опытным, а именно эксперименталь-
ным путем36. В рамках такого понимания сущности науки процесс науч-
ного исследования схематично представляется таким образом.. На основе
наблюдений строится гипотеза, а затем она проверяется хорошо заплани-
рованным экспериментом. Если опыт не дает ожидаемого результата, то
гипотеза отвергается. Но даже если мы получили ожидаемый результат,
гипотеза еще не доказана — необходимо спросить себя: можно ли объяс-
нить этот результат как-нибудь иначе? Если мы находим другое объясне-
ние и новая гипотеза отлична от первой, то необходимо провести еще
один эксперимент, чтобы решить, какая же из двух гипотез верна. Если
результат второго эксперимента соответствует первой гипотезе и проти-
воречит второй, последняя должна быть отброшена или, по крайней мере,
изменена.
Но даже если множество согласующихся экспериментов убеждает нас
в правильности нашей гипотезы, всё же абсолютной уверенности в ее ис-
тинности у нас нет, так как нет решающего доказательства. Поскольку фи-
зическая гипотеза о природе никогда не может быть доказана так, как ма-
тематическая теорема, т. е. она не может быть доказана формальным путем,
то Галилей предложил выводить заключения из такого рода гипотезы о на-
блюдаемых событиях и подтвердить их. Но вывод заключений из гипотезы
осуществляется методами математики, поэтому гипотезу следует исполь-
зовать как аксиому, а выводы из нее должны доказываться с математиче-
ской точностью. Этим Галилей объясняет одну из причин необходимости
математики при исследовании природы. Но имеется и другая более глубо-
кая причина: основные законы природы выражаются исключительно в ма-
тематической форме.
Стало быть, идеалом научного объяснения мира Галилею представля-
ется теория, в которой Все факты, эмпирические данные в качестве след-
ствий логически выводятся из неоспоримых, аксиоматических принципов,
В свете такой интерпретации методологической установки совершенно
иначе высвечиваются и широко известные всем еще со школьной скамьи
знаменитые «пизанские опыты» Галилея: он шел не от опытов к теории,
35 Галилей Г. Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей
науки, относящихся к механике и местному движению И Галилей Г, Сочинения. T. 1. М.; Л.,
1934. С. 181.
36 Кстати, именно за такое понимание науки Эйнштейн назвал Галилея «отцом современной
физики и, фактически, современного естествознания вообще». — Эйнштейн А. О методе тео-
ретической физики И Эйнштейн А. Собрание научных трудов. T. 4. М.: Наука, 1967. С. 182.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
304 а, наоборот, от теории к опытам37. Сначала Галилей сформулировал идею
о том, что скорость свободного падения тел является константой, а затем
пытался подтвердить ее правильность экспериментальным путем. В этом
смысле можно сказать, что идеалом научного объяснения Галилею пред-
ставляется теория, в которой все постоянные величины эмпирического про-
исхождения были бы логически выведены из исходных принципов. Кстати,
именно такой идеал научного объяснения отстаивал Эйнштейн: «Природа
устроена так, что ее законы в большей мере определяются уже чисто логи-
ческими требованиями настолько, что в выражениях этих законов входят
только постоянные, допускающие теоретическое определение»38.
Одной из характерных черт галилеевского образа науки является ши-
рокое применение мысленных экспериментов для иллюстрации истинно-
сти тех или иных теоретических положений. Галилей прибегал к серии
мысленных экспериментов, демонстрирующих механическую природу
явлений природы, возможность объяснить ее явления наглядной кинема-
тической схемой движущихся тел. Этой возможностью и пронизан образ
науки, рисуемый Галилеем.
В целом можно сказать, что начиная с Галилея, природа стала пред-
ставляться людям как бесконечное поле для исследования, пользующегося
рациональными методами. Эти методы заключаются в объяснении всех
явлений природы законами механики. Механика дает универсальное объ-
яснение природе.
Другой особенностью галилеевского образа науки является то, что
созданная им новая наука оперирует идеализированными абстрактными
объектами (абсолютно гладкая плоскость, абсолютно круглая сфера, абсо-
лютно твердое тело, абсолютный физический вакуум и т. п.). Безусловно,
в реальном, физическом мире ничего такого нет. Это понятия, которые не
могут быть извлечены из опыта, они скорее его предполагают. Именно эти
«фиктивные» понятия, идеализации позволяют осмыслить и объяснить
природу, ставить ей вопросы и формулировать ее ответы.
Созданный Галилеем образ науки — это образ науки реалистической.
Как и Коперник, Галилей рассуждал не как «чистый математик», а как фи-
зик. Он был более физик, нежели математик. Это значит, что для него наука
была не набором инструментов, а теорией, дающее истинное описание и
объяснение реального мира. Но такая наука о действительности возможна
потому, что великая книга природы «написана языком математики». В этом
усилии Галилея математизировать науку многие исследователи, как уже
отмечалось, усмотрели его попытку утвердить платонизм в новую науку.
Математика должна позволить расшифровать язык Природы, и прежде все-
го язык небесного мира. После Галилея, а затем Ньютона и Лапласа астро-
номы взирали на небо, где безраздельно царила математика.
37 Ср. с утверждением Эйнштейна: «На опыте можно проверить теорию, но нет пути от опы-
та к построению теории». — Эйнштейн А. Физика и реальность. (Сборник статей). М.: Наука,
1965. С. 164.
38 Эйнштейн А. Указ. соч. С. 154.
305
Более того, Галилей был убежден в том, что «природа не только запи-
сана на математическом языке, поддающемся расшифровке с помощью
надлежаще поставленных экспериментов, но и сам язык природы единст-
вен»39. Отсюда легко было сделать вывод об однородности мира. Про-
стейшие явления становились для Галилея ключом к пониманию природы
в целом. Сложность природы же была провозглашена кажущейся, мнимой,
а разнообразие природы — укладывающимся в универсальные истины,
воплощенные для Галилея в математических законах движения.
Данная выше характеристика образа галилеевской науки дает основа-
ние утверждать, что «академик Линчео» был создателем, теоретиком ги-
потетико-дедуктивного метода. По-видимому, это имел в виду великий
Кант, когда он в своей «Критике чистого разума» писал: «Ясность для
всех естествоиспытателей возникла тогда, когда Галилей стал скатывать с
наклонной плоскости шары... Естествоиспытатели поняли, что разум ви-
дит только то, что сам создает по собственному плану, что он с принципа-
ми своих суждений должен идти вперед согласно постоянным законам и
заставлять природу отвечать на его вопросы, а не тащиться у нее словно
на поводу, так как в противном случае наблюдения, произведенные слу-
чайно, без заранее составленного плана, не будут связаны необходимым
законом, между тем как разум ищет такой закон и нуждается в нем»40.
6. 2.2. Программа построения новой науки Фр. Бэкона
Наряду с Г. Галилеем у истоков классической науки стоит Фрэнсис Бэкон
(1561—1626), которого обычно считают, вслед за классиками марксизма,
создателем экспериментальной науки и эмпирической методологии. Не-
смотря на эмпирическую нагруженность его методологической програм-
мы, я склонен считать Бэкона все-таки сторонником рационалистической
традиции, поскольку, как будет показано ниже, рационализм предшествует
его эмпирической методологии.
В бэконовской программе построения новой науки можно выделить
две составные части: 1) негативная (критическая), нашедшая свое выра-
жение в учении об идолах, и 2) позитивная, содержание которой опреде-
ляется его новой методологической парадигмой.
В соответствии с этим прежде чем вынести на суд читателей своей
проект по реформированию науки, Бэкон считает необходимым детально
разобраться с тем, что до сих пор препятствовало истинному познанию
мира и сдерживало плодотворное развитие науки. Среди важнейших
причин этого он называет в первую очередь всякого рода предрассудки,
которые порабощают человеческий ум и препятствуют истинному по-
знанию. Исследованию природы и сущности предрассудков Бэкон посвя-
тил свое знаменитое учение об идолах, или призраках, которое в рамках
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
39 Пригожин И., Стенгере И. Порядок из хаоса. М.: Прогресс, 1986. С. 89.
40 КантИ. Критика чистого разума // КантИ. Собрание сочинений в 8-ми т. Т. 3. М.:
ЧОРО, 1994.С.21.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
306 его общеметодологической парадигмы играет роль, схожую с методиче-
ским сомнением Р. Декарта, и в этом смысле может быть названо своеоб-
разной методикой самоочищения разума.
Таким образом, Бэкон, как и Декарт, начинает с сомнения, которое об-
разует исходную точку науки, а не ее цель. Цель ее — достоверное знание.
Иными словами, сомнение Бэкона, как и декартово сомнение, представля-
ет собой «строительные леса», которые используются в качестве средства
на пути к достижению достоверного знания. Стало быть, как справедливо
заметил К. Фишер, «бэконовское сомнение стремится поколебать не во-
обще основания, а только ложные основания науки, чтобы в человеческом
духе могло быть воздвигнуто прочное знание по образцу мира»41. Оно
предназначалось для того, чтобы убедить в недостоверности всего пред-
шествовавшего познания и необходимости нового знания, зиждущегося на
незыблемом фундаменте.
Понимаемое в качестве методики самоочищения разума бэконово со-
мнение полностью совпадает с декартовым. Но они принципиально рас-
ходятся с точки зрения приложения и направленности очищенного разума:
если чистый ум Декарта оказывается самодостаточным, законодателем
мышления, черпающим всё из самого себя, то очищенный разум Бэкона,
напротив, находится в полной зависимости от природы. «Остается един-
ственное спасение в том, — пишет Бэкон, — чтобы вся работа разума была
начата сызнова и чтобы ум с самого начала никоим образом не был пре-
доставлен самому себе, но чтобы он был постоянно управляем»42. Иначе
говоря, направление очищенного разума Декарта — предвосхищение ума,
Бэкона — истолкование природы.
Для достижения достоверного, истинного знания необходимо предва-
рительно очистить ум от всех понятий, которые были почерпнуты им не
из природы вещей, а из своей собственной природы. По отношению к
предметам эти понятия суть призраки, химеры, идолы. Бэкон выделяет че-
тыре вида идолов, осаждающих человеческий ум: 1) идолы рода; 2) идолы
пещеры; 3) идолы рынка (площади); 4) идолы театра.
Идолы рода коренятся в самой человеческой природе и выражаются в
том, что ум человека, подобно кривому зеркалу, искажает вещи. Идолы
пещеры суть заблуждения отдельного человека, которые проистекают от
особенностей его личных качеств, воспитания, образования, преклонения
перед авторитетами. Идолы рынка порождаются общением людей, привык-
ших некритически и неадекватно применять те или иные имена вещей в со-
ответствии с обычаями, традициями народа, сбивая при этом с толку наш
разум. То есть в данном случае не разум повелевает словами, а слова обра-
щают свою силу против разума. Среди идолов, навязываемых разуму сло-
вами, Бэкон выделяет два рода: одни связаны с именами несуществующих
вещей, другие — с именами существующих вещей, но неясные, плохо оп-
41 Фишер К. История новой философии: Введение в историю новой философии. Фрэнсис
Бэкон Веруламский. М.: ACT, 2003. С. 264.
42 Бэкон Фр. Новый органон II Бэкон Фр. Соч. в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1978. С. 8.
307
ределенные и необдуманно отвлеченные от вещей, т. е. они происходят из
неумелых абстракций. И, наконец, идолы театра: они не врождены и не
проникают в разум тайно, а открыто навязываются людям вымышленны-
ми теориями и превратными доказательствами, корни которых уходят в
софистику, эмпирику и суеверие. Эти идолы помрачают человеческий ра-
зум и скрывают от него природу, а потому они должны быть устранены и
выброшены за борт науки.
Если попытаться в общей форме выразить суть всех этих идолов, то
можно сказать, что, согласно Бэкону, человеческая природа такова, что в
своем мышлении человек склонен опираться на привычные вещи, тради-
ции, на то, что ему кажется легче для усвоения, на авторитеты, которые в
большинстве случаев оказываются ложными. Последнее объясняется тем,
что такого рода мышление, которое по сути своей являет собой образчик
схоластического стиля мышления, отрывается от реального мира: вещей,
’природы.
Среди важнейших причин отставания и неблагоприятного состояния
наук Бэкон прежде всего указывает на тот факт, что наука, в данном случае
естественная философия греков (т. е. натурфилософия) с самого своего за-
рождения в утробе греческой мудрости была бесплодной в делах, т. е. ото-
рванной как от самой природы, так и от жизненных потребностей челове-
ка, умозрительной, отвлеченной, склонной к болтовне.
Другой, не менее важной, причиной является то, что даже в самые
наилучшие для развития науки времена естественной философии уделя-
лось очень мало внимания, между тем как, по словам Бэкона, «именно она
(естественная философия. — И. Ш.) должна почитаться великой матерью
наук»43. К этому следует добавить, что в глазах тех немногих из мыслителей,
кто занимался исследованием природы, естественная философия выглядела
недостойно, ибо она была низведена ими до положения служанки, которая
«помогает в работе медицине и математике»44. Безусловно, такое низкое по-
ложение натурфилософии никак не могло содействовать росту наук, которые
по сути были отделены от своих корней, т. е. не питались больше естествен-
ной философией. А потому, заключает Бэкон, одним из главных условий
дальнейшего прогресса наук должна стать возвращение наук к естественной
философии, возведение последней в статус «матери наук».
Третья причина кроется в ошибочном определении изначально конеч-
ной цели наук: вместо того, чтобы усматривать подлинную цель науки
в «наделении человеческой жизни новыми открытиями и благами»45, в
строгом й непреклонном разыскании истины, большинство ученых зани-
мались поучением или были охвачены желанием прославить свое имя, или
довольствовались изложением чужих мнений. При этом они благоговели
перед древностью, авторитетом великих философов, который служил для
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
43 Бэкон Фр. Новый органон... С. 41.
44 Там же. С. 42.
45 Там же. С. 43.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
ЗОЙ них единственным критерием истины. Таково вкратце содержание крити-
ческой программы Бэкона.
Что касается содержания его позитивной программы «Великого Вос-
становления Наук», то ее можно рассматривать как итог попытки Бэкона
преодолеть недостатки предшествующей ему науки. Следуя этой логике
рассуждений, он предлагает первым делом преодолеть препятствия, стоящие
на пути истинного познания природы. Только очистив разум от порабо-
щающих человеческий ум предрассудков, можно приступать к построению
нового здания науки. Поскольку основной недостаток предшествующей
ему науки Бэкон связывал с ее оторванностью от природы и жизненных
потребностей человека, то отныне истинную цель науки он видит в ее слу-
жении человеческому могуществу, счастью, жизни и практике. Ибо, по его
словам, «человек, слуга и истолкователь природы, столько совершает и
понимает, сколько охватил в порядке природы делом и размышлением»46.
Стало быть, два человеческих стремления — к знанию и могуществу —.
совпадают в одном и том же.
Итак, основную и единственную надежду в деле возрождения наук
Бэкон возлагает на пересмотр и новом установлении наук посредством
опыта, и прежде всего опыта светоносного. Поскольку все неудачи в
практике, по мнению Бэкона, проистекают от незнания причин, то в своем
проекте реформирования наук он делает ставку на светоносные опыты,
которые одни содействуют открытию причин и построению аксиом.
Но опора на один такого рода опыт не может быть надежной в деле
построения нового здания науки: необходим тесный союз опыта и рассуд-
ка. Поэтому из трех возможных путей познания: 1) рационализма («путь
паука»), 2) эмпиризма («путь муравья») и 3) единства рационализма и эм-
пиризма («путь пчелы»), который свободен от недостатков первых двух,
Бэкон делает выбор в пользу третьего пути.
Последний представляет собой как восхождение, так и нисхождение:
сначала восходят к аксиомам, а затем нисходят к практике. Восхождение к
аксиомам должно осуществляться непрерывным образом: от частностей
к меньшим аксиомам (они почти ничем не отличаются от чистого опыта),
затем к средним (они «истинны, тверды и жизненны»), и наконец, к самым
общим (они умозрительны и абстрактны, в них нет ничего твердого). Само
же построение аксиом Бэкон видит возможным на пути индукции.
Таким образом, встав на путь единства опыта и рассудка Бэкон присту-
пает непосредственно к «строительству нового здания», которое он считает
необходимым вести на основе индуктивной методологии, так как она счи-
тается с данными чувств, природой, устремлена к практике и лишь посред-
ством нее возможно «истолкование природы». Дедуктивный же путь по-
строения науки неприемлем потому, что он пренебрегает природой.
Однако выбрав индуктивный способ построения науки, Бэкон не мо-
жет довольствоваться «детской» традиционной индукцией Аристотеля
46 Бэкон Фр. Великое Восстановление Наук И Бэкон Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль,
1977. С. 79.
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
(индукцией путем простого перечисления), поскольку ее выводы основа- 309
ны на недостаточном количестве фактов, притом она всегда строится на
том, что стало привычным, более того, только на фактах положительных,
что и обусловливает ненадежность, недостоверность ее выводов. Взамен
нее Бэкон предлагает так называемую элиминативную индукцию, которая
требует обращать внимание не только на положительные, но и, что важнее
всего, на отрицательные факты. Именно такого рода индукция может
стать ключом к истолкованию природы, поскольку она, во-первых, спо-
собна выводить или порождать аксиомы из опыта; во-вторых, извлекать
новые опыты из аксиом.
В связи с этим следует особо подчеркнуть47 48, что само требование учи-
тывать отрицательные случаи можно рассматривать как «коперниканский
переворот» в методологическом сознании: вопреки всей классической ме-
тодологической традиции, опирающейся на идее достаточного основания
и возможности (абсолютного) достоверного знания, Бэкон, по сути, стоит
здесь на позиции фаллибилизма, предвосхищая своей элиминативной ин-
дукцией будущий принцип фальсифицируемости К. Поппера. Этим, по-
видимому, определяется достоинство его трех знаменитых таблиц, обра-
зующих механизм элиминативной индукции. Суть первой таблицы —
таблицы присутствия, или таблица сущности — сводится к поиску из-
вестных примеров, присущих данной природе. В таблице отсутствия,
или таблице отклонения, напротив, должно представить разуму примеры,
которые лишены данной природы. И, наконец, третья таблица — таблица
степеней, или таблица сравнений — требует представить разуму приме-
ры, в которых исследуемая природа присутствует в большей или меньшей
степени. Это возможно или посредством сопоставления роста и уменьше-
ния этого свойства в одном и том же предмете, или посредством сравнения
его в различных предметах.
Следует заметить, что эти разработанные Бэконом таблицы в дальней-
шем были совершенствованы в середине XIX в. известным английским ло-
гиком и философом позитивистом Дж. Ст. Миллем в его знаменитом уче-
нйи о методах опытного (индуктивного) исследования, содержание кото-
рого образуют следующие методы: 1) метод сходства; 2) метод различия;
3) соединенный метод сходства и различия; 4) метод остатков; 5) метод
**48
сопутствующих изменении .
Итак, истинная индукция Бэкона, которая представляет собой ключ к
познанию природы — это метод опыта, заключающийся в том, что он от-
талкивается от фактов природы и направляется к их причинам, ибо «ис-
тинное знание есть знание причин»49. Иными словами, опыт возвышается
47 К сожалению, в нашей историко-философской и методологической литературе на этот
факт до сих пор практически не обращалось внимания.
48 Подробнее об этом см.: Милль Дж. Ст. Система логики силлогистической и индуктив-
ной. (2-е изд.) М., 1914. С. 351-369.
49 Бэкон Фр. Новый органон... С. 80. «Правильно же построенный метод, — пишет
Бэкон, — неизменной стезей ведет через леса опыта к открытию аксиом». — Там же. С. 45.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
310 от констатации фактов посредством эксперимента и сравнения фактов к
обнаружению закона, основоположения, или аксиомы, по которой дейст-
вует природа. И этот опыт, чтобы быть надежным и гарантом истины дол-
жен предвидеть как можно больше случаев и заблаговременно оградить
себя от опасности отрицательных фактов, принимая их во внимание. Пре-
жде чем выводить свой результат, он должен пытаться отыскать отрица-
тельные факты. Стало быть, единственно надежный путь опыта — поиск
критическим умом отрицательных (противоречащих) фактов. Правда, вы-
полнение этой задачи представляет для человеческого ума определенную
трудность, ибо по природе своей он склонен более поддаваться положи-
тельным доводам, чем отрицательным, между тем как, по словам Бэкона,
«в построении всех истинных аксиом большая сила у отрицательного до-
вода»50. И это очевидно: множество фактов не могут доказать того,
что опровергается одним.
Таким образом, только отрицательные факты могут стать гарантом
против всякого легкомысленного предположения, против легковерной эм-
пирии, против предрассудков. Только критический опыт, делающий ставку
на отрицательные факты, может уберечь науку от заблуждений и предрас-
судков. Простой опыт, ориентированный на поиск положительных фактйв,
не предохраняет человеческое познание от предрассудков, идолов. Еще
менее — ум, предоставленный самому себе, черпающий знания только из
самого себя. И лишь критический опыт, преодолевающий односторонно-
сти простого опыта и самодостаточного разума и соединяющий богатство
опыта с силой разума, способен спасти науку от заблуждений и ошибок.
Стало быть, критический опыт есть «рациональный, мыслящий, разумный
опыт»51. Только в соединении разума и опыта Бэкон видит спасение науки
от всякого рода предрассудков и иллюзий.
Однако даже правильно построенная и истинная индукция не может
гарантировать получение истинного знания. И это прекрасно осознавал
Бэкон. Стремясь свести науку о природе, т. е. естественную философию, к
аксиомам столь же надежным, что и аксиомы математики, английский
мыслитель отчетливо представлял недостатки своей элиминативной ин-
дукции. Одним из главных ее недостатков было то, что, во-первых, для
надежного установления аксиом необходимо было, чтобы индукция ис-
черпывала собой все отрицательные факты, т. е. она должна была гаран-
тировать, что такой факт не обнаружится в будущем. Во-вторых, для на-
дежности полученных индуктивным путем заключений индукция должна
была исключать случайные условия.
Для устранения этих трудностей Бэкон предложил в дальнейшем под-
крепить свой метод индукции рассмотрением «прерогативных инс-
танций», «преимущественных примеров», которые позволяют быстро и
легче различить случайное и необходимое и ухватить как бы с одного
взгляда закон явления. В качестве таких «преимущественных примеров»
50 Бэкон Ф. Новый органон... С. 45.
51 Фишер К. Указ. соч. С. 287.
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
Бэкон приводит двадцать семь, среди которых особо выделяются «примеры зи
креста», или «решающие примеры», «перекрестные инстанции». В них,
по-видимому, можно усмотреть то, что в современной методологии науки
именуют решающим экспериментом.
Но этой совершенствованной индукцией не исчерпывается методоло-
гия Бэкона, поскольку, по его словам, «истинный же метод опыта сначала
зажигает свет, потом указывает светом дорогу: он начинает с упорядочен-
ного и систематического опыта... и выводит из него аксиомы, а из постро-
енных аксиом — новые опыты»52. Стало быть, Бэкон наряду с индукцией,
которая ведет от опыта к аксиоме, допускает и дедукцию, ведущую от акси-
ом к новым опытам. Однако, дедуктивная сторона бэконовской методоло-
гии, которая должна была составить последнюю часть «Нового органона», к
сожалению, осталась не разработанной. О ней можно судить лишь по раз-
бросанным по разным произведениям фрагментам.
Подводя итог осуществленной выше реконструкции методологиче-
ской парадигмы Бэкона, можно выделить ее следующие главные черты:
1) Основное предназначение науки — служение человеку. Она может и
должна служить человеку посредством изобретений (экспериментов).
2) Экспериментальной же наука может стать только посредством точного
познания природы, ее правильного объяснения.
3) Правильное объяснение природы возможно только на пути методиче-
ского опыта, т. е. истинной индукции.
4) Индукция истинна, если она выводит законы, аксиомы из множества
случаев посредством точного и критического сравнения фактов, т. е. по-
средством критического опыта.
5) Опыт же считается критическим, если он ориентирован как на поиск
положительных, так и отрицательных фактов.
6) Для ускорения и облегчения индуктивных выводов следует в первую
очередь исследовать прерогативные (преимущественные) факты.
7) Истинная, или элиминативная индукция должна быть дополнена де-
дуктивным методом, который позволяет выводить из установленных
индуктивным путем законов и аксиом новые опыты (факты).
6. 2.3. Научная программа Р. Декарта
Научная программа Рене Декарта (1596—1650) касается в первую оче-
редь методологических оснований нашего мышления, поэтому ее пра-
вильнее было бы именовать методологической. Основную цель, которую
ставил перед собой Декарт как философ и методолог в деле построения
новой науки и философии, можно сформулировать так: очистить знание
от всех сомнительных и недостоверных элементов. Д ля этого, как извест-
но, Декарт выработал определенное методологическое средство, которое в
истории философии закрепилось под названием декартово сомнение. Оно
призвано снести все здание прежней, традиционной, культуры и отменить
52 Бэкон Фр. Указ. соч. С. 45.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
312 прежний тип сознания, чтобы тем самым расчистить почву для постройки
нового здания — культуры рациональной.
На место прежнего, ренессансного, мышления, для которого была ха-
рактерна насыщенность разнообразным, порой странным фактическим
материалом, поэтически-фантастической чувственностью, случайными на-
блюдениями, неразвитым, непродуманным, непроанализированным и невы-
веренным сенсуализмом, Декарт ставит фундаменталистское мышление,
которое «прочищает» чувственный опыт, рационально его прорабатывает.
Иными словами, предложенный Декартом рационализм состоял в мето-
дичной и экспериментальной проверке чувственных данных, которая могла
бы гарантировать надежность и достоверность нашего знания. Характер-
ная для ренессансного мышления разносторонность и совмещение всякого
рода спорных мнений воспринималась Декартом как разбросанность, от-
сутствие строгости и точности. Последние как раз и должна была обеспе-
чить картезианская фундаменталистская методология, основанная на тре-
бовании поиска надежного (прочного) основания. Таким основанием, по
мнению Декарта, может быть только сам человеческий разум в его внут-
реннем первоистоке, в той точке, из которой он растет сам и который по-
этому обладает наивысшей достоверностью — самосознание. Тем самым
французский философ положил в основу не просто принцип мышления
как объективного процесса, каким был античный Логос, а именно субъек-
тивно переживаемый и сознаваемый процесс мышления, от которого не-
возможно отделить мыслящего. А это значит, что в отличие от античного
рационализма классический новоевропейский рационализм в лице Декар-
та полагает самосознание как необходимый конститутивный момент
мышления, отныне мышление невозможно оторвать от «Я».
Таким образом, в своих поисках надежного основания построения но-
вой рациональной культуры Декарт наталкивается на самосознание, кото-
рое и провозглашается им в качестве основного принципа новоевропей-
ской философии и культуры. По сути философский разум оказался у Де-
карта не только самозаконным, но и законодателем всего, формирующим
из самого себя способом философствования. А это значит, что впервые в
истории философии философия в лице Декарта обрела свою самостоя-
тельность и обратилась на самую себя, стала трансцендентальной, а тем
самым и положила начало подлинного философствования. Именно в этом
смысле Декарта можно считать первым европейским философом, а всю
предшествующую ему философию — протофилософией.
Но величие Декарта как мыслителя определяется не только трансцен-
дентализмом его философии. Еще большее влияние на дальнейшее разви-
тие европейской культуры оказала его фундаменталистская методология,
которая, к сожалению, продолжает оставаться господствующей в совре-
менном методологическом сознании. В своей основе методология фунда-
ментализма исходит из принципа достаточного основания, содержание ко-
торого составляют следующие два момента: 1) поиск архимедовой опорной
точки, фундамента познания, привилегированной инстанции как критерия
достоверности и надежности человеческого знания; 2) процесс обоснова-
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
ния, содержанием которого является сведение определенного утвержде- 313
ния, концепции к достоверному фундаменту — абсолютному принципу,
постулату, аксиоме, догме.
6. 2.4. Атомистическая программа П. Гассенди
Атомистическая программа Пьера Гассенди (1592-1655) выросла из
его попытки обратить взор философов и ученых на природу с целью, следуя
словам Галилея, «прочитать книгу природы». Этим Гассенди противопос-
тавил себя схоластической традиции, которая, по справедливому замеча-
нию Л. Фейербаха, «вместо того чтобы наблюдать природу собственными
глазами смотрит на нее глазами Аристотеля»53. Чтобы свергнуть раз и на-
всегда с «философского престола» Аристотеля, царствовавшего на нем
почти пятнадцать столетий, Гассенди следовало найти ему достойного со-
перника. И он его находит в лице своего учителя, античного мудреца Эпи-
кура, учение которого он хотел подвести под философский онтологиче-
ский фундамент новой науки.
Однако эта реабилитация Эпикура в новых культурно-исторических
условиях не была просто усвоением, воспроизведением эпикурейской фи-
лософии. Гассенди усваивал ее, по меткому выражению Фейербаха, «не
как обезьяна, а как человек, не как жвачное животное, а как самостоятель-
ный мыслитель... Эпикур является лишь исторически исходной точкой
для собственных мыслей Гассенди»54.
Творчески, критически усвоенное атомистическое учение Эпикура по-
лучило свое дальнейшее развитие у Гассенди с учетом новой исторической
и научной ситуации, в частности открытий современной ему физики, и в
полемике с метафизикой и физикой Декарта. Как известно, атомистическое
учение «эпикурейского священника» противостояло корпускулярной теории
Декарта, отождествлявшей материю с пространством и отрицавшей пустоту.
Частицы материи (корпускулы) в картезианской физике мыслились как бес-
конечно делимые и лишенные массы геометрические фигуры, в результате
взаимодействия которых образуется исключающая пустоту среда.
Гассенди же, напротив, отделял материю от пространства и, вслед за
античными атомистами Демокритом и Эпикуром, допускал существова-
ние пустоты. Материю он представлял как совокупность неделимых час-
тиц, атомов, имеющих массу и тяжесть, и взаимодействие которых осуще-
ствляется в пустоте через столкновение и сцепление.
Атомы как первопринципы вещей, или самые первичные, простые тела,
точнее «тельца», бесконечно малы и в этом смысле конечны, неделимы в
силу своей плотности. По своим сущностным свойствам атомы не разли-
чаются, так как они одинаково плотны, одинаково телесны и просты. Но
атомы обладают еще особыми свойствами, которыми они различаются
между собой, именно: величиной (ибо, по словам Гассенди, «если бы ато-
53 Фейербах Л. Ястория философии. Собрание произведений в 3 т. Т. 1. М.: Мысль,
1974. С. 165.
54 Там же.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
314 мы были точками или лишены всякой величины, то из них нельзя было бы
составить тела какого бы то ни было размера»55), формой, или фигурой,
представляющей собой границу величины, и тяжестью, являющейся той
внутренней силой, которая приводит с йеобходимостью в движение атомы.
Тяжесть понимается Гассенди как присущие атомам тяготение, импульс,
энергия. Стало быть, причина движения тел исходит не извне, она заклю-
чена в самих первоначалах, т. е. атомах, точнее в тяжести атомов как пер-
вопричине всякого движения.
Говоря о движении, Гассенди определяет его «лишь как переход с
места на место»56 57 58, «перенесение», «движение перехода», отличая это ме-
ханистическое, по сути, понимание движения от аристотелевского как ка-
чественного изменения. Он различает два вида движения: 1) естественное,
когда атом благодаря своей тяжести движется вниз; 2) отраженное, когда
атом при столкновении с другими отскакивает назад. Причина отраженного
движения заключена как в природе пустоты, которая не может оказывать
сопротивления отскакивающему атому, так и в природе атомов, которые в
силу их чрезвычайной плотности не могут проникать друг в друга и пото-
му при столкновении должны отражаться.
Таким образом, атомы и пустота, неотделимая от них, суть первоприн-
ципы вещей. Именно первопринципы, но не элементы тел, ибо «не атомы
и пустота, но одни лишь атомы суть элементы тел, пустота же служит
лишь местом для их разделения»51.
Атом, как первоначало бытия, трактуется Гассенди в качестве универ-
сального онтологического принципа, что позволяет ему объяснять не
только доступный чувственным восприятиям мир, но и всё мироздание,
Вселенную чисто механистическим путем. Вселенная, состоящая из тел,
которые образованы скоплением атомов, и пустоты, специфическое свой-
ство которой бестелесность и , которая является условием возможности
движения тел, бесконечна, ибо она ничем не отграничена, вне ее ничего
нет. Эту свою мысль Гассенди пытается подтвердить мысленным экспери-
ментом. «Представим себе, — пишет он, — край Вселенной и предполо-
жим, что некто, стоя на этом краю, с большой силой послал стрелу за пре-
делы Вселенной* стрела эта либо полетит, либо не полетит и останется на
месте. Если она полетит, то это значит, что вовне имеется пространство, а,
следовательно, и здесь предела нет; если же она не полетит, то это означает,
что вовне есть нечто препятствующее движению стрелы, и, таким образом,
здесь опять-таки нет предела».
Вселенная одна, бесконечна в пространстве и вечна во времени, не
имеет ни краев, ни центра, не подвержена никаким изменениям. «Вселен-
ная, — по словам Гассенди, — всегда была такой, какая она теперь, и такой
она будет вечно. Ибо нет ничего такого, во что она могла бы превратиться,
55 Гассенди П. Сочинении я в 2 т. T. 1. М.: Мысль, 1966. С. 155.
56 Там же. С. 167.
57 Фейербах Л. Указ. соч. С. 171.
58 Гассенди П. Указ. соч. С. 142-143.
315
лишившись, так сказать, своего характера как Вселенной...»59 Таким об-
разом, Вселенная неподвижна, поскольку вне ее нет никакого пространства,
куда она могла бы двигаться, и неизменна.
Но в силу бесконечного количества атомов внутри Вселенной существует
бесконечное множество видимых миров, которые имеют начало и конец как в
пространстве, так и времени, и подвержены возникновению и уничтожению.
Безусловно, в этих своих рассуждениях Гассенди выступает последователем
не только Эпикура, но и Дж. Бруно, а также и союзником Р. Декарта.
Осуществленная выше реконструкция атомистического учения Гассен-
ди позволяет сделать вывод, что оно создавалось в противовес не только
физике Аристотеля, но и Декарта. Наиболее явное расхождение эпикурей-
ского священника с картезианством обнаруживается в понимании субстрата
бытия. Если у Гассенди атом суть мельчайшее физическое тело, даже такое
свойство атомов, как величина есть качество физическое, а именно: они
неделимы в силу их абсолютной твердости, то корпускулы Декарта — это
геометрическая фигура, математическое неделимое, амера, математическая
точка, не поддающаяся делению из-за отсутствия у нее частей. Таким обра-
зом, в отличие от Декарта, который утвердил в естествознании математиче-
скую физику, Гассенди разводит физику и математику.
Резко расходится с картезианцами Гассенди и в понимании источника
движения. Если, как было показано выше, причину движения он связывал с
самой природой атомов, в частности с имманентными им импульсом, энер-
гией, то Декарт, как известно, источником движения считал бога, который
при сотворении мира вложил в него определенное количество силы.
Кроме того, Декарт отрицал наличие пустоты в природе, понимая по-
следнюю как непрерывный материальный континуум, Гассенди же допус-
кал существование пустоты, пространства, отличного от материи. Правда,
пустота атомистов не была абсолютным ничто, она, по словам отечест-
венного историка науки В. П. Зубова, «оказывалась некоей непрерывной
тончайшей материальной средой»60, получившей в дальнейшем в физике
название эфира.
Место и значение Гассенди в истории классической науки определяет-
ся прежде всего тем, что его атомизм претендовал на статус общей модели
построения не только физического мира, но и мира в целом, включая и
мир живых существ, и сферу духовного. Выступив в качестве унифициро-
ванного единого языка науки, атомизм все явления пытается объяснить
механическим путем. Этим, по-видимому, можно объяснить ту огромную
роль, которую сыграл атомизм в становлении классической науки, в част-
ности, механики61. Дальнейшее свое развитие атомизм Гассенди получил
в научных изысканиях великого голландского механика, физика и математи-
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
59 Гассенди П. Указ. соч. С. 144.
60 Зубов В. IL Развитие атомистических представлений до начала XIX века. М., 1965. С. 40.
61 Исторйки науки (Дж. Бернал, П. Гайденко и др.) прямо указывают на непосредственное
влияние атомизма Гассенди на И. Ньютона, в частности, на трактовку последним атомов и
пустоты.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
316 ка Христиана Гюйгенса (1629-1695) и химика Роберта Бойля (1627-
1691), которые пытались придать атомистической философии математиче-
ский характер.
6. 2.5. Научная программа И. Ньютона
Научная программа Исаака Ньютона (1642-1727) оказалась веду-
щей среди всех остальных программ и примерно с середины XVIII сто-
летия и вплоть до нач. XX в. она, наряду с картезианской программой,
определяла основные ориентиры естественно-научных и философских
представлений.
Свою научную программу Ньютон формулировал на основе четырех
методологических правил, изложенных им в начале третьей книги «Мате-
матических начал...» и именуемых обычно историками науки «правилами
философствования». Эти правила предполагают определенную онтологию,
содержание которой образуют метафизические положения о природе и
структуре Вселенной.
Первое правило гласит: «Не должно принимать в природе иных причин
сверх тех, которые истинны и достаточны для объяснения явлений»62.
В нем не трудно усмотреть сформулированный в свое время У. Оккамом
принцип экономии мышления («бритва Оккама»), требующий создание
простых объяснительных теорий, диктуемых простотой природы: «природа
ничего не делает напрасно... природа проста и не роскошествует излиш-
ними причинами»63. Итак, первое методологическое правило Ньютона оп-
ределяется онтологическим постулатом простоты природы.
С этим правилом связано правило второе: «должно приписывать те
же причины того же рода проявлениям природы»6*. Фактически оно вы-
ражает второй онтологический постулат природы: единообразие природы.
Третье правило: «Такие свойства тел, которые не могут быть ни уси-
ляемы, ни ослабляемы и которые оказываются присущими всем телам, над
которыми возможно производить испытания, должны быть почитаемы
за свойства всех тел вообще»65. Это правило также основывается на онто-
логическом постулате единообразия природы. Последний вместе с онтоло-
гический постулатом простоты природы образуют метафизические основа-
ния методологической парадигмы Ньютона. В качестве фундаментальных,
универсальных свойств тел, которые обнаруживаются экспериментальным
путем, Ньютон называет протяженность, твердость, непроницаемость,
движение, инертность, тяготение. Именно они составляют основание всей
физики.
62 Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М.: Наука, 1989. С. 502.
63 Там же.
64 Там же.
65 Там же. С. 503.
Эти универсальные свойства тел, по Ньютону, устанавливаются посред- 317
ством индуктивного метода, которым определяется содержание последнего
четвертого правила: «В опытной физике предложения, выведенные из со- s
вершающихся явлений помощью наведения, несмотря на возможность |
противных им предположений, должны быть почитаемы за верные или в
точности, или приближенно, пока не обнаружатся такие явления, кото- £
рыми они еще более уточняются или же окажутся подверженными ис- g
ключениям»^. щ
Как видно, все четыре правила философствования имеют индуктивист- з
ский и эмпирический характер, что и определяет особенность ньютонов- |
ского метода. Знаменитый французский математик и астроном П. Лаплас &
суть этого метода выразил в следующей краткой формуле: «Путем ряда ин- Я
дукций подняться от явлений к причинам, а затем от этих причин перейти s
ко всем деталям явлений»66 67. Таким способом последовательно восходят ко к
все более и более широким обобщениям и наконец приходят к общим зако- s
нам, проверяя их либо путем доказательств или непосредственных опытов.
Таковым, по мнению Ньютона, может быть самый надежный метод, руко- «
водствуясь которым можно постичь истину. к
Этот метод получил впоследствии название индуктивистской физики
принципов, противопоставленной картезианской дедуктивной физике моде- ®
лей. Однако акцент Ньютона на опыт и факты в познании физической рё- |
альности — это не отказ его от разума, ибо, хотя познание у него исходит из |
опыта и строится на основе опыта, всё же оно не теряет своей логической q
структуры, создаваемой разумом. В «физике принципов» разум конструирует н
фундаментальные понятия путем простого обобщения наблюдений. Глубоко 40
заблуждаются те, кто считает возможным непосредственно выводить фунда-
ментальные понятия и законы из фактов. На это особое внимание обращал
Эйнштейн в своих методологических размышлениях. Так, в одной из его
статей читаем: «Всякая попытка логического выведения основных понятий и
законов механики из элементарного опыта обречена на провал»68.
Как мне представляется, эта мысль Эйнштейна была вполне очевид-
ной и для Ньютона69, о чем свидетельствует метафизическая составляю-
щая его методологической парадигмы. Как это ни парадоксально, но ду-
мается, что духом метафизичности пронизана прежде всего его широко
известная методологическая сентенция «гипотез я не измышляю». Уже
стало чуть ли не азбучной истиной для большинства рассматривать ее как
свидетельство неприятия великим физиком метафизики70.
66 Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М.: Наука, 1989. С. 504.
67 Лаплас П. Наложение системы мира. М.: Наука, 1982. С. 392.
68 Эйнштейн А. О методе теоретической физики // Эйнштейн А. Собрание научных тру-
дов. Т. 4. М.: Наука, 1967. С. 182.
69 Сам Эйнштейн, правда, полагал, что «Ньютон был еще убежден в том, что основные
понятия и законы его системы происходят из опыта. Его слова „hypotheses non fingo“ можно
понять в этом смысле». — Эйнштейн А. Указ. соч. С. 183.
70 Вспомнить хотя бы французских просветителей, которые в угоду своей идеологии уп-
рощенно представили метод Ньютона, в основу которого лег их известный девиз: «Физика,
берегись метафизики!»
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
318 Как известно, эта сентенция была высказана Ньютоном в связи с об-
суждением природы тяготения: «Причину же... свойств силы тяготения я
до сих пор не мог вывести из явлений, гипотез же я не измышляю. Всё же,
что не выводится из явлений, должно называться гипотезою, гипотезам
же метафизическим, физическим, механическим, скрытым свойствам, не
место в экспериментальной философии. В такой философии предложения
выводятся из явлений и обобщаются помощью наведения»71.
Следует сразу отметить, что Ньютон использовал слово «гипотеза»
весьма нечетко, неопределенно, оно содержит целую гамму значений: пра-
вила, начала, аксиомы, законы. Но имея в виду общий контекст «Начал»,
можно предположить, что под гипотезой здесь подразумевались фундамен-
тальные посылки или фундаментальные положения развиваемой им тео-
рии. О правомерности этого предположения свидетельствует следующее
определение Ньютоном гипотезы: «...слово „гипотеза" применено мною
здесь только для того, чтобы обозначить предложение, которое не есть яв-
ление и которое ни из какого явления не выведено, а лишь принято или
предположено без всякого экспериментального доказательства»72.
Наряду с этим историки науки выделяют у Ньютона и второй смысл
этого термина, понимая его как некоторую фикцию, недоказуемое предло-
жение. По-видимому, такой смысл Ньютон вкладывал, говоря о недопус-
тимости физических, механических гипотез, применение которых ведет к
неправильной интерпретации его столпа механики — теории всемирного
тяготения.
Безусловно, методологическая сентенция Ньютона была направлена в
первую очередь против картезианцев, которые в поисках физического суб-
страта, не обращаясь в должной мере к опыту, по словам Р. Котса, автора
предисловия ко второму изданию ньютоновых «Математических на-
чал.. .», «предоставляют себе право допускать какие им вздумается неве-
домые виды и величины частиц... они предаются фантазиям, пренебрегая
истинною сущностью вещей, которая, конечно, не может быть изыскана
обманчивыми предположениями...»73.
Кроме того, острие этой сентенции представляло смертельную опас-
ность и для гипотез о «скрытых» качествах, принятых в алхимии, а также и
для механических гипотез, которые ведут к изъятию Бога из Вселенной. Но
следует ли из этого, что Ньютон был вообще против всяких гипотез?
Называя свое исследование математических оснований физики «экспе-
риментальной философией», Ньютон этим, конечно, подчеркивал эмпири-
ческий, опытный характер источника физического знания. Но данное об-
стоятельство, разумеется, не исключает возможность опираться при этом и
на определенные метафизические принципы, к которым, как известно,
Ньютон не в меньшей степени апеллировал, чем, например, его главный
71 Эйнштейн А. Указ. соч. С. 662.
72 Цит. по: Койре А. Очерки истории философской мысли. С. 183.
73 Ньютон И. Указ. соч. С. 5.
319
оппонент рационалист Декарт. Подлинные же гипотезы, допускающие экс-
периментальную проверку, великий физик не только допускал, но и считал
необходимой составляющей процесса познания. Такого рода гипотезы он
вводил в физику не иначе, как в «виде предположений, коих справедли-
74
вость подлежит исследованию» .
Несмотря на все усилия, Ньютону не удалось избежать гипотез мета-
физического порядка, о чем свидетельствует тот факт, что картезианцы и
атомисты, безусловно, вполне обоснованно критиковали великого физика
за его допущение «скрытых качеств и сил» при объяснении таких столпов
классической механики, как сила тяготения, абсолютное пространство, аб-
солютное время и абсолютное движение. В частности, во всемирном тяго-
тении они усмотрели попытку Ньютона возродить те мистические свойства,
которые были изгнаны из физики Декартом.
Осознав невозможность объяснить первопричину, природу тяготения
механическим путем, т. е. средствами механики, Ньютон выносит реше-
ние этого вопроса, впрочем, как и поиск ответов на вопросы о первопри-
чинах иных явлений, природе физических сил в сферу немеханическую, а
именно метафизики. Не считая тяготение скрытым качеством, скрытой
причиной, поскольку явления показывают, что эта причина существует на
самом деле, Ньютон всё же полагает невозможным дать этой истинной ко-
нечной, «простейшей причине» механическое объяснение, ибо «если бы
таковое существовало, то эта причина не была бы простейшею»74 75. Стало
быть, объяснение ей следует искать за пределами механики, т. е. в сфере
метафизики, а именно: сила тяготения проистекает от бога.
Итак, тяготение как не физическая (механическая), а метафизическая
причина допускается Ньютоном как неоспоримый факт на основании на-
блюдаемых явлений, описываемых законами механики, на основании об-
щего факта, к которому он пришел путем ряда индукций. Законы механи-
ки Же есть не что иное, как законы, «которыми великий творец установил
прекраснейший порядок сего мира»76. Задача физика как раз и состоит в
том, чтобы «считать» эти законы, вложенные Богом в природу и написан-
ные «корпускулярными буквами», которые связаны математическим спо-
собом и соединение которых регулируется законами движения и законом
всемирного тяготения. Именно в законах природы, выражающих собой
изящнейшее строение мира, его простоту и стройность, Ньютон усматри-
вает величайшую мудрость и благость всемогущего творца. Таким уни-
версальным, божественным законом природы у великого физика оказыва-
ется закон всемирного тяготения как «самый великий закон вселенной»
(П. Лаплас), ибо он вполне достаточен для объяснения движений всех тел,
как небесных, так и земных. Впрочем, до написания «Начал...» аналогич-
ную роль у Ньютона играла гипотеза всемирного эфира, от которой он так
и не смог окончательно отказаться.
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
74 Ньютон И. Указ. соч. С. 5-6.
75 Там же. С. 13.
76 Там же. С. 13.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
320 Что касается понятий абсолютного пространства, абсолютного време-
ни, абсолютного движения, этих, по выражению Маха, «концептуальных
чудовищ», то за ними, как известно, в конечном итоге также стоит Бог в
качестве основной философской предпосылки ньютоновской механики.
Абсолютное пространство Ньютона — это и есть «чувствилище Бога», в
котором он «видит», «прозревает» и «понимает» все вещи. Вводя в свою
научную конструкцию абсолютное пространство, Ньютон тем самым вво-
дит в физику ту самую «гипотезу», которая не может быть доказана одни-
ми только средствами механики. Напротив, она суть метафизическая
предпосылка, на которой зиждется его физическая теория.
Бог Ньютона как «властитель вселенной» присутствует везде и всегда,
он вездесущ по своей сущности, «в нем всё содержится и всё вообще дви-
жется»77. Всё разнообразие вещей, по Ньютону, может происходить лишь
от мысли и воли Бога, необходимо существующего. Познается же «Пове-
литель вселенной» «по премудрейшему и превосходнейшему строению
вещей и по конечным причинам»78 79. И хотя планеты и кометы постоянно
обращаются, следуя определенным законам, и продолжают оставаться на
своих орбитах по законам тяготения, всё же, по словам Ньютона, «получить
первоначальное расположение орбит лишь по этим законам они совер-
шенно не могли... Такое изящнейшее соединение Солнца, планет и комет
не могло произойти иначе, как по намерению и по власти могущественно-
79
го и премудрого существа» .
Это место и роль Бога в физической картине мира Ньютона можно было
бы определить скорее как деизм, нежели теизм. Правда, деизм у него особого
типа. Если традиционный деизм допускает однократное вмешательство Бога
по устроению мира в соответствии с вложенными им в природу законами и
при этом предполагается, что мир неизменно строго будет следовать этим за-
конам, то Ньютон считал, что вмешательство Бога не может быть однократ-
ным, так как «из закона тяготения вытекает, что в конце концов орбиты не-
бесных тел изменятся и для восстановления небесного порядка потребуется
новое вмешательство бога»80. На эту своеобразную позицию Ньютона, ста-
вящую под удар традиционный теизм, туг же отреагировал Лейбниц, кото-
рый в своем письме к принцессе Уэльской писал о Ньютоне: «Г. Ньютон и
его последователи... придерживаются довольно странного мнения о дейст-
виях Бога. По их мнению, Бог от времени до времени должен заводить свои
часы, иначе они перестали бы действовать. У него не было достаточно пре-
дусмотрительности, чтобы придать им беспрерывное движение. Эта машина
Бога, по их мнению, так несовершенна, что от времени до времени посред-
ством чрезвычайного вмешательства он должен чистить ее и даже исправ-
лять, как часовщик свою работу; и он будет тем более скверным мастером,
чем чаще должен будет изменять и исправлять ее»81.
77 Ньютон И. Указ. соч. С. 660.
78 Там же. С. 661.
79 Там же. С. 659.
80 Кузнецов Б. Г. Ньютон. М.: Мысль, 1982. С. 135.
81 Лейбниц Г Сочинения в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1982. С. 430.
321
Из всего вышесказанного можно заключить, что метафизические убеж-
дения играли значительную роль в научных изысканиях Ньютона. Принятие
им трех метафизических абсолютов — пространства, времени и движения —
и гипотезы тяготения позволили ему сформулировать три фундаментальных
закона механики, с помощью которых можно понять законы всех явлений, а
вера в вездесущего Бога сделала возможным преодолеть плоский эмпиризм
й узкий рационализм современной ему науки и построить, по словам Койре,
«свой мир как систему сил, для которых натуральная философия должна
была установить математические законы, установить посредством индук-
ции, а не с помощью спекуляции. И всё это потому, что наш мир был создан
посредством одной только воли божьей»82.
Безусловно, привлечение Ньютоном в свою физическую конструкцию
метафизических гипотез и предпосылок при обсуждении физической при-
роды сил, особенно вопроса о природе тяготения, гипотезы всемирного
эфира, основных понятий механики — абсолютного пространства, абсо-
лютного времени и абсолютного движения, которые на самом деле в его
понимании оказываются по сути понятиями метафизическими, так как они
не относятся непосредственно к опыту83, оставляют впечатление какой-то
неуверенности, недосказанности, неопределенности. Манера и вызываю-
щий тон его некоторых утверждений в отношении природы и причины тя-
готения, гипотезы мирового эфира, с которыми сталкивается читатель на
последней странице «Общего поучения» второго издания «Начал», свиде-
тельствуют о некоторой драматичности его мышления. Всё это, разумеется,
никак не увязывается с замыслом Ньютона «заключить все проявления
Вселенной в единую, придуманную им жесткую схему»84, создать образ и
идеал естествознания как знания точного и строгого.
Более того, можно даже сказать, что его «экспериментальная филосо-
фия», ставившая перед собой задачу изъять из науки всякий «метафизиче-
ский хлам» и на основе опыта и эксперимента создать точную и строгую
науку, в конечном итоге терпит крах, бьет мимо цели, ибо, как было пока-
зано выше, великому физику так и не удалось обойтись в своих научных
изысканиях без метафизических гипотез, предпосылок и проблематичных
утверждений. Не случайно уже в конце своей жизни, когда ему казалось,
что он разгадал тайну мира, ключ к которой он нашел в фундаментальной
основе своей механики, из которой, по словам А. Эйнштейна, «с помощью
математического мышления можно было придти к количественно согла-
сующемуся с опытом описанию широкой области явлений»85, Ньютон гре-
зил о несбывшемся: он вдруг ощутил себя играющим с камешками на бе-
регу моря мальчиком, перед которым простирался «великий океан так и
непознанной истины».
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
82 Лейбниц Г Сочинения в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1982. С. 246.
83 Введение этих понятий противоречило стремление Ньютона представить свою науч-
ную конструкцию как систему, вытекающую с необходимостью из опыта.
84 Карцев В. П. Ньютон. М.: Молодая гвардия, 1987. С. 217.
85 Эйнштейн А. Исаак Ньютон // Эйнштейн А. Собрание научных трудов T. 4. М.: Наука,
1967. С. 78.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
322 Не менее важной составной частью методологической парадигмы
Ньютона была его величайшая гениальная интуиция, которая позволяла
ему различать в вещах заключенные в них принципы. В частности эта ин-
туиция позволила Ньютону распознать в падении тел принцип всемирного
тяготения.
Становление научной программы И. Ньютона осуществлялось в ходе
острой полемики, с одной стороны, с картезианцами (особенно с Декартом)
и Г. Лейбницем, с другой — с атомистами в лице прежде всего Хр. Гюйгенса.
Свое завершение она нашла в его главном труде «Математические начала
натуральной философии», который великий французский математик и ме-
ханик Ж. Л. Лагранж назвал «величайшим произведением человеческого
ума», зйаменитый французский математик и астроном П. Лаплас, про-
званный своими современниками «французским Ньютоном», — «памят-
ником глубины гения, открывшего нам самый великий закон вселенной»86,
а отечественный историк науки Б. Г. Кузнецов — «евангелием науки».
В этом фундаментальном труде Ньютон фактически подвел итог сто-
летнего развития естествознания. Хотя книга и кажется мало доступной
для читателя87, всё же уже со школьной скамьи в духовную плоть каждого
из нас впитались ньютоновы три знаменитых закона механики и закон
всемирного тяготения как «самый великий закон вселенной» (П. Лаплас).
Вместе с тем это был, по словам А. Эйнштейна, «дедуктивный труд, ис-
ключительный по своей грандиозности», я бы добавил «и простоте», так
как Ньютон сумел своим гениальным, проницательным умом и тонким
искусством производить опыты и подвергать их вычислению, найти ключ
к тайне мироздания посредством простого и, можно даже сказать, очевид-
ного факта, что «причина движения небесных тел тождественна столь
привычной нам из повседневной жизни силе тяжести»88. Иными словами,
он свел в единую систему законы природы и показал, что все движения, с
которыми сталкивается человек во Вселенной — от приливов до движе-
ний небесных тел, определяются одной-единственной силой, названной
им тяготением. Если какое-либо явление не подчиняется принципу все-
мирного тяготения или противоречит ему, значит допущены ошибки в на-
блюдениях или наблюдения неверно истолкованы. Итак, тайна мироздания
скрыта в формуле всемирного тяготения. Именно в этой простоте исход-
ных предпосылок и заключены сила и величие ньютонова метода. Именно
86 Лаплас Ц. Изложение системы мира. М.: Наука, 1982. С. 302.
87 В предисловии к русскому переводу «Начал» академик А. Н. Крылов упоминает об
анекдоте, который существовал во времена Ньютона среди студентов Кембриджа. Встречая
великого физика, они говорили: «Вот идет человек, написавший книгу, в которой ни он сам,
ни кто другой ничего не понимает». На трудность «Начал» обращал внимание и Вольтер, когда
писал: «Очень мало кто в Лондоне читает Декарта, труды которого действительно утратили
свою пользу, но мало кто читает также Ньютона, ибо надо обладать большой ученостью,
чтобы его понимать». Вольтер. Философские письма // Вольтер. Философские сочинения.
М.: Наука, 1988. С. 133.
88 Эйнштейн А. Механика Ньютона и ее влияние на формирование теоретической физики И
Эйнштейн А. Указ. соч. С. 84.
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
открытием универсальности тяготения можно объяснить успехи и триумф 323
ньютоновской механики.
В «Началах», представляющих «первую всеобъемлющую гипотетико-
дедуктивную систему механики», Ньютон, будучи великим систематиза-
тором, предложил научному сообществу новую исследовательскую про-
грамму, ядро которой образует единая концепция универсума: объяснить и
описать как движение земных, так и небесных тел можно на основе прин-
ципа тождественности силы тяжести и силы всемирного тяготения. В ре-
зультате все физические явления сводились к массам, подчиняющимся за-
конам механики, и закону тяготения. Этим законам подчиняется движение
всех небесных тел, происходящее под действием сил взаимного притяжения,
которое есть, по меткому выражению Вольтера, «великая движущая пружи-
на всей природы»89. Тем самым благодаря своей исключительной изобрета-
тельности находить математические и физические доказательства и будучи
искусным мастером производить опыты, Ньютону удалось сформулировать
элементарные законы, определяющие ход всех природных процессов с вы-
сокой степенью полноты и точности. Более того, стало очевидным, что ход
этих процессов осуществляется с «необходимой закономерностью, которую
можно было бы сравнить с ходом часов»90 91, т. е. весь мир в целом подчинен
строгим причинным закономерностям. Открытие строгой причинности
Эйнштейн назвал «наиболее глубокой чертой учения Ньютона»9.
После этого открытия мир предстал как вселенский механизм, в котором
движение всех его составляющих напоминает громадный часовой меха-
низм: все его движения подчинены жесткой, строгой, однозначной детер-
минации, а потому в любой момент времени посредством фундаменталь-
ных законов механики и закона тяготения можно строго и точно рассчитать
движение любого небесного и земного тела.
Поскольку в механике отвлекаются от качественного изменения тел,
изучение механических процессов было сведено к точному математиче-
скому их описанию. Для этого достаточно задать координаты тела и его
скорость. В результате всего этого мир предстает как порядок и гармония,
как упорядоченный мир, в котором все тела связаны простым законом
притяжения. Стало быть, ньютоновский универсум объединен всемирным
законом тяготения, «богом тяжести», как его назвал Адам Смит. Но не
следует забывать, что на самом деле за этим космическим порядком, бес-
численными взаимосвязями стоит замысел премудрого существа, вло-
жившего в мироздание свои законы. Заслуга Ньютона как ученого как раз
и состояла в том, что он сумел «считать» эти законы с природы, по праву
носящие сегодня его имя.
Формулировка законов механики предполагала введение таких фун-
даментальных физических понятий, как масса, инерция, сила, состояние,
89 Вольтер. Указ. соч. С. 141.
90 Эйнштейн А. К 200-леию со дня смерти Исаака Ньютона // Эйнштейн А. Указ. соч. С. 90.
91 Эйнштейн А. Письмо в Королевское общество по случаю 200-летия со дня рождения
Ньютона // Эйнштейн А. Указ. соч. С. 94.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
324 покой, движение, абсолютное пространство, абсолютное время и абсо-
лютное движение. Если большинство этих понятий казались Ньютону
взятыми непосредственно из опыта, то вряд ли он мог найти нечто в опы-
те, что соответствовало бы последним трем абсолютам. Не случайно
именно они стали объектом критики со стороны противников ньютониан-
ства. Да и самому Ньютону, по выражению Эйнштейна, «они доставляли
92
неприятное чувство» , но он не мог от них отказаться, так как они высту-
пали у него в качестве философской предпосылки трех законов механики.
Кроме того, эти понятия были необходимы ему для определения важней-
шего понятия его физики — понятия силы.
Своим пониманием трех метафизических абсолютов — абсолютного
пространства, абсолютного движения и абсолютного времени — Ньютон
противопоставляет себя Декарту, который, как уже отмечалось, отождест-
вив материю и пространство (протяженность) фактически изъял из своей
физической конструкции Бога, которому не нашлось места в заполненном
материей пространстве. Из-за этого Ньютон даже обвинял Декарта в ате-
изме. Ньютон же, введя понятие абсолютного пространства, полностью
отграничил его от материи, оно оказалось пространством пустым, ничем
не заполненным. Но всё же пустое пространство — это не ничто, потому
что у человека есть ясная и отчетливая идея пространства, существование
которого проистекает с необходимостью от самого Бога. Стало быть, пус-
тое пространство, пустота — это место действия бога, присутствие. По
этому поводу Ньютон вопрошал: «Разве не свидетельствуют... явления
природы о том, что существует некое бестелесное, разумное бытие,
присутствующее повсюду, которое в безграничном пространстве, как в
своем чувствилище, видит, различает и постигает всё самым глубоким и
совершенным образом?»92 93
То же самое можно сказать и о времени. Абсолютное время, которое
течет без связи с чем-то внешним, не может быть ни мерой движения, ни
длительностью вещей, процессов. Если бы мир не существовал, то время,
точнее длительность всё равно бы была. Длительностью чего? Бога.
Итак, пространство, равно как время и движение оказываются у Ньютона
весьма реальными. Их реальность ощутима их реальными последствиями.
Так, реальность движения позволяет отличить движение в пространстве
от покоя. Абсолютное движение есть не смена позиции по отношению к
другим телам, а смена мест в неподвижном, неизменном и независимом от
тел пространстве. Причина, вызывающая абсолютное движение, — сила,
приложенная к телу. Она есть причина реального движения. А реальное
движение — это движение в абсолютном пространстве.
Разделив, отграничив пространство и материю, Ньютон фактически
утверждает реальное существование абсолютного пространства, которое
оказывается своеобразным «вместилищем» всего, что существует в физи-
ческом мире, своего рода «ящиком», объемлющим собой все существующее.
92 Эйнштейн А. О методе теоретической физики... С. 183.
93 Цит. по: Вольтер Ф. М. Основы философии Ньютона И Вольтер. Указ. соч. С. 280-281.
325
Понимаемое таким образом пространство оказывается не связанным пря-
мо и существенным образом с материей. Очевидно, что мир существует в
пространстве, как и во времени, но если бы не было мира, пространство
всё-таки было бы, это было бы пространство бога.
Фактически здесь речь идет о новом, сущностном, особом свойстве
пространства. Таковым у Ньютона является активность, именуемая им
«чувствилищем бога», в котором оно, всемогущее и вездесущее существо,
прозревает все вещи насквозь и постигает их совершенным образом.
Эта антикартезианская направленность основных метафизических по-
нятий, понятий — абсолютов Ньютона свидетельствует о том, что противо-
стояние Ньютона и Декарта, как самых значительных в науке XVII в. фигур,
было скорее противостоянием двух философов, нежели физиков-ученых:
они исходили из противоположных метафизических посылок. В научном же
плане их программы принципиально не отличались. К декартовским свой-
ствам тела — протяженности, фигуре и движению — Ньютон добавил еще
одно свойство — силу, названную им силой тяготения. Но это свойство
оказалось решающим в его теоретической конструкции, поскольку этой си-
лой наделены все тела, как на Земле, так и во Вселенной. «Подобно тому,
как нельзя представить себе тело, которое бы не было протяженным, под-
вижным и непроницаемым, так нельзя себе представить и тело, которое бы
не было тяготеющим, т. е. тяжелым» — пишет в предисловии к ньютоновым
«Началам...» Роджер Котс94.
Одним из важнейших аспектов полемики Ньютона с картезианцами
был вопрос о природе силы тяготения. Картезианцы, как уже отмечалось,
отвергали притяжение, т. е. действие силы на расстоянии, как скрытое ка-
чество. Ньютон же, постоянно подчеркивая, что не знает причину, приро-
ду силы тяготения, допускал ее существование на основании возможности
наблюдать последствия действий этой неведомой ему причины на при-
родные явления. Кроме того, существование притяжения подтверждается
опытным, экспериментальным путем.
Господство этой силы проявляется во всей природе: она — единственная
причина природных явлений и процессов. Как активнейшее и действую-
щее начало она сообщает всем телам тяготение друг к другу: в отношении
небесных тел эта сила действует обратно пропорционально квадратам
расстояний до центра их движения и прямо пропорционально их массам.
Вместе с тем притяжение является причиной сцепления тел, их устойчи-
вости.
В целом она объединяет, соединяет всё в мире и поддерживает его су-
ществование.
Поскольку природа и причина тяготения остались для Ньютона физи-
ческой тайной, ключ к разгадке которой он нашел по ту сторону механи-
ческой причины, т. е. в метафизике, то притяжение должно быть исключено
из состава элементов физической конструкции.
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
94 Ньютон И. Математические начала... С. 12.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
326 Осуществленная выше реконструкция научной программы Ньютона
дает мне основание заключить, что для ее адекватного понимания следует
иметь в виду тот общий фон, контекст, в котором она создавалась и разви-
валась. При этом важно иметь в виду, учитывая особенно дальнейшую
судьбу идей Ньютона в истории науки, что на самом деле за всей эмпири-
ко-математической, физической конструкцией Ньютона стояла метафизи-
ческая гипотеза, — вера в вездесущего и премудрейшего существа — ко-
торая использовалась в качестве «строительных лесов» при воздвижении
здания классической механики. Подобно тому, как при завершении строи-
тельства эти «леса» убирают и перед человеческим взором предстает
лишь одно законченное здание, в таком же «голом», чистом виде, очищен-
ной от «метафизического хлама» предстала перед научными кругами кон-
ца XVII и особенно на протяжении всего XVIII столетий ньютоновская
механика. Именно этим обстоятельством, по-видимому, можно объяснить
сложившийся в истории науки образ Ньютона-ученого эмпирика, экспе-
риментатора и индуктивиста.
Но еще в большей степени формированию такого образа способствова-
ли вначале ученики и последователи Ньютона, а затем проводники и идео-
логи ньютонианства, среди которых самыми активными оказались фран-
цузские просветители. Именно они, ухватившись за методологическую
сентенцию Ньютона: «гипотез я не измышляю», развили ее в известный
лозунг: «Физика, берегись метафизики!» и направили все свои усилия,
предвосхитив тем самым будущих позитивистов, на изъятии из науки ме-
тафизики и превращении последней в методологию.
В истории науки XVIII век обычно характеризуют как век острой
борьбы между картезианцами и ньютонианцами. Однако в ходе этой борьбы
и дальнейшего развития науки всё более выявлялись единство и общность
идей Декарта и Ньютона. Этому во многом способствовала классическая
атомистика, соединившая корпускулярную физику Декарта и монадоло-
гию Лейбница. А в качестве общего плацдарма, на котором осуществлялся
этот синтез, выступило ньютонианство. Но само оно смогло выполнить эту
синтетическую функцию лишь после того, как вышло за рамки физической
науки и науки как таковой и было возведено в статус философии и общей
методологии науки.
Эта трансформация идей Ньютона за рамки механики осуществлялась
в первую очередь благодаря деятельности Вольтера, у которого «классиче-
ская механика стала явным элементом цивилизации»95. Очевидная для на-
учных кругов времен Ньютона мысль об абсолютной сводимости законов
природы к законам классической механики в XVIII в. была обобщена и
перенесена на социальную сферу. В социальной философии французских
мыслителей А. Сен-Симона и Ш. Фурье социология превращалась в соци-
альную физику, методологическим основанием которой явилась механика
Ньютона. Так, Фурье утверждал, что в обществе действуют те же самые
законы механики: подобно тому как во Вселенной тела стремятся друг
95 Кузнецов Б. Г. Ньютон. С. 150.
327
к другу согласно законам всемирного тяготения и притяжения, в человече-
ском обществе люди стремятся друг к другу по законам притяжения и от-
талкивания по страстям. Сен-Симон же выдвинул идею о необходимости
объединить усилия философов и естествоиспытателей для создания новой
философской системы, представляющей собой экстраполяцию ньютоно-
вой механики на всю сферу человеческих знаний.
Чем же можно объяснить грандиозный успех, триумф классической
механики, чем она очаровала европейские умы в классическую эпоху? Ду-
мается, что своей грандиозностью, всеобщностью, завершенностью и, что
самое важное, рациональной простотой, в которой новоевропейские уче-
ные усматривали единственную цель науки. В классической науке ньюто-
нова механика была единственной фундаментальной теорией, полностью
отвечавшей критериям «внешнего оправдания» и «внутреннего совершен-
ства». Такими достоинствами как раз обладал самый всеобщий закон при-
роды — закон всемирного тяготения. Во-первых, он находился в строгом
согласии с результатами явлений; во-вторых, содержал минимальное число
допущений, предположений, посредством которых объясняется макси-
мально предельная предметная область, каковой являются все физические
явления, как небесные, так и земные. Лаплас, говоря об этом преимуществе
закона всемирного тяготения, писал: «Сама природа содействовала улуч-
шению астрономических теорий, созданных исходя из принципа всемирно-
го тяготения. По-моему мнению, это одно из самых сильных доказательств
истинности этого удивительного принципа»96.
Кроме того, достоинство этого закона состоит в том, что он связал все
явления, кажущиеся на первый взгляд столь разрозненными, в единую
систему. Нет ни одного явления, которое нельзя было бы подвести под
закон тяготения. Другим его преимуществом является точность, дости-
гаемая им в силу своей простоты и всеобщности, а также возможности
производить вычисления, достоверность которых подтверждается на-
блюдениями.
После победы ньютонианства Ньютон превратился в символа классиче-
ского идеала науки, символическую фигуру истинного гения классической
науки, которая прочно установила физику на ее собственных основаниях.
В конце XVII в. в аналитической механике Лагранжа и небесной механике
Лапласа ньютоновская теория достигла окончательного завершения, столь
полного, что Лаплас смог с гордостью заявить, что его «система мира» не
оставила ни одной нерешенной астрономической проблемы. А Лагранж с
некоторой грустью и завистью отмечал, что ученым дан всего один «уни-
версум» и Ньютон счастливчик, уже успел его объяснить. Так, к концу
XVIII в. Ньютон превратился в автора нового, научного «евангелия», «На-
полеона (научной) мысли», как назвал его однажды А. Уайтхед. По словам
И. Пригожина и И. Стенгере, «в глазах Англии XVIII в. Ньютон был „но-
вым Моисеем“, которому бог явил свои законы, начертанные на скрижа-
лях... вся английская нация торжественно отмечала небывалое событие:
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
96 Лаплас П. Изложение системы мира. С. 222.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
328 человек впервые открыл язык, на котором говорит (и которому подчиняет-
ся) природа»97.
Можно даже сказать, что к этому времени естествоиспытателями ов-
ладела мысль о «конце физики». Отныне физики могли с гордостью зая-
вить, что им удалось выполнить наказ Галилея «прочитать великую книгу
Природу», а тем самым физика как наука есть «законченная книга или
книга, близкая к завершению»98. Они были глубоко убеждены в том, что
вся физика сводится к решению механических задач и что все разнообразие
явлений можно уложить в систему уравнений. Более того, у них не было
ни капли сомнения в том, что Ньютон окончательно завершил построение
здания физической науки, заложив под него такой надежный, незыблемый
фундамент, что какие бы открытия в дальнейшем не были сделаны в фи-
зике, они никак не затронут ее основания. После Ньютона сложилось
твердое убеждение в том, что основы физики окончательно установлены.
По словам Эйнштейна, «о том, что может возникнуть потребность в ко-
ренной перестройке фундамента всей физики, никто не думал»99. Об
окончательной победе ньютоновской науки возвестил всему миру Вольтер
в своем предисловии к французскому переводу «Начал» в форме следую-
щего приговора: «Всё, что представлено здесь как начала, действительно
заслуживает этого названия, ибо они суть первопричины природы, ранее
неведомые, и, не зная их, теперь никто не может претендовать на звание
физика»100.
Но насколько оправданной и надежной оказалась вера абсолютного
большинства ученых во всесилие и незыблемость классической механи-
ки? Время, как говорится, всё расставило на свои места. Уже во второй
половине XIX в. на ясном, чистом небосводе классической науки появи-
лись первые грозовые тучи — предвестники начала «вечерней зари» (за-
ката) эры классической науки и начала «утренней зари» (восхода) эры
науки неклассической, начала новых коллизий в науке.
Однако научное творение Ньютона и его последователей было столь
грандиозным и изящным, что понадобился еще не один десяток лет, пре-
жде чем величайшие научные умы конца XIX и нач. XX вв. осознали факт
того, что потенциал классической науки и методологии, и в целом класси-
ческого стиля мышления в объяснении только недавно открытого нового
физического мира — микромира, а также электромагнитных явлений и те-
пловых процессов — исчерпан. Даже творцы современной (неклассиче-
ской) науки М. Планк, А. Эйнштейн, Луи де Бройль, Э Шредингер уже по-
сле создания своих теорий продолжали мыслить категориями Ньютона.
Вспомнить хотя бы известную фразу Эйнштейна, сказанную им в пись-
ме к М. Борну в связи с формулировкой в квантовой теории соотношения
97 Пригожин И., Стенгере И. Порядок из хаоса. М.: Прогресс, 1986. С. 69.
98 Там же. С. 125.
99 Эйнштейн А. О современном кризисе теоретической физики И Эйнштейн А. Собрание
научных трудов в 4 т. Т. 4. М.: Наука, 1967. С. 55.
100 Цит. по: Койре А. Очерки истории философской мысли. С. 208.
6.2. Основные научные традиции и программы Нового времени
неопределенностей: «Я убежден, что он (Бог. — И. Ш.) не играет в кос- 329
ти».. Ты веришь в Бога, играющего в кости, а я в Совершенную Законо-
мерность чего-то объективно должного существовать в мире» 01. И в эту
«главную шутку», которую сыграл с людьми неистощимый на загадки Бог,
величайший физик мира так и не смог поверить до конца своей жизни.
Ему было очень трудно и горько примириться с окончательным отказом от
классической строгой причинности.
Несмотря на то различие, которое существует между рассмотренными
выше научными программами, все они пронизаны духом рационализма101 102
и механицизма. Именно они и образуют философские основания класси-
ческой философии и науки, основу классического стиля философствова-
ния. Толчком к его формированию послужили, как было показано выше,
Секуляризация традиционной веры, слугой которой был до сих пор разум,
и первая научная революция. Новый стиль философствования нашел свое
выражение наиболее полно в новоевропейском культурно-историческом
типе рациональности. Характерными его особенностями были:
1) авторитет, но не божественного слова, а слова вообще как выраже-
ния разумности человека, его интеллектуальной мощи, авторитет, но
уже не божественной книги, а «книги природы» (Галилей), что затем
нашло свое выражение в решающем авторитете эксперимента;
2) наука (научность) как высшее воплощение разумности (рациональности)
человека, его интеллектуальной мощи (научность s рациональность);
3) естественность: научно (рационально) то, что сообразуется с законами
природы;
4) логичность: мир обладает разумно-логической структурой в том смыс-
ле, что связи в природе тождественны связям в разуме, иными словами,
законы логики, законы нашего разума определяют законы природы;
5) простота, ясность;
6) обоснованность;
7) принцип «внутреннего совершенства» (Эйнштейн): с помощью мини-
мума исходных принципов достигать максимума результатов;
8) «рациональный эмпиризм», ограничивающий эвристическую ценность
житейского рассудка и придающий статус истинности теоретическим
абстракциям;
9) математическое выражение качественного знания.
Несмотря на многообразие критериев, которым должен отвечать клас-
сический тип рациональности, все они в принципе могут быть сведены
к утверждению авторитета Разума, точнее, научного разума, который
должен стать основанием всех научных, метафизических, методологиче-
ских и иных изысканий. Высшим воплощением этого авторитета выступает
101 Эйнштейновский сборник. 1972. М.: Наука, 1974. С. 7,34.
102 Суть классического (новоевропейского) рационализма лаконично выразил в свое время
Б. Спиноза в словах: «Не плакать, не смеяться, не ненавидеть, а понимать». — Цит. по:
Шестов Л. Афины и Иерусалим И Шестов Л. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., Наука. С. 324.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
330 идеал классической механики и математики, обладающие достоверно оче-
видными истинами, идеал знания, основу которого образует представле-
ние об окончательной картине мира, которую предстоит в будущем разви-
вать лишь в деталях.
Таким образом, в метафизическом плане классический тип рацио-
нальности задается сферой науки и потому, по сути своей, он есть рацио-
нальность научная, методологическую же основу его образует фундамен-
тализм как методологическая установка, в соответствии с которой призна-
ется существование надежных оснований человеческой культуры.
Мне представляется, что основными интенциями новоевропейской куль-
туры и, в частности, философии было стремление подорвать всю предшест-
вующую (традиционную) культуру и построить ее новое здание на незыбле-
мом (надежном) фундаменте. На решение этой задачи были направлены все
усилия новоевропейской философии. В этом смысле можно сказать, что про-
блема поиска оснований построения новой философии является сквозной
проблемой всей новоевропейской философской мысли и только через ос-
мысление этой проблематики можно понять дух и существо классической
культуры, науки и философии. И несмотря на то многообразие решений, ко-
торое дала классика на этот вопрос, у них все-таки есть и общее сходство —
единая методологическая установка, каковой выступает фундаменталистская
программа Декарта. Все видные деятели классической культуры сходились
во мнении, что любые человеческие знания должны и могут быть обосно-
ваны. Проблема состояла лишь в том, где искать эти снования.
В зависимости от того, где искались основания знания, йсю новоевро-
пейскую философию можно разделить на две основные традиции — ра-
ционалистическую'03 и эмпирическую. Первая, как известно, полагает эти
основания в Разуме, а вторая в Опыте в самом широком смысле этого
слова. Разум и Опыт (Природа) становятся основными авторитетами клас-
сической рациональности. Рассмотрим подробнее эти две традиции.
6.3. Рационалистическая традиция
6.3.1. Философия Р. Декарта
6.З.1.1. Начало философии и методология Р. Декарта
Основные принципы и положения рационалистический традиции бы-
ли сформулированы Рене Декартом (1596-1650) — центральной фигурой
классической культуры и философии. Основную цель, которую ставил пе-
ред собой Декарт как философ и методолог в деле построения новой науки
и философии, можно сформулировать так: очистить знание от всех со-
мнительных и недостоверных элементов. Вслед за Бэконом Р. Декарт по-
лагает, что здание новой науки и философии должно строиться на солидном *
103 В онтологическом смысле вся новоевропейская философия является рационалистиче-
ской, поскольку она исходит из естественных оснований Деление же ее на рационалистиче-
скую и эмпирическую производится по гносеологическому основанию.
331
(надежном) фундаменте. Декарт не мог довольствоваться той неопреде-
ленностью и беспорядком, которые царили в предшествующей культуре и
философии. Он намерен осуществить полную переоценку традиционных
методологических ценностей, предлагая разрушить «старое здание» до
основания, вплоть до отказа от таких форм знания, которые традиционно
считались достоверными и надежными, как математическое (математиче-
ские доказательства) и опытное (чувственные вещи) знание. «Для серьез-
ного философствования и изыскания истины всех познаваемых вещей, —
подчеркивает Декарт, — прежде всего следует отбросить все предрассуд-
ки, или, иначе говоря, надо всячески избегать доверяться каким бы то ни
было ранее принятым мнениям как истинным без предварительного ново-
го их исследования»104.
Как известно, для разыскания истины Декарт выработал определенное
методологическое средство, которое в истории философии закрепилось под
названием декартово методическое сомнение. Оно призвано снести все
здание прежней, традиционной, культуры и отменить прежний тип созна-
ния, чтобы тем самым расчистить почву для постройки нового здания —
культуры рациональной. На место прежнего, ренессансного, мышления, для
которого была характерна насыщенность разнообразным, порой странным
фактическим материалом, поэтически-фантастической чувственностью,
случайными наблюдениями, неразвитым, непродуманным, непроанализи-
рованным и невыверенным сенсуализмом, Декарт ставит фундаменталист-
ское мышление, которое «прочищает» чувственный опыт, рационально его
прорабатывает. Иными словами, предложенный Декартом рационализм со-
стоял в методичной и экспериментальной проверке чувственных данных,
которая могла бы гарантировать надежность и достоверность нашего знания.
Декарт отвергает традиционный эмпиризм, вообразивший, что за пределами
чувственных вещей нет ничего устойчивого, на что он мог бы опереться, и
выстроивший, по его словам, «свои здания на песке, вместо того, чтобы ко-
пать глубже в поисках камня или глины»105.
Характерные для ренессансного мышления разносторонность и со-
вмещение всякого рода спорных мнений воспринимались Декартом как
разбросанность, отсутствие строгости и точности. Последние как раз и
должна была обеспечить картезианская фундаменталистская методология,
основанная на требовании поиска надежного (прочного) основания. Но
поскольку начала, основания научного знания, по справедливому замеча-
нию Декарта, лежат в философии, а в предшествующей ему философии
таких достоверных начал он не усмотрел, то первой своей задачей он ста-
вит — установить таковые начала.
Как известно, таким незыблемым, непогрешимым основанием, у Де-
карта оказывается сам человеческий разум в его внутреннем первоистоке,
6.3. Рационалистическая традиция
104 Декарт Р. Первоначала философии И Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., Мысль,
1989. С. 347.
105 Декарт Р. Разыскание истины посредством естественного света И Декарт. Сочинения в
2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 164.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
332 в той точке, из которой он растет сам и которая поэтому обладает наивыс-
шей достоверностью, — самосознание. Тем самым французский философ
положил в основу не просто принцип мышления как объективного про-
цесса, каким был античный Логос, а именно субъективно переживаемый и
сознаваемый процесс мышления, от которого невозможно отделить мыс-
лящего. А это значит, что в отличие от античного рационализма классиче-
ский новоевропейский рационализм в лице Декарта полагает самосознание
как необходимый конститутивный момент мышления, отныне мышление
невозможно оторвать от «Я».
Таким образом, в своих поисках надежного основания построения но-
вой рациональной культуры Декарт наталкивается на самосознание, кото-
рое и провозглашается им в качестве основного принципа новоевропей-
ской философии и культуры. По сути философский, разум оказался у Де-
карта не только самозаконным, но и законодателем всего, формирующим
из самого себя способом философствования. А это значит, что впервые в
истории философии философия в лице Декарта обрела свою самостоя-
тельность и обратилась на самую себя, стала трансцендентальной, фило-
софия из метафизики бытия трансформируется в метафизику знания. Тем
самым было положено начало подлинного философствования. Предвос-
хищая в этом смысле Канта, Декарт пишет: «Прежде чем мы приступим к
познанию вещей в частности, надлежит... тщательно исследовать, к каким
же познаниям способен человеческий разум... не может быть ничего по-
лезнее, чем изучать, что такое человеческое познание и как далеко оно
простирается»106.
Безусловно, переориентировав философию на трансцендентальную
проблематику, Декарт с необходимостью столкнулся с проблемой метода,
заключенной в постановке трансцендентального вопроса. Именно реше-
нием методологической проблематики определяется величие Декарта как
мыслителя. Предложенная им фундаменталистская методология легла
в основу классической методологии науки и, к сожалению, продолжает
оставаться господствующей и в современном методологическом сознании.
В своей основе методология фундаментализма исходит из принципа дос-
таточного основания, содержание которого составляют следующие два
момента: 1) поиск архимедовой опорной точки, фундамента познания,
привилегированной инстанции как критерия достоверности и надежности
человеческого знания; 2) процесс обоснования, содержанием которого яв-
ляется сведение определенного утверждения, концепции к достоверному
фундаменту — абсолютному принципу, постулату, аксиоме, догме.
Исходной точкой методологии фундаментализма Декарта является его
методическое сомнение, которое требует последовательно и методично
подвергать сомнению всё предшествующее знание как знание сомнитель-
ное. Сомнение во всех основоположениях является методической установ-
кой философии Декарта. Но в отличие от скептиков, которые сомневаются
106 Декарт Р. Правила для руководства ума II Декарт Р. Сочинения в 2 т. T. 1. М.: Мысль,
1989. С. 103-104.
333
для того, чтобы сомневаться, Декарт, напротив, сомневается с целью, по
его словам, «достичь уверенности, и, отбросив зыбучие наносы и пески,
найти твердую почву»107.
Декарт в различных местах своих сочинений говорил, что он подражает
зодчим в том отношении, что когда они стремятся построить прочное зда-
ние на почве, в которой какие-то твердые породы засыпаны сверху песком,
они сначала роют траншеи и выбрасывают из них песок, дабы воздвигнуть
затем опоры на твердой почве. Точно также и он сначала отбросил, подоб-
но песку, всё сомнительное, а затем, поняв, что немыслимо сомневаться в
том, что существует сомневающаяся, или мыслящая, субстанция, он ис-
пользовал это как скалу, на которой укрепил опоры своей философии. Ста-
ло быть, его методическое сомнение выполняет роль своеобразных «строи-
тельных лесов», которыми Декарт пользуется, покуда не найдет твердое,
незыблемое основание знания. Как только тазовое обнаруживается он
окончательно убирает эти «леса», т. е. на этом процесс сомнения заверша-
ется навсегда.
Итак, декартово сомнение есть исходная точка достоверности, ибо
именно путем сомнения во всем содержании нашего мышления человек
приобретает надежную, архимедову опорную точку.
Сомнительным у Декарта оказывается даже знание математическое,
которое традиционно всегда считалось знание достоверным и непогреши-
мым. Он подвергает критике традиционную математику за то, что в ней
отсутствует единый метод, который мог бы гарантировать истинность ее
принципов и процедур. Ненадежность, недостоверность математического,
в частности, геометрического знания Декарт усматривает в том, что даже в
простейших вопросах геометрии допускаются паралогизмы.
А об ошибочности и ненадежности эмпирического знания свидетель-
ствует, по Декарту, тот факт, во-первых, что чувства иногда заблуждаются,
во-вторых, что любое представление, которое мы имеем в бодрствующем
состоянии, может явиться нам и во сне, не будучи действительностью. В та-
ком случае у нас нет критериев, посредством которых можно было бы
достоверно отличить состояние сна от бодрствования. Стало быть, эмпири-
ческое знание не более истинно, чем наши сновидения. Эту недостовер-
ность, ненадежность эмпирического и математического знаний Декарт объ-
ясняет тем, что эти знания были получены сомнительным путем. Данное
обстоятельство и побудило его пересмотреть в корне современную ему
методологическую парадигму. Послушаем самого Декарта: «...поскольку
чувства нас обманывают, я счел нужным допустить, что нет ни одной вещи,
которая была бы такова, какой она представляется; и поскольку есть люди,
которые ошибаются даже в простейших вопросах геометрии и допускают
в них паралогизмы, то я, считая и себя способным ошибаться не менее
других, отбросил как ложные все доводы, которые прежде принимал за
доказательства. Наконец, принимая во внимание, что любое представление,
6.3. Рационалистическая традиция
107 Декарт Р. Рассуждения о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать ис-
тину в науках II Декарт Р. Указ. соч. С. 266.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
334 которое мы имеем в бодрствующем состоянии, может явиться нам и во
сне, не будучи действительностью, я решился представить себе, что всё
когда-либо приходившее мне на ум не более истинно, чем видения моих
снов. Но я тотчас обратил внимание на то, что в это самое время, когда я
склонялся к мысли об иллюзорности всего на свете, было необходимо,
чтобы я сам, таким образом, рассуждающий, действительно существовал.
И заметив, что истина Я мыслю, следовательно, я существую столь тверда
и верна, что самые сумасбродные предположения скептиков не могут ее
поколебать, я заключил, что могу без опасений принять ее за первый прин-
цип искомой мною философйи» .
Предлагая свой новую научную методологию, Декарт выражает наде-
жду на то, что она позволит ему сформулировать методообразующие прин-
ципы, которые смогут обеспечить построение нового здания науки. В каче-
стве таковых у него выступают его знаменитые «правила для руководства
ума», «строго соблюдая которые человек никогда не примет ничего ложно-
го за истинное»108 109 и которые должны вести к истине оптимальным путем,
«не затрачивая напрасно никакого усилия ума». По мнению Декарта, пред-
лагаемые им правила столь легки, что они доступны самому среднему
уровню интеллектуальных способностей. Это объясняется тем, что они
связаны с самой природой человеческого разума, т. е. они имеют трансцен-
дентальный характер. Можно даже сказать, что они в каком-то смысле даже
врождены нам. Именно в простоте и доступности «правил для руководства
ума» Декарта видел превосходство своего метода, чего нельзя сказать о нау-
ке, которая, по его словам, «подобна женщине: поскольку, оставаясь добро-
детельной, она принадлежит лишь своему мужу, ее уважают; когда она
становится доступной всем, становится дешевой»110.
Первое правило, которое можно было бы назвать правилом истины
или очевидности требует никогда не принимать за истинное ничего, что
не было бы признанным таковым с очевидностью, т. е. «тщательно избе-
гать поспешности и предубеждения и включать в свои суждения только
то, что представляется... уму столь ясно и очевидно, что никоим образом
не сможет дать повод к сомнению»111. Стало быть, это правило метода
требует поиска устойчивой и надежной точки отсчета, что достигается по-
средством интуиции, и принимать за истинное все то, что воспринимается
в очень ясном и отчетливом виде, т. е. вполне самоочевидно, интуитивно
несомненно112. Но как добраться до истины, до того, что мыслится в ясной
и отчетливой форме, интуитивно является очевидным?
На этот вопрос Декарт отвечает своим вторым правилом — правилом
анализа, которое гласит: для того, чтобы добраться до истинного, очевидного
108 Рассуждение о методе... С. 268-269.
109 Там же. С. 86.
1,0 Декарт Р. Частные мысли. Небольшие сочинения И Ляткер Я. А. Декарт. (Приложе-
ние). М.: Мысль, 1975. С. 184.
111 Декарт Р. Рассуждения о методе... С. 260.
112 В этом правиле собственно и выражено существо всей картезианской методологии.
335
знания необходимо делить, расчленять рассматриваемое знание на про-
стые составляющие до тех пор, пока не дойдем до того, что мыслится в
ясной и отчетливой форме, После этого следует проделать обратную опе-
рацию, идя от простейших, ясно и отчетливо мыслимых вещей к вещам
более сложным и трудным для понимания. Этого можно достичь с помо-
щью рационалистической дедукции, которая утверждается третьим пра-
вилом (правило синтеза). Это правило требует располагать свои мысли в
определенном порядке, начиная с простейшего и легко познаваемого, и
восходить постепенно до познания наиболее сложного.
И, наконец, четвертое правило, которое сам Декарт именует правилом
энумерации, утверждает, что для получения более полного знания о вещах
необходимо их рассматривать столь всеохватывающе, чтобы быть уверен-
ным, что ничего не пропущено. Под энумерацией здесь понимается иссле-
дование настолько тщательное и точное, что на основании его можно с
достоверностью и очевидностью заключить, что ничего не было пропу-
щено по недосмотру. Это правило позволяет получить те достоверные
знания, истинность которых непосредственно не выводима из первых и
самоочевидных принципов. Степень достоверности полученных таким
путем истинных знаний, по мнению Декарта, выше даже дедуктивных до-
казательств.
Если первое правило является по сути правилом интуиции, поскольку
посредством нее достигаются первопринципы, первоначала, т. е. самооче-
видные, аксиоматические знания, то второе и третье правила суть правила
дедукции, позволяющие познавать отдаленные следствия, а четвертое пра-
вило есть не что иное, как правило индукции, так как полученное посред-
ством энумерации заключение выведено из многих разрозненных вещей.
И хотя правилу индукции Декарт отводит значительное место в своих ме-
тодологических рассуждейиях, всё же, по его словам, «людям не открыто
никаких других путей к достоверному познанию истины, кроме очевидной
интуиции и необходимой дедукции» (курсив мой. —И. Ш.)
В целом картезианский метод представляет собой ряд элементарных
логических правил, суть которых сводится к следующему: 1) я должен ос-
вободиться от уже сложившихся мнений; 2) существует правило очевид-
ности, которому соответствует интуиция; посредством нее достигается
опорная точка познания; 3) дедукция дополняется индукцией; 4) сущест-
вует ряд практических рекомендаций: правило анализа или деления, при-
ведение мыслей в порядок.
Вооружившись этими правилами, Декарт отправляется в поисках не-
зыблемых оснований человеческого знания. Следуя своему требованию
подвергать методично всё сомнению, он шаг за шагом отвергает всё нако-
пленное традиционной наукой знание как сомнительное на том основании,
что оно было получено слишком поспешно, на основании неясных прин-
ципов и не отвечало требованиям первого правила — правила истины. *
6.3. Рационалистическая традиция
113 Декарт Р. Правила для руководства ума. С. 123.
336
Следуя первому правилу метода, Декарт подвергает сомнению все
плохо обоснованные знания до тех пор, пока не доходит до вещей мысли-
мых в ясном и отчетливом виде. Как замечает сам Декарт, «в то самое
время, когда я склонялся к мысли об иллюзорности всего на свете, было
необходимо, чтобы я сам, таким образом рассуждающий, действительно
существовал. И заметив, что истина Я мыслю, следовательно, я сущест-
вую столь тверда и верна, что самые сумасбродные предположения скеп-
тиков не могут ее поколебать, я заключил, что могу без опасений принять
ее за первый принцип искомой мною философии»114.
Итак, человек может и должен сомневаться во всем, но он не может
сомневаться лишь в том, что сомневается. Всё сомнительно и нет ничего
достоверного, кроме самого этого сомнения. Само это сомнение есть факт,
в котором я не могу сомневаться и он непреложно говорит мне, что я, об-
ладающий этой мыслительной деятельностью сомнения, действительно
существую. Чтобы сомневаться, я должен существовать, и именно как
мыслящая вещь. Следовательно, само сомнение дает мне неопровержи-
мую уверенность в том, что я, как существо мыслящее, существую. Иначе:
если есть сомнение, то должен быть и сомневающийся, т. е. мыслящий че-
ловек. «Мы не можем сомневаться в том, — замечает в этой связи Декарт, —
что пока мы сомневаемся, мы существуем: это первое, что мы познаем в
ходе философствования»115. Отсюда следует знаменитый принцип декар-
товой философии: «cogito ergo sum» («я мыслю —я существую»)116, поло-
жение, которое, по словам Декарта, есть «.. .первичное и достовернейшее из
всех, какие могут представиться кому-либо в ходе философствования»117.
Его следует прочитывать, по-видимому, таким образом: мыслить, значит,
существовать, и, наоборот, существовать, значит, мыслить. Покуда я мыс-
лю — я существую. И наоборот, пока я существую — я мыслю. Следова-
тельно, для Декарта эти два понятия тождественны: сказать, что я мыслю,
значит, сказать, что я существую, и наоборот. Такую интерпретацию своего
114 Декарт Р. Рассуждения о методе... С. 268-269.
115 Декарт Р Указ. Соч. С. 316.
116 Общепринятый перевод этого принципа «я мыслю, следовательно, я существую» мне
представляется неточным, поскольку в таком случае создается впечатление, что у Декарта
речь идет здесь о логическом выведении, в то время как это онтологическое утверждение.
Послушаем, что говорит по этому поводу сам Декарт: «Коль скоро мы поняли, что мы — ве-
щи мыслящие, это становится первичным понятием, не требующим для себя никакого пред-
варительного силлогизма; и когда кто-то говорит: „я мыслю, следовательно, я есмь, или су-
ществую", он вовсе не выводит свое существование из мысленного силлогизма, но как бы
признает это положение — в качестве само собой разумеющегося — вследствие простого
умозрения. Это становится ясным из того, что, если бы он выводил данную мысль из силло-
гизма, ему прежде должна была бы быть известна большая посылка. Все то, что мыслит,
есть, или существует; на самом же деле он познает эту посылку скорее из собственного
опыта, свидетельствующего, что, если бы он не существовал, он бы не мог мыслить». —Де-
карт Р Возражения некоторых ученых мужей против изложенных выше «Размышлений» с
ответами автора И Декарт Р Сочинения в 2 т. Т. 2. М., Мысль, 1994. С. ИЗ.
117 Декарт Р Первоначала философии. С. 316. Это положение, если и очевидно, то только
для самого Декарта. Для Киркегора, например, оно совершенно неочевидно, для него оче-
видно обратное: «Чем меньше мыслю, тем больше существую».
6.3. Рационалистическая традиция
принципа дает и сам Декарт: «Я есмь, я существую — это очевидно. Но 337
сколь долго я существую? Столько, сколько я мыслю. Весьма возможно,
если у меня прекратится всякая мысль, я сию же минуту полностью уйду
в небытие»118.
Итак, первая определенность, достоверность, получаемая по правилам
метода, — осознание человеком себя как мыслящего существа, его само-
сознание, которое при помощи мыслительного акта, образующего сомнение,
непосредственно удостоверяется в своем собственном существовании. Из
все действий, выполняемых человеком, одно только действие мышления
обладает полной самодостоверностью.
Итак, единственно достоверным фактом является только само мышле-
ние. Несомненное знание коренится только в самосознании мышления.
Первой и обуславливающей всё остальное значение точкой является для
познающего разума он сам. Из своего самопознания разум приобретает
понимание разумной связи вселенной. Всё, претендующее на значение ис-
тины, должно быть в состоянии выказать себя мышлению с такой же ясно-
стью и отчетливостью, как самосознание, ибо разум обязан всей ясностью
и отчетливость только самому себе.
Найдя основания, первоначала бытия, культуры и философии в по-
знающем себя разуме Декарт утвердил его самодержавие, открыв тем
самым путь к трансцендентализму, а, следовательно, и к подлинному
философствованию в европейской культуре. Однако этот трансцендента-
лизм таил в себе большую опасность. Поскольку мышление оказалось
самодостаточным, абсолютным и отныне оно должно было заниматься
самим собой, то Декарт фактически отграничил мышление от природы,
что противоречило духу и интенциям всей новоевропейской культуры —
прочитать «книгу природы» (Галилей). Возникала реальная опасность
впасть в солипсизм, который, Декарт, как сын своей эпохи, не мог допус-
тить. На помощь ему приходит его палочка-выручалочка — Бог, который
в действительности и есть подлинное основание всего бытия, в том числе
и мышления.
Правда, этой палочкой-выручалочкой Декарт пользуется в крайних
случаях, фактически он ею воспользовался лишь дважды. Однако не сле-
дует забывать, что за отвлеченным рационализмом Декарта в конечном
итоге кроется Бог, который все и вершит: да, разум творит все, но он тво-
рит все не по своей воле, а по воле Бога. Поскольку Бог изначально вло-
жил в наш разум свою волю, то ему нет необходимости каждый раз вме-
шиваться в действия нашего мышления и он уходит на покой. Образно
говоря, разыгрываемая на театральной сцене разумом игра «одного акте-
ра» на самом деле есть лишь видимость, главный актер — Бог — нахо-
дится за сценой, но все, что творится на сцене, вершится по Его воле. Это
обстоятельство, как представляется, имеет решающее значение для адек-
ватного понимания философии Декарта и его надо иметь в виду всегда,
118 Декарт Р. Размышления о первой философии... IIДекарт Р Указ. соч. С. 23.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
338 когда приобщаются к классической культуре и философии, поскольку
деистическая тенденция прослеживается во всей новоевропейской фило-
софской традиции.
Бог, как уже отмечалось, появляется на театральной сцене лишь дваж-
ды. О первом случае уже говорилось выше. Во второй раз Декарт обращает-
ся к Богу в связи с критикой некоторыми оппонентами его принципа cogito
ergo sum. Критики Декарта, в лице прежде всего М. Мерсенна, Т. Гоббса,
А. Арно и П. Гассенди, поставили перед «отставным капитаном» вполне
правомерный вопрос, который логически следует из первого требования
картезианской методологии: на каком основании сама мысль «я мыслю —
я существую» является истинной, т. е. мыслится мною в ясном и отчетли-
вом виде? Ответ: она мыслится таковой, ибо дана мне Богом119. Согласно
Декарту, все вещи, которые мы представляем себе вполне ясно и отчетли-
во, все истинны в силу существования Бога, а отсюда следует, что наши
идеи и понятия, будучи реальностями и происходя от Бога, не могут не
быть истинными во всем том, что в них есть ясного и отчетливого.
Но тогда мы (опять же в соответствии с первым правилом) вправе
спросить у Декарта: почему мысль, данная мне Богом, должна быть ис-
тинной? На этот вопрос философ отвечает своей знаменитой теорией о
правдивости Бога: «Прежде всего, я признаю невозможным, чтобы Бог
когда-либо меня обманул: ведь во всякой лжи, или обмане, заключено не-
что несовершенное...»120 и далее: «Итак, все, что от него (Бога. — И. Ш.)
исходит, истинно»121.
Таким образом, первичная и достовернейшая из всех мыслей «я мыс-
лю — я существую» оказывается по сути врожденной, вложенной в меня
Богом наряду с такими идеями, как идея бытия, числа, длительности, не-
которые аксиоматические положения типа «ничто не возникает из ниче-
го», «нельзя одновременно быть и не-быть», но главнейшая и первейшая
из них — это идея Бога.
Бог у Декарта, по существу, и есть единственное наипервичнейшее и
наидостовернейшее начало и основание всего бытия. Существование Бога
выводится из идеи Бога, находящейся в нас, ибо мы находим в себе пред-
ставление о Божестве, как всереальнейшем и всесовершеннейшем суще-
стве, с не меньшей ясностью и отчетливостью, чем представление о нас
самих. Логика рассуждений Декарта такова: Если мы заглянем в свое соз-
нание, то в его глубинах мы обнаружим множество идей, воспринимаемых
обыденным сознанием как адекватные. Но эти идеи, прошедшие через
119 По этому поводу Декарт пишет: «То, что дано нам в откровении Богом, следует считать
достовернейшими из истин. И даже если нам покажется, что свет нашего разума — каким бы
он ни был ясным и очевидным — внушает нам нечто иное, в этих вещах мы должны следо-
вать одному лишь божественному авторитету, а не нашему собственному суждению. Но в тех
вещах, где вера в Бога нас ничему не учит, философу не подобает принимать за истину то,
в чем никак не может усмотреть правды, и доверять чувствам... более, чем зрелому разуму». —
Декарт Р. Первоначала философии. С. 348.
120 Декарт Р. Размышления о первой философии... С. 44.
121 Там же. С. 51.
339
опыт cogito, могут оказаться не более, чем фантомами, порожденными
собственной фантазией человека. Однако среди этих идей есть идея, для
возникновения которой недостаточно одной лишь разумной деятельности
человека. Эта идея совершеннейшего существа, могущество и мудрость
которого превосходит возможности человеческого ума. Источником этой
идеи не может быть разум человека, ибо не может некая менее совершен-
ная вещь (каковой является человеческая мысль) породить вещь более со-
вершенную (т. е. идею бога). Следовательно, эта идея была непосредст-
венно вложена в нас самим божеством, из чего следует неизбежность его
собственного бытия. «Из одного того, что я существую, — заключает Де-
карт, — и во мне заложена некая идея совершеннейшего бытия, т. е. Бога,
следует сделать общий вывод, что существование Бога тем самым очевид-
нейшим образом доказано»122. Стало быть, заключение о существовании
Бога вытекает из того, что в нашем понятии Бога содержится необходи-
мость его существования. И это утверждение, что Бог как совершеннейшее
существо есть, или существует, по меньшей мере, настолько же достовер-
но, насколько достоверно геометрическое доказательство.
Итак, существование Бога выводится Декартом Из идеи Бога и его до-
казательство строится по уже известной схеме, аналогичной «cogito, ergo
sum»: «мыслю Бога — Бог существует». И положение «Мыслю Бога —
Бог существует» столь же достоверно, как положение «Я мыслю — я су-
ществую». Между ними существует ясная непосредственная связь, и так
как положение «мыслю» незыблемо, то его следует понимать как основа-
ние положения «мыслю Бога». Представление о Боге необходимо, ибо оно
непосредственно заключено в представлении о нашем собственном мыс-
лящем бытии, й дано нам через него, так как наше самосознание и бого-
сознание образуют две стороны одного и того же созерцания.
Итак, самодостоверность и Богодостоверность внутренне связаны между
собой. В Богодостоверности коренится наша самодостоверность. А это зна-
чит, что идея Бога не есть только идея в числе других — она единственна в
своем роде, ибо она не только так же ясна и очевидна, как представление о
нас самих, а гораздо яснее и очевиднее,' ибо только она и освещает это
представление. По этому поводу читаем у Декарта: «...идея всесовершен-
нейшего и бесконечного существа в высшей степени истинна... ведь в ней
содержится всё, что я воспринимаю ясно и отчетливо и считаю реальным и
истинным, всё, что несет в себе некое совершенство... из всех идей, коими
я располагаю... идея Бога оказалась наиболее истинной»123.
Подводя общий итог реконструкции картезианской методологии,
можно сказать, что основной ее пафос заключался в том, что для постиже-
ния истины в науке должно в познании каждый шаг тщательно проверять
и со всех сторон обеспечить гарантию от заблуждения. Только кто продви-
гается вперед медленно и небольшими шагами и этим предохранит себя
6.3. Рационалистическая традиция
122 Декарт Р Размышления о первой философии... С. 42.
123 Там же. С. 39.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
340 со всех сторон от заблуждений, тот достигнет цели. Стало быть, познание
должно быть методичным.
В целом оценивая заслугу Декарта в области методологии науки, следу-
ет отметить, что он не только со всей остротой поставил проблему метода
зарождающегося классического естествознания, но и показал работу этого
метода в действии, а именно в конкретных научных приложениях.
6.З.1.2. Физика и математика Р. Декарта
Как известно, работа Р. Декарта «Рассуждение о методе» (1637 г.) вы-
шла в свет вместе с тремя приложениями, в которых обсуждаются специ-
альные математические и физические вопросы («Диоптрика», «Метеоры»,
«Геометрия»). Так, в «Геометрии» декартовский метод применяется в ма-
тематике с целью разработки универсального исчисления. Здесь математиче-
ское знание рассматривается не как система теорем, а как набор определен-
ных алгоритмов, позволяющих решать те или иные геометрические задачи.
Декарт разрабатывает общую схему решения задач геометрии с помощью
алгебраических уравнений и утверждает, что те задачи, которые не могут
быть решены предлагаемым им методом — не могут быть решены вообще.
Это новое детище великого ученого было названо в последующем аналити-
ческой геометрией.
Позднее в работе «Первоначала философии» (1644 г.), которая по за-
мыслу автора является его итоговым произведением, Декарт попытался на
полученных по правилам метода очевидных, достоверных началах по-
строить здание всеобъемлющей новой науки о природе. Задачу новой фи-
зики он видит в обнаружении причин всех явлений природы. Природа же
понимается им как протяженная субстанция, в которой ясно и отчетливо
мыслятся только ее величина, тождественная с протяжением, фигура и
движение. Стало быть, Декарт отождествляет тело, материю с протяженно-
стью, т. е. с пространством. Материя и пространство тождественны, из чего
следует, что материя бесконечно делима. Этой своей позицией он противо-
стоит с одной стороны, ньютонову представлению об абсолютном (пустом)
пространстве как о некотором пустом ящике, объемлющем собой предме-
ты, с другой — классической атомистической традиции П. Гассенди и
Хр. Гюйгенса.
Но относительным у Декарта оказывается не только пространство, но
и движение, которое понимается им прежде всего как «перемещение одной
части материи, или одного тела, из соседства тех тел, которые с ним
соприкасались и которые мы рассматриваем как находящиеся в покое, в
соседство других тел»'24.
Такой взгляд на пространство и движение подводит Декарта к форму-
лировке основных законов природы новой физики. Первый закона приро-
ды: «всякая вещь пребывает в том состоянии, в каком она находится, пока
ее что-либо не изменит»'25. Второй закон природы: «всякое движущееся * *
124 Декарт Р Первоначала философии... С. 360.
125 Там же. С. 368.
341
тело стремится продолжать свое движение по прямой»26 является кон-
кретизацией и развитием первого. Взятые вместе они образуют в полном
объеме первый закон классической механики — закон инерции. И лишь
полемическая запальчивость Ньютона удержала его от того, чтобы воздать
должное Декарту в своих знаменитых «Математических началах...»
Кроме закона инерции Декарту принадлежит открытие второго фун-
даментального закона физики — закона сохранения количества движения.
Следует заметить, что основу, причину данного закона, как и закона инер-
ции, следует, по Декарту, связывать с неизменностью Бога. Так, формули-
руя второй закон природы, французский мыслитель пишет: «Причина этого
закона та же, что и предыдущего. Она заключается в том, что Бог неизме-
нен и что он простейшим действием сохраняет движение в материи...»126 127.
Эта апелляция Декарта к Богу как гаранту законов природы не случайна,
ибо, как уже отмечалось выше, в конечном итоге за его всеми научными и
метафизическими конструкциями стоит Бог как гарант достоверности и
истинности знаний. И в этом смысле Декарт не был исключением. Обра-
щение к Богу как высшему гаранту, абсолютной непогрешимой инстан-
ции — это общая черта всех великих ученых XVII столетия (за исключе-
нием, может быть, лишь Галилея). В защите своих научных взглядов они
всегда прибегали к теологическим рассуждениям.
Применение картезианского метода в действии, в частности в реше-
нии физических и математических проблем, которые, по словам Декарта,
«должны изучаться почти Исключительно ради совершенствования этого
метода»128, показало, что лежащие в его основании простейшие правила,
начала образуют отправной пункт для дедуктивного выведения всех ос-
тальных утверждений, составляющих содержание знания. В этом смысле
они могут рассматриваться в качестве основного инструмента построения
науки. Идеалом, образцом в этом деле для Декарта оказывается математи-
ка. И это не случайно, ибо математика в лице арифметики и геометрии,
которые, по мнению Декарта, оказываются, подобно его методу, самыми
легкими из наук, являются «не чем иным, как появившимися сами собой
плодами, вызревшими из врожденных начал данного метода»129. Эту его
мысль, видимо, можно истолковать как то, что математика содержит в себе
первоначала человеческого рассудка, а потому она способна извлекать ис-
тины из какого угодно предмета. Понимаемая таким образом, математика
превосходит любое другое знание, так как она служит источником всех
других знаний.
«Вызревание» математики из метода можно усмотреть и в том, что ос-
новные процедуры, которые включает в себя метод, — процедуры измерения
и порядка — являются одновременно и основными процедурами матема-
тики. Декарт усиленно подчеркивал, что суть его метода состоит в порядке,
6.3. Рационалистическая традиция
126 Декарт Р Первоначала философии... С. 369.
127 Там же.
128 Декарт Р Правила для руководства ума... С. 134.
129 Там же. С. 87.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
342 по его собственным словам, в требовании «в поисках знания о вещах при-
держиваться такого порядка, чтобы всегда начиная с самых простых и
легких вещей, никогда не переходить к другим до тех пор, пока... не по-
кажется, что в самих этих вещах не осталось ничего из того, к чему следу-
ет стремиться»130 131.
В этой же плоскости он рассматривал и математику, относя к ней лишь
все те вещи, в которых' исследуются какой-либо , порядок или мера. А по-
скольку он считал не важным, в каких предметах приходится отыскивать
меру: в числах ли, или фигурах, или звездах, или звуках, в любом ли другом
предмете, то должна существовать некая общая наука, которая, не будучи
зависимой ни от какого конкретного предмета, объясняла бы всё то, что мо-
жет быть обнаружено в связи с порядком и мерой. Таковой, по Декарту,
должна быть всеобщая математика, под которой он подразумевал прежде
всего алгебру, алгебраическую геометрию'3', ибо в ней содержится всё то,
благодаря чему и другие науки (астрономия, музыка, оптика, механика) на-
зываются частями математики. Алгебра оказывается у Декарта образцом
математической науки. Именно на основе аналитического метода — метода
исчисления — Декарт, как было показано выше, построил новую науку о
природе, физику, основными понятиями которой являются величина, дви-
жение, протяженность, фигура. Этим он фактически превратил весь физи-
ческий мир во вселенский механизм, с помощью которого можно строго и
однозначно исчислить, «считать» всю физическую реальность.
Итак, математика в лице алгебры оказывается у Декарта моделью физи-
ческой реальности, в которой качественный мир природы греков заменяется
миром исчисляемым, поддающимся математическому анализу. Можно ска-
зать, что начатое Галилеем разрушение «ветхого» здания качественной физи-
ки Аристотеля было продолжено Декартом, который превратил его в руины.
6.3.1.3. Метафизика Р. Декарта
Для дальнейшего развития классической европейской философии и
философской антропологии определяющую роль сыграла метафизика Де-
карта как учения о человеке. Как известно, согласно Декарту, человеку дос-
тупно полное и достоверное знание как относительно Бога и других умо-
спостигаемых вещей, так и относительно телесных вещей. Однако сущест-
вует только одно тело, связанное с душой, или одушевленное: это челове-
ческое тело. Говоря о существе человека, Декарт наделяет его двумя суб-
станциями, которые уже по определению оказываются не связанными друг
с другом, ибо для него, как и для всей рационалистической традиции, суб-
станция есть нечто самодостаточное, абсолютное, или, как определил ее
Спиноза, она есть causa sui. «Под субстанцией, — подчеркивает Декарт, —
мы можем разуметь лишь ту вещь, коя существует, совершенно не нуждаясь
для своего бытия в другой вещи. Однако субстанцией, совершенно не ну-
130 Декарт Р Правила для руководства ума... С. 91.
131 Французский математик Сильвестр Франсуа Лакруа (1765-1843) в конце XVIII в. на-
звал ее аналитической геометрией.
343
ждающейся ни в чем другом, может быть только одна, а именно Бог. Воз-
можность же существования всех прочих субстанций мы можем постигать
лишь при содействии Бога. Таким образом, имя „субстанция" неоднознач-
но соответствует Богу и его творениям.. .»132.
Из этого определения субстанции вполне ясно, что когда Декарт объ-
являет сущностью субстанции независимость ее существования от других
субстанций, то это в полном смысле слова относится только к бесконечной
субстанции, к Божеству. «Под словом „Бог", — писал французский мыс-
литель, —> я понимаю некую бесконечную субстанцию, независимую, в
высшей степени разумную, всемогущую, сотворившую как меня самого,
так и все прочее, что существует...»133.
К конечным субстанциям же, каковыми являются две человеческие
субстанции — душа и тело — независимость их следует понимать в том
смысле, что они для своего существования не нуждаются друг в друге, но
они обе нуждаются для своего существования в содействии Бога. А это
Значит, что каждая из них существует независимо от другой и каждая в
этом отношении есть субстанция. Но только в этом отношении, так как,
если субстанция есть сущность, не нуждающаяся для своего существова-
ния ни в какой другой, стало быть, совершенно независимая, то субстан-
циальной могла бы быть только такая сущность, которая сама ни от чего
не зависит, но от которой зависит всё остальное. Если бы таких субстан-
ций было несколько, то они должны были бы взаимно исключать друг
друга. А потому абсолютно независимой сущностью, субстанцией в ис-
тинном смысле слова, может быть только одна-единственная сущность и
этой субстанцией есть Бог. Он — субстанция в абсолютном смысле, а ду-
ша и тело — субстанции в относительном смысле.
Если анализировать существо двух декартовских субстанций, из кото-
рых состоит человек, в контексте картезианского понятия субстанции, то
очевидно, что эти две конечные субстанции должны были бы или потерять
характер субстанциональности, или бы настаивали на их зависимости от
бесконечной субстанции, или, если бы хотели удержать их субстанцио-
нальность, сохранить их полную самостоятельность. Декарт же не только
не Избегает этой двусмысленности в применении понятия субстанции, но,
напротив, вполне последовательно придерживается ее, что, безусловно,
порождает некоторую неуверенность в самостоятельности конечных суб-
станций. Декарт вполне определенно говорит, что слово субстанция не
может быть определено в одном и том же смысле в приложении к Богу и
конечным субстанциям — душе и телу. Душа и тело по отношению к Богу
суть зависимые сущности, потому что они нуждаются для своего бытия в
существовании Бога.
Итак, из осуществленного выше анализа определения субстанции ясно,
что субстанция в подлинном, собственном смысле слова у Декарта одна-
единственная — это Бог, а душа и тело могут быть названы субстанциями
6.3. Рационалистическая традиция
132 Декарт Р. Первоначала философии. С. 334.
133 Декарт Р Размышления о первой философии... С. 38.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
344 только условно, в несобственном смысле. В собственном смысле же они
не субстанции, а потому их Декарт именует конечными субстанциями.
Две конечные субстанции — душа и тело — различаются коренным
образом и их суть выражается в проявлении их качеств и свойств. Сущно-
стные, природные свойства, качества конечной субстанции Декарт имену-
ет атрибутом, понимая под ним качество, без которого Субстанция не
может ни существовать, ци мыслиться. Каждой конечной субстанции при-
суще какое-то одно такое атрибутивное, сущностное качество, с которым
связаны все остальные. Такими атрибутами двух конечных субстанций
Декарта — души и тела — являются мышление и протяжение: первое —
атрибут духовной субстанции, второе — атрибут телесной субстанции, а
потому их Декарт обозначает соответственно как мыслительная и протя-
женная субстанции.
Наряду с атрибутом субстанции присущи модусы, под которыми
французский мыслитель подразумевает различные модификации атрибута:
различные виды, которые принимает атрибут и различные образы, в кото-
рых он выражается. Субстанция и атрибут могут быть мыслимы без моду-
сов, но последние без первых немыслимы; поэтому модусы суть не необ-
ходимые, а случайные свойства субстанции. В этом отношении Бог как
бесконечная субстанция принципиально отличается от конечной субстан-
ции тем, что у Бога, по словам Декарта, «нет модусов или качеств в собст-
венном смысле этого слова, но есть лишь атрибуты: ведь в нем не пости-
гается никакой изменчивости»134.
Мышление и протяженность рассматриваются Декартом как обра-
зующие природу мыслящей и телесной субстанции постольку, поскольку в
этих своих атрибутивных проявлениях субстанции мыслятся в высшей
степени ясно и отчетливо, при этом легче помыслить протяженную или
мыслящую субстанцию, чем субстанцию саму по себе, когда опускаются
признаки мышления или протяженности.
Разрешив основные онтологические вопросы, касающиеся сущности
Бога, души и тела и установив их реальность путем их ясного и отчетли-
вого познания, Декарт столкнулся с новой проблемой, заключающейся в
следующем. Если Бог как реальное основание всех вещей по отношению к
духу должен иметь значение первоисточника, а по отношению к телам —
первоисточника движения, и если существуют явления духовного харак-
тера, соединенные с известными движениями настолько, что без них не
могут иметь места, то такой факт нельзя объяснить, исходя из независи-
мости духа и тела. Напротив, он может быть объяснен только из их связи.
А связь духа с телом может иметь место только в сущности, состоящей и
из того, и из другого. Такой сущностью является только человек, ибо в
фактической связи духа с телом из всех познаваемых духов находится
только человеческий дух. А потому новая проблема, поставленная Декар-
том, была проблемой антропологической.
134 Декарт Р Первоначала философии. С. 336.
6.3. Рационалистическая традиция
Связь между мышлением и протяженностью, или душой и телом, как 345
атрибутами двух человеческих субстанций хотя и является общеизвест-
ным фактом, но Декарту она не представляется столь очевидной, ибо ясно
и отчетливо человек познает только противоположность души и тела, но
не их соединение. То, что сущностная особенность духа состоит в мыш-
лении, а тела — в протяжении — это является объектом отчетливейшего
уразумения; соединение души и тела и их взаимное воздействие, напро-
тив, воспринимаются только чувственно. В письме к принцессе Елизавете
Декарт писал: «Человеческий дух не способен постигнуть отчетливо раз-
личие сущности души и тела и вместе с тем их соединение, так как он
должен был бы понимать их и как единую сущность, и вместе с тем как
две различные сущности, что противоречит одно другому»135.
По отношению к душе и телу как двум родам конечных субстанций
Декарт твердо придерживается полной обособленности их бытия, а пото-
му вынужденный под воздействием критики установить связь между ни-
ми он прибегает к Богу как сверхприродному существу, объясняющему
гармоничное взаимодействие двух субстанций. При этом понятию Бога
приписывается метафизическое значение.
Мышление — атрибут духовной субстанции, или души, а протяжен-
ность — атрибут телесной субстанции, или тела. Атрибутивность мышле-
ния и протяжения означает, что, подобно тому, как тело никогда не бывает
без протяжения, точно также душа никогда не бывает без мышления. Эти
две конечные субстанции — душа и тело являются независимыми друг от
друга, они — два совершений раздельных мира. Декарт пытается постичь
каждый из этих миров — телесный и душевный — независимо друг от
друга, максимально, насколько это возможно, разделяя их, так, как если
бы другой совсем не существовал.
Эта позиция Декарта оказалась более чем странной, ибо она противоре-
чила всей предшествующей философской традиции (начиная с пифагорей-
цев и вплоть до картезианства)136, которая так или иначе всегда связывала
душу и тело. Душа нуждается всегда в определенном седалище, а тело —
в душе. Поэтому под давлением критики и вступая в противоречие со всей
своей философией, Декарт вынужден как-то увязать эти две субстанции,
ища для этого некоторого посредника. Опосредованная связь между душой
и телом осуществляется с помощью жизненных духов, подлинная дея-
тельность которых исходит из мозга. Именно в этом привилегированном
органе, по мнению Декарта, и следует искать «местопребывания души».
Как известно, в физиологическом плане истинным органом души Декарт
считал шишковидную железу как главное «седалище души», как ту часть
человеческого тела, с которой душа теснее всего связана. Посредством
шишковидной железы душа влияет на тело и в ней мыслящая субстанция
135 Цит по: Фишер К. История новой философии: Рене Декарт. М.: Изд-во ACT, 2004.
С. 364-365.
136 Возможно, за исключением средневековой философии, для которой дуализм души и
тела был самим собой разумеющимся.
346 человеческой души находит свое пространственное вместилище. «Душа, —
подчеркивал Декарт, — имеет свое местонахождение преимущественно в
s маленькой железе, расположенной в центре мозга, откуда она излучается
| во всё остальное тело посредством духов, нервов и даже крови... малень-
& кая железа — главное местопребывание души... »137
S В метафизическом же смысле эту роль посредника у Декарта играют
g аффекты и страсти, которые, как продукт двоякой человеческой приро-
щ ды, отражают единство духа и тела и возникают от воздействия тел на
§ душу. Декарт придает страстям огромное значение, ибо они суть основной
и самый важный феномен наряду с умом, волей и движением. И если ум и
g воля возможны только в духовной природе, движения — только в телес-
ной, то страсти — только в человеческой, соединяющей в себе душу и тело.
® Чтобы мыслить нужна только духовная субстанция, чтобы двигаться, нуж-
на только телесная субстанция, но чтобы иметь страсти, необходимо со-
S единение обеих субстанций. Стало быть, двойственная (духовно-телесная)
природа человека есть реальное основание страстей.
g В отличие от античной традиции, которая рассматривала страсти как
| результат действия души, явление по преимуществу нравственного поряд-
Я ка, от телесных факторов совершенно независимое, Декарт «физиологизи-
s рует», механизирует страсти. Согласно ему, природа страстей как раз
свидетельствует о том, что нет «ничего более непосредственного дейст-
вующего на нашу душу, чем тело, с которым душа связана... ибо то, что
| для души является претерпеванием действия, для тела есть вообще дейст-
£ вне»138. И далее: «...главное действие всех людских страстей заключается
в том, что они побуждают и настраивают душу человека желать того, к
чему эти страсти подготовляют его тело»139. А последней и самой бли-
жайшей причиной страстей является то, что, по словам Декарта, «духи ко-
леблют маленькую железу, находящуюся в середине мозга»140, т. е. шиш-
ковидную железу.
Но даже эта декартова попытка увязать две субстанции вряд ли мож-
но расценивать как подлинное преодоление дуализма в понимании сущно-
сти человека, ибо сущность всегда одна, и человек в этом смысле может
быть либо существом духовным, либо телесным141. А у Декарта человек
137 Декарт Р Страсти души И Декарт Р Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 497.
138 Там же. С. 482.
139 Там же. С. 499.
140 Там же. С. 506.
141 Впрочем, эта декартова проблема полностью снимается, если все-таки не забывать, что
в конечном итоге за всем этим стоит Бог. Правда, как справедливо заметил в свое время
Л. Фейербах, «у Декарта уже бесконечное существо, или бог, представляет центр системы,
но лишь в представлении, а не на самом деле и в действительности». — Фейербах Л. Исто-
рия философии Нового времени от Бэкона Веруламского до Бенедикта Спинозы И Фейер-
бах Л. Ислюруы философии. Собрание произведений в 3 т. Т. 1. М.: Мысль, 1974. С. 327. Стало
быть, у Декарта одна субстанция — Божественная. В этом смысле человек никак не может
быть субстанцией, а есть просто модус как различные проявления божественной субстанции.
Последняя, как мы помним, и есть наивысшее выражение принципа самодостоверности —
cogito ergo sum.
6.3. Рационалистическая традиция
оказывается одним существом, состоящим из двух сущностей. Двойствен- 347
ной может быть только человеческая природа.
Декартова позиция по данному вопросу оказалась своеобразной «ахил-
лесовой пятой картезианского мировоззрения» (К. Фишер), от которой пы-
тались избавиться в дальнейшем все его последователи. Вместе с тем она
стимулировала дальнейшее развитие философской антропологии. Картези-
анский дуализм широко распространился не только в философии, но и в
науке, особенно в современной научной медицине, которая полагает сущ-
ность человека в психосоматике.
6.3.2. Философия Б. Спинозы
6.З.2.1. Учение о единой субстанции
Решить декартову проблему попытался другой видный представитель
новоевропейской культуры — Бенедикт (Барух) Спиноза (1632-1677). По-
скольку соединение души с телом должно пониматься как необходимое
следствие естественных причин, а принципиальный дуализм картезианско-
го учения не допускает такого объяснения, то должно изначально преобра-
зовать дуалистические принципы. Именно с таким предложением и высту-
пил Б. Спиноза, уничтожив противоположность субстанций, но продолжая
признавать противоположность атрибутов. Если мышление и протяжение
суть атрибуты противоположных субстанций, то соединение духа и тела
непостижимо с позиции здравого смысла и равносильно чуду. Но избежать
этой ситуации возможно, если сущностные свойства вещей понимать как
противоположные атрибуты не различных, а одной субстанции. Эта един-
ственная субстанция есть божественная, духи и тела суть не самостоятель-
ные сущности, но модусы Бога. Так как божественная субстанция содержит
в себе противоположные атрибуты мышления и протяжения, то каждый из
них проявляет себя как независимо, так и в необходимой связи с другим, и
все вещи являются следствиями как мышления, так и протяжения, т. е. они
суть одновременно и духи и тела. А это значит, что душа и тело соединены
изначально не только в человеке, но и в каждой вещи. Как проявления одной
и той же природы, все вещи — одушевленные тела, т. е. единосущны. Этим
частично преодолевается декартовский дуализм: частично потому, что унич-
тожается дуализм субстанций, а именно: отличие по существу Бога от мира,
духа от тела, но сохраняется противоположность атрибутов, т. е. дуализм
между мышлением и протяжением.
Итак, последовательно развивая учение Декарта, Б. Спиноза заменяет две
субстанции своего великого учителя одной-единственной субстанцией, наде-
ленной двумя противоположными атрибутами — мышления и протяжения.
Сразу следует заметить, что хотя Спиноза Очень высоко ценил фило-
софию Декарта142, но, тем не менее он считал, что заложенные его великим
142 Один из ближайших друзей Спинозы Людовик Мейер в предисловии к работе своего
друга назвал Декарта «самое блестящее светило нашего века». — Спиноза Б. Основы фило-
софии Декарта, доказанные геометрическим способом // Спиноза Б. Избранные произведе-
ния. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1957. С. 176.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
348 учителем основания наук и то, что он на них построил, недостаточны,
чтобы распутать и разрешить все затруднительные вопросы, возникающие
в метафизике. В частности, он предпочел аналитическому методу фран-
цузского мыслителя геометрический, который был превосходно им при-
менен в главном труде его жизни «Этика». Математический метод стал у
Спинозы руководящей нитью не только для познания, но и для изложения.
Поскольку в математическом методе каждое положение следует из пред-
шествующих и эта цепь выводов приводит к непосредственно достовер-
ным положениям, к основным истинам, то прежде чем изложить свою по-
зицию по затруднительным вопросам метафизики, Спиноза дает ясные и
лаконичные определения ее основных понятий. Таковыми оказываются
понятия субстанция, атрибут, модус, Бог, причина самого себя, тело,
душа, сущность, идея, аффекты.
Начнем с первого фундаментального, ключевого понятия новоевро-
пейской философии — понятие субстанция как первичной и бесконечной
сущности.
• По словам Спинозы, под ней он разумеет «то, что существует само по
себе и представляется через себя»143.
Вторым основным понятием учения Спинозы служит понятие атрибут,
• Под атрибутом понимается «то, что ум представляет в субстанции
как составляющее ее сущность»144.
Оба эти понятия вместе образуют субстанцию с ее атрибутами, т. е. Бога
как порождающую природу (natura naturans). К этим двум понятиям при-
соединяется третье — понятие модуса, которое как понятие обусловлен-
ного, ограниченного противостоит понятиям субстанции и атрибута как
необусловленного, первичного и ничем неограниченного.
• Под модусом разумеется состояние субстанции, иными словами, то,
что существует в другом и представляется через другое, т. е. модус суть
свойство, которое необходимо присуще субстанции. В отличие от атри-
бутов, которые существуют вечным и бесконечным образом, модусы —
определенным и ограниченным образом, поскольку каждый из них оп-
ределен в своем бытии извне, а потому и безусловно несвободен.
• Под Богом Спиноза понимает «существо абсолютно бесконечное,
т. е. субстанцию, состоящую из бесконечно многих атрибутов, из ко-
торых каждый выражает вечную и бесконечную сущность»145.
• «Под причиною самой себя (causa sui), подчеркивает Спиноза, — я ра-
зумею то, сущность чего заключает в себе существование, иными сло-
вами, то, чья природа может быть представляема не иначе, как суще-
ствующею»146.
143 Спиноза Б. Этика И Избранные сочинения. Т. 1. С. 361.
144 Там же. С. 361.
145 Там же. С. 361-362.
146 Там же. С. 361.
6.3. Рационалистическая традиция
• Под телом нидерландский мыслитель разумеет «модус, выражающий 349
известным и определенным образом сущность бога, поскольку он рас-
сматривается как вещь протяженная»147.
Из всех приведенных выше понятий, понятие, от которого зависит всё
необходимое познание, это понятие причины. Чтобы ясно и отчетливо по-
нять порядок вещей в его целом, должно иметь возможность вывести его
из первой причины. Иными словами, должна существовать такая первая
причина, которая не зависит ни от чего другого: существо, которое есть
причина самого себя. Это понятие Спиноза ставит во главу своей филосо-
фии, оно образует фундамент всей его системы.
Поэтому не случайно Спиноза начинает свой главный труд с понятия
causa sui. Этому понятию не соответствует ни одна сущность, кроме суб-
станции. Субстанция есть причина самой себя, она существует исключи-
тельно в силу самой себя, а не в силу какой-либо другой сущности. Стало
быть, она не обусловлена какой-либо другой сущностью и не зависит от
нее. Она зависела бы от нее, если бы была ограничена, ибо если что-то ог-
раничивается другой сущностью, то оно уже зависит от нее и не сущест-
вует в силу самого себя. Но если субстанция ничем не ограничена, то она
совершенно неограниченна, или бесконечна. А такой бесконечной суб-
станцией, как следует из определения, и есть собственно Бог.
Эта бесконечная субстанция — Бог — одна, ибо если бы было много
субстанций, то каждая была бы ограничена, субстанция не была бы беско-
нечной, не была бы самой собой. А потому единую бесконечную субстан-
цию Спиноза определяет как causa sui (причина самой себя). Однако по-
ложив эту единую и единственную субстанцию в основу бытия, Спиноза
столкнулся с трудной для себя проблемой: субстанция одна, а мир качест-
венно многообразен. Как можно объяснить это многообразие мира, исходя
из единой и единственной субстанции? Ответ на этот вопрос он дает в
своем учении о бесконечных модусах как многообразных проявлениях
единой субстанции.
Если субстанцией является то, что есть в себе, то то, что есть в дру-
гом, называется у Спинозы модусом. Поэтому всё есть либо субстанция,
либо модус. Но вне Бога нет субстанций, вне субстанции нет модусов, вне
субстанции и модусов нет ничего. Отсюда следует, что вне Бога ничто не
может ни быть, ни мыслиться. Следовательно, всё, что есть, есть в Боге.
Но если всё есть в Боге, то все вещи должны следовать из необходимой
природы Бога. Значит, Бог есть причина всех вещей. «Бог, — утверждает
Спиноза в одной из теорем — есть имманентная... причина всех вещей, а
не действующая из вне»148.
Более того, Бог есть имманентная причина не только бытия всех ве-
щей, но и их сущности, так как ни одна из них не получает бытия из самой
себя, ни одна из них не независима по своему существу.
147 Спиноза Б. Этика // Избранные сочинения. T. 1. С. 402.
148 Там же. С. 380.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
350 Из существа Бога следует необходимый и определенный порядок ве-
щей, который зависит исключительно от природы Бога как от единствен-
ной внутренней причины всех вещей.
Поскольку по определению, Бог есть абсолютно неопределенное су-
щество, то он в действительности не имеет никаких атрибутов, последние
суть не реальности в Боге, а способы представления или понимания, при-
сущие разуму, который не может познавать Бога без качеств и потому вы-
нужден мыслить его под известными атрибутами. Стало быть, атрибуты
суть интеллектуальные формы познания, которые свойственны бесконеч-
ному или конечному (человеческому) разуму и представляют Бога не как
он есть сам по себе — ибо сам по себе он лишен атрибутов, — а как он
представляется разуму.
Бог как бесконечное существо требует бесчисленных атрибутов, каж-
дый из которых вечен, бесконечен, в высшей степени совершенен, и по-
знаваем лишь из себя самого. Бесконечный разум приписывает Богу бес-
численные предикаты, конечный (человеческий) разум же, по Спинозе,
способен познавать лишь два атрибута — мышление и протяженность.
Эти два атрибута суть единственные из бесчисленных атрибутов, явст-
вующие из природы человеческого духа и потому непосредственно досто-
верные для человека. В аспекте этих двух атрибутов человеческий разум
постигает субстанцию в ее конкретности.
Мышление и протяжение суть доступные нам атрибуты Бога: «Мышле-
ние составляет атрибут бога, иными словами, бог есть вещь мыслящая».
И далее: «Протяжение составляет атрибут бога, иными словами, бог есть
вещь протяженная»™9. Если Бог рассматривается под атрибутом мышления,
то он представляется мыслящим существом, если же под атрибутом протя-
женности, то — существом протяженным. То же применимо и к вещам:
рассматриваемые под атрибутом мышления, они представляются духами
(душами), рассматриваемые под атрибутом протяженности — телами.
Как атрибуты мышление и протяженность совершенно независимы
одна от другой и сами по себе не имеют ничего общего между собой: ни
мышление не может быть постигнуто из протяженности* ни протяжен-
ность — из мышления. То, что совершается в силу мышления, имеет лишь
мыслительную природу; то, что совершается в силу протяженности, имеет
лишь протяженную природу. Стало быть, тот дуализм между мышлением
и протяжением, который проводил Декарт, сохраняется и в учении Спинозы,
но с одним отличием: у Декарта мышление и протяженность образуют ат-
рибуты противоположных субстанций, у Спинозы же они суть противопо-
ложные атрибуты одной и той же субстанции. Оба атрибута в их отноше-
нии между собой коренным образом различны и лишены всякой связи, в
отношении же к субстанции, т. е. к Богу — тождественны. Тождественны
в том смысле, что как атрибуты одной и той же субстанции они действуют
сообща: протяженность никогда не действует без мышления, мышление
же — без протяженности. Иными словами, где есть протяженность, там *
149 Спиноза Б. Этика. С. 404.
6.3. Рационалистическая традиция
есть и мышление, и наоборот: где есть душа, там есть и тело. А это значит, 351
что каждая вещь есть одновременно действие мышления и протяженности,
следовательно, она одновременно мыслящее и протяженное бытие, одно-
временно идея (душа) и тело. Нет душ без тел, нет тел без душ.
Порядок вещей, или причинная связь, следует из сущности единой
субстанции и он, или она, не может быть иным, чем он (она) есть. Он (она)
следует одновременно из мышления и протяженности. Согласно одному и
тому же причинному порядку следуют как модификации мышления, так и
модификации протяженности. Модусы мышления суть идеи. Модусы про-
тяженности — тела. Поэтому порядок и связь идей такие же, как и порядок
и связь вещей. Именно в этом и состоит тождество мышления и протя-
женности и их соответствие друг другу в каждый момент.
Модус мышления —- это совокупность всех идей, сотворенных абсолют-
но бесконечным разумом. Модус протяжения — совокупность всего телес-
ного бытия, совокупность всех отдельных вещей, образующих всё мировое
целое. А вместе эти два модуса как совокупность всех состояний мышления
и протяженности образуют порожденную природу (natura naturata). «Под
natura naturata, — отмечает Спиноза, — я понимаю всё то, что вытекает из
необходимости природы бога, иными словами, — каждого из его атрибутов,
т. е. все модусы атрибутов бога, поскольку они рассматриваются как вещи,
которые существуют в боге и без бога, не могут ни существовать, ни быть
представляемы»150. Как следует из определения, порожденная природа суть
творение порождающей природы (natura naturans), т. е. Бога, под которой
Спиноза понимает «то, что существует само в себе и представляется само
через себя, иными словами, такие атрибуты субстанции, которые выражают
вечную и бесконечную сущность, т. е. бога, поскольку он рассматривается
как свободная причина»151. Следовательно, Бог есть порождающая природа
в качестве внутренней причины всех вещей. В контексте этой логики Спи-
ноза и пытается решить декартову проблему.
6.3.2.2. Метафизика Б. Спинозы
«Сущности человека, — утверждает Спиноза, — не присуща субстан-
циальность, иными словами, субстанция не составляет форму человека»152.
Этим Спиноза признает, что для него человек есть уже не субстанция, как
в учении Декарта, а модус. Сущность человека как вещи среди вещей со-
ставляют известные модификации атрибутов бога, именуемые модусами.
В отличие от субстанции, которая в своей сущности бесконечна, безгранич-
на, безусловна, необходима, модусы по своей сущности конечны, ограниче-
ны, обусловлены, случайны. Субстанция совершенно недетерминирована,
модусы же абсолютно детерминированы, первая первична и свободна, вто-
рые производны и несвободны.
150 Спиноза Б. Этика. С. 388.
131 Там же. С. 387-388.
132 Там же. С. 410.
352 Поскольку сущность человека образуют известные модификации ат-
рибутов бога, то ее составляет нечто существующее в боге, что без бога не
s может ни существовать, ни представляемо. В этом смысле человек суть
| конечное существо, ибо он ограничен другой сущностью — единой суб-
& станцией, Богом.
5 Такими модифицированными атрибутами бога, образующими сущ-
g ность человека, являются два модуса — мышление и протяжение. Человек
д как модус субстанции оказывается сложным модусом, состоящим из мо-
§ дуса души как части бесконечного разума бога и модуса тела. Душа пред-
ставляет собой ряд модусов мышления — идей, волевых актов, аффектов,
| которые в атрибуте протяжения относятся к человеческому телу. Тело же —
е- модус протяжения, образуемый движением и покоем.
® Душа и тело находятся в весьма сложной и не совсем ясной для Спи-
pt позы связи, суть которой он выразил так: «Ни тело не может определять
S душу к мышлению, ни душа не может определять тело ни к движению,
ник покою, ни чему-либо другому (если только есть что-нибудь такое)»153 154.
g Такой тип соотношения между ними обычно именуют монистическим па-
| раллелизмом, который в какой-мере продолжает господствовать и в совре-
менных антропологических науках. Наряду с параллелизмом в соотноше-
g, нии души и тела нетрудно усмотреть и некоторого рода причинную связь:
душа, по мнению Спинозы, есть идея человеческого тела, т. е. она есть его
порождение. Душа и тело образуют вместе существо человеческой приро-
| ды, но они независимы в своей деятельности друг от друга. Вместе с тем в
£ своей деятельности они идентичны как проявления одной и той же суб-
станции: «душа и тело составляют одну и ту же вещь, в одном случае
представляемую под атрибутом мышления, в другом — под атрибутом
протяжения»134.
Так преодолевается ли действительно позицией параллелизма декар-
товский дуализм? Заменив две субстанции своего предшественника одной
единой субстанцией, наделенной двумя атрибутами и проявляющейся в
бесконечных модусах, Спиноза, по существу, ничего нового не сказал. Ему,
по сути, удалось лишь отчасти преодолеть декартовский дуализм в. контек-
сте учения о единстве субстанции, но в решении психофизической пробле-
мы двойственность сохранилась, ибо, отрицая характерную для француз-
ского мыслителя противоположность субстанций, он утверждает противо-
положность атрибутов в одной субстанции. Его диктат субстанциального
монизма не оставлял места реальному многообразию модусов. То, что это
действительно так, об этом свидетельствует дальнейшее развитие класси-
ческой европейской философии, которое нашло свое выражение в творче-
стве немецкого философа и ученого Г. В. Лейбница — последнего видного
представителя рационалистической традиции.
Но прежде чем перейти к рассмотрению философской системы
Г. В. Лейбница следует отметить, что Спиноза, как и все великие философы,
153 Спиноза Б. Этика. С. 457.
154 Там же. С. 458.
353
разрабатывал свою философию ради решения не чисто теоретических во-
просов, в частности проблем чистого онтологизма и гносеологизма, а про-
блем практического характера. Метафизическая система Спинозы — это
своеобразная пропедевтика к построению практической философии, эти-
ческого учения. Именно в этике — весь пафос его философской системы.
Вся теоретическая философия Спинозы разрабатывалась с целью заложить
фундамент для решения основной, ключевой проблемы практической фи-
лософии — проблемы свободы человека.
6.3.2.3. Проблема свободы человека
Рассматриваемая через призму метафизики Спинозы проблема свободы
преломляется следующим образом. В свете учения о единой субстанции
онтологической свободой обладает только Бог, ибо Бог-субстанция сво-
бодна как самопричина и свобода ее «состоит в том, что первая причина
не побуждается и не принуждается ничем иным»155. Стало быть, Бог —
единственная свободная причина, имманентно присущая ему.
В свете такого понимания свободы человек онтологически не свобо-
ден, ибо он, как и всякая вещь, в своем статусе модуса абсолютно подчи-
нен внешним причинам, является одной из «принужденных вещей». И хо-
тя модусам чужда свобода, но модус-человек не может примириться со
своей несвободой, а потому он ищет пути установления своей свободы,
исходя из факта всеобщей необходимости, а именно: необходимо найти
условия, при которых внешняя, принуждающая необходимость, присущая
модусу человека, трансформируется во внутреннюю, т. е. в свободу. Спи-
ноза находит эти условия в том, что человек как сложный модус есть
«мыслящая вещь», т. е. в познании: мы деятельны (или свободны) лишь
постольку, поскольку мы познаем, ибо лишь познание с необходимостью
вытекает из сущности нашего духа. Могущество человеческого разума
Спиноза как раз видит в том, что он позволяет осмыслить внешнюю де-
терминацию как свое собственное решение, интерпретировать принуждение
как внутреннюю необходимость, а стало быть, как свободу. К сущности
человеческого разума Спиноза относит его способность познавать все вещи,
всё существующее не как случайных, а как необходимых, как выражение
вечной и бесконечной сущности Бога. Именно в непосредственном соеди-
нении разума с богом нидерландский философ усматривает сущность че-
ловеческой свободы, которую он определяет так: «человеческая свобода...
есть прочное существование, которое наш разум получает благодаря непо-
средственному соединению с богом, с тем чтобы вызвать в себе идеи, а
вне себя действия, согласующиеся с его природой; причем его действия не
должны быть подчинены никаким внешним причинам»156.
Итак, свобода состоит в познании, ибо рационально-интуитивное
познание Бога — субстанции — Природы позволяет человеку добиться
6.3. Рационалистическая традиция
155 Спиноза Б. Краткий трактат о Боге, человеке и его счастье И Спиноза Б. Избранные
произведения. T. 1. С. 98.
156 Там же. С. 164.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
354 господства над своими собственными аффектами-страстями. В аффектах-
страстях отражается страдательная природа человека, его неизбежная под-
чиненность всеобщей детерминации. Но благодаря своему разуму человек
получает ясное и отчетливое познание мира, способное дать ему действи-
тельную свободу. И хотя люди делают всё по необходимости, по «божест-
венному предначертанию», всё же они действуют свободно, если ясно
постигают эту необходимость.’Познавая вещи как необходимые, человек
приобретает власть над своими аффектами тем, что начинает меньше стра-
дать от них, приводя их в соответствие с законами нашего разума, которые в
свою очередь должны совпадать с порядком природы. Только таким путем
человек достигает господства над своими аффектами-страстями.
6.3.3. Философия Г. В. Лейбница
6.З.З.1. Диалектический метод Г. В. Лейбница
В отличие от своих предшественников — Декарта и Спинозы — не-
мецкий философ Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646-1716) пытается раз-
решить проблему обоснования, поставив перед собой задачу объяснить
многообразие мира из содержания его субстанциальной основы. Для этого
он разграничил мир на два уровня: уровень сущности и уровень явления,
чтобы объяснить, как из монизма сущностей вырастает плюрализм явле-
ний. Методологическим средством для решения этой проблемы у Лейбница
служит его знаменитый диалектический метод, суть и содержание которого
он выразил в следующих основополагающих принципах:
1) принцип всеобщих различий: в мире все вещи неповторимы, на миро-
вой лини развития нет двух совершенно одинаковых вещей;
2) принцип тождественности неразличимых вещей: jxkq вещи, у кото-
рых все свойства первой являются свойствами второй, и наоборот, аб-
солютно тождественны, т. е. представляют собой одну и ту же вещь
под двумя именами. Данный принцип носит явно формально-логиче-
ский характер и его действие распространяется не только на реальные
вещи, но и на логически существующие (возможные) объекты;
3) принцип непрерывности: все вещи восходят вверх по ступням совер-
шенства незаметными переходами. Данный принцип фактически ут-
верждает, что на мировой линии монад нет пропусков, и вещи, распо-
лагающиеся на ней, составляют континуум;
4) принцип дискретности (монадности): каждая вещь индивидуальна,
атомизирована, самодостаточна, самостоятельна, целостна;
5) принцип полноты и всеобщего совершенства: наш мир содержит в се-
бе всю полноту возможных в нем вещей и в этом смысле совершенен.
Иными словами, нашему миру присущ «максимум существования»;
6) принцип перехода возможного в действительное: все вещи стремятся
перейти из возможного в действительное состояние, как в более со-
вершенное. Возможное — всё, что логически мыслимо. Действитель-
ное — фактически мыслимое. Сущность и есть как раз возможное яв-
ление действительности;
6.3. Рационалистическая традиция
7) объединенный закон тождества: а) собственно закон тождества; 355
б) закон противоречия; в) закон исключенного третьего;
8) закон достаточного основания: все вещи и знания о них имеют ос-
нование для своего существования;
9) принцип всеобщей связи: взаимосвязь всех вещей в мире, выражаю-
щаяся в распространении аналогий и в универсальности теоретиче-
ских законов;
10) принцип максимума и минимума: минимум сущности порождает мак-
симум существования. Иными словами, наш мир столь гармонично
устроен, что юн позволяет достичь максимума результатов при помо-
щи минимума средств. Таковы основополагающие принципы диалек-
тического метода Лейбница, представляющего собой по сути упорядо-
ченную, открытую систему. Несмотря на многообразие составляющих
ее принципов, всё же она пронизана одним всеобщим духом, одной
идеей — всё во всем, всеединства, истоки которой восходят к досокра-
тику Анаксагору и которая получила свое дальнейшее развитие у Ни-
колая Кузанского.
6.3.3.2. Учение о монадах
У Лейбница эта идея нашла свое выражение в его учении о монадах.
Декартовским двум субстанциям и единой спинозовской субстанции
Лейбниц противопоставляет множество субстанций, именуемых им мона-
дами. В понятии монада заложено основание для разрешения тех проблем,
трудностей, с которыми столкнулся Спиноза. В центре философии Лейб-
ница, как и Спинозы, находится понятие субстанции, которое служило
для немецкого мыслителя ключом к самой глубинной философии. Но он
совершенно иначе определяет понятие субстанции, чем Спиноза и вообще
картезианская философия. Лейбниц, возражая против картезианского оп-
ределения субстанции как нечто независимого, могущего быть понятым
само по себе, утверждает, что можно постигнуть нечто самостоятельное
без того, чтобы это было субстанцией. Таким у него выступает сила дея-
тельности как нечто существенное и первоначальное. Стало быть, суще-
ствует некая сила деятельности, которая, не будучи субстанцией, может
мыслиться не менее независимой, чем субстанция.
Понятие субстанции Лейбниц пытается прояснить в связи с понятием
деятельной силы, которая заключает в себе влечение, желание, страсть,
поэтому эта сила становится деятельной через самое себя, она сама себя
побуждает к действию. И это сила по сути всегда есть влечение и дейст-
вие. Под силой в данном случае понимается не физический принцип, а
принцип метафизический, духовный, принцип чистого разума, ибо она
принадлежит к тем сущностям. Которые не могут быть представлены на-
глядно, как и природа души и поэтому доступны только разуму. А потому
положение, что сила есть сущность субстанции означает не что иное, как
субстанция есть субстанция лишь благодаря простому духовному принципу.
«В общем, как справедливо заметил Л. Фейербах, — существо философии
Лейбница сводится к следующему: только сила есть бытие в метафизическом
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
356 смысле; Всякое существование, всякая реальность сводится к понятию си-
лы»157. Но поскольку у Лейбница сила есть нематериальная сущность, а
духовная, душа, то можно утверждать, что только душа и есть принцип
деятельности.
Понимание силы Лебницем как метафизического принципа знаменует
собой важную точку поворота от картезианско-спинозовского философст-
вования, утверждавшего полную противоположность между духовной и
телесной природой, мышлением и протяжением, к новой философии,
снимающей эту противоположность понятием силы. Сила выражает ду-
ховную и телесную природу, стало быть, единосущность всех вещей и по-
тому должна быть приравнена к понятию субстанции. Иными словами,
сила должна быть мыслима только как субстанция, и, наоборот, субстан-
ция может быть мыслима только как сила.
Итак, Лейбниц мыслит природу вещей как силу, а последнюю — как
субстанцию, а именно как деятельную, постоянно активную субстанцию,
ибо без субстанции нет деятельности, без деятельности нет силы, без си-
лы нет ни духа, ни тела.
Всё вышесказанное дает основание утверждать, что деятельность —
основной принцип философии Лейбница. Для него деятельность — осно-
ва индивидуальности, причина того, что существует не одна субстанция, а
множество субстанций. Для Лейбница существование субстанции не
возможно без деятельности. Только деятельность определяет субстанцию
в собственном смысле. Стало быть, деятельность составляет сущность
субстанции. А поскольку присущая субстанции деятельная сила, заключе-
на в ней самой, то правильно было бы говорить о деятельности самой по
себе, самодеятельности. И эту силу самодеятельности Лейбниц связывает
с единичностью, индивидуальностью. А это значит, что понятие субстан-
ции в понимании нашего философа не может быть сведено к понятию
единой, всеобщей субстанции, скорее речь у него идет о бесконечном числе
субстанций, осуществляемых в индивидуальном единстве. Лейбниц инди-
видуализирует субстанцию, для него индивидуальность есть сущность,
понимаемая как множество самодеятельных сил, поэтому он дает ей соб-
ственное имя — монада. В этом смысле существует столько подлинных
субстанций, сколько есть монад. А последних существует бесконечное
множество.
Каждая монада, которая для Лейбница суть «не что иное, как простая
субстанция... не имеющая частей»158, как бесконечно малая сущность,
представляет собой некий замкнутый космос, ибо «монады вовсе не име-
ют окон, через которые что-либо могло бы войти или оттуда выйти»159.
Эти простые субстанции философ именует монадами, душами или суще-
ствами, аналогичным душам, первоначальными энтелехиями, жизнями,
157 Фейербах Л. Изложение, развитие и критика философии Лейбница И Фейербах Л. Ис-
тория философии. Собрание произведений в 3 т. T. 2. М.: Мысль, 1974. С. 157.
158 Лейбниц Г. В. Монадология И Лейбниц Г. В. Соч. в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1982. С. 413.
159 Там же. С. 413-414.
357
которые присущи не отдельной части существующего, а каждой его час-
тице, Принцип духовности, жизни присутствует в каждой частице бытия,
ибо это требует совершенство природы. Итак, всё что пребывает и суще-
ствует в высшем метафизическом смысле есть душа, монада. Душа, мона-
да составляет субстанцию природы. В данном случае понятие души, мо-
нады не следует смешивать с понятием сознания или воли. Душе свойст-
венно лишь то, что она есть источник деятельности.
Поскольку природа монад заключена в их деятельной силе, а природа
силы допускает бесконечную градацию влечения, стремления, которая
бесконечно возрастает, то должно существовать бесконечное множество
сил, бесконечное разнообразие монад. Бесчисленное множество монад об-
разует бесконечный восходящий ряд существ, который олицетворяет собой
высший закон монад, а стало быть, и высший закон Вселенной. Вселенная
есть восходящий ряд монад: низшая сила необходимо стремится к выс-
шей, подобно тому, как растительный мир в своих постепенных переходах
стремится к животному, животное к человеку, человек к Богу. В низшей
ступени должна быть вместе с тем сопредставляема и высшая ступень, так
как к ней направлено стремление, в последней — опять-таки высшая и так
далее до бесконечности. Следовательно, в каждой ступени или в каждой
монаде должно заключаться представление обо всех остальных, т. е. обо
всей Вселенной: в наиболее низкой — самое смутное, в наиболее высокой —
самое ясное.
Все монады в совокупности составляют тот бесконечный ряд существ,
который прогрессирует от несовершенного к совершенному. Существо
тем совершеннее, чем отчетливее в нем представлено целое. Человек дает
большее познание о мире, чем животное, поэтому человеческий индиви-
дуум представляет мир отчетливее, чем животный, а стало, он совершен-
нее последнего.
Если все монады по природе своей одушевленные тела ил органиче-
ские субстанции, то организмы должны различаться так же, как и монады:
должны существовать низшие и высшие организмы, первые — суть несо-
вершенные, вторые — совершенные монады. Монада тем совершеннее,
чем больше других монад она представляет отчетливо. Высший организм
есть не простая монада, а царство монад, и в этом царстве множество мо-
над представляется с полной отчетливостью и ясностью одной-единст-
венной.
В царстве монад низшее всегда подчинено высшему. Господствующей
монадой является душа, подчиненные ей — ее телом, а целое — одушев-
ленным телом, или организмом высшего порядка. Этот организм является
как бы только одной монадой, тогда как в действительности он состоит из
многих монад, тесно связанных между собой. В действительности подчи-
ненные монады не только тела, а господствующие не только души: и те и
другие монады — индивидуумы, одушевленные тела. Каждая монада как
таковая есть одушевленное тело: душа и тело составляют один индивиду-
ум, они суть две изначальные силы, выражающие бытие каждой монады;
первая — высшая сила, второе — низшая.
6.3. Рационалистическая традиция
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
358 Таким образом, в целом мир как совокупность всех монад составляет
восходящий порядок образующих сил (энтелехий). Это восходящий порядок
являет себя в виде телесного мира, прогрессирующего от неорганических
форм к органическим, от низших организмов к высшим. Сам этот прогресс
заключается в том, что силы вещей возрастают постепенно, что микрокосм
всё более и более просветляется, становится содержательнее.
В широком смысле слова все монады суть души, но чтобы выразить
различие между классами вещей, а именно: простыми, ощущающими и
сознающими душами, Лейбниц первые именует просто монадами, «голы-
ми» монадами, или энтелехиями, они составляют главным образом неор-
ганическую природу. Эти монады «спят вечным сном». Второй уровень
монад — души в узком смысле, которые обладают ощущениями и смут-
ными созерцаниями. Этот класс монад составляют животные. Третий,
высший класс монад — духи, они образуют души людей. Они обладают
активным сознанием, памятью, способностью к рассуждению.
Каждая монада есть жизнь, ибо она есть самодеятельная сила. Живот-
ное есть душа постольку, поскольку оно ощущает свои представления, че-
ловек же — это дух, ибо он есть сознательное представление.
6.3.3.3. Учение о предустановленной гармонии
Каждая сотворенная монада подвержена беспрерывному изменению,
исходящему из некоторого внутреннего принципа, последней причины ве-
щей, которая находится в необходимой субстанции. «Бог, — утверждает
Лейбниц, — есть первая причина вещей... надо искать причину существо-
вания мира... в субстанции, имеющей в себе основание своего бытия, и,
следовательно, необходцмой и вечной»160. Этой субстанцией, являющейся
достаточным основанием всего разнообразия существующего, оказывает-
ся у Лейбница Бог, который в отличие от монад в собственном смысле,
производных от Бога и именуемых производными монадами, представляет
собой изначальную монаду. С этой точки зрения Бог может быть назван
монадой лишь в несобственном смысле.
В Боге заключается источник не только существований, но также и
сущностей. Только благодаря Богу, который есть первичное единство, бес-
конечное многообразие монад сводится к единой сущности.
Отсюда ясно, почему мир, состоящий из бесконечного множества мо-
над, обладает единой сущностью. Согласно Лейбницу, с самого своего рож-
дения монады были гармонизированы Богом, этим, как его называет Лейб-
ниц, «устроителем машины универсума», «зодчим». Он изначально устано-
вил порядок между монадами, по которой (которому) они в дальнейшем и
развиваются. Лейбниц сравнивает Бога в этой его функции с часами, кото-
рые были так устроены и установлены Богом, что они на будущее время
всегда соответствуют друг другу. Положив достаточное основание монадам,
Богу нет необходимости вмешиваться в их жизнь, из которой исключается
160 Лейбниц Г. В. Опыты теодицеи о благости Божией... // Лейбниц Г. В. Сочинения в 4 т.
T. 4. С. 134-135.
6.3. Рационалистическая традиция
всякая случайность. Все в дальнейшем подчинено строгой необходимости, 359
перед которой оказывается бессильным даже Бог. Над ним господствует ло-
гическая необходимость161, ибо, по мнению Лейбница, как бы ни действо-
вал Бог или природа, у природы всегда есть свои основания.
Это на первый взгляд парадоксальная мысль мыслителя становится
вполне понятной, если иметь в виду, что на самом деле в конечном итоге
предустановленная гармония коренится в природе вещей, а именно: она,
по мнению Лейбница, имеет свое основание в сущности души. Безуслов-
но, в свою очередь природа души задается и определяется Богом, но, упо-
рядочив и согласовав между собой монады, Богу нет необходимости непо-
средственно вмешиваться в их дальнейшую жизнь. Будущая жизнь каждой
монады непосредственно определяется их природой, которая есть не что
иное, как разворачивание монады в соответствии с заложенной в ней Бо-
гом программой, настоящее всегда чревато будущим.
Итак, причина всякой гармонии заключается в том, что природа вся-
кой простой субстанции, или монады такова, что ей последующее состоя-
ние есть результат ее предшествующего состояния. Правда, эта гармония в
конечном итоге имеет свое внешнее основание в Боге, для которого «дос-
таточно позаботиться о том, чтобы простая субстанция раз и навсегда
была представлением о Вселенной со своей определенной точки зре-
ния»162.
А поскольку Бог в бесконечное многообразие монад вложил одну и ту
же программу, то каждая монада — это не просто одна отдельная вещь, а
есть весь мир монад, «живое зеркало универсума»163, своего рода «сжатая
Вселенная», микрокосм. Монада всё извлекает из своего собственного ло-
на, она «смотрится» в себя, как в зеркало, и видит, в силу предустановлен-
ной гармонии, не только себя, но и весь мир монад. А это и есть «все во
всем»164. В этом смысле каждая монада есть микрокосм, где в маленькой
частице заключается то, что происходит и имеется в макрокосме в широ-
ком масштабе.
Эту свою мысль Лейбниц поясняет следующей аналогией: «И как
один и тот же город, если смотреть на него с разных сторон, кажется со-
вершенно иным и как бы перспективно умноженным, таким же точно об-
разом вследствие бесконечного множества простых субстанций существует
как бы столько же различных универсумов, которые, однако, суть только
161 Это можно расценивать как логический итог развития Лейбницем классического ра-
ционализма, в рамках которого всеобъемлющий логический детерминизм властвует даже над
самим господом Богом.
162 Цит. по: Фейербах Л, Указ. соч. С. 229.
163 Там же. С. 422.
164 Следует заметить, что с методологической точки зрения принцип «все во всем» симво-
лизирует собой новый способ мышления, который никак не вписывается в классический тип
рациональности, имеющий в своей основе аристотелевскую логику. Своей монадологией
Лейбниц, впрочем, как и Анаксагор, и Кузанский, предвосхитил не-аристотелевскую логику
мышления, нашедшую свое подтверждение в современной физике элементарных частиц.
В дальнейшем этот принцип получил широкое распространение в русской философской тра-
диции, в частности, в философии всеединства Вл. Соловьева и ее последователей.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
360 перспективы одного и того же соответственно различным точкам зрения
каждой монады»165. Всякая монада точно выражает все другие монады,
ибо Бог, приводя всё в порядок, обратил внимание на каждую монаду,
гармонизировав их таким путем, что «все дышит взаимным согласием»166.
Основу этого «взаимного согласия», соответствия следует искать в пре-
дустановленной гармонии или в Боге. Все тела и вещи сообразуются в си-
лу гармонии, предустановленной между всеми монадами, так как они все
суть выражения одного и того же универсума.
С помощью принципа предустановленной гармонии Лейбниц пытается
объяснить естественное соединение души с телом. Благодаря Богу передает-
ся воздействие одной монады на другую. По мнению Лейбница, поскольку
душа обладает совершенством и отчетливыми мыслями, Бог приспособил
к ней тело и наперед и наперед сотворил и предусмотрел его в таком виде,
что тело принуждается к исполнению желаний души, а поскольку душа
несовершенна и ее представления смутны, Бог приспособил душу к телу
так, что душа возбуждается под влиянием тех страстей, которые возникают
из телесных впечатлений. «Бог с самого начала, — отмечает Лейбниц, —
создал душу в таком виде, что она развивается и в строгом порядке пред-
ставляет всё, что совершается в теле, а тело — в таком виде, что оно само
исполняет то, что требует душа»167. И хотя душа следует своим собствен-
ным законам, а тело — своим, но они сообразуются в силу гармонии, пре-
дустановленной между всеми монадами. В силу предустановленной гар-
монии тела действуют так, как будто бы вовсе не было душ, а души дейст-
вуют так, как будто бы не было никаких тел. А вместе, продолжает свои
рассуждения Лейбниц, оба действуют так, как будто бы одно влияет на
другое. «При этом предполагается, — подчеркивает Лейбниц, — что каж-
дая из этих субстанций действует на другую в меру своего совершенства и
одна из них идеально зависит от другой — настолько, что основание про-
исходящего в одной субстанции может быть передано тем, что совершает-
ся в другой. А это происходит уже вследствие решений Бога, с тех пор как
Бог установил между ними гармонию»168.
Таким образом, гармония, существующая между душой и телом, пре-
дустановленна и следует из божественной причины. Рассматриваемая че-
рез призму системы Лейбниц, эту гармония должна пониматься скорее не
как то, что между душой и телом существует гармония, а как то, что душа
есть гармония тела, а тело — гармония души. Первая и непосредственная
причина этой гармонии есть сама монада и лишь поскольку монады соз-
даны и сотворены Богом, его можно считать творцом лежащей в основе
монады гармонии.
165 Лейбниц Г. В. Опыты теодицеи о благости Божией... И Лейбниц Г. В. Сочинения в 4 т.
Т. 4. С. 422-423.
166 Там же. С. 424.
167 Там же. С. 167.
168 Там же. С. 169.
361
И хотя душа и тело одинаковы по своей природе, тем не менее их приро-
да не одного порядка, поскольку они относятся друг к другу как активная си-
ла к пассивной или как цель к средству. Душа есть цель тела, а тело — сред-
ство души. Душа заключает в себе тело как необходимое средство своего са-
мовыражения. Но тело как средство находится в двойном отношении к своей
цели: 1) душа обуславливает тело и как условие тела — она есть потенция;
2) как осуществление тела, его конечная цель душа есть энтелехия.
Итак, душа заключает в себе тело как средство своего развития, и так как
всякое развитие совершается согласно определенной цели, из каковой оно ис-
ходит как основа, то относительно можно сказать, что душа составляет осно-
ву и цель его. Стало быть, духовная сфера есть основа и цель телесного мира.
Таким образом, из всего вышесказанного можно заключить, что душа
и тело суть те силы, которые составляют сущность каждой монады: по-
следняя, стало быть, есть одушевленное тело. А так как каждая монада
представляет собой простую и неделимую сущность, то душа и тело
должны быть соединены неразрывно: они никогда не могут рассматри-
ваться как отдельные или независимые друг от друга сущности, а потому
монада есть одушевленное тело.
Так Лейбниц разрешил декартову проблему, выводя плюрализм явле-
ний из монизма сущностей.
6.4. Эмпирическая традиция
6.4.1. Философия Дж. Локка
6.4.1.1. Учение об опыте
Эмпирическую традицию в классической философии можно рассмат-
ривать как результат критики некоторыми видными философами XVII-
XVIII вв. рационалистической традиции. Хотя эмпиризм был исходным и
фундирующим основанием философской системы Фр. Бэкона, а у
Т. Гоббса он тесно переплетался с рационализмом, все же его основате-
лем, отцом общепризнанно считается английский философ Джон Локк
(1632-1704), значение и влияние которого в истории философии было
столь велико, что его ставили на один уровень с Ньютоном в науке. Так,
французский философ Д’Аламбер, один из создателей знаменитой фран-
цузской «Энциклопедии», во «Введении» к ней писал: «Можно сказать, что
Локк создал науку метафизики подобно тому как Ньютон создал физику...
Локк привел метафизику к тому, чем она должна быть, то есть сделал ее
экспериментальной физикой души»169.
Локк видел свою основную задачу в исследовании происхождения,
достоверности и объема человеческого познания, «...в исследовании, как
далеко простирается наша способность познания..., нашего собственного
разума, в изучении своих собственных сил и усмотрении того, к чему они
6.4. Эмпирическая традиция
169 Цит. по: Литвинов Е. Ф. Джон Локк И Дж. Бруно. Бэкон. Локк. Лейбниц. Монтескьё:
Биографические повествования. Челябинск: Урал, 1996. С. 231.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
362 применимы..., в изучении способности нашего разума, выявлении преде-
лов нашего познания... Знание своих познавательных способностей предо-
храняет нас от скептицизма и умственной бездеятельности»170. В такой
постановке вопроса и заключается историческое значение Локка. Уже с
самого начала довольно четко вырисовывается прокладываемый им путь,
который поведет прямо к кантовскому критицизму. Именно английскому
мыслителю удалось вскрыть гносеологический характер классической
философии, заложенный в ней с самого начала. Постановкой гносеологи-
ческой проблематики в критическом ключе Локк предвосхитил Канта.
Правда, последний значительно превзошел английского философа своим
новым методом решения гносеологической проблемы.
Предложенный Локком метод решения этой проблемы заключался в
его принципе исследования, который можно было бы сформулировать так:
решение вопроса о возможности и границах человеческого познания
должно осуществлять только по пути исследования происхождения наших
представлений. Это гносеологическое исследование ограничивает челове-
ческое знание опытом внешнего и внутреннего чувства и понимает всю
доступную человеку истину как логическое усмотрение отношений пред-
ставлений друг к другу.
Исходной точкой в исследовании Локком границ нашего разума явля-
ется его утверждение, что конечный предел всякого возможного познания
определяется опытом. К такому выводу английский мыслитель приходит
в ходе развиваемой им, вслед за Т. Гоббсом и П. Гассенди, критики теории
врожденных идей Р. Декарта. Отвергая теорию врожденных идей (априо-
ризм), Локк, по существу, утверждал, что человек, как «tabula rasa», при-
обретает свои знания из опыта171, а именно: человеческая душа подобна
неисписанному листу бумаги, на котором опыт посредством единичных вос-
приятий пишет свои знаки. Стало быть, все своим ^знаниям душа обязана
чувственному опыту. До опыта у человека нет или не должно быть никакого
понятия, дух без опыта совершенно пуст, как чистая доска. Итак, челове-
ческий дух по природе пуст, и пуст в любом отношении. На вопрос: «Что
такое человеческий разум до опыта?» — Локк отвечает: «Он есть tabula rasa,
ибо не существует врожденных идей». «Нет ничего в сознании, чего бы ни
было раньше в ощущениях» — эту формулу Локка можно считать основ-
ным принципом эмпиризма.
Итак, именно в опыте английский философ видел источник, предел и
основания человеческой культуры. Утверждая опыт, Локк, по собственному
признанию, «...ставил себе целью построить... единообразное и прочное
сооружение, которое воздвигнуто на такой основе, что... не нужно будет
170 ЛоккД. Опыт о человеческом разумении И ЛоккД. Сочинения в 3 т. T. 1. М., Мысль,
1985. С. 92-95.
171 «Предположим, — пишет Локк, — что ум есть, так сказать, белая бумага без всяких
знаков и идей. ...Откуда получает он весь материал рассуждения и знания? На это я отвечаю
одним словом: из опыта. На опыте основывается все наше знание, от него в конце концов
оно происходит». —ЛоккД. Указ. соч. С. 154.
6.4. Эмпирическая традиция
поддерживать его подпорками и балками, опирающимися на взятый в долг 363
и выпрошенный фундамент»172.
Таким образом, началом, основанием и пределом философии Локка
выступает опыт, который трактуется им достаточно широко. Под опытом
он понимает всё то, что воздействует на сознание человека на протяжении
всей жизни. Опыт состоит из элементарных слагаемых знания — идей,
или представлений. Под последними имеются в виду как ощущения, об-
разы, так и понятия. Идеи, или представления выводятся из двух источни-
ков: 1) ощущений; 2) восприятий действия нашей собственной души, что
Локк именует внутренним чувством. Поскольку мы можем мыслить толь-
ко посредством идей и так как все идеи возникают из опыта, то очевидно,
что наши знания не могут предшествовать опыту.
Двум видам идей (простым и сложным) соответствуют два вида опыта —
внешний и внутренний. Внешний опыт образуется в результате воздействия
на нас внешнего мира, а внутренний есть результат осмысления опыта
внешнего. Поэтому внутренний опыт Локк именует рефлексией, под кото-
рой он понимает «то наблюдение, которому ум подвергает свою деятель-
ность и способы ее ггооявления, вследствие чего в разуме возникают идеи в
этой деятельности»1. Стало быть, под рефлексией понимаются такие идеи,
которые приобретаются умом при помощи размышления о своей собствен-
ной деятельности внутри себя. Для дальнейшего развития эмпирической
традиции огромное значение имела локкова трактовка внешнего опыта, свя-
занная с его учением о первичных и вторичных качествах174.
6.4.1.2. Учение о первичных и вторичных качествах
Прежде всего, Локк определяет всякое качество, которое человек при-
писывает чувственной вещи, как способность вещи вызывать в нас опреде-
ленное действие, т. е. возбуждать в нашем уме определенное представле-
ние. В содержании восприятий Локк устанавливает разницу между такими
ощущениями, которые суть отражения действительности, и такими, кото-
рые не являются этими отражениями. Он проводит между ними различие,
именуя их первичными и вторичными качествами.
Первичные качества — это те качества, с устранением которых устра-
няются и сами вещи, а вторичные — те, которые принадлежат им случай-
но и в известных отношениях. Сам Локк дает такое их определение:
«Идеи первичных качеств суть [продукт} сходства, вторичных — нет.
Отсюда мне кажется, легко заметить, что идеи первичных качеств тел
сходны с ними, и их прообразы действительно существуют в самих телах,
но идеи, вызываемые в нас вторичными качествами, вовсе не имеют
172 Локк Дж. Указ. соч. С. 152.
173 Там же. С. 155.
174 В рамках классической философской традиции это учение было сформулировано
Г. Галилеем, Т. Гоббсом, Р. Декартом, Б. Спинозой, а впервые в историко-философской мысли
идею первичных и вторичных качеств высказал Демокрит в своих рассуждениях о «светлом»
и «темном» видах познания.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
364 сходства с телами. В самих телах нет ничего сходного с этими нашими
идеями»175. К идеям первичных качеств Локк, вслед за философской тра-
дицией, относил механико-геометрические свойства тел (протяженность,
величина, длительность, плотность и т. п.), без которых последние суще-
ствовать не могут, т. е. являются объективными (сущностными).
Что касается идеи вторичных качеств (чувственные качества цвета, за-
пах, вкус, звука), то о них нельзя сказать с уверенностью, что они объектив-
но отражают качества внешних тел, они отделимы от тел и во многом зави-
сят от субъекта восприятия и условий восприятия внешнего мира. Сказать
точно, что они собой представляют Локк затруднялся. Если вся предшест-
вующая традиция (Галилей, Спиноза и Гоббс) считала идеи вторичных ка-
честв чисто субъективными, то Локк занял здесь неопределенную позицию,
выдвинув три возможных варианта соотношения первичных и вторичных
качеств: 1) идеи вторичных качеств суть точное подобие первичных ка-
честв; 2) вторичные качества чисто субъективны; 3) структура первичных
качеств такова, что она способна вызывать в сознании человека идеи вто-
ричных качеств, т. е. последние являются одновременно и субъективными, и
объективными, т. е. вторичные качества являются не чисто субъективными,
а чувственным преломлением объективных. Именно за эту неясную трак-
товку Локком идеи вторичных качеств и «уцепился» Дж. Беркли, придав
новый импульс и поворот в развитии эмпирической традиции.
Итак, реальные трудности, с которыми столкнулся Локк при опреде-
лении статуса идей вторичных качеств, создали плодотворную почву, на-
дежную опору для субъективистской интерпретации Беркли локковского
учения о первичных и вторичных качествах, а именно: качества — это
ощущения, или идеи, существующие только в воспринимающем их уме.
Если, согласно Локку, факты внутреннего чувства в первоначальной фор-
ме всегда являются лишь переработкой фактов внешнего чувства, то тем
самым снимается качественная разница между этими родами опыта: если
один из них способен превращаться в другой, то они могут быть лишь
различными формами одной и той же деятельности. И чем усерднее при
этом разрушались установленные Локком границы между внешним и
внутренним чувствами, тем очевиднее чувственные ощущения казались
единственной основой всех представлений. Именно в этом направлении и
пытался развить учение Локка Джордж Беркли.
6.4.2. Философия Дж. Беркли
6.4.2.1. Основной принцип философии Дж. Беркли
Джордж Беркли (1685-1753) — второй видный представитель бри-
танского эмпиризма — поставил перед собой задачу устранить проводи-
мое Локком различие между первичными и вторичными качествами по-
средством их субъективации, которое в дальнейшем логически ведет к
субьективации всего мира.
175 Локк Дж: Указ. соч. С. 186.
365
Исказив в известном смысле позицию Локка по вопросу об идеях вто-
ричных качеств, для которого субъективность вторичных качеств означала
субъективность ощущений вторичных качеств, Беркли стал утверждать, что,
согласно Локку, идеи вторичных качеств субъективны в том смысле, что они
не имеют внешнего источника, так что вторичные качества — это лишь ил-
люзии в сознании людей. Субъективировав таким путем вторичные качества,
Беркли переходит к доказательству субъективности первичных качеств.
Данное доказательство достаточно убедительно и наглядно. Если бы,
рассуждает Беркли, первичные качества были объективными, то, как мож-
но объяснить тот факт, что вещи кажутся большими, когда мы находимся
близко от них, и маленькими, когда мы удаляемся от них. Отсюда он дела-
ет вывод, что такие первичные качества, как протяженность, форма и т. п.
зависят от положения субъекта, воспринимающего эти качества, т. е. они
полностью зависят от содержания человеческого сознания, являются чис-
то субъективными. «Некоторые, — пишет Беркли, — делают различие
между первичными и вторичными качествами... Они утверждают, что наши
идеи первичных качеств суть отпечатки или образы вещей, существующих
вне духа в немыслящей субстанции, которую они называют материей.
Однако... ясно, что протяжение и движение суть лишь идеи, существую-
щие в духе, что идея не может быть сходна ни с чем, кроме идеи... Те, ко-
торые утверждают, что форма, движение и прочие первичные... качества
существуют вне духа в немыслящих субстанциях, признают вместе с тем,
что это не относится к цветам, звукам, теплу, холоду и тому подобным
вторичным качествам, которые они считают ощущениями, существующи-
ми лишь в духе и зависящими от различия в величине, строении и движе-
нии малых частиц материи... Если достоверно, что первичные качества
неразрывно связаны с другими ощущаемыми качествами, от которых не
могут быть даже мысленно абстрагированы, то отсюда следует ясно, что
они существуют лишь в духе... Короче, протяжение, форма и движение,
абстрагированные от всех прочих качеств, немыслимы. Итак, они должны
находиться там же, где и прочие ощущаемые качества, т. е. в духе, и нигде
более»176 177. Стало быть, первичные качества надо искать там же, где и вто-
ричные, а именно в разуме.
Более того, первичным качествам, по мнению Беркли, предшествуют
вторичные, так что говорить о каких-то собственно объективных первич-
ных качествах не приходится. Мы воспринимаем не фигуры и объемы,
протяжение й форму, а лишь разнообразие цветов. Именно эти зрительные
ощущения и есть первичные объекты. Стало быть, лишь вторичные качества
образуют настоящее содержание ощущений. Если, например, устраним из
вишни одно за другим все ее вторичные качества, т. е. впечатления, которые
она оказывает на отдельные чувства, на зрение, которое «является языком
творца природы»111 на осязающую руку, на вкус, — что же останется у нас?
6.4. Эмпирическая традиция
176 Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания... И Беркли Дж. Сочинения.
М.: Мысль, 1978. С. 174-176.
177 Беркли Дж. Теория зрения, или зрительного языка... С. 143.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени 1
366 Беркли отвечает: ничего. «.. .Нет иной субстанции, — замечает в этой связи
ирландский мыслитель, — кроме духа или того, что воспринимает; ощу-
щаемые качества суть цвет, форма, движение, запах, вкус и т. п., т. е. идеи,
воспринятые в ощущениях. Между тем очевидное противоречие заключа-
ется в предположении, будто идея заключается в невоспринимаемой вещи,
ибо иметь идею, значит то же самое, что воспринимать; следовательно ...
не может быть немыслящей субстанции или немыслящего субстрата
этих идей. Вы скажете, что идеи могут быть копиями или отражениями...
вещей, которые существуют вне ума в немыслящей субстанции. Я отве-
чаю, что идея не может походить ни на что иное, кроме идеи...; объект и
ощущение одно и то же...»178 Стало быть, под идеей Беркли подразумева-
ет любую ощущаемую или воображаемую вещь. «Объекты чувств, — от-
мечал он, — будучи непосредственно воспринимаемыми вещами, назы-
ваются также идеями»179. И причиной идей является объект не чувств, а
разума. Но человек как чувствующее существо не знает причин чувствен-
ных качеств вещей, т. е. он не видит причин цветов или не слышит причин
звуков. Этого он может постичь только своим разумом.
Отсюда очевидно, что Беркли не отрицает реальность чувственных
вещей, т. е. тех, которые непосредственно воспринимаются чувствами. Об
этом сам философ не двусмысленно заявляет в следующем весьма значи-
мом для понимания его общей позиции фрагменте: «Я вовсе не оспариваю
существования какой бы то ни было вещи, которую мы можем познавать
посредством чувства или размышления, что те вещи, которые я вижу гла-
зами, трогаю своими руками, существуют, — реально существуют, в этом
я нисколько не сомневаюсь. Единственная вещь, существование которой
мы отрицаем, есть то, что философы называют материей или телесной
субстанцией»180.
Итак, наш философ действительно не отрицает реальность чувственных
вещей, непосредственно воспринимаемых чувствами вещей. И покуда, по
мнению философа, реальным вещам приписывают действительное сущест-
вование, отличное от их воспринимаемости, для человека не только невоз-
можно познать с очевидностью природу какой-нибудь реальной немысля-
щей вещи, но даже и то, что подобная вещь существует. Действительное
существование немыслящей, т. е. реальной вещи наш философ усматривает
в ее воспринимаемости. «То, что я вижу, — отмечал Беркли, — есть только
разнообразие цветов и света»181. Стало быть, кроме чувственных качеств, не
существует ничего чувственного и чувственные вещи являются не чем
иным, как чувственными качествами или их комбинацией. «Существование
чувственно воображаемой вещи, — подчеркивал Беркли, — ничем не отли-
чается от чувственного воображения или восприятия»182.
178 Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания... С. 174.
179 Беркли Дж. Теория зрения, или зрительного языка... С. 139.
180 Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания... С. 186.
181 Беркли Дж. Философские заметки. С. 42.
182 Там же. С. 47.
6.4. Эмпирическая традиция
Итак, чувственных вещи, окружающие нас — суть не что иное, как 367
лишь различные комбинации отдельных ощущений, лишь комплексы
представлений, а мир в целом есть мир ощущений, восприятий каждого
отдельного субъекта. Последний замкнут сферой собственных ощущений,
восприятий. А поскольку у каждого субъекта есть собственный мир ощу-
щений, то он и живет в своем собственном мире, который ничего общего
не имеет с мирами других: людей, а, следовательно, вполне правомерно
считать, что кроме меня в этом мире никого нет.
Таким образом, человек в своей попытке постигнуть мир имеет дело
не с самими вещами, а с ощущениями, из которых образуются преимуще-
ственно идеи. Суть процесса познания Беркли выразил в следующей ла-
коничной формулировке: «Объяснить явление значит не что иное, как по-
казать, почему при таких то обстоятельствах в нас возникают такие-то и
такие-то идеи»183 184 185. Мы познаем только идеи, которые совпадают с впечат-
лениями, получаемыми посредством органов чувств. Но поскольку эти
чувственные впечатления, восприятия всегда единичны, т. е. индивиду-
альны и конкретны, то человек не может иметь абстрактных, общих идей.
Абстрактные идеи — это всего лишь иллюзии, ибо нет вещей или тел во-
обще, а есть только единичные, чувственно воспринимаемые вещи. Тел
вообще нет точно так же, как нет треугольника вообще. «Общепризнанная
максима гласит, — утверждал Беркли, — что всё, что существует, еди-
нично»™4, стало быть, и идеи все единичны. Существование , идей же за-
ключается в их воспринимаемости, воображаемости и мыслимости и всякий
раз, когда они воображаются или мыслятся, они существуют. Поэтому, по
мнению нашего философа, неправильно будет спрашивать о том, существу-
ют идеи или нет, ибо они с необходимостью существуют уже в силу самой
постановки вопроса.
Помимо бесконечного многообразия идей, сводимых к ощущениям и
воздействиям разума на ощущения, в этом мире «...существует равным
образом нечто познающее или воспринимающее их и производящее раз-
личные действия, как-то: гхотение, воображение, воспоминание. Это по-
знающее деятельное существо есть то, что я называю умом, духом, душою
или мной самим. Этими словами я обозначаю не одну из своих идей, но
вещь, совершенно отличную от них, в которой они существуют, или, что
то же самое, которой они воспринимаются, так как существование идеи
состоит в ее воспринимаемости. ...Различные ощущения или идеи... не
могут существовать иначе как в духе, который их воспринимает»185.
Итак, существуют только чувственные восприятия, то есть «сущест-
вуют только воспринимающие и воспринимаемые сущности»186. Воспри-
нимающую сущность Беркли, как и Локк, именует духом, воспринимаемый
183 Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания. С. 193.
184 Беркли Дж. Три разговора м*ежду Гил асом и Филонусом И Беркли Дж. Сочинения. С. 281.
185 Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания... И Беркли Дж. Сочинения.
С.171-172.
186 Беркли Дж. Три разговора между Гиласом и Филонусом. С. 330.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
368 объект — представлением, или идеей. По словам Беркли, «не восприни-
мается ничего, кроме идей»187. И в этом смысле он утверждает, что суще-
ствуют только духи и идеи. В отличие от Платона, который превратил вещи
в идеи, Беркли, напротив, словами своего Филонуса заявляет своим про-
тивникам: «Я не за превращение вещей в идеи, а скорее — идей в вещи; те
непосредственные объекты восприятия, которые, по-твоему, являются
только отображениями вещей, я считаю самими реальными вещами»188 189.
Вещи у Беркли всегда чувственные вещи, а чувственные вещи — это то
же самое, что чувственные впечатления или восприятия. Беркли называет
вещи идеями, чтобы подчеркнуть, что вещи суть факты в нас и вне нас не
существуют. Восприятия существуют только в нас и возможны только по-
средством воспринимающей сущности. По этому поводу наш философ за-
являет: «То, что говорится о безусловном существовании немыслящих
вещей без какого-либо к их воспринимаемости, для меня совершенно не-
понятно. Их esse есть percipi, и невозможно, чтобы они имели какое-либо
w 1 од
существование вне духов или воспринимающих их мыслящих вещей» .
Стало быть, реальность чувственных вещей состоит в том, что они вос-
принимаются. Наши восприятия суть вещи. А всё, что непосредственно
воспринимается, есть представление. А может ли представление сущест-
вовать вне ума?
Ответ на этот вопрос Беркли дает в своем знаменитом принципе фило-
софии: «Существовать для вещей — значит быть воспринимаемым» («esse
est percipi»). Этим он хочет сказать, что ощущения, а, следовательно, и ве-
щи могут существовать только лишь в разуме, который их воспринимает.
Стало- быть, все вещи суть сущности разума, то есть имеют существование
только в сознании. Мир, как и существование духа, без мышления суть ни-
что. «Некоторые истины столь близки и очевидны для ума, — замечает в
этой связи Беркли, — что стоит лишь открыть глаза, чтобы их увидеть. Такой
я считаю ту важную истину, что весь небесный хор и все убранство земли,
одним словом, все вещи, составляющие Вселенную, не имеют существова-
ния вне духа; что их бытие состоит в том, чтобы быть воспринимаемыми
или познаваемыми; что, следовательно, поскольку они в действительности
не восприняты мной или не существуют в моем уме или уме какого-либо
другого сотворённого духа, они либо вовсе не имеют существования, либо
существуют в уме какого-либо вечного духа и что совершенно немыслимо
и включает в себе все нелепости абстрагирования приписывать хоть ма-
лейшей части их существование независимо от духа»190.
Данный фрагмент представляет особый интерес, ибо в нем нашла отра-
жение вся философская эволюция Беркли, связанная с различной трактов-
кой его основного принципа философии. Оказывается, что в действитель-
ности мир, в котором мы живем, состоит не из ощущений (восприятий)
187 Беркли Дж. Философские заметки. С. 41.
188 Беркли Дж. Три разговора между Гиласом и Филонусом. С. 339.
189 Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания... С. 172.
190 Там же. С. 173-174.
6.4. Эмпирическая традиция
субъекта, а из ощущающих (воспринимающих) субъектов. Весь вопрос 369
состоит в том, кто является этим воспринимающим субъектом? Для епи-
скопа Беркли это был не совсем праздный вопрос.
6.4.2.2. Способы существования в свете
основного принципа философии
На разных этапах своего философского развития в понятие ощущаю-
щего субъекта Беркли вкладывал различный смысл. С этой точки зрения
можно выделить несколько видов существования. Первый вид существо-
вания: «существовать — значит быть воспринимаемым в сознании данного
субъекта». Этот вид существования ведет к позиции, именуемой обычно
солипсизмом как крайней форме субъективного идеализма. Второй вид
существования: «существовать — значит быть воспринимаемым в созна-
нии вообще», т. е. не обязательно в сознании данного субъекта, айв соз-
нании других. Здесь мы имеем позицию «нормального» субъективного
идеализма. И третий, последний, вид существования: «Существовать —
значит, быть в уме Бога».
Следует заметить в связи с этим третьим способом существования,
что принцип философствования «существовать, значит, быть восприни-
маемым» столь последовательно и настойчиво проводится Беркли и ока-
зывается столь всемогущественным, что из него наш философ выводит
непосредственное бытие Бога. Вот логика его рассуждений: «Чувственные
вещи реально существуют; а если они существуют реально, они необхо-
димо воспринимаются бесконечным духом; поэтому бесконечный дух или
бог существует»191. Стало быть, существование Бога Беркли выводит с
необходимостью посредством умозаключения из собственного бытия и из
взаимозависимости, которая существует между им самим и его собствен-
ными идеями, которые представляют собой непосредственно восприни-
маемые вещи.
Таков был логический итог философской эволюции Беркли: от крайне-
го субъективного идеализма (солипсизма) через «нормальный» субъектив-
ный идеализм к идеализму объективному. Итак, именно Бог и есть причина
устойчивости, упорядоченности и связности идей. Это он по неизменным
правилам вызывает в нас идеи, выражающие собой установленные при-
родой законы, в которые, в свою очередь, Бог вложил свою мудрость.
«Для меня, — отмечал Беркли в этой связи, — .. .очевидно, что бытия ду-
ха, бесконечно мудрого, благого и всемогущего, с избытком достаточно
для объяснения всех явлений природы»192. Итак, для Беркли всё мирозда-
ние в конечном итоге есть произведение мудрого и благого деятеля.
И все-таки, несмотря на такое многообразие философских позиций Беркли,
можно сказать, что в целом он стоял на позиции субъективного эмпиризма193,
191 Беркли Дж. Три разговора... С. 303.
192 Там же. С. 204.
193 Позиция субъективного эмпиризма лишь на первый взгляд может показаться странной.
На самом же деле она вполне укладывается в позицию здравого смысла. Вряд ли кто будет
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
370 сенсуализма, правда, не совсем последовательного, ибо имелась еще одна
сфера мира бытия, которая оставалась вне пределов досягаемости субъек-
тивизма — мир связей и отношений. Восполнить этот пробел берклианства
взялся третий видный представитель британской эмпирической традиции
шотландский философ Д. Юм.
6.4.3. Философия Д. Юма
6.4.З.1. Субъективный эмпиризм Д. Юма
Дэвид Юм (1711-1776) поставил перед собой задачу довести до логи-
ческого конца субъективный эмпиризм епископа Беркли. Если последний,
как мы видели, завершил свою творческую деятельность философией
объективного идеализма, то Юм на протяжении всего своего творчества
придерживался строго одной позиции — позиции последовательного
субъективного эмпиризма, выразившейся прежде всего в том, что шот-
ландский философ субъективирует не только мир вещей, но и связи и от-
ношения, в которых он существует.
В своем стремлении субъективировать бытие Юм исходит из факта
непосредственной данности нам ощущений, из чего он делает вывод, что
мы не знаем и в принципе не можем знать существует ли или не сущест-
вует реальный мир как внешний источник ощущений, восприятий. «У нас
нет идеи субстанции какого-либо рода, — отмечает в этой связи Юм, —
поскольку у нас нет идей, кроме тех, которые выводятся из некоторого
впечатления, впечатления же какой-либо субстанции, материальной или
духовной, у нас нет. Мы не знаем ничего, кроме определенных частных
качеств и восприятий»194. Поэтому ощущения являются абсолютным ис-
точником наших знаний, «идей».
Все восприятия ума Юм сводит к двум классам, а именно впечатлениям
и идеям, которые отличаются друг от друга только различными степенями
своей силы и живости. Идеи понимаются им как образные представления
«впечатлений», проистекающие от какого-нибудь аффекта или объекта, ко-
торого нет в наличии. А впечатления — это то, что «дано» первоначально,
т. е. прежде всего появляется в сознании. Юм дает следующее определение
впечатления: «Когда мы испытываем аффект или эмоцию какого-нибудь
рода либо обладаем образами внешних объектов, сообщаемыми нашими
чувствами, то восприятие ума представляет собой то, что он называет впе-
чатлением. ...Впечатления, следовательно, представляют собой живые и
сильные восприятия»195. Как и откуда они поступают к нам, неизвестно, но
сам факт их данности несомненен. Как же образуются идеи, как более
тусклые и слабые восприятия по сравнению с впечатлениями?
отрицать, что мир дан человеку так, как он воспринимается нашим разумом, что именно вос-
приятие мира разумом придает смысл существующему бытию. Вне этого восприятия мир не
имеет никакого смысла, есть ничто, т. е. он не существует.
194 ЮмД. Сокращенное изложение «Трактата о человеческой природе» // ЮмД. Сочине-
ния в 2 т. Т. 1. С. 670.
195 Там же. С. 661.
371
Идеи, или слабые восприятия, по Юму, возникают из наших впечатле-
ний, или сильных восприятий как результат ассоциативных процессов.
Ассоциации — «принцип облегченного перехода» от одной идеи к другой,
который становится возможным тогда, когда зафиксированная в памяти
последовательность впечатлений повторяется, вызывая завершение этой
последовательности, т. е. ее воссоздание на уровне идей. Этим понимани-
ем идей Юм снимает по сути вопрос о врожденных идеях, ибо идеи могут
появиться только после получения впечатлений. А потому только послед-
ние — и только они — являются первоисточником. Нет ни одной идеи, ко-
торая бы не проистекала из некоторого впечатления. Стало быть, идея от-
носится к впечатлению, как копия к оригиналу. И объяснить идеи) означает
указать впечатление как оригинал, копией которого она является. Наши
впечатления же суть оригиналы всех наших представлений. А потому если
познание существует, то его объекты суть только представления, которые
сами суть не что иное, как копии впечатлений. Таким образом, мы знаем
только свои впечатления, а не объективные свойства вещей.
Юм выделял три основных вида ассоциирования: ассоциации по сход-
ству, по смежности в пространстве и времени и по причинности. По-,
следним он отводит особую роль в своей философии.
6.4.3.2. Учение о причинности
Причину Юм определяет как «объект, предшествующий другому объ-
екту, смежный ему и так с ним соединенный, что идея одного из них оп-
ределяет ум к образованию идеи другого, а впечатление одного — к обра-
зованию более живой идеи другого»™. Он формулирует ряд правил, при
помощи которых можно распознать, когда те или иные объекты действи-
тельно оказываются причинами или действиями друг друга:
1) Причина и действие должны стать смежными друг другу в простран-
стве и времени.
2) Причина должна предшествовать действию.
3) Между причиной и действием должна быть постоянная связь.
4) Одна и та же причина всегда производит одно и то же действие, а одно
w w w W 197
и то же действие всегда вызывается одной и той же причиной .
В причинно-следственной связи присутствуют два существенных эле-
мента: 1) смежность и последовательность, которые известны по опыту:
2) необходимая связь, которая не проверяется опытом, но именно выво-
дится как заключение.
Необходимость причины вытекает из общепризнанного в философии
положения: «всё, что начинает существовать, должно иметь причину
существования»™. Это само собой разумеющееся положение Юм считает * * *
6.4. Эмпирическая традиция
196 ЮмД. Трактат о человеческой природе И ЮмД. Сочинения в 2 т. Т 1. М., Мысль, 1996.
С. 222-223.
197 См.: Там же. С. 226.
198 Там же. С. 135.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
372 не доказуемым ни интутивно, ни демонстративно. Идея причинности имеет
своим источником опыт, который учит нас, что такие-то определенные
объекты во всех предыдущих случаях постоянно были соединены друг с
другом. Стало быть, заключает Юм, идея причинности «должна происхо-
дить от какого-нибудь отношения между объектами...»199 и обязательно
предполагает отношение предшествования причины действию во време-
ни, которое никак не может рассматриваться как отношение порождения
причиной действия. Такое понимание причинности Юм объясняет тем,
что, поскольку в опыте мы имеем дело с одними восприятиями, которые
сами по себе пассивны, то невозможно ни логически, ни эксперимен-
тально доказать существование порождающей силы в какой-либо причине.
А последняя причина самих восприятий нам совершенно неизвестна.
Этим Юм поставил под сомнение существование объективной причинности.
В лучшем случае мы можем говорить о существовании причинно-след-
ственных связей в нашем сознании, которые, по Юму, формируются сле-
дующим образом.
Так как одно впечатление не может быть причиной другого, то связи
между впечатлениями быть не может. В своем опыте люди фиксируют
лишь следование одного события за другим. Они ошибаются, когда выда-
ют такого рода следование за причинно-следственное отношение. Они по-
стоянно впадают в иллюзию «после этого — значит по причине этого».
Эта иллюзия вызвана тем, что люди, регулярно наблюдая повторяемость
одних и тех же событий, со временем начинают привыкать к ней. Затем
они ожидают, что если появится событие Л, то после него появится и со-
бытие Б. Наконец, они начинают веровать, что так будет всегда.
Таким образом, идея причинности не является аналитической по сво-
ей сути, она не есть понятие разума, понятие a priori. Никакие конкретные
события (следствия) не могут быть выведены «априорно» из понятия про-
цессов, считаемых за причины этих событий. Какую бы причину саму по
себе не взять, мы не в состоянии были бы, помимо фактов, a priori отве-
тить на вопрос: какое действие из нее вытекает.
Но она не может быть основана и на опыте, поскольку осуществляе-
мый по схеме: регулярная повторяемость — привычка — вера опыт не
может гарантировать нам достоверности и необходимости, присущие ло-
гическим выводам200. А это значит, что ключ к проблеме причинности
следует искать вне опыта, в неэмпирическом (априорном) обосновании
причинности201. Но это уже был бы следующий шаг к той точке, с которой
начинается пространство кантовской критической философии.
199 ЮмД. Трактат о человеческой природе // ЮмД. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., Мысль, 1996.
С. 132.
200 Этим как раз Юм поставил одну из важнейших проблем современной философии —
проблему обоснования (или оправдания) индукции, которую сегодня методологи и филосо-
фы науки по праву именуют юмовой проблемой.
201 Собственно эту юмову задачу — проблему причинности — имел в виду Кант, когда при-
знавался, что «...указание Давида Юма было именно тем возбуждением, которое впервые...
прервало мою догматическую дремоту и дало моим изысканиям в области умозрительной
6.4. Эмпирическая традиция
Одним из решающих следствий учения о причинности Юма явился 373
вопрос об обоснованности и правомерности индукции как основного ме-
тода эмпирических наук: если опыт не может гарантировать достовер-
ность выводимых из него заключений, то этим же ставится под сомнение
состоятельность индукции.
6.4.3.3. Проблема индукции
Юмовская проблема индукции, как ее назвал К. Поппер202, возникает из
явного противоречия между принципом эмпиризма (только опыт позволяет
судить об истинности или ложности фактуального высказывания) и осозна-
нием Юмом того обстоятельства, что индуктивные рассуждения несостоя-
тельны. Проблема индукции — вопрос об оправданности индуктивных вы-
водов, или об обоснованности естественных законов. Проблему индукции
можно также сформулировать в виде вопроса о верности или истинности
универсальных высказываний, основывающихся на опыте, т. е. истинности
гипотез и теоретических систем в эмпирических науках. Многие убеждены,
что истинность таких универсальных высказываний известна из опыта. Од-
нако ясно, что описание любого опыта — наблюдения или результата экспе-
римента — может быть выражено только единичным высказыванием. Соот-
ветственно, когда о некотором универсальном высказывании говорят, что
истинность его известна нам из опыта, то при этом обычно подразумевают,
что вопрос об истинности этого универсального высказывания можно как-
то свести к вопросу об истинности единичных высказываний, которые при-
знаются истинными на основании имеющегося опыта.
Сформулированный еще Аристотелем метод индукции, в обоснован-
ности и правомерности которого никто не сомневался вплоть до индукти-
виста Ф. Бэкона, требует сегодня нового переосмысления. Как известно,
индукция может гарантировать истинность лишь в исключительных случа-
ях, когда имеют дело с конечным множеством. Но в науке, знание которой
имеет законосообразный, т. е. всеобщий характер, правомерность индук-
ции справедливо ставится под сомнение, ибо научные высказывания каса-
ются конечных необозримых и бесконечных множеств. В этом случае вы-
воды по индукции не могут гарантировать достоверность научных знаний.
На это впервые обратил внимание Д. Юм. который, пытаясь разобраться с
принципом индукции, в частности, с тем, как в сознании формулируется
идея причинности, приходит к выводу о том, что причинно-следственная
связь ошибочно понимается сообразно принципу: после этого — значит
по причине этого. Люди ошибочно принимают регулярную повторяемость
определенного события за необходимость причинения.
Основные условия для формулировки указанного принципа следую-
щие: 1) регулярная повторяемость события: фиксируются факты повторного
философии совершенно иное направление». — Кант И. Пролегомены ко всякой будущей ме-
тафизике, могущей возникнуть в смысле науки. М., Прогресс, 1993. С. 14.
202 Кант же, вводя термйн «юмовская проблема», имел в виду прежде всего проблему при-
чинности, которая распадается на каузальную проблему и проблему индукции.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
374 регулярного появления некоего явления В после Л; 2) на этой основе скла-
дывается психологическая ассоциация: после восприятия А в сознании
всплывает идея В; 3) как результат этого — психологическое привыкание,
привычка: в случае, когда появляется А, встречать как должное после-
дующее появление В; именно привычка, под которой Юм понимает «всё,
что возникает в силу повторения в прошлом без помощи нового рассужде-
ния или заключения»203 побуждает нас предполагать, что будущее соответ-
ствует прошлому; именно она есть последнее основание всех наших заклю-
чений, касающихся будущего; 4) эта привычка преобразуется в возвра-
щающееся ожидание, или воображение, что В после А будет «необходимо»
появляться всегда в дальнейшем; 5) привычка со временем перерастает в
веру в то, что событие, происходившее в прошлом, будет происходить и
в будущем. То есть мы не только представляем, что то или иное действие
наступит, но и уверены в этом. Вера, по словам Юма, есть «живая идея, свя-
занная отношением, или ассоциированная, с наличным впечатлением»204.
Вера возникает только из привычки и она есть нечто отличное от пред-
ставления, порождаемого привычкой. Вера делает это представление бо-
лее живым и сильным. Именно вера помогает установить «необходимую
связь» и вселяет в нас убеждение в том, что за явлением, называемым
«причиной», должно следовать то, что называется «действием». Действие
веры на мышление и поступки людей могущественно: оно превращает
формулу «после этого, значит, по причине этого» в навязчивую схему
мышления и поведения. Например, мы верим, что солнце завтра взойдет
потому, что оно делало это в прошлом.
Таким образом, по мнению Юма, признавать причинность значит «ве-
рить» в то, что после некоторых событий (А) многократно «повторяются»
другие события (В). Понятие причинности формируется на основе ожида-
ния определенных событий в будущем, оно основывается на вере, вера —
на привычке, которая проистекает из некоторого часто повторяющегося
опыта. То есть познание причинности простирается лишь настолько, на-
сколько простирается привычка, в которой нет полной достоверности, а
есть только приблизительная, субъективная достоверность, или вероят-
ность. Привычка не доказывает, она лишь верит. Стало быть, нет никакого
объективного и необходимого знания о причинности. Знание о ней сомни-
тельно, ибо в основание всех эмпирических заключений о причинности
кладется вера. С этой точки зрения учение Юма о причинности может быть
названо эмпирическим скептицизмом и эмпирическим пробабилизмом.
Но насколько обоснована такого рода вера и оправдан ли в наших рас-
суждениях переход от встречавшихся в опыте «случаев» к не встречав-
шимся?205 Юм дает на этот вопрос отрицательный ответ: «не может быть
203 ЮмД. Трактат о человеческой природе... С. 159.
204 Там же. С. 152.
205 Собственно традиционно, т. е. с точки зрения здравого смысла философская проблема
индукции так и формулировалась: чем можно обосновать веру в то, что будущее будет таким
же, как и прошлое? Или иначе: в чем состоит оправдание индуктивных выводов?
375
демонстративных аргументов, доказывающих, что случаи, с которы-
ми мы еще не встречались в опыте, похожи на те, с которыми мы уже
знакомы из опыта»206. Стало быть, нет таких аргументов или оснований,
которые позволили бы сделать вывод от одного случая к другому, как бы
похожи ни были соответствующие условия. «Наш прошлый опыт, — по
словам Юма, — не может ничего доказать относительно будущего... даже
после того как я в [процессе] опыта воспринимал множество повторяю-
щихся действий такого рода, нет аргумента, понуждающего меня предпо-
ложить, что действие будет соответствовать прошлому опыту»207, ибо наш
прошлый опыт не всегда единообразен. Иногда из причины вытекает одно
действие, иногда — другое.
Итак, ссылка на прошлый опыт ничего не решает: самое большее, она
может доказать, что объект, породивший другой объект, в тот момент об-
ладал подобной силой. Но она никогда не доказывает, что та же сила
должна продолжать существовать в том же объекте или в той же совокуп-
ности чувственных качеств. А потому заключает Юм, всякий вывод, выхо-
дящий «за пределы тех прошлых случаев, с которыми мы познакомились из
опыта»20*, не обоснован. Тем самым устраняется последний довод для ут-
верждения, будто наш ум убеждается в принципе, гласящем: «случаи, с ко-
торыми мы еще не познакомились на опыте, необходимо должны быть
сходны с теми, которые мы знаем из опыта»209.-Предположение, что бу-
дущее похоже на прошлое, проистекает исключительно из привычки, кото-
рая принуждает нас ожидать в будущем той последовательности объектов,
к которой мы привыкли.
Однако, как убедительно доказал Юм, «ни в одном объекте, который
рассматривается сам по себе, нет ничего такого, что давало бы нам ос-
нование для заключения, выводящего нас за пределы этого объекта... даже
после наблюдения частого и постоянного соединения объектов у нас нет
основания для того, чтобы вывести заключение относительно какого-
нибудь объекта помимо тех, которые мы знаем из опыта»2'0.
Таким образом, сам факт регулярной повторяемости какого-либо со-
бытия в прошлом не может нам гарантировать факт повторяемости этого
события в будущем. Или перефразируя шотландского мыслителя, можно
сказать словами Витгенштейна: «Из того, что произошло одно, принуди-
тельно не следует, что должно произойти другое»211. Например, что завтра
утром солнце взойдет, это гипотеза; а это значит, что мы не знаем, взойдет
оно или не взойдет. Нет оснований полагать, что оно с необходимостью
завтра взойдет. Итак, мы никогда не можем оправдать истинность веры
6.4. Эмпирическая традиция
206 ЮмД. Трактат о человеческой природе... // ЮмД. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль,
1996. С. 145.
207 Юм. Д. Сокращенное изложение «Трактата о человеческой природе». С. 665.
208 ЮмД. Трактат о человеческой природе. С. 147.
209 Там же. С. 160.
210 Там же. С. 193.
211 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Витгенштейн Л. Философские работы.
Ч. 1. М.: Гнозис, 1994. С. 69. (аф. 6.37).
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
376 в некоторую регулярную повторяемость событий, т. е. в данном случае не
только вера, но и знание выходит за сферу рационального. Вера могла бы
быть оправдана только при двух условиях, а именно: при постоянном со-
единении двух объектов во всем прошлом опыте и при сходстве наличного
объекта с каким-нибудь из них. Но поскольку в реальности это невозмож-;
но, то несостоятельность веры очевидна. Этим фактически подрывается
не только статус веры, но и опыта, когда его распространяют на случаи, не
вполне с ним сходные.
Из всего этого Юм заключает, что регулярная повторяемость событий
не имеет совершенно никакой доказательной силы, а наши знания — это
не просто верования, но верования, которые не поддаются рациональному
обоснованию. Этим по сути он разрушает основы эмпиризма, ставит под
сомнение достоверность человеческого опыта, а стало быть, и индукции,
на котором она опирается. Юм вскрыл несостоятельность логической до-
казательности неполной индукции, заменив ее психологическим, к тому
же еще и несовершенным механизмом вероятности ожидания.
В конечном итоге своей трактовкой причинности он выбил почву из-
под ног эмпирических наук, что послужило побудительным толчком к
кантовской философии. Юм убедительно показал, что причинные отно-
шения, во-первых, никогда не могут быть доказаны ни априорно, ни апо-
стериорно, но в них можно только верить, во-вторых, как предмет теоре-
тического исследования они относятся к числу продуктов психической
деятельности.
Но самое главным результатом его исследования причинности, оказав-
шимся поворотным для философского и методологического мышления,
явилось осознание того, что индукции как формирования веры на основе
повторения вообще не существует. Она не существует в том смысле, что, по
его словам, «вера, сопровождающая любое рассуждение, выражается в еди-
ничном заключении»212, а, как известно, выведение теорий из единичных
высказываний, верифицированных опытом, логически недопустимо.
Эта идея Юма сыграла решающую роль в формировании западной
философии и методологии науки. Не будет преувеличением сказать, что
без этого «великого британца» не состоялся бы Кант как критический фи-
лософ, а без «великого кёнигсбергца», в свою очередь, не состоялась бы
вся современная философия, которая так или иначе исходит из Канта как
продолжатель или критик его идей. Именно благодаря Канту213 основопо-
лагающие идеи британского эмпиризма Юма заняли свое достойное место
в современной философской культуре, представленное прежде всего ана-
литической традицией как позитивистского, так и антипозитивистского
толка.
2,2 ЮмД. Трактат о человеческой природе. С. 193.
213 Доведенный до логического конца субъективный эмпиризм Юма фактически разрушал
рациональные основания философии (а других у нее и быть не может), тем самым, заводя ее
в тупик и превращая в иррациональную веру. Последняя как раз и обнаруживает себя в юмо-
вом решении проблемы причинности. Кант же, ухватившись за юмову задачу, как бы вдохнул
в субъективный эмпиризм новую живительную силу.
377
Мысль Юма о логической недопустимости выведения теорий из еди-
ничных высказываний нашла свое плодотворное развитие в философии
критического рационализма К. Поппера. Последний, отталкиваясь от этой
идеи шотландского философа, вывел из нее далеко идущее следствие, ко-
торое привело к «коперниканскому перевороту» в современном методоло-
гическом мышлении: хотя научные теории никогда эмпирически не вери-
фицируемы, но они могут быть эмпирически фальсифицируемы. Никакое
количество истинных проверочных высказываний не может служить оп-
равданием истинности универсальной теории. Иными словами, теория ни
в каком смысле не выводится из эмпирических фактов. Из фактов может
быть выведена только ложность теории. «Предположение истинности
проверочных высказываний, — подчеркивает в этой связи К. Поппер, —
иногда позволяет нам оправдать утверждение о ложности объяснитель-
ной универсальной теории»214. Это возможно в силу существующей с точки
зрения дедуктивной логики асимметрии между верифицируемостью и фаль-
сифицируемостью: сам факт того, что что-то нельзя верифицировать не оз-
начает, что его нельзя фальсифицировать. Или, говоря словами В. Крафта:
«Нет окончательной верифицируемости, но есть окончательная фальси-
фицируемость»215.
Асимметрия возникает из логической формы универсальных высказы-
ваний: они никогда не выводимы из единичных высказываний, которые
могут противоречить им. (Классический пример: «Все лебеди белые».) На-
учные теории никогда не могут быть верифицированы, но их всегда можно
фальсифицировать. Посредством чисто дедуктивных выводов, основан-
ных на modus tollens (способ отрицающий), можно переходить от истин-
ности единичных высказываний к ложности универсальных.
К. Поппер убедительно показал216, что уверенность философов ре-
шить проблему индукции надеждой на то, что им удастся найти некий
принцип индукции, который позволит выводить универсальные законы из
единичных высказываний, так же была необос нованной, ибо предлагав-
шийся для этого, например, Р. Карнапом принцип единообразия природы
сам нуждался в оправдании на основе другого принципа, для оправдания
которого, в свою очередь, необходим еще один такой принцип и т. д. до
бесконечности. Тем самым здесь имеет место ситуация регресса в беско-
нечность. Поппер видел возможность ее избежать только в том случае,
«если принята во внимание асимметрия между верификацией и фальси-
фикаией — та асимметрия, которая обусловлена логическим отношением
между теориями и базисными высказываниями»217, либо принять некий
метафизический, априорно истинный принцип индукции как некоторый
6.4. Эмпирическая традиция
214 Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М.: URSS, 2002. С. 18.
215 Крафт В. Венский кружок. Возникновение неопозитивизма. М.: Идея-Пресс, 2003.
С.158-159.
216 См.: Поппер К. Предположения и опровержения: Рост научного знания. М.: Изд-во
ACT, 2004. С. 469-470.
217 Поппер К Логика научного исследования. М.: Республика, 2004. С. 244.
378 синтетический принцип, который нельзя проверить эмпирически, но давал
бы достаточные основания полагаться на закономерности. Однако, очевид-
но, что никакой такой принцип никогда не сможет оправдать индукцию, не
сделает индуктивные заключения достоверными или даже вероятными.
Итак, индукция оказывается несостоятельной, поскольку ведет или к бес-
конечному регрессу, на что указывал еще Д. Юм. или к априоризму.
Устранение индукции как метода лишает эмпирическую науку тех ее
черт, которые как раз и представляются наиболее характерными для нее.
А это значит, что устраняются границы, разделяющие эмпирические науки
от метафизики и формальных наук (математики, логики). Логическим ито-
гом всего этого является проблема демаркации — проблема нахождения
критерия различения между эмпирическими науками, с одной стороны,
математикой, логикой, метафизикой — с другой. Традиционно считалось,
например, в рамках позитивистской традиции, что индукция является одним
из самых известных критериев демаркации, поскольку эмпирические науки
отличаются от метафизики своим методом, каковым выступает индуктив-
ный метод. Так, Р. Карнап в качестве критерия демаркации выдвигал под-
тверждаемость посредством индуктивных методов.
Глава 6. Формирование культуры и философии Нового времени
Глава 7
Философия Просвещения
7.1. Что такое Просвещение?
Сформировавшийся в недрах XVII в. культ всесилия научного разума
в последующем утверждался и восторжествовал в европейской культуре
XVIII столетия благодаря духовным исканиям деятелей Просвещения.
Провозглашенный Фр. Бэконом лозунг «Знание — сила!» был подхвачен
идеологами Просвещения, которые во всей полноте осознали идею о том,
что именно в знании состоит преимущество человека. Только на пути знания
можно избавить людей от страха, одержать победу над господствовавшими
издавна над ними суевериями, поставить себе на службу расколдованную
природу и сделать счастливой человеческую жизнь. Суть и дух Просвещения
наиболее лаконично выразил И. Кант в работе «Ответ на вопрос: Что та-
кое Просвещение?»’. «ПРОСВЕЩЕНИЕ —> это выход человека из состоя-
ния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине.
Несовершеннолетие — это неспособность пользоваться своим рассудком
без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собст-
венной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а недостаток решимо-
сти и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого.
Sapere aude! — имей мужество пользоваться собственным умом! — таков,
следовательно, девиз Просвещения»1.
Из этой цитаты ясно, что для Канта основополагающей идеей Просве-
щения была идея самоосвобождения посредством знания. Вслед за Сокра-
том — этим первым европейским просветителем — Кант призывал людей
мыслить самостоятельно, без опоры на авторитет и традиции, т. е. мыслить
творчески, открыто, недогматически. Самоосвобождение посредством
знания представлялось великому кёнигсбергцу насущной философской
задачей, ибо лишь посредством знания мы можем духовно освобождаться
от порабощения ложными идеями и предрассудками.
По словам Канта, даже после того, как природа освободила людей от
зависимости, многие остаются на всю жизнь несовершеннолетними из-за
своей лености и малодушия. Главное условие для выхода человечества из
состояния несовершеннолетия — это обретение духовной свободы. «Для
1 Кант И. Ответ на вопрос: «Что такое Просвещение?» // Кант И. Собрание сочинений
в 8 т. Т. 8. М.: ЧОРО, 1994. С. 29.
Глава 7. Философия Просвещения
380 Просвещения — отмечает Кант, — не требуется ничего кроме свободы, а
именно свободы во всех случаях публично пользоваться своим разумом»2.
Публичное применение разума должно быть всегда свободным и оно одно
может дать просвещение людям.
Именно XVIII век, который по праву называют веком Просвещения,
открыл простор для свободного совершенствования, а именно создал ус-
ловия для того, чтобы европейцы могли быть «в состоянии надежно и хо-
рошо пользоваться собственным рассудком... без руководства со стороны
кого-либо другого»3.
Итак, Просвещение — это, «царство разума», по словам Вольтера,
«век, ставший зарей разума»4, эпоха пробуждения человеческого разума,
осознавшего собственное несовершеннолетие. Стало быть, Просвещение
можно связывать с верой в силу и мощь разума, который делает человека
свободным посредством знания и обеспечивает общий прогресс человече-
ства. Культ разума у просветителей подразумевает защиту научного и тех-
нического познания как орудия преобразования мира и улучшения условий
жизни человечества. В своем «Похвальном слове Разуму» Вольтер писал:
«Прежде предавались размышлениям только для того, чтобы показать
остроту своего ума; в настоящее же время... в Европе люди занялись ис-
кусствами и необходимыми добродетельными делами, которые смягчают
горечь жизни»5. Эту же мысль проводил и К. Гельвеций, заявляя: «Опыт
показывает европейским народам, что гений, просвещение и знания являют-
ся истинными источниками их могущества, их благосостояния, их доброде-
тели. Опыт говорит им, что их слабость и несчастья, наоборот, являются все-
гда результатом... невежества»6 7.
Ростки идей Просвещения были привнесены на континент, в частно-
сти во Францию как самой типичной формы Просвещения, Англией, в ча-
стности, книгой Франсуа Мари Вольтера (1694—1778) «Письма из Лондона
об англичанах» (1732)'. Появление этой книги знаменовало собой начало
философского двйжения, имеющего всемирно-историческое значение —
движения, своеобразный наступательный порыв которого едва ли был по-
нят в Англии, поскольку он не отвечал духу этой страны. Вольтер был
призван стать и стал одним из крупнейших авторитетов французского
Просвещения. «Его имя, — писал Дидро, — почитается во всех странах и
будет жить во все века»8.
2 Кант И. Ответ на вопрос: «Что такое Просвещение?» И Кант И. Собрание сочинений в
8 т. Т. 8. М.: ЧОРО, 1994. С. 31.
'3 Там же. С. 35.
4 Вольтер. Несведущий философ И Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука,
1988. С. 373.
5 Вольтер. Похвальное слово разуму // Вольтер. Повести и рассказы. М., 1912. С. 431.
6 Ггльвеций К. О человеке // Ггльвеций К. Сочинения в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1974. С. 286.
7 Эта работа была опубликована в Лондоне на английском языке под названием «Письма
об англичанах», во французском издании Вольтер изменил заглавие книги на «Философские
письма» (1734)
8 Дидро Д Сочинения в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1991. С. 290.
381
Просветительские идеи были сконцентрированы и приобрели широ-
кую известность благодаря знаменитой многотомной Французской энцик-
лопедии, представлявшей собой реальный словарь эпохи Просвещения.
Он содержал реальные сведения новейшей науки обо всех культурных на-
циях Европы, заложил фундамент для общего положительного образова-
ния. По своей философской позиции он основывался на принципах эмпи-
ризма сенсуалистического толка. В Энциклопедии были помещены статьи
Ф. Вольтера, Ж.-Ж. Руссо, П. Гольбаха, Тюрго, ее издателей Ж. Даламбера
и Д. Дидро.
7.2. Просветительский рационализм
Просветители создали культ Разума, наследуя идеи Р. Декарта, Б. Спи-
нозы, Г. Лейбница. Однако утверждаемая просветителями форма рациона-
лизма существенно отличается от рационализма XVII века. Если послед-
ний по сути своей был метафизическим рационализмом, т. е. той формой
рационализма, которая утверждала, что мир познается главным образом
мыслью разумного человека, получившего свой разум от Бога, то рациона-
лизм просветительский шел в своих рассуждениях уже не от разума к
природе, а, наоборот, от природы к разуму, который получен человеком от
природы, а затем приспосабливается к ней. Это понимание рационализма
вполне согласуется с гносеологическим сенсуализмом как определяющей
гносеологической парадигмой просветительского философствования: че-
ловек познает природу через органы чувств, которые она дала ему. Стало
быть, рационализм XVIII века — это не безграничный, абсолютный карте-
зианский рационализм, утверждавший абсолютное верховенство разума,
его безграничную мощь и всесилие, а рационализм, ограниченный опы-
том. Именно такого рода рационализм проводил и отстаивал Ньютон в
физике, утверждая, что понять первопричину и природу тяготения средст-
вами механики невозможно. Вопрос о первопричинах, природе физиче-
ских сил он вынес в сферу немеханическую, а именно метафизики. Дело
физика как ученого не строить предположения о первопричине и природе
вещей, а исходя из опыта, искать законы их функционирования, а затем
подвергать их проверке. Суть этой эмпирической методологии Ньютона
точно и лаконично выразил знаменитый французский математик и астро-
ном П. Лаплас: «Путем ряда индукций подняться от явления к причинам, а
затем от этих причин перейти ко всем деталям явлений»9.
Наиболее последовательно отстаивал и проводил сенсуалистическую
форму рационализма главный идеолог ньютонианства французский про-
светитель Вольтер, который придерживался убеждения в том, что фило-
софия должна иметь эмпирико-сенсуалистическое основание. Вольтер,
ухватившись за известную методологическую сентенцию Ньютона: «Ги-
потез я не измышляю», развил ее в не менее известный лозунг: «Физика,
7.2. Просветительский рационализм
9 Лаплас П. Изложение системы мира. М.: Наука, 1982. С. 392.
лава 7. Философия Просвещения
382 берегись метафизики!» Так, в «Метафизическом трактате» Вольтер
писал: «...никогда не следует создавать гипотез; не следует говорить:
„Начнем с изобретения принципов, с помощью которых мы попытаемся
всё объяснить", но надо сказать: „Произведем точный анализ вещей, а
затем попытаемся с величайшей осторожностью посмотреть, соотносят-
ся ли эти вещи с какими-то принципам"»10. А Жюльен Офрэ деЛаметри
(1709-1751) в своей «Естественной истории души» (1745) не только уси-
ленно доказывал опытное происхождение всех знаний, но и осуждал, по
его собственным словам «бесполезные труды великих гениев» Декарта,
Мальбранша, Лейбница, Вольфа, в которых изложены системы, представ-
ляющие собой, несмотря на свою логическую стройность, умозрительные
конструкции, которые покоятся на необоснованных догадках, в то время
как наука и философия должны разрабатываться лишь путем рациональ-
ного осмысления фактов, установленных точно наблюдениями и экспери-
ментами. «Нами, — подчеркивал Ламетри, — должны руководить только
опыт и наблюдение»11. Другой известный деятель французского Просве-
щения Этьен Бонно де Кондильяк (1714-1780) направил локковский сен-
суализм против метафизики XVII века и отверг ее как неудачный плод во-
ображения и теологических предрассудков.
Итак, картезианскому рационализму, имевшему в своем основании
дедуктивную методологию с ее метафизическими опорными точками,
Просвещение противопоставило свой сенсуалистический рационализм,
базировавшийся на индуктивистской методологии, острие которой было
направлено против метафизики. «Истинный метод философствования, —
подчеркивал Д. Дидро, — заключался и будет заключаться в том, чтобы
умом проверять ум, умом и экспериментом контролировать чувства, по-
знавать чувствами природу, изучать природу для изобретения различных
орудий, пользоваться орудиями для изысканий и совершенствования прак-
тических искусств.. .»12
Общий антиметафизический настрой философов Просвещения нашел
свое выражение в лаконичной формуле: «Философ — тот, кто отвергает ме-
тафизику». «Основное свойство характера философа, — по словам Дидро и
Даламбера, — действовать... в согласии с разумом, который соотносит все
вещи с их истинными принципами»13. Этой своей антиметафизической
направленностью Просвещение фактически подготовило благоприятную
почву для ростков позитивистской идеологии.
Таким образом, просветительский рационализм эмпиричен, точнее,
сенсуалистичен. Его индуктивная методологическая интенция разрушает
уже привычные для философии метафизические системы и направляет
философское мышление на форму любого бытия, как природного, так
10 Вольтер. Метафизический трактат И Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука,
1988. С. 243.
11 Ламетри. Человек-машина // Ламетри. Сочинения. М.: Мысль, 1983. С. 179.
12 Там же. С. 341.
13 Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. М.: Наука, 1994. С. 599-600.
7.3. Деизм как рациональная религия
и духовного. Только этим можно объяснить широту проблемного поля 383
Просвещения, которое простирается от традиционных онтологических и
гносеологических проблем до проблем человеческого бытия, политики,
экономики, права, религии, этики.
Эмпирический, антиметафизический характер просветительского ра-
ционализма предопределил и светский характер просветительского движе-
ния, что нашло свое выражение в саркастическом высмеивании просвети-
телями «мифов» и «суеверий» позитивных религий. В частности, Б. Фон-
тенель советовал не искать в мифах ничего другого, «кроме истории за-
блуждений человеческого разума»14, ибо миф есть, в сущности, объясне-
ние природных явлений с помощью вымышленных историй.
7.3. Деизм как рациональная религия
Презрительное, откровенно непочтительное отношение к традици-
онной религии и церкви — главная отличительная черта Просвещения,
философия которого осуществила секуляризацию мысли. Основной
принцип, выражающий место и значение религии в философской системе
Просвещения, — деизм как своеобразная рациональная и естественная
религия. Исторически связанный с идеей естественной религией деизм
противопоставлял себя религиозным вероисповеданиям как религиям бо-
гооткровенным, основывающимся на том или ином Священном Писании.
В самом широком смысле слова деизм означает религиозную позицию, со-
гласно которой Бог сотворил мир, вложил в него раз и навсегда опреде-
ленные законы и далее мир развивается без всякого его вмешательства в
соответствии с этими законами, которые могут быть считаны с природы
учеными, Стало быть, деизм предельно минимизирует Бога, он становится
лишь гарантом прочности законов, раскрываемых наукой. Такое понима-
ние деизма находим у Ш.-Л. Монтескье: «Итак, есть первоначальный ра-
зум; законы же — это отношения, существующие между ним и различны-
ми существами... Бог относится к миру как создатель и охранитель; он
творит по тем же законам, по которым охраняет; он действует по этим за-
конам, потому что знает их; он знает их, потому что создал их, и Он создал
их, потому что они соответствуют его мудрости и могуществу»15.
У И. Цьютона была особая форма деизма. Если традиционный деизм
допускает однократное вмешательство Бога по устроению мира в соответ-
ствии с вложенными им в природу законами и при этом предполагается,
что мир неизменно строго будет следовать этим законам, то Ньютон счи-
тал, что вмешательство Бога не может быть однократным, так как из закона
тяготения вытекает, что в конце концов орбиты небесных тел изменятся и
для восстановления небесного порядка потребуется новое вмешательство
14 Фонтенель Б. О происхождении мифов // Фонтенель Б- Рассуждения о религии, приро-
де и разуме. М.: Мысль, 1976. С. 202.
15 Цит. по: Антология мировой философии в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1970. С. 538.
Глава 7. Философия Просвещения
384 бога. На эту своеобразную позицию Ньютона, ставящую под удар тради-
ционный теизм, тут же отреагировал Лейбниц, который в своем письме к
принцессе Уэльской писал о Ньютоне: «Г. Ньютон и его последователи,.,
придерживаются довольно странного мнения о действиях Бога. По их
мнению, Бог от времени до времени должен заводить свои часы, иначе
они перестали бы действовать. У него не было достаточно предусмотри-
тельности, чтобы придать им беспрерывное движение. Эта машина Бога,
по их мнению, так несовершенна, что от времени до времени посредством
чрезвычайного вмешательства он должен чистить ее и даже исправлять,
как часовщик свою работу; и он будет тем более скверным мастером, чем
чаще должен будет изменять и исправлять ее»16.
Наиболее воинственную по отношению к религии и церкви позицию
занимал Вольтер. Будучи убежденным в том, что просветительская фило-
софия суть антитеза теологии и с удовлетворением констатируя, что дух
строгой научности, распространившийся в Европе, сильно обесценил тео-
логию, Вольтер не мог себе отказать в том, чтобы выразить самое глубокое
презрение к химерическим диспутам теологов, «цепным псам теологии»,
злейшим преследователям философского вольномыслия, господствующей
церкви, порабощающей толпы людей с помощью религиозных вымыслов.
Широко известен его боевой клич: «Преследуйте гадину... Раздавите га-
дину!». И вместе с тем он утверждал: «Если бы бога не было, то его сле-
довало бы придумать».
Необходимость веры в бога объясняется Вольтером тем, что она есть
опора морали и это утверждение он превратил в главный «социальный»
аргумент своего деизма. «Объектом большого интереса, — писал Вольтер
в „Философском словаре", — как мне это представляется, будет не мета-
физическая аргументация, но возможность взвесить вопрос, необходимо
ли для общего блага всех людей, этих несчастных и мыслящих существ
допускать существование бога — вознаграждающего и мстителя, служа-
щего одновременно для нас уздой и утешением, или нам надо отбросить
эту идею и отдаться нашим бедствиям без надежды и нашим преступле-
ниям без угрызений совести»17. На поставленный вопрос Вольтер отвечает
недвусмысленно: «Вера в бога, вознаграждающего за добрые поступки и
наказывающего за дурные... является для человеческого рода самой по-
лезной верой»18. Итак, Вольтер возлагает на религию две позитивные
функции — утешение и обуздывание, существующие в единстве. Не слу-
чайно под естественной религией он понимал «принципы морали, общие
для всего человечества»19.
Таким образом, деистический бог Вольтера не творец мира, не верхов-
ный законодатель, а лишь упорядочивает бытие, есть некая воображаемая
сила, которая призвана обеспечить соблюдение созданных людьми законов,
16 Лейбниц Г. Сочинения в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1982. С. 430.
17 Вольтер. Философский словарь И Вольтер. Философские сочинения. С. 668.
18 Там же. С. 669.
19 Вольтер. Основы философии Ньютона И Вольтер. Указ. соч. С. 292.
7.4. Классическая механика как основа философии Просвещения
когда естественные средства для этого недостаточны. Вольтер допускал 385
существование бытия бога, наказывающего людей за пороки и вознаграж-
дающего за добродетель. «Мой разум, — отмечал Вольтер, — доказывает
мне, что есть существо, упорядочившее материю вселенной; но один разум
не способен мне доказать, что оно создало эту материю, извлекло ее из не-
бытия. Все мудрецы древнего мира без исключения считали, что материя
вечна и существует сама по себе. Всё, что я могу сделать без помощи оза-
рения свыше, — это верить, что бог нашей вселенной тоже вечен и сущест-
вует сам по себе; бог и материя существуют по природе вещей.. .»20.
Итак, желая сохранить идею бога, Вольтер попытался оправдать его
существование нравственными и правовыми соображениями: бог нужен
Для того, чтобы сыграть роль сдерживающего людей начала. Карающий и
вознаграждающий бог должен заставить людей уважать и сохранять зако-
ны человеческого общежития. Стало быть, деистическое понятие бога об-
разует в системе философского мировоззрения Вольтера центральную и
единственно надежную «архимедову опорную точку» нравственной жиз-
ни. Достоинство религиозного убеждения состоит главным образом в том,
что оно поддерживает нравственную связь человеческой жизни.
7.4. Классическая механика как естественно-научная
основа философии Просвещения
Антиметафизический и антитеологический характер просветитель-
ской философии находит свое наиболее полное и адекватное выражение в
признании просветителями достижений современного им естествознания
и их попытке использовать его результаты для обоснования своей фило-
софской позиции. Важнейшей теоретической опорой философии Просве-
щения было естествознание, лидирующую роль в котором играла механи-
ка, созданная Н. Коперником, Г. Галилеем, И. Кеплером и нашедшая свое
завершение в работе И. Ньютона «Математические начала натуральной
философии» (1687), а также биология, в частности, ботаника и зоология.
Своей классификацией К. Линней положил начало идеи эволюции, на-
шедшей свое дальнейшее развитие в палеонтологии, в частности в эволю-
ционизме Ж. Л. Бюффона, в новой космологии, основу которой составляла
идея И. Канта о естественном происхождении космоса. Свое логическое
завершение эта идея нашла в трудах П. С. Лапласа.
Значительную роль в усвоении французскими просветителями естест-
венно-научных идей сыграл Бернар Ле Бовье Фонтенель (1657—1757). В ра-
боте «Рассуждения о множественности миров» Фонтенель, опираясь на
достижения астрономии, делает важнейшие мировоззренческие выводы
из гелиоцентризма Коперника, отвергающего библейские измышления о
Земле как центре Вселенной. В своих научных рассуждениях Фонтенель
следовал в основном духу и букве физики Декарта, даже после того, когда
20 Вольтер- Бог и люди. Т. 2. М., 1961. С. 99.
Глава 7. Философия Просвещения
386 развитие науки показало неправомерность «теории вихреи» в декартов-
ском толковании. Более того, Фонтенель выступил против ньютоновского
принципа дальнодействия.
Со всей страстью Фонтенель отстаивал могущество человеческого
разума, его неограниченные возможности в познании сущности вещей, в
постижении тайн природы, «...наш ум, — отмечал Фонтенель, — может
иметь бесконечное число степеней постижения, и при этом иметь отчет-
ливые идеи, ибо можно воспринимать отчетливые идеи всё больших и
больших объектов — до бесконечности — и это даст столь же различных
степеней постижения»21.
Много внимания на страницах своих трудов Фонтенель уделял критике
религии и церкви. Он отвергал идею богоданности религии, ее сверхъес-
тественного происхождения. Корни религии — в грешной земле. Религия
порождена человеческим сознанием. Люди создали богов в соответствии
со своим духовным развитием, в соответствии со своими нуждами и чая-
ниями. «Язычники, — отмечал Фонтенель, — всегда творили своих богов
по собственному образу и подобию. По мере того как люди становились
более совершенными, такими же становились их боги»22.
Вслед за Фонтенелем активной популяризацией естествознания
XVIII века занимался Вольтер. Он усиленно пропагандировал эмпиризм
Локка, который принимался деятелями Просвещения за обычную аксио-
му, и механику Ньютона, под влиянием которых складывался антимета-
физический сенсуализм просветителей. Он активно выступал за транс-
формацию идей Ньютона за рамки механики, выставив ее в качестве яв-
ного элемента цивилизации, без которого ничто немыслимо. Очевидная
для научных кругов времен Ньютона мысль об абсолютной сводимости
законов природы к законам классической механики в XVIII в. была
обобщена и перенесена просветителями на бытие как таковое и возведена
во всеобщий, т. е. философский стиль мышления — механицизм. Духом
механицизма пронизана антропологическая парадигма просветителей,
суть которой лаконично выразил Ламетри в своей знаменитой работе
«Человек-машина»: «Человек — это заводящая сама себя машина... Тело
можно уподобить часам, которые заводятся...»23 А потому он считает
должным отдать предпочтение тем ученым и философам, кто больше
опирается на физику или механику человеческого тела. И свой смелый
вывод о том, что человек является машиной, Ламетри делает на основе
множества физических наблюдений, которых, по его мнению, ни один
ученый не будет оспаривать, и отвергает свидетельства всякого человека
с предрассудками или суевериями, типа богословов, метафизиков со
своими пошлыми, пустыми и жалкими доводами, напоминающими дет-
ский лепет. Исключение он делает только для Декарта, без которого, по
его словам, «поле философии, как поле точной науки без Ньютона, может
21 Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме. М.: Мысль, 1979. С. 261.
22 Там же. С. 192.
23 Ламетри. Человек-машина. С. 183,215.
387
быть, до сих пор осталось бы необработанным»24. Такое высокое мнение
Ламетри о великом, «знаменитом», метафизике Декарте можно расцени-
вать как дань уважения за его великое, прозорливое открытие, что жи-
вотные — машины. Правда, если человек — сложная машина, то живот-
ное — машина простая.
Рассматривая человеческий организм как своеобразную машину, пе-
ренося на него принципы механики, Ламетри утверждал, что с нарушением
механических принципов, регулирующих жизнедеятельность человеческого
организма, при необратимости этих нарушений машина выходит из строя.
«Душа и тело, — подчеркивал Ламетри, — засыпают одновременно»25.
Безусловно, эта механистическая позиция Ламетри не выдерживает
критики в свете современных научных представлений, но в главном и суще-
ственном он оказался прав: есть все основания объяснять возникновение и
функционирование человеческого организма без всяких апелляций к вы-
мышленным сверхъестественным силам. Идея Ламетри, что человек — не
творение бога, а самой природы, что он продукт длительной эволюции, ко-
торая имеет свои естественно-необходимые причины, ставит автора работы
«Человек-машина» в ряд предшественников эволюционной теории.
7.5. Ж.-Ж. Руссо и Просвещение: «Назад к природе!»
(просветитель-«еретик»)
Виндельбанд как-то заметил, что «о большинстве мыслителей фран-
цузского Просвещения можно сказать, что они были интереснее как лич-
ности, чем как философы»26. Это справедливо и относительно Вольтера, и
Дидро, но в наибольшей степени относится к Жан-Жаку Руссо (1712-1778).
Жизнь, личность и творчество «женевского одинокого мечтателя» уже бо-
лее двухсот лет притягивают к себе внимание исследователей своей ори-
гинальностью. Особенно живой интерес вызывает его «просветительская»
позиция. Руссо был самым оригинальным «просветителем» в силу своих
антипросветительских, «еретических» настроений. Если пройтись по стра-
ницам его самого выдающегося произведения «Исповедь», в котором он
обнажает «все свои самые сокровенные мысли», то первое, что бросается
в глаза — это противопоставление «женевским отшельником» своего об-
раза мыслей не только аристократическому миру, но и «движению фило-
софов», с которыми он не так давно сотрудничал в «Энциклопедии...». Он
был отвергнут как своими друзьями просветителями, так и простолюди-
нами, простыми крестьянами, которые, ослепленные яростью к нему, за-
кидали его камнями. Отвергнутый всеми, чужой для всех Руссо был вы-
нужден перебираться с места на место, из страны в страну и умер в нище-
те и одиночестве. Можно даже сказать, что при жизни ему не нашлось
7.5. Ж.-Ж. Руссо и Просвещение: «Назад к природе!»
24 Ламетри. Человек-машина. С. 220.
25 Там же. С. 181.
26 Винделъбанд В. Ястория новой философии в ее связи с общей культурой и отдельными
науками. Т. 1.
Глава 7. Философия Просвещения
388 места на этой грешной земле. Чем же можно объяснить это «неприятие»
Руссо друзьями по «философско-просветительскому цеху»?
Дело в том, что воспитанный Просвещением Руссо был, с одной сто-
роны, его наиболее радикальным представителем, а с другой — его злей-
шим врагом. Еще в пору своей зрелости, расцвета жизненных сил Руссо
принял участие в конкурсе с рассуждением на тему, предложенную Дижон-
ской Академией «Способствовало ли возрождение, наук и искусств очище-
нию нравов?» (1750). За это рассуждение, которое было первым его сочи-
нением, Руссо был удостоен премией. Безусловно, на этот вопрос с просве-
тительской позиции мог быть дан только положительный ответ. Однако,
как гром среди ясного неба, прозвучал ответ Руссо: «Наши души разврати-
лись по мере того, как шли к совершенству наши науки и искусства»27.
Стало быть, развитие наук и искусств не только не способствует совершен-
ствованию нравов, но, напротив, развращает их. И нравственные вопросы,
как отмечал Руссо, «лучше решать по указаниям совести, а не на основе
требований просвещенного разума». И далее: «...я никогда не видел, чтобы
большое количество знаний содействовало жизненному счастью»28. А сле-
дующее суждение женевского «одинокого мечтателя» вряд ли могло оставить
равнодушным его недругов-просветителей: «состояние размышления — это
уже состояние почти что противоестественное... человек, который раз-
мышляет — это животное извращенное»29. Стало быть, человек, по мне-
нию Руссо испорченное, развращенное животное в силу своей способности
размышлять. Именно ум развращает человека. Чем же можно объяснить
эту по сути антипросветительскую позицию Ж.-Ж. Руссо?
Это на первый взгляд странная для просветителя Руссо позиция находит
свое вполне разумное объяснение в идее женевского мыслителя о проти-
воречивости прогресса. Руссо убедительно показал, что уже в самом начале
человеческой истории произошло столкновение животного, естественного
состояния с состоянием цивилизованным, культурным. Стало быть, куль-
турное, цивилизованное развитие человечества не отвечает его природному,
естественному состоянию, т. е. оно носит отчужденный характер. Из-за
этого неизбежного противостояния культуры и природы человечества как
физического рода возникло зло.
Руссо считает, что все люди своей деятельностью привели себя к не-
счастьям и страданиям. Страсти людей порабощают их и причиняют им
зло. В своей книге «Эмиль, или о воспитании» он формулирует основной
тезис: «Человек! Не ищи иного виновника зла; этот виновник — ты сам».
Великий моралист исходит из того, что с тех пор как/ науки и искусство
обтесали наши манеры и научили наши страсти говорить готовым языком,
27 Руссо Ж.-Ж. Рассуждение по вопросу: способствовало ли возрождение наук и искусств
очищению нравов? И Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-ПресС -
Ц, 1998. С. 30.
28 Руссо Ж.-Ж. Прогулки одинокого мечтателя И Руссо Ж.-Ж. Избранное. М.: Терра, 1996.
С.562, 595.
29 Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми //
Руссо Ж.-Ж. Указ. соч. С. 79.
389
наши нравы, бывшие до этого грубыми и простыми, но естественными —
а они были таковыми, когда люди были невинны и добродетельны — стали
обманчивыми и однообразными. «Человеческая природа, в сущности, —
отмечает в этой связи Руссо, — не была лучшею, но люди видели свою
безопасность в легкости, с какой они понимали друг друга, и это преиму-
щество, ценности которого мы уже не чувствуем, избавляло их от многих
пороков»30. По мнению Руссо, с момента «обтесовки» наших манер циви-
лизованными нормами людьми овладела неуверенность, за которой потя-
нулась вереница пороков: исчезла искренняя дружба, настоящее уважение,
дЪверие. Под коварным обличьем вежливости, под хваленой благовоспи-
танностью, которой люди обязаны просвещенному веку, скрываются на
самом деле невежество, подозрения, недоверие, страхи, холодность, нена-
висть, клевета и иные бесчестные пороки.
Развращение человеческих душ, исчезновение добродетелей началось,
по мнению Руссо, по мере его культурного развития. Уже в древних культу-
рах Египта, Греции, Рима, Византийской империи царили разврат и испор-
ченность, а с тех пор как начали появляться ученые, «добродетельные люди
сокрылись»31. Эти человеческие пороки стали наказанием для людей за их
попытки выйти из неведения, в которое погрузила их вечная Мудрость.
Природа хотела уберечь людей от знания и все тайны, которые она скрывает
от людей, — это беды, от которых она их ограждает. Общий вывод из своих
рассуждений Руссо формулирует так: «Люди испорчены; они могли бы быть
еще хуже, если бы имели несчастье родиться учеными»32.
Раскрывая источники человеческих знаний, Руссо заключает, что
«науки и искусства... обязаны своим происхождением нашим порокам»33.
Так, астрономия родилась из суеверий, красноречие — из честолюбия, не-
нависти, лести, лжи; геометрия —т из скупости, физика — из праздного
любопытства, а все они месте и даже сама мораль — из человеческой гор-
дыни.
Порочное происхождение наук и искусств становится очевидным, если
оценивать их с точки зрения результатов, к которым они приводят. Рож-
денные в праздности и людском тщеславии они, в свою очередь, питают
праздность, пустое времяпровождение — вот их вред, который они наносят
обществу. Но еще большим злом является роскошь, которая редко обхо-
дится без наук и искусств. Неизбежным следствием роскоши оказывается
распущенность нравов, которая, в свою очередь, ведет к испорченности
вкуса. Успехи наук искусств ничего не прибавили к истинному человече-
скому счастью, напротив, они испортили человеческие нравы — таков
окончательный вывод женевского «одинокого мечтателя».
7.5. Ж.-Ж. Руссо и Просвещение: «Назад к природе!»
30 Руссо Ж.-Ж. Рассуждение по вопросу: способствовало ли возрождение наук и искусств
очищению нравов? И Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц,
1998. С. 28.
31 Там же. С. 34.
32 Там же. С. 36.
33 Там же. С. 37.
Глава 7. Философия Просвещения
390 Стало быть, культура со всеми своими преобразованиями в научной и
художественной сферах всё более и более удаляла человечество от иде-
ального состояния. Руссо объявил культуру корнем того зла, которым бо-
леет общество. Для него дальнейшее движение культуры — причина всей
человеческой испорченности. Нет для человека спасения кроме как в есте-
ственном состоянии, и сословие, которое больше всего содействует разви-
тию культуры, — сословие ученых, — есть источник и средоточие всей
человеческой нищеты и испорченности. Он противопоставил идеал золото-
го века человеческой культурной жизни. Именно культура вырвала челове-
ка из его блаженного природного состояния. Несмотря на развитие наук и
искусств ничто на свете не стало лучше, человек не стал счастливее. Раз-
вращенное более чем когда-либо общество держалось лишь путем обмана.
И заслуга Руссо в том, что он разоблачил этот обман. В этом заключалась
его противоположность Просвещению. Он показал, каким образом все
приобретения науки и усложнение жизни, вытекающее из культуры, сдела-
ло человечество не более счастливым, а более несчастным.
Но Руссо не удовлетворяется этим, он пытается вскрыть причину такого
бедствия и находит ее в неравенстве людей, которое и есть источник всего
зла. А потому главный вопрос, волновавший более всего Руссо, был вопрос:
как преодолеть вред, приносимый человеку социальный неравенством.
По мнению Руссо, основным могущественным рычагом социального не-
равенства людей со времени Возрождения стало образование. Женевский
«одинокий мечтатель» показал, как уже первые ступени культурного прогрес-
са содействовали тому неравенству, из которого и возникло несчастье. Каж-
дый шаг, посредством которого человечество возвышалось над природным <
состоянием, приводил к росту неравенства, порождаемого общественными
установлениями в ходе последующего развития человеческого ума.
Женевскому «одинокому мечтателю» удалось убедительно показать,
что неравенство, почти ничтожное в естественном состоянии, усиливается
и растет за счет развития человеческих способностей и успехов человече-
ского ума и становится, наконец, прочным и узаконенным в результате ус-
тановления собственности и законов.
Среди видов неравенства Руссо различал: 1) физическое, или естествен-
ное (оно установлено природою и неизбежно и состоит в различии возраста,
здоровья, телесных и умственных сил, но в естественном состоянии людей
сказывается мало; 2) политическое (оно устанавливается с согласия людей,
заключающееся в различных привилегиях, которыми некоторые пользуются
за счет других, а именно: в сословном положении выгоде правовых привиле-
гий: «перед бедняком заперты все двери»); 3) имущественное.
Этими рассуждениями о неравенстве Руссо предвосхитил тот феномен,
который был назван в последующем отчуждением. Он выделяет следующие
формы отчуждения: 1) социально-экономическое (оно проистекает От разли-
чия собственности); 2) моральное (стремясь жить «лучше», люди ввергают
себя в нравственное оскудение); 3) психологическое (по мере развития обще-
ства людьми овладевает чувство одиночества); 4) общекультурное (лживость
и фальшь проникают в искусство и науку и отношения между людьми).
7.5. Ж.-Ж. Руссо и Просвещение: «Назад к природе!»
Моральное оскудение произрастает из того, что на смену естественному 391
эгоизму, себялюбию приходит извращенная страсть самолюбия, тщеслав-
ного, властолюбивого, кровожадного. «Дикарь живет в себе самом, а чело-
век, привыкший к жизни в обществе, всегда — вне самого себя; он может
жить только во мнении других, и, так сказать, из одного только их мнения
он получает ощущение собственного своего существования... всё сводится
К внешней стороне вещей... всё становится притворным и наигранным —
»честь, дружба, добродетель и часто даже сами пороки, так как люди, в кон-
це концов, открыли секрет, как с их помощью прославиться... мы обладаем
теперь, несмотря на такое обилие философии, гуманности, вежливости и
высоких принципов, одною только внешностью, обманчивою и пустою:
честью без добродетели, разумом без мудрости и наслаждениями без сча-
стья... не таково изначальное состояние человека... один только дух обще-
ства и неравенство, им порождаемое, так изменяют и портят наши естест-
венные склонности»34.
Моральное оскудение перерастает в опустошенность личности. Пси-
хологическое отчуждение «размышляющий отшельник» Руссо очень точ-
но описал, списав его со своего отчужденного одиночества, в котором он
оказался за более чем 15 лет до своей смерти, когда он, отвергнутый своими
друзьями, отлученный от общества людей и доживавший свои последние
дни в уединении, прослыл, по его собственным словам, «настоящим чудо-
вищем, отравителем, убийцей», «извергом человеческого рода»: «И вот я
один на земле, без брата, без ближнего, без друга — без иного собеседника,
кроме самого себя... Всё кончено для меня на земле... Всё, что вне меня —
отныне чуждо мне. У меня нет в этом мире ни близких, ни мне подобных,
ни братьев. Я на земле, как на чужой планете, куда свалился с той, на кото-
рой прежде жил. Если я что и различаю вокруг себя, — то лишь скорбные
и раздирающие сердце предметы, и на всё, что касается и окружает меня,
не могу кинуть взгляда без того, чтобы не найти там какого-нибудь повода
к презрительному негодованию или удручающей боли... Одинокий на весь
остаток жизни, поскольку лишь в себе нахожу я утешенье, надежду и мир,
я не должен и не хочу заниматься ничем, кроме себя»35. Кульминацией от-
чуждения выступает всеобщий «разлом» культуры.
Таким образом, если все успехи человеческого рода беспрестанно от-
даляют его от первозданного его состояния, в котором человек пребывал
как в раю, то отсюда напрашивается очевидная мысль, что для преодоления
всех невзгод, несчастий и страданий человечества как продуктов неравен-
ства людей имеется лишь один выход — возврат к истокам, к природе,
возврат к естественному состоянию, т. е. бежать от всего культурного,
рассудочного, к естественному, устремиться от культуры к природе. Фи-
лософский роман Руссо «Эмиль, или о Воспитании» начинается со слов:
34 Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми //
Руссо Ж.-Ж. Указ. соч. С. 138-139.
35 Руссо Ж.-Ж. Прогулки одинокого мечтателя // Руссо Ж.-Ж. Избранное. М.: Терра, 1996.
С.535,538.
Глава 7. Философия Просвещения
392 «Люди, живя в обществе, портят всё хорошее, что было создано природой».
Приобретая способность жить в обществе, человек делается слабым, бояз-
ливым, приниженным, а его образ жизни, изнеженный и расслабленный,
окончательно подтачивает его силы и мужество. Разум порождает самолю-
бие, а размышление его укрепляет, в силу чего человек отделяется от всего
того, что его стесняет и удручает. Дикий человек же по недостатку благора-
зумия и ума всегда без рассуждений отдается первому порыву человеколю-
бия, состраданию. Очевидно, что сострадание для дикаря — это естествен-
ное чувство, которое заставляло его, не рассуждая, спешить на помощь всем,
кто страдает, оно-то и занимает в естественном состоянии место законов,
нравственности и добродетели. В общественном состоянии же это чувство
пытаются привить силою разума. Всё это свидетельствует о вырождении че-
ловеческой природы, в силу чего он оказывается существом злым.
Итак, главная причина вырождения человека, по мнению Руссо, —
жизненные удобства, которые человек доставляет себе. Источник всех его
несчастий — эта его способность к совершенствованию, которая и вывела
его из первоначального, естественного состояния. И если «в одном только
инстинкте (курсив мой. — И. Ш.)9 — по словам Руссо, — заключалось
для него (человека. — И. Ш.) всё, что было ему необходимо, чтобы жить
естественном состоянии», то «...в просвещенном уме курсив мой. —
И. Ш.) заключается для него лишь то, что ему необходимо, чтобы жить в
обществе»36.
Безусловно, призыв женевского «размышляющего отшельника» «Назад
к природе» не следует понимать буквально. Культура с ее злом есть факт.
Человек, рождающийся в обществе, не может вырасти дикарем. Хотя Рус-
со и идеализировал прошлое, но он прекрасно понимал, что современное
ему человечество, испытавшее уже на себе все прелести, комфорт «окуль-
туренной» научными и техническими знаниями жизни, по природе своей
уже, извращенной, по сути, не готово отказаться от преимуществ «обще-
ственного состояния», тем более, что естественное состояние утеряно раз
и навсегда. А потому он призывал сохранить «общественное состояние»,
но дать ему другое направления развития, которое бы позволило устранить
вредные последствия предшествующего развития. Поскольку все бедствия
человечества были порождены противопоставленной природе культурой,
то при таких обстоятельствах следовало придать культуре такой направле-
ние, которое бы приблизило ее естественному состоянию.
С этой целью Руссо предлагал в рамках преобразуемого «обществен-
ного состояния» возродить ряд черт состояния естественного. Среди них
он выделял следующие: 1) природное равенство всех; 2) равенство людей
в имущественном отношении; 3) отсутствие политической жизни, жизнь
была простой и уединенной; 4) свобода для людей; 5) отсутствие узако-
ненной частной собственности; 6) полная независимость людей друг от
друга: люди не нуждались друг в друге, не имели никакого желания вре-
дить друг другу, довольствовались самим собою; 7) жили ордами, стадами,
36 Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми. С. 94.
393
или некоторого рода свободными ассоциациями, которые не налагали ни на
кого никаких обязательств; 8) имели только действительные умеренные по-
требности и были подвержены лишь немногим страстям; 9) дикарь вел об-
раз жизни простой, однообразный и уединенный, который был предписан
человеку природой и позволял избежать почти всех болезней. Это были как
бы «звери», которые в этом состоянии не имели между собой ни какого-
либо рода отношений морального характера, ни определенных обязательств,
не могли быть ни хорошими, ни дурными и не имели ни пороков, ни добро-
детелей, но имевшие только истинные потребности, не извращенные буду-
щей культурной и социальной жизнью. В естественном состоянии людям
нечего было терять, они не имели не малейшего понятия о «твоем» и «мо-
ем», как и понятия о справедливости, не знали ни тщеславия, ни преклоне-
ния, ни уважения, ни призрения, и им не надо было ни страшиться зла, ни
ждать добра от кого бы то ни было. Дикарь не зол как раз потому, что ему не
ведомо, что значит быть добрым. Он находится как бы по ту сторону добра
и зла. Не развитие знаний, а безмятежность страстей и неведение порока
мешают ему совершать зло. И это состояние Руссо считает наиболее благо-
приятным и наиболее подходящим для человеческого рода.
Призывая вернуться «назад к природе», Руссо имел в виду не то, что-
бы от культуры возвратиться к природе, а то, чтобы натурализировать
культуру, приблизить ее, насколько это возможно, к природе. Отношение
Руссо к естественному, «непросвещенному» состоянию может быть выра^
жено так: необходимо не возвращение к грубому состоянию природы, а
превращение людей в таких людей природы, которые способны жить в
обществе, но b обществе не современном, а идеальном.
Общественный идеал Руссо имеет в своей основе «гражданскую сво-
боду». Трактат Руссо «Об общественном договоре» начинается со слов:
«Человек рожден свободным, но повсюду он в оковах»37. Человек по своей
природе добр, но на земле царит зло. Стало быть, рассуждает далее Руссо,
люди должны сбросить оковы, победить зло и обрести свободу. Ведь отка-
заться от своей свободы — это значит отречься от своего человеческого
достоинства, от прав человеческой природы. «Подобный отказ, — по сло-
вам женевского „одинокого мечтателя", — несовместим с природою чело-
века; лишить человека свободы воли — это значит лишить его действия
какой бы то ни было нравственности... Общая свобода есть следствие
природы человека»38.
Кроме того, проект будущего идеального общества Руссо считал воз-
можным реализовать на пути новой формы воспитания, ориентированного
в первую очередь на развитие природной индивидуальности. С этой це-
лью он предлагал для свободного развития потребностей детей, чтоб они
росли среди природы, в культурной жизни полагались больше на внутрен-
ний голос природы, а не на согласные с разумом размышления. Воспита-
ние должно вестись на «лоне природы», сообразно с природой, потому что
7.5. Ж.-Ж. Руссо и Просвещение: «Назад к природе!:
37 Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре // Руссо Ж.-Ж. Указ. соч. С. 198.
38 Там же. С. 103,199.
Глава 7. Философия Просвещения
394 «добрый дикарь» перенесенный в наше общество, не смог бы в нем жить.
Согласно русо, ребенок от рождения не имеет никаких дурных черт, он —
само совершенство. Задача воспитателя — сохранить его.
Этими своими рассуждениями Руссо фактически восстает против ра-
ционалистического характера Просвещения, отстаивавшего полную зави-
симость всего от «размышляющего разума», который имел свое основание
в природе вещей, и чистую, лишенную поэтичности и чувственности рас-
судочность. В отличие от своих друзей-просветителей Руссо делал ставку
не на разум, а на естественном, природном чувстве. Как справедливо подме-
тил В. Виндельбанд, «Евангелие, которое он (Руссо. — И. Ш.) проповедовал,
было евангелием чувств... Он рвался из сухого, рассудочного Просвеще-
ния и придал своему насквозь здоровому стремлению форму провозгла-
шения исконного права чувства»39.
Превознесение права чувства привело Руссо к расхождению с просве-
тителями и по другим вопросам, а именно, науки и религии. Он считал
надменным допускать относительно вопросов человеческой жизни лишь
то, что может признать наука, сближаясь в этом с «философией сердца»
Б. Паскаля. Этим он противопоставлял себя и деизму, который ограничи-
вал свои верования религиозными утверждениями, доступными научному
познанию. И вслед за Паскалем он доказывал, что верховное божество —
источник справедливости и добра, вера в него — требование не столько
ума, сколько сердца. Религия находится не в голове, а в сердце и наука не
смеет касаться сакрального содержания чувства. Своей религией чувства
Руссо казался одним слишком религиозным, другим — недостаточно. Эн-
циклопедисты-просветители, которые сначала считали его своим, стали
нападать на него, когда он признался им в своей глубокой религиозности.
Этим он изолировал себя от просветительского круга и мира ученых, пре-
вратившись в отвергнутого всеми «одинокого мечтателя».
Идея Руссо о вредном влиянии «просвещенной» культуры нашла свой от-
клик в умах многих мыслителей, но прежде всего в последнем поборнике ве-
ликих идей Просвещения — Иммануиле Канте. По словам последнего, по-
добно тому, как Юм пробудил его от догматического сна в теории познания,
Ж.-Ж. Руссо, который стал для него «вторым Ньютоном», прервал его дог-
матическую дремоту в метафизике нравов. Именно с «Трактата о челове-
ческой природе» Д. Юма и романа «Эмиль, или О воспитании» Ж.-Ж. Руссо
началось духовное перерождение Канта и его переход на позицию крити-
цизма. В своих работах «Предполагаемое начало человеческой истории» и
«Идея всемирной истории во всемирнд-гражданском плане» Кант непо-
средственно отталкивался от идеи Руссо о неизбежном противостоянии
культуры и природы человечества как физического рода и следует целиком
его логике рассуждений о вредном, тлетворном влиянии «просвещенного»,
«окультуренного» разума на нравственное состояние человечества.
39 Виндельбанд В. История новой философии. Т. 1. От Возрождения до Просвещения. С. 454.
Глава 8
Критическая философия
И. Канта
8.1. И. Кант — философ Просвещения
Перефразируя В. Виндельбанда1, можно сказать, что все мы, фило-
софствующие сегодня — ученики Канта. Как метко заметил в свое время
этот выдающийся историк философии, «в обширном уме кёнигсбергского
философа представлены в известном смысле все мотивы человеческого
мышления о мире и жизни, равномерно затронуты все струны, и это при-
вело к тому, что так же, как уже сразу после него из его учения выросло
множество разных философских систем, каждая из которых могла притя-
зать на последовательное развитие его принципов, и в дальнейшем в зави-
симости от господствующей направленности философы брали из его уче-
ния то, что представлялось важным им»2. Стало быть, философия Канта
столь богата своим содержанием, что фактически каждый, кто обращается
к философии, неважно, кто он — критик или сторонник философии вели-
кого кёнигсбергца — всегда найдет в ней что-то свое.
В этом смысле Кант сродни с Сократом, личность и философия которо-
го столь всеобъемлюща, многогранна, что даже сегодня — спустя более
двух с половиной тысячи лет — мы вынуждены обращаться к этой зага-
дочной и величественной фигуре. Если Канта и можно сравнивать с кем-то,
то, пожалуй, лишь с Сократом, ибо между ними много общего как в лич-
ностном, так и философском плане. И тот, и другой оказали самое значи-
тельное влияние на развитие европейской культуры3. Оба символизирова-
ли собой один и тот же стиль философствования, тип настоящего мудреца
и философа, не только постоянно ищущего истину, но и живущего в соот-
ветствии с ней. Оба обвинялись в покушении на государственную рели-
гию и в «развращении молодежи». Оба считали себя в этом невиновными и
1 См.: Винделъбанд В. Прелюдии // Винделъбанд В. Избранное: Дух и история. Мл Юрист,
1995. С. 21.
2 Винделъбанд В. Философия в немецкой духовной жизни XIX столетия // Винделъ-
банд В. Избранное: Дух и история. М.: Юрист, 1995. С. 336.
3 В свое время Шеллинг глубоко заблуждался, полагая, что в будущем распространение
и влияние философии Канта не будет значительным: она не распространится дальше север-
ных народов.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
396 оба боролись за свободу мысли, учили мыслить самостоятельно, ради чего
они и совершили свой интеллектуальный подвиг, который становится по-
нятным в свете провозглашенного Кантом девиза Просвещения: «Sapere
aude!»4 Оказывается, что во все времена — будь то на заре европейской
цивилизации (эпоха Сократа) или в эпоху европейской классики (век Кан-
та) — для того, чтобы мыслить самостоятельно, необходимо было иметь
большое мужество публично пользоваться своим собственным разумом.
И первым среди европейцев, кто проявил это мужество, — великий Со-
крат, первый европейский просветитель. А последним великим поборни-
ком Просвещения был великий кёнигсбергский философ. Оба превосхо-
дили своих противников своей философской искренностью, загадочной
наивностью, за которой сквозит доброта их души, проявили любовь к жи-
вому общению, трапезе, просветленной духовной радостью.
Как тонко подметил в свое время Ф. Шеллинг, «будучи в известной
степени philosophe malgre lui5. Кант не может быть понят в его истинной
гениальности, если рассматривать его, как это обычно делается, только
как философа»6. И в этом великий кёнигсбергец сродни с великим грече-
ским мудрецом. Подобно жизни Сократа, жизнь Канта — вечный поиск
Истины, истинной философии. Внешняя жизнь Канта текла не менее дерз-
новенно, напряженно, драматически, чем его внутренняя жизнь, жизнь его
духа, мысли. Жизнь Канта представляет не меньший интерес, чем жизнь
Сократа, ибо она есть воплощение его философии, творение им самим
себя7.
Прежде чем перейду к реконструкции кантовской философии, хотелось
бы сделать одно предварительное замечание, которое позволит в даль-
нейшем дать адекватную оценку философского творчества Канта. В нашей
отечественной историко-философской литературе уже стало общеприня-
тым связывать имя Канта с немецкой классической философией, он счита-
ется ее родоначальником, родоначальником философской школы, пред-
ставленной именами, прежде всего, И. Фихте и Г. Гегеля. С такой оценкой
философского творчества великого кёнигсбергца трудно согласиться, если
иметь в виду дух и стиль кантовской философии. Вопреки мнению
К. Поппера, полагавшего «почти кощунственным ставить эти имена (Канта
и Гегеля. — И. Ш.) рядом»8, попытаюсь в очень сжатой, тезисной форме
сопоставить дух и стиль философствования этих двух великих мысли-
телей.
4 Имей мужество пользоваться собственным умом! (лат.)
5 Философ против воли (франц.)
6 Шеллинг Ф. В. Й. Иммануил Кант И Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения в 2 т. T. 2. М.: Мысль,
1989. С. 30.
7 Кант как человек и личность — тема для отдельного обсуждения. Заинтересованного
читателя отсылаю к специальной литературе: Гулыга А. В. Кант. М.: Молодая гвардия, 1977;
Кассирер Э. Жизнь и учение Канта. СПб.: Университетская книга, 1997; Шеллинг Ф. В. Й.
Иммануил Кант И Сочинения в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1989. С. 27-34.; VorlanderK. bnmanuil
Kant, der Mann und das Werk. Bde 1-2, Leipzig, 1924.
8 Поппер К. Открытое общество и его враги. T. 2. С. 470.
8.1. И. Кант — философ Просвещения
Мне представляется, что по своему духу и стилю мышления, Кант, с 397
одной стороны, Фихте и Гегель — с другой, являют два совершенно про-
тивоположных типа философствования. В чем это, прежде всего, выра-
жается?
Во-первых, еще при жизни, как известно, Кант неоднократно пытал-
ся уточнить свою философскую позицию, отмежевываясь от философии
И. Фихте9. Последнюю он считал «совершенно несостоятельной систе-
мой..., представляющей собой только логику, которая своими принципами
не достигает материального момента познания.. .»го
Во-вторых, дух и стиль Канта как философа — это сократовский тип
мудреца, постоянно ищущего, исследующего и любящего Истину. В то
время как Фихте и Гегель представляют собой тип платоновского филосо-
фа-софократа11, который Истину не ищет, а надменно ею обладает и, по-
добно дельфийскому оракулу, вещает ее.
В-третьих, Кант — этот великий «гражданин мира», отстаивавший
идеи Просвещения — идеи равенства, космополитизма, вечного мира —
ничего общего не имеет с Фихте и Гегелем, которые дали человечеству
идею «великого германского духа», неоднократно пытавшегося утвер-
диться на «подмостках» мировой истории.
В-четвертых, не следует упускать из виду общий характер и методоло-
гические интенции критической философии Канта и немецкого идеализ-
ма. Если первая, как известно, является открытой, проникнутой духом
крйтйцизма, и язык ее существования — это язык поссибилизма (возмож-
ного), то второй, напротив, проникнут духом догматизма, говорящего язы-
ком аподиктичности.
Но, видимо, наиболее явно расхождение Канта с немецким идеализ-
мом обнаруживается в самом главном, в том, что составляет альфу и омегу
кантовской критической философии — в постановке трансценденталь-
ного вопроса. Постановка этого вопроса Кантом связана, прежде всего, с
его критикой чистого разума, задачу которой он видел «...в попытке изме-
нить прежний способ исследования в метафизике»12 13, подобно тому, как
это проделал в свое время Коперник в космологии. Способ исследования,
который должен позволить разрешить задачи метафизики, Кант именовал
трансцендентальным (критическим) исследованием способности разу-
ма. «Слово же трансцендентальный, — пишет философ, — ...обозначает
отношение нашего познания не к вещам, а только к познавательной спо-
собности...Трансцендентальное исследование способности разума
совпадает у Канта, по сути, с исследованием вопроса, могут ли быть
9 См.: Кант И. Заявление по поводу наукоучения Фихте И Кант И. Трактаты и письма.
М.: Наука, 1989. С. 625.
, 10 Там же.
11 Термин К. Поппера. См.: Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. С. 186.
12 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собрание сочинений в 8 т. Т. 3. С. 26.
13 Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как
наука // Кант И. Собрание сочинений в 8 т. Т. 4. С. 50.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
398 обоснованы суждения метафизики как априорные синтетические сужде-
ния. Успешное решение задач метафизики возможно, с его точки зрения,
при предположении, «что предметы должны сообразоваться с нашим по-
знанием.»14 А это вполне возможно, поскольку предлагаемый Кантом ме-
тод состоит в том, что «мы a priori познаём в вещах лишь то, что вложено
в них нами самими.»15 Этот метод дает метафизике верный путь и делает
возможной ее в качестве науки. Поэтому в конечном итоге вся кантовская
критика чистого разума есть не что иное, как решение вопроса о возмож-
ности или невозможности метафизики вообще, вопроса о познании а
priori. То есть основной трансцендентальный вопрос и истинная задача
чистого разума сводятся Кантом, в конце концов, к вопросу: «Как воз-
можны априорные синтетические суждения?»16.
В целом же можно сказать, что трансцендентальный вопрос — это во-
прос об условиях возможности познания, об условиях возможности того,
что a priori предшествует опыту, «чтобы сделать возможным опытное по-
знание.»17 Отсюда очевидно, что у Канта речь шла, прежде всего, об усло-
виях возможности эмпирической науки. Отвечая на появившуюся в Гёт-
тингенских ученых известиях рецензию на «Критику чистого разума»,
Кант подчеркивает: «Основоположение, всецело направляющее и опреде-
ляющее мой идеализм... гласит: „Всякое познание вещей из одного лишь
чистого рассудка или чистого разума есть одна лишь видимость, и истина
только в опыте"»18.. То есть критический идеализм, как кёнигсбергский
мыслитель именует свой идеализм, чтобы отличать его от догматического
идеализма Беркли, ставит своей задачей «...понять возможность нашего
априорного познания предметов опыта...»19. Такая постановка Кантом
трансцендентального вопроса знаменовала собой отказ от прежней (дог-
матической) метафизики и новое определение философии как метафизики
не вещей, а знания, ставящей предел человеческому разуму, в сферу которо-
го входит лишь так называемый мир явлений, а мир сущностей оказывает-
ся совершенно недосягаемым для него. Этим прозрением великий фило-
соф фактически разрушил сократовскую (наукократическую) культуру, ос-
14 Кант И. Критика чистого разума... С. 23.
15 Там же. С. 24.
16 Там же. С. 52. Впрочем, это основной вопрос только теоретической философии Канта.
В действительности же, как известно, всё «поприще философии» сводится к ответу на во-
прос, «что такое человек». Этим вопросом задается каждый великий философ. Величие Кан-
та как философа определяется постановкой именно этого вопроса. Если бы он ограничился
лишь постановкой основного трансцендентального вопроса, то имя его как философа не вы-
шло бы за рамки профессионального сообщества. В связи с этим вспоминается история, рас-
сказанная одним из биографов Канта: «Однажды в книжную лавку забрел кёнигсбергский
обыватель, где он случайно наткнулся на „Критику чистого разума". Полистав ее, его взгляд
привлек как раз тот абзац, где Кант формулирует основной вопрос своей теоретической фи-
лософии „как возможны синтетические суждения a priori". Ненадолго задумавшись, он заме-
тил про себя: „Мне бы твои проблемы, Кант"».
17 КантИ. Пролегомены... С. 141.
18 Там же. С. 142.
19 Там же. С. 143.
399
нованную на вере во всемогущество разума и, прежде всего, разума науч-
ного, и положил начало, по словам Ницше, культуре трагической, важ-
нейший признак которой «есть то, что на место науки как высшей цели
продвинулась мудрость, которая, не обманываясь и не поддаваясь соблаз-
ну уклониться в область отдельных наук, неуклонно направляет свой взор
на общую картину мира и в ней, путем сочувствия и любви, стремится ох-
ватить вечное страдание как собственное страдание»20.
Но насколько эта новая — критическая — метафизика Канта нашла от-
звук в немецкой философии XIX? К сожалению, бережно взращенные Кан-
том ростки новой — будущей трагической — культуры сгорели в бушую-
щем пламени догматической философии Фихте и Гегеля. Даже предприня-
тые наиболее последовательными немецкими кантианцами Я. Фризом и
Фр. Апельтом усилия спасти эти ростки не увенчались успехом. Абсолютный
авторитет творцов идеи великого немецкого духа восторжествовал в виль-
гельмовской Германии над здравым смыслом. И лишь А. Шопенгауэру и
Фр. Ницше удалось возродить прерванную догматическим гегельянством
кантовскую традицию. Пробужденные «от догматического сна» великим
кёнигсбергским мыслителем и датчанином С. Кьеркегором, они смогли
довести до конца начатое Кантом разрушение здания сократической куль-
туры и «уничтожить спокойную жизнерадостность научной сократики
ссылкой на ее пределы и указанием таковых, как этим указанием было по-
ложено начало бесконечно более глубокому и серьезному рассмотрению
этических вопросов и искусства»21.
Кто знаком с историей философии, у того не может вызывать никакого
сомнения тот факт, что критическая философия Канта не нашла своих
достойных последователей22. Всё, что было представлено в Германии в
XIX веке после Канта, оказалось, по сути, лишь упадком и возрождением
докантовской догматической метафизики. И это относится, прежде всего,
к так называемому классическому немецкому идеализму — школы Рейн-
гольда, Фихте, Шеллинга и Гегеля.
Чем же можно объяснить такую «неудачную историко-философскую
судьбу» кантовской критической философии, связанной в первую очередь
с постановкой трансцендентального вопроса? Почему после Канта в Гер-
мании XIX в. появляется целый ряд «последователей» великого кёнигс-
бергского мыслителя, кто отбросил его критический метод и занялся соз-
данием собственных систем? Эти вопросы могут показаться чудовищны-
ми, если их рассматривать в контексте славы личности и философских
трудов Канта. Но, видимо, прав был Л. Нельсон, который в первое десяти-
летие XX века отмечал, что «эта слава связана лишь с именем, носителя
8.1. И. Кант — философ Просвещения
20 Ницше Фр. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Ницше Фр. Сочинения в
2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 128.
21 Там же. С. 136.
22 Единственным верным продолжателем кантовской философии был Якоб Фридрих
Фриз и его школа. Подробнее о фризианстве и неофризианстве см.: Шишков И. 3. Теоретиче-
ские основания философии критического рационализма. М., 1998. С. 87-130; он же: В поис-
ках новой рациональности: философия критического разума. М.: URSS, 2003. С. 50-74.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
400 же этого имени не признают и его книги не изучались вплоть до сего-
дняшнего дня»23.
Причины всего этого кроются в тех метаморфозах, которые претерпе-
ла духовная жизнь в Германии XIX столетия. Всеобщее изменение духа
сопровождалось отвращением философского интереса от строгого стиля
мышления, на который Кант возвел философию. Кроме того, все попытки
по преобразованию человеческого общества в соответствии с идеалами ра-
зума, выработанными эпохой Просвещения, не увенчались успехом. Крах
Великой французской революции и наступление реакции как во внутрен-
ней, так и внешней политике, привели к всеобщему разочарованию, краху
идеалов гуманизма, свободы, равноправия, космополитизма, то есть идеа-
лов эпохи Просвещения, получивших до этого свое наиболее полное вы-
ражение в свободном философском духе. С победой реакции терпит крах и
свободный дух в философии. Именно этим преобразованием стиля мыш-
ления и всеобщим изнеможением духа можно объяснить соответствующую
реакцию на послекантовскую философию.
И, тем не менее, несмотря на крах надежд Просвещения, в эпоху ре-
акции было некоторое прогрессивное движение в жизни духа — это раз-
витие естествознания. Но его развитие в XIX в. шло своим собственным
путем, нигде не пересекаясь с философией. Тот союз, который заложил
Кант между философией и естествознанием, был разрушен, естествоиспы-
татели вообще отвратились от философии, в том числе и от критической
философии Канта. В условиях новой философской ситуации кантовская
критика разума не могла уже стать объектом благосклонности.
Одна из основных и наиболее известных тенденций, которая стала про-
слеживаться в немецкой философии после Канта, в частности, в школе клас-
сического немецкого идеализма Фихте—Шеллинга—Гегеля, — это усилия
по преобразованию «критического идеализма» Канта в «абсолютный идеа-
лизм», что, по сути, противоречило духу философии великого кёнигсбергца.
Первый шаг в этом направлении, как известно, был сделан И. Фихте, кото-
рый из своего аналитического высказывания «Я=Я» (принципа «Я») хотел
вывести всю философию и тем самым дал начало тому логицистскому на-
правлению, которое достигло своего апогея в гегельянстве.
В отличие от философии XIX в., прошедшей в целом — за исключе-
нием философской системы Я. Фриза и его школы *— мимо поставленного
Кантом трансцендентального вопроса, современная философия, в частно-
сти аналитическая, (типа трансцендентальной прагматики К.-О. Апеля24,
или философии критического рационализма К. Поппера) вновь пытается
возродить критическую философию Канта.
Всё сказанное выше, дает мне основание выносить кантовскую фило-
софию за рамки немецкой классической философии, представленной школой,
23 Nelson L. Gesammelte Schriften in neun Banden. Bd. 7. Fortschritte und Riickschritte der
Philosophic: Von Hume und Kant bis Hegel und Fries. Hamburg, 1970. S. 553.
24 О трансцендентальной прагматике К.-О. Апеля см.: Шишков И. 3. В поисках новой ра-
циональности: философия критического разума. М.: URSS, 2003. С. 283-301.
401
прежде всего, Фихте и Гегеля, школой, которая отрицала Просвещение, и
считать великого «прусского мудреца», как величал Канта первый его био-
граф пастор Боровский, с точки зрения духа и стиля философствования
философом XVIII века — века Просвещения, последним поборником в
Европе великих просветительских идей, критическим философом Про-
свещения. С этой точки зрения Кант олицетворяет собой границу между
двумя философским эпохами — эпохой Просвещения, которую он завер-
шил, и эпохой немецкой классики, которую он подготовил, но, к сожале-
нию, после него развивалась вопреки его философии.
Позиция Канта как философа Просвещения может быть подтверждена
связанными с его смертью историческими фактами. Вот как описывает эту
ситуацию, основываясь на зафиксированных в документах свидетельствах
очевидцев данного события, один из величайших мыслителей XX века
Карл Поппер в своей памятной речи, с которой он выступил по лондонско-
му радио в день 150-летия со дня смерти Канта: «150 лет назад в Кёнигс-
берге — провинциальном прусском городке — умер Иммануил Кант...
Друзья Канта намеревались скромно предать его земле. Но этот сын ре-
месленника был похоронен как король. Когда по городу распространился
слух о его смерти, толпы людей устремились к его дому. В течение многих
дней с утра и до позднего вечера сюда съезжалось много народу. В день
похорон все движение в Кёнигсберге было приостановлено. Под звон ко-
локолов всего города за гробом следовала необозримая процессия. Как
свидетельствуют современники, жители Кёнигсберга никогда не видели
такой похоронной процессии.
Что могла бы значить эта многолюдная и стихийная процессия? Едва
ли ее можно объяснить лишь славой Канта как великого философа и доб-
рого человека. Мне представляется, что это событие имело глубокий
смысл. Я бы осмелился предположить, что тогда, в 1804 году, во времена
абсолютной монархии Фридриха Вильгельма III, каждый звон колокола по
Канту был отголоском американской и французской революций, отголо-
ском идей 1776 и 1789 годов. Для своих сограждан Кант был символом
этих идей, и они шли за его гробом в знак благодарности своему учителю
за провозглашенные им человеческие права, принципы равенства перед
законом, космополитизма, вечного мира на земле и что, может быть, важ-
нее всего — самоосвобождения посредством знания... Кант верил в Про-
свещение, он был его последним великим поборником... Но послушаем,
что говорит сам Кант об идее Просвещения: „ПРОСВЕЩЕНИЕ — это вы-
ход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по
собственной вине. Несовершеннолетие — это неспособность пользоваться
своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершен-
нолетие по собственной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а
недостаток решимости и мужества пользоваться им без руководства со сто-
роны кого-то другого. Sapere aude! — Имей мужество пользоваться собст-
венным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения”. То, что здесь
Кант говорит, является, несомненно, его личным признанием, его испове-
дью; это очерк его собственной истории. Кант, выйдя из нужды, обстановки
8.1. И. Кант — философ Просвещения
Глава 8. Критическая философия И. Канта
402 пуританской строгости, в которых он рос, смело вступил на путь самоос-
вобождения посредством знания. Спустя много лет он иногда с ужасом
вспоминал (как сообщает Хиппель)25 свою „невольную молодость", годы
своего духовного несовершеннолетия. Пожалуй, можно было бы сказать,
что путеводной звездой всей его жизни была борьба за свое духовное ос-
вобождение»26.
Проявленные в траурные дни кёнигсбергскими гражданами почтение
и любовь к Канту есть, скорее, свидетельство того, что «прусский муд-
рец», по словам Шеллинга, «оказался в полной гармонии со своей эпохой
и явился для Германии высшим провозвестником и пророком ее духа»27. И
далее: «Кант... один из тех немногих великих в интеллектуальном и мо-
ральном отношении индивидуумов, в которых немецкий дух созерцал се-
бя в своей живой целостности»28. После такого предварительного и затя-
нувшегося примечания можно переходить к реконструкции основных мо-
тивов, принципов и положений кантовской философии.
8.2. Теоретическая философия И. Канта
8.2.1. Докритический период деятельности И. Канта
В творчестве «прусского мудреца» принято выделять два периода:
докритический и критический. В докритический период, который канто-
веды условно определяют 1746-1769 гг., страстным увлечением молодого
Канта, его, образно говоря, «первой любовью» было естествознание. Зна-
чительное время в этот период он уделяет естественно-научным, в особен-
ности космологическим, и метафизическим вопросам. Последние реша-
ются в духе господствовавшей тогда в Германии догматической метафизики
Христиана Вольфа, а в решении естественно-научных проблем молодой
Кант следует непревзойденному авторитету механики Ньютона, что со всей
очевидностью проявилось в понимании им пространства и времени, во-
просов космологии. Главный труд Канта «докритического периода» —
«Всеобщая естественная история и теория неба» (1755), в котором впер-
вые в европейской философии, исходя из принципов механики Ньютона,
была обоснована идея об естестественном происхождении и развитии
Вселенной. И хотя с точки зрения современной науки высказанная моло-
дым Кантом гипотеза о возникновении Вселенной из газовой туманности
25 Хиппель Теодор Готлиб (Hippel Theodor Gottlieb) 1741-1776, немецкий писатель, друг
И. Канта, пропагандировал его философские идеи. Здесь Поппер имеет в виду роман Хиппе-
ля «Жизненные пути по восходящей линии» в 3 т. (1778-1781). См.: Hippel Th. G. Lebenslaufe
nach aufsteigender Linie. Leipzig, 1859.
26 Поппер К. Иммануил Кант — философ Просвещения. (Памятная речь к 150-летию со дня
смерти философа) И Поппер К. Все люди — философы: как я понимаю философию. Имма-
нуил Кант — философ Просвещения. (Пер. с нем., вступит, статьи и прим. И. 3. Шишкова).
Изд. 2-е, стереотипное. М.: URSS, 2003. С. 44-46.
27 Шеллинг Ф. В. Й. Иммануил Кант. С. 27.
28 Там же. С. 33.
8.2. Теоретическая философия И. Канта
и не соответствует действительности, всё же это был ощутимый удар по 403
господствовавшим тогда догматическим космологическим представлени-
ям, в которых Богу отводилась роль зодчего Вселенной, и мощный про-
рыв, толчок к научному решению космологических проблем. Этой своей
космогонической гипотезой, по словам Ф. Энгельса, Кант «пробил первую
брешь в метафизическом способе мышления»*9. '
Переломным периодом в философских изысканиях «прусского мудре-
ца» оказались 60-е годы XVIII века, когда произошло его знакомство с фи-
лософскими трудами Дэвида Юма. Как отмечал сам Кант, «замечание Да-
вида Юма было именно тем, что впервые... прервало мою догматическую
дремоту и дало моим изысканиям в области спекулятивной философии
совершенно иное направление»29 30. Подобно тому, как Юм пробудил Канта
от догматического сна в теории познания, Ж.-Ж. Руссо, который стал для
него, по собственному признанию кёнигсбергца, «вторым Ньютоном», пре-
рвал его догматическую дремоту в метафизике нравов. Именно с «Тракта-
та о человеческой природе» Д. Юма и романа «Эмиль, или О воспитании»
Ж.-Ж. Руссо началось духовное перерождение Канта и его переход на по-
зицию критицизма.
8.2.2. Критический Период деятельности И. Канта
Начало второго — «критического» — периода условно можно датиро-
вать 1770 годом — годом публикации и защиты кантовской диссертации
«О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного
мира». Этот период длился до конца философской деятельности великого
кёнигсбергца. Следует заметить, что на протяжении всего докритического
периода философ был весьма плодовитым автором. Все его «докритиче-
ские» произведения написаны живым, доступным, изящным языком. Од-
нако после публикации диссертации в творчестве «прусского мудреца»,
уже широко известного как в Германии, так и за ее пределами, наступает
длительная пауза. Кант надолго замолкает. Его молчание длилось одинна-
дцать лет, породив тем самым немало слухов о том, что философ себя ис-
черпал.
Начиная с конца 70-х годов в кёнигсбергских газетах регулярно печа-
тается сообщение о скором выходе в свет нового фундаментального труда
Канта. Время проходит, а обещанной книги всё нет. Сроки ее публикации
всё отодвигаются. Наконец наступает 1781 год — год выхода в свет перво-
го издания «Критики чистого разума» («Kritik der reinen Vemunft»)31, счи-
29 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 56.
30 Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике... И Кант И. Соч. в 8-ми т. Т. 4. С. 11.
Под «замечанием» Кант имел в виду мысль шотландского философа о том, что для нашего
разума совершенно невозможно мыслить a priori и из понятий связь причины и следствия.
31 1781 год условно можно считать годом рождения настоящей философии — философии
трансцендентальной. Книга была издана в Риге. Автору настоящих строк посчастливилось
полистать это издание, хранящееся в музее Иммануила Канта при Калининградском универ-
ситете.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
404 тающегося ныне классическим философским трудом. Однако долгождан-
ная книга не вызвала сенсации в философских кругах, ее просто не заме-
тили. Даже те немногие, кто и обратил внимание на нее, вскоре должны бы-
ли отложить ее в сторону. Книга читалась с трудом, не вызывала интереса,
в целом она оказалась недоступной. Ее недоступность объясняется, преж-
де всего, трудностью ее языка, новизной и чрезвычайной сложностью рас-
сматриваемых в ней проблем, понятийного аппарата, который Кант специ-
ально ввел для обсуждения заново поставленных и решаемых проблем
спекулятивной философии, некоторыми недостатками изложения мате-
риала.
Разочарованный холодным приемом, оказанным первому изданию, Кант
через два года издает небольшую по объему книгу «Пролегомены ко вся-
кой будущей метафизике, которая может появиться как наука» (1783)32,
в которой, насколько это было возможно, в общедоступной форме изло-
жил основное содержание своей «первой критики». Вслед за ней последо-
вала «вторая критика» — «Критика практического разума» (1788), а
спустя два года и «третья критика» — «Критика способности суждения»
(1790). Кроме того, между «критиками» и после них Кантом были опубли-
кованы такие произведения, как: «Идея всеобщей истории во всемирно-
гражданском плане» (1784), «Ответ на вопрос: Что такое Просвещение»
(1784), «Основоположения метафизики нравов» (1785), «Предполагаемое
начало человеческой истории» (1786), «Религия в пределах только разума»
(1793), «К вечному миру Философский проект» (1795), «Метафизика нра-
вов» (1797), «Антропология с прагматической точки зрения» (1798), «Ло-
гика. Пособие к лекциям» (1800) и др.
8.2.2.1. Основной категориальный и понятийный аппарат
«Критики чистого разума»
Прежде чем приступить к реконструкции структуры, основного содер-
жания, проблем и основополагающих принципов критической теоретиче-
ской философии Канта следует предварительно ознакомиться с основным
категориальным и понятийным аппаратом «Критики чистого разума».
Начнем с понятия критика. Под критикой Кант понимает исследование ус-
ловий возможности познавательной способности человека, нашего разума,
как теоретического, так и практического, исследование его границ, дальше
которых он не может простираться. А потому название «первой критики»
можно прочитывать как «Исследование границ чистого разума».
Что касается остальных основных понятий кантовской критической
философии, то они, как правило, существуют попарно. Первой такой па-
рой являются понятия аналитические суждения — синтетические суж-
дения. Говоря языком логики, аналитические суждения — это суждения, в
которых субъект и предикат суждения тождественны по своему содержа-
нию, т. е. содержащееся в предикате знание уже присутствует в субъекте.
32 Знакомство с содержанием «Критики чистого разума» лучше начинать с этого компен-
диума.
8.2. Теоретическая философия И. Канта
Например, «все тела протяженны», «роза — растение». Большинство же 405
суждений, с помощью которых человек выражает свои мысли, являются
синтетическими суждениями. Соответственно, это суждения, в которых
субъект и предикат суждения не тождественны по своему содержанию,
т. е. предикат всегда выражает собой новое знание, не содержащееся в
субъекте. Примером таких суждений могут быть математические сужде-
ния, типа: «2 + 2 = 4», «все тела имеют тяжесть». Как увидим в дальней-
шем, Канта интересовали, прежде всего, синтетические суждения и то не
все, а только так называемые априорные синтетические суждения. В ис-
следовании условий возможности такого рода суждений он видел основ-
ное предназначение своей «Критики чистого разума».
Вторая основная пара кантовских понятий — это априорное — апо-
стериорное. Буквально, априорное значит доопытное. В контексте кантов-
ской философии понятие априорное означает то, что предшествует опыту
и делает возможным опытное познание. Апостериорное — после опыта,
на основе опыта.
Третья пара: трансцендентальное — трансцендентное. В критиче-
ской философии Канта понятие априорное с необходимостью связано с
понятием трансцендентальное. Трансцендентальное — такое априорное,
которое вообще делает возможным синтетические положения, т. е. то, что
обусловливает возможность априорных знаний о предметах; то, что опыту
хотя и предшествует, но предназначено лишь для того, чтобы сделать воз-
можным опытное познание. Трансцендентное — то, что находится за пре-
делами опыта и к опыту не относится, полностью независимо от нашего
познания.
Четвертая пара: вещь в себе (Ding an sich) — явление (Erscheinung).
В переводе с немецкого языка Ding an sich означает вещь сама по себе, что
более точно передает смысл знаменитой кантовской вещи в себе. Но по-
скольку в нашей философской литературе прочно закрепился дореволю-
ционный перевод этого термина как вещь в себе, то далее будем следовать
ему. Кантовское понятие вещь в себе имеет два основных значения: 1) то,
чем предметы познания являются сами по себе; 2) особые объекты интел-
лигибельного (умопостигаемого) мира — бог, душа, мир. Явление33 —
чувственно воспринимаемые объекты; объекты нашего чувственного со-
зерцания, как они являются нашему сознанию. Иными словами, предметы
возможного опыта, особая сфера переживаний, созерцаний субъекта.
Пятая пара: ноумены — феномены. Ноумены — вещи, которые следует
мыслить не как предмет чувственного созерцания, а как вещь в себе ис-
ключительно посредством чистого рассудка (умопостигаемые объекты).
Ноумены — это предметы, которые мыслит только рассудок путем интел-
лектуального созерцания, вследствие чего мы получаем понятия о вещах в
себе, с помощью которых мы можем последние мыслить, но не познавать.
33 «Явление, — подчеркивал Кант, — есть то, что вовсе не находится в объекте самом по
себе, а всегда встречается в его отношении к субъекту и неотделимо от представления о
нем». — Кант И. Критика чистого разума. С. 86.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
406 Феномены — чувственное понятие предмета. Есть целый ряд других поня-
тий кантовской философии, но для реконструкции ее общей схемы доста-
точно будет и этих.
8.2.2.2. «Коперниканский переворот» И. Канта
в теоретической философии
«Введение» к «Критике чистого разума» начинается со слов: «Без со-
мнения, всякое наше познание начинается с опыта; ...Но хотя всякое наше
познание и начинается с опыта, отсюда вовсе не следует, что оно целиком
происходит из опыта»34. Собственно, уже в этих последних словах Канта и
заключена суть его философии, суть того переворота в философии, который
он сам назвал коперниканским. На эту мысль его натолкнул Д. Юм. кото-
рый, заинтересовавшись происхождением понятия, или идеи причинности,
пришел к выводу, что для разума совершенно невозможно мыслить причин-
ную связь a priori и из понятий. Стало быть, «разум полностью обманывает
себя этим понятием и ошибочно принимает его за свое собственное детище,
тогда как оно есть не что иное, как незаконное дитя воображения, которое,
оплодотворенное опытом, подчинило определенные представления закону
ассоциации..., суть не что иное, как обыденный опыт, но неправильно обо-
значенный, или, другими словами, что вообще нет и не может быть никакой
метафизики»35. И хотя Кант не согласился с этим выводом Юма, посчитав
его опрометчивым, всё же именно этим своим заблуждением шотландский
философ натолкнул «прусского мудреца» на мысль исследовать глубинную
природу разума. В ходе своих исследований Кант приходит к выводу, что на
самом деле понятие причинности далеко не единственное, посредством ко-
торого разум мыслит себе a priori связи между вещами. Собственно, вся ме-
тафизика состоит из такого рода понятий.
Таким образом, в отличие от Юма, который выводил идею причинно-
сти из опыта, Кант выводит ее из чистого разума. И если первый заключил
из этого мысль о невозможности метафизики как таковой, то второй, раз-
решив юмовскую проблему не только в одном частном случае, но и отно-
сительно всей способности чистого разума, поставил вопрос об условиях
возможности метафизики как таковой. Именно таким образом Кант при-
шел к основному вопросу своей критической философии: Как возможна
метафизика? Впрочем, как я уже отмечал выше, для кёнигсбергского
мыслителя, как и для всякого великого философа, основной вопрос фило-
софии: Что такое человек? Однако ответ на него предполагает предвари-
тельное решение трех следующих вопросов: 1. Что я могу знать? Ответ
на него Кант дает в своей «первой критике» — «Критика чистого разума»,
которая составляет содержание его теоретической философии, а, по сути,
есть его теория познания. 2. Что я должен делать? На этот вопрос Кант
отвечает своей «второй критикой» — «Критика практического разума»,
34 Кант И. Критика чистого разума И Кант И. Собрание соч. в 8-ми т. Т. 3. М.: ЧОРО,
1994. С. 40.
35 Кант И. Пролегомены... С. 9.
8.2. Теоретическая философия И. Канта
в которой излагается практическая философия, собственно этика. 3. На что 407
я могу надеяться? Ответ на него находим в «третьей критике» — «Кри-
тика способности суждения», которая есть, собственно, эстетика Канта и
сводит воедино первую и вторую «Критики». В дальнейшем я обращусь к
содержанию, в основном, только первой «Критики» и затрону некоторые
основополагающие идеи его второй «Критики».
В основе «Критики чистого разума» лежит идея о том, что прежде
чем пытаться что-либо познать, подвергнуть проверке саму способность
познания. Подобно тому, как строитель, прежде чем воздвигнуть дом,
тщательно продумывает, достаточно ли его средства для прочной установ-
ки здания, и философу, прежде чем думать о построении метафизической
системы, надлежит сначала удостовериться в наличии необходимого мате-
риала. Тот материал, на котором до сих пор строилась догматическая ме-
тафизика, представлялся Канту ненадежным и недостаточным. На мысль о
необходимости поиска более прочного материала, на котором следовало
строить новую метафизику, Канта натолкнул Д. Юм. Именно заблуждение
Юма и зародило в голове «прусского мудреца» идею о существовании
особой формы познания, так называемого априорного познания, которое
есть, по сути, метафизическое познание, т. е. лежащим за. пределами опыта,
и составляет содержание метафизики. Последняя имеет дело с априорны-
ми синтетическими суждениями. Но как возможны априорные синтети-
ческие суждения? Именно в ответе на этот вопрос Кант видел основную
задачу чистого (теоретического) разума.
Ее решение он связывал с исследованием возможности применения
чистого разума в науках, содержащих априорное теоретическое знание.
К таким наукам «прусский мудрец» относил чистую математику, чис-
тое естествознание и метафизику, каждая из которых функционирует
на основе определенной познавательной способности человека. Среди
них он выделяет три основные: 1) чувственность — способность полу-
чать представления тем способом, каким предметы воздействуют на нас;
посредством чувственности нам даются предметы и доставляются со-
зерцания; 2) рассудок (Verstand) — способность, с помощью которой
предметы мыслятся', стало быть, рассудок есть способность мыслить,
способность составлять суждения; посредством рассудка многообразное
содержание наших представлений и созерцаний связывается и подводит-
ся под единство созерцания, которое находит свое выражение в понятиях,
т. е. рассудок дает правила для синтезирования чувственных данных в
понятиях*, он мыслит понятиями; 3) разум (Vemunft) — высшая познава-
тельная способность, дающая принципы (идеи) априорного знания; если
рассудок есть способность создавать единство явлений (созерцаний) по-
средством правил (понятий), то разум есть способность создавать един-
ство правил рассудка по принципам, стало быть, разум никогда не на-
правлен на опыт или на какой-нибудь предмет, а всегда направлен на
рассудок, чтобы с помощью априорных понятий придать многообразным
рассудочным знаниям единство, которое выражается в идеях, т. е. разум
оперирует идеями.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
408 Если на процесс познания взглянуть с точки зрения этих трех познава-
тельных способностей, то оказывается, что всякое знание, как отмечает
сам Кант, «начинает с чувств, переходит затем к рассудку и заканчивается
в разуме, выше которого в нас нет ничего...»36 37.
Каждая из указанных познавательных способностей содержит в себе
определенные априорные формы, которые и делают возможным сущест-
вование соответствующей науки в качестве науки всеобщей и необходимой:
в чувственности содержатся априорные формы, делающие возможной
чистую математику в качестве науки, в рассудке — априорные формы, де-
лающие возможным чистое естествознание как науку, и в разуме — апри-
орные формы, делающие возможной метафизику в качестве науки всеоб-
щей и необходимой.
В соответствии с этим Кант формулирует и три основных вопроса
«Критики чистого разума»'. 1) Как возможна математика, или Возмож-
на ли математика как всеобщая и необходимая наука? 2) Как возможно
естествознание, или Возможно ли естествознание как всеобщая и необ-
ходимая наука? 3) Как возможна метафизика, или Возможна ли метафи-
зика как всеобщая и необходимая наука? Именно постановкой этих трех
критических вопросов и задается структура первой «Критики», первая
часть которой называется «Трансцендентальная эстетика»31, в ней дается
ответ на первый вопрос. Во второй части, именуемой «Трансценденталь-
ная логика» и подразделяемой, в свою очередь, на два отдела «Трансцен-
дентальная аналитика» и «Трансцендентальная диалектика» содержатся
ответы соответственно на второй и третий вопросы.
Отвечая на первый вопрос: как возможна математика, Кант отмечает,
что математика возможна в качестве всеобщей и аподиктической (необхо-
димой) науки, обладающей априорными синтетическими суждениями, по-
тому, что она опирается на чистые априорные созерцания, априорные
формы чувственного созерцания38 (чувственности) — пространство и
время. Последние ограничивают собой определенным способом вещи и
события и являются своеобразным инструментом для упорядочивания на-
блюдений. Когда мы наблюдаем определенный процесс или событие, мы
его локализуем, как правило, непосредственно и интуитивно в простран-
ственно-временную структуру Поэтому пространство и время можно ха-
рактеризовать как структурную систему, основанную не на опыте, а ис-
пользуемую в любом опыте и применимую ко всякому опыту. В них мы
находим то, что может быть a priori обнаружено в созерцании. «Всякое
наше созерцание, — подчеркивает Кант, — бывает связано с некоторым
формальным принципом... этот формальный принцип нашего созерцания
36 Кант И. Критика чистого разума. С. 274.
37 Слово «эстетика» Кант здесь использует в его исконном •— греческом — смысле как
относящийся к чувственному восприятию.
38 Созерцание Кант определял как «то, что может существовать как представление рань-
ше всякого акта мышления, и если оно не содержит ничего кроме отношений, то оно есть
форма созерцания». — Кант И. Критика чистого разума. С. 84.
8.2. Теоретическая философия И. Канта
(пространство и время) есть условие, при котором нечто может стать 409
предметом наших чувств»39. Чувственное созерцание содержит в себе по-
нятия пространства и времени потому, что оно (созерцание) есть понятие
не всеобщее, а единичное, в котором оно мыслится. А так как пространст-
во и время относительно качества вовсе не определяют чувственно вос-
принимаемого, то они объекты науки только относительно количества,
«Поэтому, — заключает Кант, — чистая математика рассматривает про-
странство в геометрии, а время — в чистой механике»40. Сюда еще и до-
бавляется понятие числа, которым занимается арифметика* Последняя
создает понятия чисел последовательным прибавлением единиц во време-
ни. Но со всей очевидностью время обнаруживается в чистой механике,
которая создает свои понятия о движении только посредством представле-
ния времени как порядка следования изменений.
Таким образом, чистая математика, выражающая форму всего нашего
чувственного познания, есть орудие любого созерцательного (чувственного)
познания. А поскольку ее объекты сами не только формальные принципы
всякого созерцания, но и сами первоначальные созерцания, то она дает в
высшей степени истинное знание. В геометрии такое знание обеспечивает-
ся пространством как априорной формой чувственности, а в арифметике —
временем. Что значит, что пространство есть априорная форма чувственно-
сти? Это, видимо, надо понимать так, что пространство, в котором сущест-
вуют вещи, есть лишь форма, под которой вещи являются, есть внешнее
априорное условие наглядного представления вещей. «Пространство, —
пишет Кант, — есть необходимое априорное представление, лежащее в
основе всех внешних созерцаний»41. Оно является первоначальным созер-
цанием, находящимся в нас a priori, т. е. до всякого восприятия предмета.
А это значит, что представление о пространстве не выводимо из внешнего
опыта, оно должно уже заранее быть для того, чтобы те или иные ощущения
были относимы к чему-то вне меня. Стало быть, представление о простран-
стве не может быть заимствовано из опыта, напротив, сам этот внешний
опыт становится возможным благодаря представлению о пространстве.
И действительно, все геометрические положения имеют необходимый и
всеобщий характер, например, положение, что пространство имеет только
три измерения.
Таким образом, геометрия возможна как априорное синтетическое
знание только потому, что она как наука определяет свойства пространства
синтетически и, тем не менее, a priori. А это значит, что пространство есть
субъективное условие чувственности, при котором единственно и воз-
можны для нас внешние созерцания.
Время так же, как и пространство, является, по Канту, формальным
принципом чувственно воспринимаемого мира. Но в отличие от пространства
39 Кант И. О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного ми-
ра // Кант И. Собр. соч. Т. 2. С. 290.
40 Там же. С. 292.
41 Кант И. Критика чистого разума. С. 65.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
4Ю как чистой формы всякого внешнего созерцания, время есть непосредст-
венное условие внутренних явлений, внутренним априорным (чистым)
созерцанием, действительной формой внутреннего созерцания потому, что
оно постигается раньше всякого ощущения как условие отношений, встре-
чающихся в чувственно воспринимаемом мире, т. е. время дано a priori.
Время, как и пространство, рассматривается Кантом в качестве источника
познания, из которого можно a priori почерпнуть различные синтетиче-
ские знания.
Таким образом, чистая математика как синтетическое познание a priori
возможна только потому, что она относится исключительно к предметам
чувств, эмпирическое созерцание которых основывается на чистом апри-
орном созерцании пространства и времени. Иными словами, основания
математики образуют чистые априорные созерцания, делающие возмож-
ными ее синтетические аподиктические положения. Но это очевидно
только при условии признания положения, что «всё, что может быть да-
но нашим чувствам (внешним — в пространстве, внутреннему — во вре-
мени), мы созерцаем только так, как оно нам является, а не как оно есть
само по себе»42.
В целом, завершая свою «Трансцендентальную эстетику», Кант под-
черкивает, что пространство и время как чистые априорные созерцания
являются одними из необходимых априорных форм, которые делают воз-
можными априорные синтетические суждения. Другие априорные формы
мы находим в его «Трансцендентальной логике».
Как уже отмечалось выше, в первом отделе «Трансцендентальной ло-
гики» «Трансцендентальная аналитика» Кант дает ответ на вопрос: Как
возможно естествознание? В этом разделе он исследует ту сферу челове-
ческих знаний, которая имеет свой источник только в рассудке, т. е. в ней
рассматривается чистое рассудочное знание. Если в отношении к чувст-
венности высшее основоположение о возможности всякого созерцания
гласит, что всё многообразное в созерцании подчинено формальным усло-
виям пространства и времени, то в отношении к рассудку высшее осново-
положение о возможности созерцания гласит, что всё многообразное в нем
подчинено трансцендентальному единству апперцепции. Последнее Кант
определяет как «то единство, благодаря которому всё данное в созерцании
многообразное объединяется в понятие об объекте»43. Трансценденталь-
ное единство апперцепции и есть первое чистое рассудочное знание, по-
средством которого дается предмет.
Таким образом, с помощью рассудка предмет мыслится, т. е. многооб-
разные представления, получаемые посредством чувственности, на уровне
рассудочной деятельности соединяются в сознании. Они находят свое вы-
ражение в чистых рассудочных понятиях, или категориях, которые Кант
определяет как «формы мысли, посредством которых еще не познается
42 Кант И. Пролегомены... С. 40.
43 Кант И. Критика чистого разума. С. 132.
411
м v, 44
никакой определенный предмет» , но устанавливаются априорные прави-
ла (принципы) возможного опыта. А принципы возможного опыта, по
Канту, вместе с тем суть всеобщие законы природы, которые могут быть
позйаны a priori и должны подчиняться категориям, от которых природа
зависит как от первоначального основания ее необходимой закономерно-
сти. Если всеобщие законы природы могут познаваться a priori, то это зна-
чит, что они находятся в нас самих, т. е. в нашем рассудке, и что мы не
должны искать их в природе посредством опыта, а наоборот, природу в ее
всеобщей закономерности должны выводить из условий возможности
опыта, лежащих в нашей чувственности и рассудке. Стало быть, категории
a priori предписывают законы природе как совокупности всех явлений.
Иными словами, природа должна сообразовываться с категориями, с рассуд-
ком и его формой. Эта мысль и составляет то, что обычно именуют коперни-
канским переворотом Канта в философии, который наиболее лаконично вы-
ражен в его следующем известном положении: «Рассудок не черпает свои
законы (а приори) из природы, а предписывает их ей»44 45.
К этой мысли «прусского мудреца» натолкнула ситуация, которая имела
место в ньютоновской физике. Как и все физики того времени, Кант был
глубоко убежден в истинности и неоспоримости ньютоновской теории. Он
полагал, что данная теория не может быть лишь результатом накопленных
наблюдений. Что всё-таки могло служить основанием ее истинности?
Ньютоновская физика хотя и подтверждается наблюдениями, но, тем не
менее, она есть результат не наблюдений, а наших собственных методов
мышления, которыми мы пользуемся, чтобы упорядочить, понять наши
ощущения. Не факты, не ощущения, а наш собственный рассудок ответст-
вен за наши теории. Познаваемая нами природа с ее законами есть резуль-
тат упорядочивающей деятельности нашего рассудка.
Данное положение сродни с рассуждениями Коперника, который, по
словам Канта, после того, «когда оказалось, что его гипотеза о вращении
всех звезд вокруг наблюдателя недостаточно хорошо объясняет движение
небесных тел, попытался установить, не достигнет ли он большего успеха,
если предположить, что движется наблюдатель, а звезды находятся в со-
стоянии покоя»46.
Аналогичным «переворотом» Кант попытался решить проблему основа-
ний истинности естествознания. Если бы наши созерцания должны были со-
гласовываться со свойствами предметов, то тогда не понятно, каким образом
мойсно было бы знать что-либо a priori об этих свойствах. И наоборот, если
предметы как объекты чувств согласуются с нашей способностью к созерца-
нию, то мы вполне представляем себе возможность априорного знания. Об-
разно говоря, подобно тому, как Коперник заставил наблюдателя вращаться
вокруг звезд, Кант заставил вещи вращаться вокруг разума, пытаясь приспо-
собить, «подогнать» их к нему. Этим философ утвердил идею об активной
8.2. Теоретическая философия И. Канта
44 Кант И. Критика чистого разума. С. 139.
45 Кант И. Пролегомены... С. 80.
46 Кант И. Критика чистого разума. С. 23.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
412 роли наблюдателя, исследователя и теоретика, которые не должны оставать-
ся пассивными созерцателями, ожидающими, что природа навязывает им
свои законы. Напротив, мы, созерцатели, навязываем нашим чувствам, ощу-
щениям порядок и законы нашего рассудка, исследователь должен брать
природу «измором», силой, чтобы увидеть ее в свете своих сомнений, пред-
положений, идей. «Естествоиспытатели поняли, — пишет Кант, — что разум
видит только то, что сам создает по собственному плану, что он с принципа-
ми своих суждений должен идти впереди согласно постоянным законам и за-
ставлять природу отвечать на его вопросы, а не тащиться у нее словно на по-
воду. .. До сих пор считали, что всякие наши знания должны сообразоваться
с предметами... предметы должны сообразоваться с нашим познанием»47, И
далее: «мы a priori познаем о вещах лишь то, что вложено в них нами сами-
ми»48. Стало быть, мы можем иметь достоверное априорное знание лишь в
том случае, если приписываем вещи только то, что необходимо следует из
вложенного в нее нами самими сообразно нашему понятию. Эта мысль луч-
ше согласуется с требованием возможности априорного знания о вещах, ко-
торое должно установить нечто о них раньше, чем они нам даны.
Таким образом, рассудок оказывается у Канта источником всеобщего
порядка природы, так как он подводит все явления под свои собственные
законы и только этим a priori осуществляет опыт, в силу чего всё, что по-
знается на опыте, необходимо подчинено законам, категориям рассудка.
Сами по себе категории есть не знания, а только формы мышления, содер-
жащие в себе логическую способность a priori объединять воедино много-
образное, данное в созерцании. Посредством них из созерцаний порожда-
ются знания. При этом мы имеем дело не с природой вещей самих по себе,
а с природой как предметом возможного опыта.
8.2.23. Критическая (трансцендентальная)
метафизика И. Канта
Предложенный Кантом новый, «переворотный», по своей сути, способ
мышления, открыл метафизике путь к науке. Главному трансцендентальному
вопросу: Как возможна метафизика, или Возможна ли метафизика как всеоб-
щая и необходимая наука? Кант посвящает второй отдел «Трансценденталь-
ной логики» — «Трансцендентальная диалектика». Утвердительный ответ
на поставленный вопрос, по мнению философа, может быть только при од-
ном условии: если метафизика будет рассматриваться как не догматическая,
т. е. метафизика вещей (примером ее может служить традиционная метафизи-
ка Г. Лейбница и Хр. Вольфа), а критическая, трансцендентальная, т. е. мета-
физика знания. Особенность этой метафизики состоит в том, что она имеет
дело с чистыми понятиями разума, предмет которых не может быть дан в
опыте, в тенденции они устремлены на познание вещей в себе. Такие понятия
Кант именует трансцендентальными идеями. Они лежат в природе разума
так же, как категории — в природе рассудка. И если рассудок — способность
47 Кант И. Критика чистого разума. С. 23.
48 Там же. С. 24.
413
давать правила для единения многообразия чувственных созерцаний, спо-
собность создавать единство явлений посредством правил, то разум — спо-
собность давать сами принципы познания, способность создавать единство
правил рассудка по принципам. Следовательно, разум никогда не направлен
прямо на опыт или на какую-нибудь вещь, а всегда направлен на рассудок,
чтобы с помощью априорных понятий придать единство его многообразным
знаниям, привести его в полное согласие с самим собой.
Лежащие в природе разума трансцендентальные идеи позволяют дос-
тичь безусловного знания о синтетическом единстве всех условий бытия.
Это безусловное синтетическое единство Кант связывает с тремя отноше-
ниями: 1) отношение к субъекту, 2) отношение к многообразному содер-
жанию объекта в явлении, 3) отношение ко всем вещам вообще. В соот-
ветствии с этим он разделяет все трансцендентальные идеи на три класса:
первый содержит в себе безусловное единство мыслящего субъекта, кото-
рый есть предмет психологии, второй — безусловное единство условий
явлений, являющихся предметом космологии, третий — безусловное един-
ство условий всех предметов мышления вообще, высшее условие вОЗМОЖНО-
ДЪ
сти всего, что можно мыслить, которое есть предмет теологии .
Итак, чистый разум имеет в своей основе три трансцендентальные
идеи: идею души (психологическую идею), идею мира (космологическую
идею) и идею Бога (теологическую идею), которые образуют три основные
проблемы метафизики и составляют содержание трех метафизических
дисциплин — рациональной психологии, рациональной космологии и ра-
циональной теологии.
Примененный Кантом трансцендентальный метод в исследовании
проблем метафизики позволил ему с самого начала обосновать несостоя-
тельность прежней догматической метафизики вольфианского толка и,
прежде всего, рациональной психологии, ориентированной на поиск ле-
жащей в основе мыслительной деятельности субстанционально простой и
неделимой души, идею существования которой упорно отстаивали карте-
зианцы и вольфианцы. Иллюзию, в которую впадал догматический разум
рациональной психологии в своем поиске души-субстанции, философ ус-
матривал в том, что в логике именуют паралогизмом (ложным заключением,
следующим из применения двух понятий под прикрытием одного понятия).
Этот паралогизм Кант выражал следующим умозаключением: «То, что
нельзя мыслить иначе как субъект, не существует иначе как субъект и
есть, следовательно, субстанция. Мыслящее же существо, рассматри-
ваемое только как таковое, нельзя мыслить иначе, как субъект. Следова-
тельно, оно и существует как таковой, т. е. как субстанция»49 50.
Как видно из данного умозаключения, мышление берется в обеих по-
сылках в совершенно разных значениях: в большей посылке — так, как
оно относится к объекту вообще, а в меньшей посылке — только так, как
оно существует в отношении к самосознанию; иными словами, в первом
8.2. Теоретическая философия И. Канта
49 См.: Кант И. Критика чистого разума. С. 297,
50 Кант И. Критика чистого разума. С. 309.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
414 случае речь идет о вещах, которые можно мыслить только как субъекты,
во втором же случае речь идет не о вещах, а о мышлении, в котором Я все-
гда является субъектом сознания.
Именно на ложности этого умозаключения строится кантова критика
рациональной психологии. Однако обоснование принципиальной невоз-
можности рациональной психологии, согласно «прусскому мудрецу», не
отрицает ни загробную жизнь и бессмертие души, ни необходимость их
признания. Оно лишь доказывает невозможность теоретического обосно-
вания идеи о загробной жизни и бессмертии души.
В космологической идее содержится вопрос о мире как о совокупности
условий существования всех явлений в их полноте. Данный вопрос был
предметом рассмотрения рациональной космологии, являющейся второй
метафизической дисциплиной, при решении проблем которой наш разум с
неизбежностью впадает в иллюзию. Последняя коренится в самой приро-
де разума, которая постоянно повелевает ему переступать границы воз-
можного опыта и устремляться к безусловному, непознаваемому. Как
только разум выходит за пределы опыта, он тут же впадает в противоре-
чия, которые Кант именует антиномиями.
Антиномии — это противоречащие друг другу, взаимоисключающие
друг друга суждения, которые в равной мере могут быть логически обос-
нованы. Схематично они состоят из тезиса и антитезиса.
Философ выделяет четыре антиномии чистого разума:
1. Тезис: Мир имеет начало во времени и ограничен также в пространстве.
Антитезис: Мир не имеет начала во времени и границ в пространст-
ве; он бесконечен и во времени, и в пространстве51.
2. Тезис: Всякая сложная субстанция в мире состоит из простых частей,
и вообще существует только простое или то, что сложено из простого.
Антитезис: Ни одна сложная вещь в мире не состоит из простых час-
тей, и вообще в мире нет ничего простого.
3. Тезис: Причинность по законам природы есть не единственная при-
чинность, из которой можно вывести все явления в мире. Для объяс-
нения явлений необходимо еще допустить причинность через свободу.
Антитезис: Нет никакой свободы, всё совершается в мире только по
законам природы.
4. Тезис: К миру принадлежит или как часть его, или как причина безус-
ловно необходимая сущность.
Антитезис: Нигде нет никакой абсолютно необходимой сущности —
ни в мире, ни вне мира — как его причины.
Сформулированные Кантом антиномии чистого разума, которые, по
его словам, «на деле есть самое благотворное заблуждение, в какое только
51 В своем письме к Христиану Гарве от 21 сентября 1798 г. Кант сообщает, что только
его попытка разрешить первую и четвертую антиномии пробудила его от догматического сна
и побудила приступить к критике чистого разума. См.: Кант И. Трактаты и письма. М.: Нау-
ка, 1980. С. 616-617.
415
может впасть человеческий разум»52, имеют особое значение для понима-
ния мотивов и причин расхождения Канта с прежней метафизикой. Анти-
номии можно рассматривать как средство, предохраняющее от трансцен-
дентальной видимости, которая вводила традиционную метафизику в за-
блуждение и побуждала ее принимать явления, которые не более чем
представления, за вещи в себе. Разрешение антиномий возможно лишь
при одном замечании, что явление истинно, пока разум применяется в
опыте, но, как только он выходит за его пределы и становится трансцен-
дентным, явление не создает ничего, кроме одной видимости. Стало быть,
антиномии являются, образно говоря, своеобразным сигналом для нашего
разума, предупреждающим его о том, что он вышел в запредельную для
него сферу. Тем самым они четко фиксируют границы того мира, к кото-
рому может и должен применяться наш разум: это мир явлений, возмож-
ного опыта, не позволяют выходить за границы опыта и судить о вещах
вне его, как о вещах самих по себе.
Третья трансцендентальная идея — теологическая идея. Кант именует
ее «трансцендентальным идеалом» чистого разума. Если в психологиче-
ской и космологической идеях разум начинает с опыта и затем устремляется
к абсолютным основаниям, то в теологической идее разум с самого начала
покидает опыт и устремляется к бытию абсолютного существа. Иллюзор-
ность притязаний нашего разума обнаруживается, прежде всего, в идее су-
ществования Бога. Судьба ее предрешена результатами четвертой антино-
мии. И всё же Кант подробно рассматривает и отвергает имевшие в его
время доказательства бытия бога — физикотеологические, космологиче-
ские и онтологические. Вскрыв их несостоятельность, он фактически из-
гнал Бога из мира явлений. Этим он показал, что теологическая идея не-
возможна при спекулятивном применении разума (т. е. когда мы идем от
существования вещей в мире к их причине), она остается для него только
идеалом, «понятием, которое завершает и увенчивает всё человеческое
знание и объективную реальность которого этим путем... нельзя доказать,
но и нельзя также и опровергнуть»53, теологическая идея недоказуема ар-
гументами теоретического (чистого) разума, она, как увидим в дальней-
шем, есть только постулат разума практического, усматривающего в ней
регулятора оценки религиозных представлений людей. И тем не менее идея
бога как трансцендентальный идеал чистого разума сохраняется Кантом,
ибо в ней заключено основное содержание религии и теологии. А вместе с
тем сохраняется и теология, правда, не в своей спекулятивной форме, кото-
рую великий кёнигсбергец отверг, а трансцендентальной. Трансценден-
тальная онтология, по его мнению, возможна как теология, доказывающая
свою необходимость путем определения своего понятия и постоянной цен-
зуры нашего разума, часто вводимого в заблуждение чувственностью.
Завершая рассмотрение «Трансцендентальной диалектики», философ
заключает, что все наши рассуждения, желающие вывести нас за пределы
8.2. Теоретическая философия И. Канта
52 Кант И. Критика практического разума. С. 502.
53 Кант И. Критика чистого разума. С. 481.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
416 возможного опыта, обманчивы и безосновательны. Но несмотря на это
наш разум склонен переходить за границы опыта, что приводит к антино-
миям, свидетельствующим об иллюзорности трансцендентальных идей»
если их рассматривать как понятия действительных вещей. И поскольку
разум имеет своим предметом только рассудок и его целесообразное при-
менение, то он, подобно тому, как рассудок объединяет многообразное в
объекте посредством понятий, объединяет многообразное содержание по-
нятий посредством трансцендентальных идей, которые для разума так же
естественны, как категории для рассудка. Стало быть, хотя трансценден-
тальные идеи и обманчивы, они всё же имеют полезное применение: они
направляют рассудок к определенной цели, т. е. они имеют регулятивное
применение и служат правилом для рассудка. Если же отказаться от регу-
лятивного применения идей, то наш разум различными путями впадает в
заблуждения, покидая в этом случае почву опыта.
Такие идеи разума, как замечает Кант, «не черпаются из природы; скорее
наоборот, мы задаем вопросы природе сообразно этим идеям и считаем
наше знание недостаточным, пока оно не адекватно им»54. Сами же идеи
заданы нам природой нашего разума, а потому они не есть нечто абсолют-
ное, существующее само по себе, нечто действительное. Применительно,
например, к третьей трансцендентальной идее — идее Бога, это, значит,
что у нас нет никаких оснований безусловно признавать предмет этой
идеи — Бога, предполагать, что он существует сам по себе. Мы можем
мыслить Бога только в идее.
Подводя общий итог своей трансцендентальной философии, Кант1
приходит к выводу, что «чистый разум, который, как казалось на первых
порах, обещал нам пр крайней мере расширение знания за все пределы
опыта, содержит в себе, если правильно понимать его, только регулятив-
ные принципы»55. И хотя в отношении чувственных созерцаний, понятий
и идей человеческое познание имеет априорные источники знания, кото-
рые, как кажется на первый взгляд, пренебрегают пределами возможного
опыта, тем не менее, кантовская критика показывает, что чистый разум не
может выйти за сферу возможного опыта и что его истинное назначение
состоит в том, «чтобы проникнуть в самую глубь природы сообразно всем
возможным принципам единства..., но при этом никогда не переходить
границы природы, за которыми для нас нет ничего, кроме пустоты»56. Такова
вкратце предпринятая Кантом критика чистого разума.
Если теперь попытаться в сжатой, схематичной форме выразить суть
кантовской теории познания, то она примерно выглядит так. В отличие от
господствовавшей до и после Канта в истории философии гносеологиче-
ской традиции, согласно которой люди в процессе познания объективно от-
ражают мир, «прусский мудрец» полагал, что в процессе познания мы, по-
знающие субъекты, мир не отражаем, а конструируем в соответствии с теми
54 Кант И. Критика чистого разума. С. 484.
55 Там же. С. 520.
56 Там же. С. 521.
417
априорными формами знания, которые у нас изначально есть до всякого
опыта. Подобно рыбаку, который для ловли рыбы забрасывает сеть в воду,
познающий субъект набрасывает на мир свою «логическую сеть», каковой,
по сути, являются априорные формы знания, и путем логических манипуля-
ций пытается подогнать под нее мир. Стало быть, мы мир познаем таким,
каким мы его уже заранее до всякого опыта построили в своей голове в со-
ответствии с изначально данными нам соответствующей культурой априор-
ными формами знания. Последние не только предшествуют нашему опыту,
но и делают возможным наш опыт. Именно они определяют наш способ
«видения» мира: мир таков, каким он нам является нашему сознанию. А яв-
ляется он нам таким, каким мы его заранее построили в своей голове.
Итак, мы познаем мир только на уровне явлений. А поскольку на разных
уровнях культуры мир является по-разному, то в каждой культуре есть своя,
соответствующая ее потребностям и целям, а потому и адекватная для нее,
картина мира, которая, безусловно, никак не совпадает с миром как таковым,
с миром «вещей в себе». Последний как мир сущности никогда не может
быть познан, он навсегда скрыт от нас. По Канту, мы его можем мыслить, но
он абсолютно не познаваем. Тем самым философ провел непроходимую
пропасть между миром явлений и миром вещей в себе, ограничив наш разум
сферой возможного опыта. Стало быть, наш разум не всесилен.
Поставив границы нашему разуму, Кант фактически пошатнул здание
классической науки и философии, которое зиждилось на традиционном
(классическом и просветительском) мифе о всесилии разума, и, прежде
всего, разума научного. Именно этой своей идеей ограниченности челове-
ческого разума кёнигсбергский философ воздвиг стену, которая навсегда
отделила его от так называемой немецкой классической философии, шко-
лы Фихте, Шеллинга и Гегеля. Как известно, эти немецкие философы по-
ставили своей основной целью преодолеть проложенную Кантом пропасть
между миром явлений и миром вещей в себе, иными словами, между бы-
тием мира и бытием мышления. Утвердив тождество бытия и мышления,
так называемые «ученики» Канта столь разошлись со своим «учителем»,
что говорить об их творческом развитии духа философии «прусского муд-
реца» нет никаких оснований. На самом деле, они стали его не последова-
телями, а идейными противниками. Именуя себя его толкователями и сто-
ронниками, они были на самом деле лишь его карикатурами.
8.3. Практическая философия И. Канта
8.3.1. «Коперниканский переворот» И. Канта в этике
Наиболее полно практическая философия Канта изложена во втором
его главном философском труде — «Критика практического разума», в
котором обосновывается возможность этики в качестве науки57. Основная
8.3. Практическая философия И. Канта
57 Кроме указанного труда проблемам морали и нравственности Кант посвятил целый ряд
работ: «Основоположения метафизики нравов» (1785), «Метафизика нравов» (1797), «Рели-
гия в пределах только разума» (1793) и др.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
418 задача второй критики — обоснование нравственности на основе гносео-
логической базы, разработанной в «Критике чистого разума». Опираясь
на принцип априоризма как фундаментального основоположения своей
гносеологии, Кант утверждает автономность этики как науки. В отличие
от своих предшественников, которые искали основы морали во внешних
факторах — в обществе в целом или в религии как социальном феномене
в частности, Кант провозглашает независимость, автономность морали от
религии и общества, она оказывается самодостаточной, самодовлеющей.
Более того, он ставит самую религию в зависимость от морали, совершая
тем самым коперниканский переворот в этике, суть которого состоит в том,
что человек морален не потому, что Бог предписал ему мораль, а наоборот:
человек верит в Бога потому, что этой веры требует мораль. Эту мысль
Кант смело проводил во многих своих критических произведениях. Так,
одна из работ религиозного и этического цикла начинается со следующих
слов: «Мораль, поскольку она основана на понятии о человеке как сущест-
ве свободном... не нуждается ни в идее о другом существе над ним, чтоб
познать свой долг, ни в других мотивах, чтобы этот долг исполнить... Сле-
довательно, для себя самой... мораль отнюдь не нуждается в религии; бла-
годаря чистому практическому разуму она довлеет сама в себе»58. И далее:
«Звучит хотя и сомнительно, но отнюдь не предосудительно, когда говорят,
что каждый человек сам себе творит Бога и, по моральным понятиям...
даже обязан его творить, дабы уважать в нем того, кто создал его самого.
Ибо какими бы способами некая сущность ни была изучена и описана дру-
гими как Бог и даже, быть может (если допустить это), являлась ему само-
му, — всё же подобное представление он должен согласовать со своим
идеалом, чтобы решить, имеет ли он право принимать и почитать эту сущ-
ность как божество. Следовательно, из одного лишь откровения — если
только в основе уже не заложено, как пробный камень, моральное понятие
во всей своей чистоте — не может возникнуть никакой религии.. .»59.
Итак, основания нравственности, нравственного закона следует искать
не вне, а внутри самой морали, в самом человеке. На этот внутренний ис-
точник морали указывает сам Кант в своем изумительном по художест-
венной выразительности и широко известном сегодня образе: «Две вещи
наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благо-
говением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это
звездное небо надо мной и моральный закон во мне»60.
Что значит: моральный закон во мне? Данная мысль Канта становится
понятной, если иметь в виду, что он, вслед за своим учителем-моралистом
58 Кант И. Религия в пределах только разума И Кант И. Собр. соч. в 8 т. T. 6. М.: ЧОРО,
1994. С. 5.
59 Там же. С. 182.
60 Кант И. Критика практического разума И Кант И. Собр. соч. в 8-ми т. T. 4. М.: ЧОРО,
1994. С. 562. Эти знаменитые слова Канта высечены на немецком и русском языках на мемо-
риальной доске, установленной на фундаменте разрушенного в 60-х годах XX века замка Ко-
ролевская гора (Кёнигсберг), который был заложен в 1255 г. рыцарями Тевтонского ордена и
с которого началась история города Кёнигсберга.
419
Руссо, исходил из двойственной природы человека: человек по своей эм-
пирической природе (как существо, принадлежащее миру явлений) скорее
зол, чем добр, а как существо в себе (как существо, принадлежащее миру
«вещей в себе») он полностью нравствен и в этом смысле добр. А это зна-
чит, что нравственность нельзя выводить из эмпирического бытия челове-
ка, т. е. из его чувственности, но только из разума, который сам себе пред-
писывает принципы морального поведения и судит о добре и зле. Подобно
тому, как понятия чистого разума имеют априорный характер, все нравст-
венные понятия, по Канту, также имеют место и возникают a priori в прак-
тическом разуме, который есть не что иное, как априорная способность к
правильному и неправильному, хорошему и дурному. Эта чистота проис-
хождения нравственных понятий из разума дает философу основание по-
лагать их в качестве высших практических принципов. Стало быть, нрав-
ственно поступать означает у Канта поступать в соответствий с принци-
пами практического разума.
Таким образом, разум, точнее, практический разум и есть источник
морали. Этим определяется рационализм и априоризм кантовской этики,
которая, по своей сути, есть нормативистская (прескриптивная) этика, ибо
она ориентирована только на должное, долг. То есть ее ориентиром оказы-
ваются не фактические поступки людей, а нравственные законы61, услови-
ем которых, по Канту, выступает свобода.
Понятие свободы как единственная из всех идей нашего разума, воз-
можность которой мы знаем a priori, является для «прусского мудреца»
ключом к основоположениям практического разума, ибо свобода является
обязательным условием для существования морального закона, хотя по-
стичь это мы не можем. Свобода и моральный закон доказывают друг друга.
Для нас первичен моральный закон, свобода же первична сама по себе.
Моральный же закон имеет в своей основе мысль о долге, которая
должна стать высшим принципом всякой моральности в человеке. Итак,
свобода и долг — вот действительное основание морального закона. Сво-
бода и долг отнюдь не антиномичны, а предполагают и дополняют друг
друга. Связь их становится очевидной, если иметь в виду, что свобода
предполагается Кантом как свойство воли всех разумных существ быть
самой для себя законом. То есть в свободе заключен принцип автономии
воли. Этим утверждением Кант фактически «переворачивает с головы на
ноги» существовавшую до него этику, которая, как правило, выводила
нравственные законы из свободы воли. Иными словами, она пыталась
обосновать «я должен» посредством «я могу», исходила из максимы:
Долженствование предполагает возможность. Кант же идет обратным
путем. Его метафизика нравственности исходит из противоположной ус-
тановки: Возможность предполагает долженствование. Тем самым для
8.3. Практическая философия И. Канта
61 Нравственные законы, по Канту, имеют силу законов лишь в том случае, если они ос-
нованы a priori и осознаны как необходимые. Эти законы усваиваются посредством не само-
наблюдения или наблюдения за поведением других людей, а разума, который предписывает,
как поступать, хотя бы и не было еще для этого никакого примера.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
420 его этики решающее значение имеет практическое правило: ты можешь,
потому что ты должен.
Положение о том, что воля есть во всех поступках сама для себя закон,
по словам Канта, означает «лишь принцип поступать только согласно та-
кой максиме, которая может иметь предметом саму себя также в качестве
всеобщего закона»62.
Долг же «есть необходимость [совершения] поступка из уважения к за-
кону»63. Эта формула значит, что человеку необходимо поступать так, а не
иначе, что ему не только нельзя отказаться от этой необходимости, но и сле-
дует подчиняться ей. Данная необходимость, состоящая в приказе «Ты дол-
жен поступать так, а не иначе!» опосредуется категорией уважение, которое,
хотя и есть чувство, но чувство, как это не парадоксально звучит, рациональ-
ное, ибо оно непосредственно связано с разумом и диктуется им.
Таким образом, ступень нравственности, на которой стоит человек,
равно как и ценность его поступков, определяется не достижением опре-
деленной прагматической цели, а уважением к моральному закону. По-
ступки ценны сами по себе, они должны совершаться из уважения к зако-
ну, из чувства долга. Иными словами, поступок из чувства долга имеет
свою моральную ценность не в той цели, которая может быть посредством
него достигнута, а в том моральном законе, согласно которому решено
было его совершить. В чувстве долга Кант видит не только основной мо-
ральный, но и жизненный мотив. «Человек, — подчеркивает философ, —
живет лишь из чувства долга, а не потому, что находит какое-то удоволь-
ствие в жизни»64.
Из выше сказанного очевидна связь между чувством долга и мораль-
ным законом. Она конкретизируется Кантом в понятии совесть, которая
не есть нечто приобретаемое, ее, по мнению философа, каждый человек
как нравственное существо имеет в себе изначально. Совесть определяется
им как «практический разум, напоминающий человеку в каждом случае
[применения] закона о его долге оправдать или осудить»65. (64, 442). По-
нимаемая таким образом, совесть не может вменяться как долг. Когда го-
ворят, что у человека нет совести, то этим хотят сказать, что он не склонен
обращать внимания на суждение ее. Долгом в данном случае будет лишь
необходимость культивировать свою совесть, внимательнее прислуши-
ваться к «голосу внутреннего судьи». А потому, как пишет Кант, «сознание
внутреннего судилища в человеке... есть совесть»66.
Каждый человек всегда ощущает в себе этого внутреннего судью, ко-
торый наблюдает за ним, грозит ему, следует за ним как его тень. Стало
62 Кант И. Основоположения метафизики нравов // Кант И. Собр. соч. в 8-ми т. Т. 4.
С. 226. Кстати, это понимание свободы созвучно с определением свободы Руссо: «Свобода
есть повиновение закону, предписанному самому себе». — Руссо Ж.-Ж. Об общественном
договоре, или принципы политического права. М., 1938. С. 17.
63 Кант И. Основоположения метафизики нравов. С. 169-170.
64 Кант И. Критика практического разума. С. 479.
65 Кант И. Метафизика нравов II Кант И. Собр. соч. в 8 т. Т. 6. С. 442.
66 Там же. С. 482.
421
быть, совесть — это своеобразная сила в человеке, стоящая на страже
нравственных законов в нем. Если далее продолжать эту аналогию с су-
дом, то можно сказать, что то дело, которое ведет совесть, есть дело чело-
века, которое он ведет против самого себя. Но обвиняемый своей совестью
и судья — не одно и то же лицо, ибо, по Канту, совесть человека мыслит
судьей его поступков не себя, а другое идеальное лицо, каковым на самом
деле оказывается Бог как уполномоченный судья совести. Следовательно,
совесть мыслится философом как принцип ответственности перед Богом
за свои поступки.
8.3.2. Гипотетические и категорические императивы
Все поступки людей с точки зрения их мотивации Кант делил на два
вида: легальные и моральные. Легальные поступки — поступки, совер-
шаемые сообразно с моральным законом, но не ради закона. Моральные
поступки — поступки, в которых идея долга, основанная на моральном
законе, есть в то же время их мотив. Первые мотивированы стремлениями
к удовольствию и успеху и другими личными целями и имеют в своей ос-
нове гипотетические императивы67 (веления или запреты), которые зави-
сят от условий и при том изменчивых и связаны с эмпирической природой
человека. Гипотетический императив имеет дело с поступком, который
хорош для чего-то другого, какой-нибудь возможной или действительной
цели. Стало быть, гипотетический императив предписывает поступок не
безусловно, а только как средство для другой цели.
Вторые же мотивированы самим моральным законом и имеют в своем
основании априорные законы морали. Их априорность состоит в их безус-
ловной необходимости и всеобщности. А потому и практические правила,
посредством которых выражаются моральные поступки, носят всеобщий
и необходимый характер. Такого рода правила Кант именует категориче-
скими императивами. Они следуют из трансцендентной природы человека,
требуют поступать нравственно ради самой нравственности и представ-
ляют поступок как объективно необходимый сам по себе, безотносительно
к какой-либо другой цели, как «необходимый для воли, которая сама по
себе сообразна с разумом как принципом ее»68. Следовательно, категори-
ческий императив непосредственно предписывает то или иное поведение,
он касается не содержания поступка и не того, что из него должно после-
довать, а принципа, из которого следует сам поступок.
Но как возможны категорические императивы? Они, как полагает Кант,
возможны благодаря тому, что, с одной стороны, разумное существо осозна-
ет себя как член интеллигибельного мира и как таковое все его поступки
должны быть сообразны с принципом автономии чистой воли. С другой —
оно осознает себя как часть чувственно воспринимаемого мира и как таковое
8.3. Практическая философия И. Канта
67 Императив, по Канту, это практическое правило, содержащее объективное принужде-
ние к поступку.
68 Кант И. Основоположения метафизики нравов. С. 187.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
422 должно признать себя подчиненным законам разума, содержащего в идее
свободы закон свободы, а стало быть, подчиненным автономии воли.
Итак, категорические императивы возможны благодаря тому, что человек
как член интеллигибельного мира сообразует свои поступки с автономией
воли, а как член чувственно воспринимаемого мира должен сообразовывать
их с ней. В этом, прежде всего, состоит их особенность, которой, впрочем,
задается их форма, структура.
Кроме того, специфика этих императивов обусловлена тем, что их дей-
ствительность дана человеку не в опыте, а всецело a priori. Если все другие
императивы, по сути, могут быть названы принципами, ибо они всегда ука-
зывают на достижение какой-либо цели, а стало быть, связаны со случай-
ным, то категорические императивы, точнее, категорический императив,
так как Кант далее уточняет, что существует только один категорический
императив, имеет статус практического закона. А это значит, что он пред-
ставляет собой априорное синтетически-практическое положение, в кото-
ром кроме закона содержится только необходимость максимы69, требующая
быть сообразно с этим законом. То есть категорический императив имеет
характер всеобщего и необходимого, «чистого» априорного закона, с кото-
рым должна быть сообразна максима.
8.3.3. Основной категорический императив
Кант, как известно, дал несколько формулировок категорического им-
ператива как высшего закона нравственности. Одна из уточненных фор-
мулировок гласит: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то
же время иметь силу принципа всеобщего законодательства»70. Безуслов-
но, данная формулировка, как, впрочем, и все остальные, имеет чисто
формальный характер, что, по мнению Канта, свидетельствует о ее не не-
достатках, а, напротив, преимуществе. Последнее состоит в том, что эта
формулировка прямо указывает на «чистоту» категорического императива,
т. е. что он, как и подобает, являет собой «чистый» априорный закон, кото-
рый выражает лишь форму моральных поступков, но ничего не говорит об
их содержании.
И всё же в своем формализме Кант не был последовательным до конца.
Говоря о том, что следовать императиву надо именно потому, что этого
требует наш моральный долг, философ уточнял, что долг каждого челове-
ка есть собственное внутреннее морально практическое совершенство и
счастье другого, которые есть одновременно и цель. Стало быть, долг и
цель каждого человека — сам человек, во имя которого должны вершить-
ся все дела. «Сделать человека своей целью, — подчеркивает в этой связи
69 Если закон есть объективный принцип, имеющий силу для каждого разумного сущест-
ва, то максима — субъективный принцип поведения, практическое правило поведения, кото-
рое разум определяет сообразно с условиями субъекта. Иными словами, закон — основопо-
ложение, согласно которому субъект должен действовать, а максима — основоположение,
согласно которому субъект действует.
70 Кант Я. Критика практического разума. С. 409.
8.3. Практическая философия И. Канта
Кант, — есть сам по себе его долг»71. Ту же мысль, но в развернутой фор- 423
ме мы находим в «Критике практического разума»: «Во всём сотворен-
ном всё что угодно и для чего угодно может быть употреблено всего лишь
как средство; только человек, а с ним каждое разумное существо есть цель
сама по себе»72. Этим положением «прусский мудрец» придал своему
учению о нравственности содержательный характер, что и нашло свое вы-
ражение в окончательной формулировке категорического императива:
«Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем ли-
це и в лице всякого другого так же как к цели и никогда не относился бы к
нему только как к средству»73.
Безусловно, Кант сам прекрасно понимал, что этот категорический
императив не выполним в феноменальной (эмпирической) жизни, для ко-
торой естественна только этика гипотетических императивов. А интелли-
гибельный мир, мир человека как ноуменальной личности, к которому
только и применим категорический императив, для реального, эмпириче-
ского человека остается пока что миром потусторонним, ибо сама жизнь
неморальна или, как справедливо заметил в свое время философ Франк-
фуртской школы Теодор Адорно, «в неправильной жизни не может быть
жизни правильной»74. Эти слова, видимо, следует понимать так, что для
реализации категорического императива необходимо соответствующим
образом организовать человеческую жизнь, общество. Но применительно
к современному социальному миру, в котором сама человеческая сущ-
ность и культура в целом отчуждены, этика Канта остается всего лишь
идеальным нравственным проектом, который, если и может быть реализо-
ван когда-нибудь, то только в далеком будущем.
И, тем не менее, мысль Канта о том, что человек всегда должен рас-
сматриваться только как цель и никогда как средство, очень актуальна и
своевременна для нас, живущих в эпоху научно-техногенной цивилиза-
ции. Последняя, как известно, характеризуется, прежде всего, разломом
культуры, общекультурным кризисом, господством безличностных техно-
логических структур над живой человеческой деятельностью. А это зна-
чит, что человек эпохи постмодерна есть, по сути своей, как его совер-
шенно точно определил Г. Маркузе, «одномерный человек», придаток не
только технологических процессов, но и всей созданной им «второй», ис-
кусственной, природы: он стал средством для экономики, политики, науки,
искусства, морали, права и т. п. Для выхода из этого кризисного, грозящего
катастрофой, состояния человечеству остается только один путь — переход
на новый цивилизационный уровень, к антропогенной цивилизации, в ко-
торой «вторая природа» как средство должна быть подчинена одной един-
ственной и высшей цели — человеку. Высшей и единственной ценностью
должен стать Человек.
71 Кант И. Метафизика нравов. С. 437.
72 Кант И. Критика практического разума. С. 478.
73 Кант И. Основоположения метафизики нравов. С. 205.
74 Адорно Т Проблемы философии морали. М.: Республика, 2000. С. 5.
Глава 8. Критическая философия И. Канта
424 Эта переоценка ценностей, как представляется, должна содействовать
осуществлению «тайного плана природы» — нравственному совершенст-
вованию человечества, которого, как справедливо полагал Кант, человеку
так и не удалось достичь в своем культурно-историческом развитии, что
объясняется следующим обстоятельством.
Если в своем поступательном шествии к совершенству человеческий
род действительно прогрессировал, то этого, как правильно считает кё-
нигсбергский философ, нельзя сказать в отношении отдельного человека,
который, выйдя из своего естественного, животного состояния, где царило
одно добро, сразу же злоупотребил своим разумом тем, что противопоста-
вил себя природе, покинул ее материнское лоно. «История природы, —
отмечает Кант, — ...начинается с добра, ибо она произведение Бога; исто-
рия свободы — со зла, ибо она дело рук человеческих»75.
Тем самым уже в самом начале человеческой истории произошло
столкновение животного, естественного состояния с состоянием цивили-
зованным, культурным. Формулируя эту мысль, Кант прямо указывает на
справедливость в этом отношении позиции Руссо, который в своих сочи-
нениях раскрыл неизбежное противостояние культуры и природы челове-
чества как физического рода. Из этого столкновения возникло зло, и что
еще хуже пороки окультуренного разума76.
Итак, прогрессирующая культура уродует естественную природу чело-
века, что, безусловно, губительно сказывается на нравственном состоянии
человечества: развитие морали значительно отстает от роста культуры.
Подтверждением этой мысли может служить следующий примечательный
пассаж из «Идеи всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (1784):
«Благодаря искусству и науке мы достигли высокой ступени культуры.
Мы чересчур цивилизованы в смысле всякой учтивости и вежливости в
общении друг с другом. Но нам еще многого недостает, чтобы считать нас
нравственно совершенными. В самом деле, идея моральности относится к
культуре; однако применение этой идеи, которое сводится только к подо-
бию нравственного в любви к чести и во внешней пристойности, состав-
ляет лишь цивилизацию»77.
Безусловно, Кант прав. Действительно, нынешний человек — человек
цивилизованный, все его поведение подчинено не морали, а этикету, пра-
вила и нормы которого детерминированы внешней мотивацией (среда» со-
общество, религия). Стало быть, он поступает соответствующим образом
потому, что этот способ навязывается ему извне. Правда, сам Кант как-то
75 Кант И. Предполагаемое начало человеческой истории // Кант И. Собр. соч. в 8 т. Т. 8.
С. 79.
76 Как не вспомнить в связи с этим известную мысль великого Руссо: «Наши души раз-
вратились по мере того, как шли к совершенству наши науки и искусства... добродетель ис-
чезла по мере того, как их (наук и искусства. — И. Ш.) сияние поднималось все выше и вы-
вшее нашим горизонтом». Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах... И РуссоЖ.-Ж.
Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц, 1998. С. 30.
77 Кант И. Идея всемирной истории во всемирно-гражданском плане // Кант И. Собр. соч.
в 8 т. Т. 8. С. 23.
8.3. Практическая философия И. Канта
заметил, что если человек в течение длительного времени будет следовать 425
внешним нормам приличия, то он к ним привыкнет, в дальнейшем они
войдут в его плоть и кровь, и тем самым его поведение уже будет внут-
ренне мотивировано.
Но с этой мыслью Канта трудно согласиться, так как, с моей точки
зрения, для перехода от состояния цивилизованности к состоянию мо-
ральности необходимо духовное перерождение человечества, которое, в
свою очередь, предполагает соответствующее переустройство социально-
го мира. Видимо, только таким путем можно осуществить прорыв от куль-
турности, цивилизованности к моральности, торжеству морали, как и к
преодолению противостояния культуры и физической природы человека.
В результате мы получим новую — моральную — личность, поведение ко-
торой будет определяться внутренней мотивацией, мотивами, исходящими
из глубин его души, или, как сказал бы Ницше, ее нравственными ин-
стинктами. А это значит, что моральный человек поступает так-то и так-то
потому, что иначе он не может. Так нравственный проект, идеал Канта из
утопии становится реальностью.
Впрочем, и сам великий философ верил в возможность реализации
своего нравственного идеала. Прорыв к моральности он видел на пути
осуществления совершенного государственного устройства — всеобщего
правового гражданского общества, которое, по его словам, «должно быть
высшей задачей природы для человеческого рода»78.
78 Кант И. Идея всемирной истории во всемирно-гражданском плане С. 18.
Глава 9
Послекантовская
немецкая философия
9.1. Философия И. Г. Фихте
9.1.1. Критика Фихте кантовской философии
Как уже отмечалось, главным итогом развития кантовской теоретиче-
ской философии было онтологическое разделение, разграничение мира
явлений и мира вещей в себе, преодоление которого собственно и стало
основной интенцией послекантовской философии. Так называемые «уче-
ники» и «последователи» Канта, которых философская традиция обычно
относит к немецкой классической философии, И. Фихте, Фр. Шеллинг,
Г. Гегель как раз и поставили своей главной целью преодолеть проложен-
ную Кантом пропасть между миром явлений и миром вещей в себе, иными
словами, между бытием мира и бытием мышления. Первый шаг в этом
направлении был предпринят Иоганном Готлибом Фихте (1762—1814). Он
считал себя непосредственным учеником Канта, несмотря на то, что
«прусский мудрец» публично неоднократно открещивался от своего так
называемого «ученика», отмежевывался от его наукоучения, которое он
считал «совершенно несостоятельной системой. Ибо чистое наукоучение
представляет собой только логику, которая со своими принципами не дос-
тигает материального момента познания и как чистая логика отвлекается
от его содержания»1. Более того, Фихте претендовал на статус единствен-
но верного истолкователя и единственно достойного престолонаследника
кантовской критической философии2, которая, по его словам, осталась на-
всегда для всех «закрытой книгой» и «непонятой». Он полагал, что пред-
лагаемое им наукоучение «находится в полном согласии с учением Канта
и есть не что иное, как правильно понятое учение Канта»3. Фихте очень
1 Кант И. Заявление по поводу наукочения Фихте И Кант И. Трактаты и письма.
М.: Наука, 1980. С. 625.
2 «...моя система, — необоснованно утверждал Фихте, — не что иное, как система Кан-
та, т. е. содержит тот же взгляд на предмет, но в своем способе изложения совершенно не за-
висит от изложения Канта». — Фихте И. Г. Первое введение в наукоучение И Фихте И. Г.
Сочинения в 2 т. Т. 1. СПб.: Мифрил, 1993. С. 446.
3 Фихте И. Г. Второе введение в наукоучение... И Фихте И. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 495. Кста-
ти, Фихте считал, что даже сам Кант совершенно не понимал свою собственную философию.
427
высоко ценил своего учителя, прежде всего за его идею трансценденталь-
ного построения философии. Он был твердо убежден в том, что только
трансцендентальная философия, как она задумана Кантом, может стать
наукой в строгом смысле этого слова. Как и великий кёнигсбергец, Фихте
считал, что только при таком условии философия выполнит свое назначе-
ние, сможет достигнуть положения очевидной науки, то есть станет фун-
даментом, на котором будет строить свое здание наука в целом.
Но несмотря на столь высокую оценку философии своего «учителя»,
Фихте тем не менее полагал, что автору знаменитых «Критик» удалось
«создать лишь пропедевтику трансцендентальной философии, а не сис-
тему этой философии»4, наметить истину, но он не изложил и не доказал
ее. Но что важнее всего ему, по словам Фихте, «совершенно не удалось...
в корне преобразовать образ мысли его века о философии и вместе с нею о
всех науках»5. С этой целью йенский философ намерен полностью иско-
ренить и переработать образ мыслей и философский понятийный аппарат
Канта. По его мнению, большинство толкователей этой великой философ-
ской системы, в частности Рейнгольд Карл Леонард, Якоби Фридрих Генрих,
Шульц Иоганн Генрих глубоко заблуждались, ибо они догматически ее ис-
толковали, особенно в части понимания «вещи в себе». Обнаруженные
этими толкователями в кантовской философии мнимые недостатки и про-
тиворечия, главное из которых они связывали с тем, что Кант якобы не до
конца, непоследовательно провел основной принцип своей философии —
принцип трансцендентализма, могут быть легко устранены, если знаме-
нитую «вещь в себе» толковать не догматически, а критически, т. е. транс-
цендентально, тем более, что именно в таком духе, и на это упорно на-
стаивает Фихте, понимал «вещь в себе» сам Кант. Если осуществить
именно в этом направлении ревизию толкования кантовской критической
философии, то не трудно будет усмотреть в ней единый системообразую-
щий, методический принцип, каковым оказывается трансцендентализм.
И все свои усилия по «исправлению» Канта Фихте направил как раз в эту
сторону. В частности, он пытается показать, что «вещь в себе» у Канта
есть исключительно продукт нашей способности представления, возника-
ет в нас только благодаря нашему сознанию, «возникает... только через
наше мышление; однако не через наше свободное, но необходимое под
предположением яйности мышление — поэтому находится налицо лишь
для нашего мышления... Итак, что такое предмет? Нечто, присоединенное
рассудком к явлению, только мысль — Предмет аффицирует; нечто, что
только мыслится, аффицирует»6. Стало быть, по Фихте, кантовская
«вещь в себе» — это чистая мысль, она только мыслится. И всякое по-
знание, продолжает свою мысль Фихте, исходит из возбуждения, но не из
возбуждения через предмет. И в этом немецкий мыслитель усматривает
сходство предлагаемого им наукоучения с мнением великого Канта.
9.1. Философия И. Г. Фихте
4 Кант И. Заявление по поводу наукоучения Фихте. С. 625.
5 Фихте И. Г. Первое введение в наукоучение И Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. T. 1. СПб.:
Мифрил, 1993. С. 445.
6 Фихте И. Г Второе введение в наукоучение... И Фихте И. Г Указ. соч. T. 1. С. 510, 515.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
428 Таким образом, вопреки традиционной трактовке «вещи в себе» как
нечто существующего само по себе и выступающего в качестве источника
ощущений, т. е. аффинирующего чувственность, Фихте обнаруживает этот
источник в самом мышлении, в самом субъекте. Этим он фактически за-
мыкает свою философию на субъекте, правда, на субъекте не как таковом,
а на его сознании. Философия как раз и должна выяснить основание соз-
нания, его сущность и на этом строиться как наука в строгом смысле этого
слова. Стало быть, ее объект находится вне всякого опыта. Философия
должна строиться как наука о сознании, быть теорией науки о сознании,
«наукоучением», наукой о науке вообще. Он возлагает на свое наукоучение
большие надежды, а именно: оно должно «пробудить от догматического
сна» науку в целом, устранить ее блуждания, поставить непреодолимый
заслон выходу за пределы разума, всякому суеверию и вскрыть самую суть
знания. Смысл и суть своего наукоучения, свою великую заслугу перед
философией Фихте как раз и видел в том, что ему впервые удалось, следуя
за Кантом, отвлечь философию вместе с сознанием от внешних предметов
и обратить ее на нас самих. И это был по сути революционный шаг с це-
лью вывести весь мир из субъективной деятельности Я как единственного
непосредственно полагаемого. Этим Фихте снискал себе славу философа,
постигшего идею полностью априорной науки и замыслившего построить
абсолютную, беспредпосылочную философию.
9.1.2. Наукоучение И. Г. Фихте
Следуя Канту, Фихте исходит в своих философских изысканиях из по-
ложения о том, что все мышление человека исходит из опыта и имеет
своей целью опять-таки опыт, который понимается им как факт сознания.
Что может служить фундаментом, основоположением такого науко-
учения, которое имеет своим предметом сознание. Согласно Фихте, таким
основоположением, которое было бы абсолютно очевидным и непосред-
ственно достоверным, может быть только такое, которое лежит в фунда-
менте самого сознания и без которого оно было бы невозможно. Начало
науки есть, следовательно, начало самого сознания. Нужно найти в созна-
нии нечто такое, без чего сознание не есть сознание.
Что такое сознание? «Всякое сознание, — отмечает в этой связи Фих-
те, — обусловлено непосредственным сознанием нас самих»7. Стало быть,
понять, вскрыть сущность сознания можно только посредством самого же
сознания, т. е. посредством самосознания. «Возможность всякого сознания, —
подчеркивает в этой связи Фихте, — обусловлена возможностью Я или чис-
того самосознания... всякое сознание определено самосознанием, т. е. всё,
что происходит в сознании, обосновано, дано, создано условиями самосозна-
ния; и вне самосознания для него нет никакого другого основания»8.
7 Фихте И. Г. Опыт нового изложения наукоучения // Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 1.
СПб.: Мифрил, 1993. С. 549.
8 Фихте И. Г. Второе введение в наукоучение... И Фихте И. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 504.
9.1. Философия И. Г. Фихте
Стало быть, сознание покоится на самосознании и обусловлено им. 429
А сознание, которое мыслит само себя Фихте обозначает словом «Я». Су-
ществование Я Фихте основывает «на абсолютном факте непосредствен-
ного самосозерцания, именно самосозерцания знания»9. Из чистого Я он
выводит всё сознание. Я сам для себя и есть объект, т. е. «Я в себе» и есть
объект философии Фихте. Таким образом, философия как строгая наука
должна строиться как наука о самосознании, наука о «Я». Под этим «Я»
подразумевается не эмпирическое самосознание единичной личности, а
самая общая и изначальная деятельность разумного мышления, или чистое
самосознание. А самосознание — это знание о знании. «Наукоучение, —
так определяет философию как науку Фихте, — ...исходит просто из зна-
ния, в его единстве, которое оно рассматривает как сущее. .Прежде всего
оно задает себе вопрос: как такое знание может существовать и что по-
этому есть оно в своей внутренней и простой сущности»10.
Но как возможна такого рода наука? На этот вопрос Фихте отвечает
своим знаменитым учением о, трех основоположениях наукоучения. Вслед
за Декартом Фихте в своем наукоучении исходил из когито, которое и со-
ставляет основу первого основоположения. Однако фихтеанское когито
принципиально отличается от картезианского. «Cogito, ergo sum» Декарта
есть акт теоретического разума, акт знания, у Фихте же речь идет о само-
полагающем Я, которое есть акт практического разума, воли, акт, в кото-
ром Я само себя порождает. В этом смысле «cogitans, — как замечает сам
Фихте, — совершенно излишня. Нет необходимости мыслить, если суще-
ствуешь, но необходимо существовать, если мыслишь»11.
Итак, по Фихте, Я возникает первоначально для самого себя лишь че-
рез акт действования и только через него, через действование на самб дей-
ствование, каковому определенному действованию не предшествует ника-
кого действования вообще. Я могу возникнуть для себя только через какое-
либо действование, ибо через него я становлюсь действительным для себя
в каждый момент, и через любое другое действование становится для меня
действительным что-либо другое. «Указанное действование, — подчерки-
вает Фихте, — и есть как раз понятие Я, и понятие Я есть понятие указан-
ного действования, оба суть одно и то же»12. Я есть только делание.
Таким образом, для Фихте самосознание является фактором деятельно-
сти, который не только предполагает наличия мыслящей субстанции, но, на-
оборот, сам изначально порождает такую субстанцию. Мыслящий дух впер-
вые возникает посредством акта самосознания. Поэтому первый постулат
наукоучения гласит: «помысли себя, построй понятие о самом себе»13.
9 Фихте И. Г Факты сознания И Фихте И. Г. Указ. соч. Т. 2. С. 684.
10 Фихте И. Г. Наукоучение в его общих чертах // Фихте И. Г Сочинения в 2 т. Т. 2. СПб.:
Мифрил, 1993. С. 774.
11 Фихте И. Г. О понятии наукоучения, или так называемой философии И Фихте Я Г.
Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 83.
12 Там же. С. 486.
13 Там же. С. 484.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
430 Это «помысли себя», созерцание самого себя Фихте именует интел-
лектуальным созерцанием, которое понимается им как «непосредственное
сознание того, что я действую, и того, что за действие я совершаю; это
есть то, чем я нечто познаю, ибо это нечто произвожу»14. Именно с интел-
лектуальным созерцанием Фихте связывает возникновение сознания, Я.
Интеллектуальное созерцания есть факт сознания, а для первоначального
Я——дело—действие. Иными словами, под интеллектуальным созерцанием
понимается функция интеллекта, созерцающего самого себя и свою дея-
тельность. Фихте считает возможным объяснить всё, что происходит в
сознании, исходя только из интеллектуального созерцания. Сознание же
возможно только как самосознание, последнее же только — как деятель-
ное Я. С этой точки зрения Фихте определяет наукоучение как науку о
сознании, которая «исходит из интеллектуального созерцания — из созер-
цания абсолютной самодеятельности Я»15.
Итак, первое основоположение, которое образует исходный пункт сис-
темы Фихте и является абсолютно первым, совершенно безусловным и
ничем высшим неопределимым основоположением всего человеческого
знания — это Абсолютное Я — Ich-Tathandlung (Я—дело—действие, или
совершающееся действие), которое, по словам Фихте, «лежит в основании
всякого сознания и только одно делает его возможным»16. Я—дело—
действие утверждает своей волей собственное существование, полагает
себя: Я есмъ Я. Я есмъ Я полагает себя безусловно: «Я полагает себя са-
мого, и оно есть только благодаря этому самоположению... Я есть пото-
му, что оно положило себя... Поскольку оно полагает себя, оно есть, и
поскольку оно есть, оно полагает себя»17. Стало быть, Я есмъ безусловно
потому, что Я есмъ. Я есмъ — это не суждение в обычном смысле слова.
Акт, которым полагается это утверждение, есть акт воли, волевой акт.
Сознай свое Я означает в данном случае, что тут аппелируют к воле, а не
интеллекту. Я абсолютно в том смысле, что оно ни от чего не зависит, ни-
чем не ограничено, но оно не факт, не бытие, а действие, оно само утвер-
ждает собственное существование, Оно — нечто совершенно безусловное
и ничем высшим не определимое. В этом смысле Я Фихте, как и субстан-
ция Спинозы, есть причина самой себя.
Таким образом, первое основоположение наукоучения, абсолютно оче-
видное и непосредственно достоверное — это самосознание (Я есмъ Я),
которое можно истолковать так: «Мысли самого себя». Этим актом мыш-
ления о самом себе порождается разум. Данный акт самосознания — это
действие и одновременно продукт этого действия. Я есть нечто уникаль-
ное в том смысле, что оно само себя порождает. Действие самосознания —
это действия самополагания, самопорождения. В этом своем значении
14 Фихте И. Г. О понятии наукоучения, или так называемой философии // Фихте И. Г.
Сочинения в 2 т. Т 1. С. 489.
15 Там же. С. 497.
16 Там же. С. 73.
17 Там же. С. 78, 79,80.
431
первое основоположение есть начало сознания, условие его возможности.
Фихте выражает в конечном итоге суть первого основоположения Я—
дело—действия следующим образом: «Я первоначально полагает безус-
ловно свое собственное бытие»13. Смысл этого утверждения он выразил
другими словами так: «Я есть по необходимости тождество субъекта и
объекта»18 19, то есть Я—дело—действие заключает в себе единство и тож-
дество субъекта и объекта в акте мышления.
Последнее утверждение не столь очевидно и его можно уразуметь
лишь в контексте следующих двух основоположений. Это Абсолютное,
или чистое Я, на первой фазе процесса самосознания еще не имеет объекта
вне себя, само еще не состоит в противоположности к какому-то объекту.
Это становится возможным только на второй фазе, когда Я для того что-
бы определить само себя, должно отличить себя от всего другого, т. е. про-
тивопоставить себе не-Я. Силою Я—дело—действия безусловно полагается
некоторая противоположность He-Я, под которой философ понимает всё,
что мыслится как находящееся вне Я, что отличается от Я и ему противо-
полагается. Но не-Я возможно только в силу Я, в котором как в представ-
ляющем и безусловно деятельном или сущем должен содержаться объект
(Не-Я) первично, до всякого возможного опыта, ибо, по словам Фихте,
«чтобы я мог утверждать какой-либо предмет, я должен уже его знать»20.
Стало быть, не-Я как объект положен в Я—дело—действие, так как не-Я —
не существует вне Я, оно внутри, оно не мыслимо вне Я. В Абсолютном Я
противопоставлены Я и не-Я, субъект и объект. Но поскольку Абсолютное
Я как Я чистое не допускает в себе никакого различия, оно всегда одно и
то же, то противопоставление Я и не-Я в данном случае осуществляется в
эмпирическом Я, которое всегда определено внешними по отношению к Я
вещами, т. е. (не-Я). Поэтому в формулировке Фихте второе безусловное
основоположение гласит: «Я безусловно противополагается некое не-Я»21.
Под Я здесь имеется в виду не чистое-Я, а Я-эмпирическое.
Итак, если на первой фазе процесса самосознания Я полагает Себя, то
на второй — оно противополагает само себя, т. е. Я полагает Не-Я, ибо
«Я» для того, чтобы определить само себя, должно отличить себя от всего
другого, то есть противопоставить себе «не-Я». То есть Я никогда не осоз-
нает самого себя и не может осознать себя иначе, как в своих эмпириче-
ских определениях, которые предполагают нечто вне Я. Однако это «не-Я»
само является чем-то представленным, следовательно, полагается созна-
нием и в сознании. По словам Фихте, «чистая деятельность Я, как таковая,
является условием всякой деятельности, полагающей некоторый объект»22.
Стало быть, как «Я», так и «не-Я» полагаются через «Я» в «Я» не целиком,
9.1. Философия И. Г. Фихте
18 Фихте И. Г. О понятии наукоучения, или так называемой философии // Фихте И. Г.
Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 81.
19 Там же.
20 Там же. С. 89.
21 Там же. С. 88.
22 Там же. С. 262.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
432 а взаимным ограничением друг друга. Этот вывод и есть третье основопо-
ложение наукоучения, которое в формулировке Фихте гласит: «Я противопо-
лагаю в Я делимому Я — делимое не-Я». По сути в этом основоположении
заключены два следующих положения: 1) «Я полагает не-Я как ограничен-
ное через Я»; 2) «Я полагает себя самого ограниченным через не-Я»23 24'
Понятием «делимое Я» и «делимое не-Я» Фихте утверждает, что «Я» и
«не-Я», находясь в одном сознании, отчасти снимают, а через это и взаим-
но ограничивают друг друга: ни одно из них не занимает всего самосозна-
ния, и каждое полагается только по отношению к другому и определяется
этим другим. Стало быть, субъект и объект представляют собой два необ-
ходимых звена первичного противопоставления, которые содержатся в ак-
те самосознания и могут мыслиться только в соотношении друг с другом.
Как субъект не может мыслиться сам по себе без объекта, так и объект —
без субъекта. То есть «Я» и «не-Я» взаимно определяют друг друга. Имен-
но это первоначальное взаимодействие между Я и некоторым нечто вне
его (не-Я) является, по мнению Фихте, последним основанием всякой дей-
ствительности для Я.
Стало быть, акт самосознания совершенно не возможен, если не до-
пустить некоторый противоположный сознанию эмпирических существ
объект. В этом заключена некоторая реалистичность наукоучения, ибо
оно объясняет всё сознание из такого нечто, которое существует незави-
симо от всякого сознания. Но, не взирая на такой реализм, наукоучение всё
же остается по существу трансцендентальной наукой, поскольку такое
независимое нечто, представляет собой нечто, зависимое от Я, для которого
оно и должно существовать. Это суждение, на первый взгляд кажущееся
противоречивым, Фихте поясняет тем, что «для Я нет ничего реального,
что не было бы вместе с идеальным; следовательно, идеальное основание
и реальное основание суть в нем (в Я. — И. Ш.) одно и то же; и такое
взаимодействие между Я и не-Я есть одновременно и некоторое взаимо-
действие Я с самим собою... без идеальности нет реальности, и наобо-
рот»25. С этой точки зрения Фихте именует свое наукоучение критическим
идеализмом, который он называет также и своего рода реал-идеалйзмом
или же идеал — реализмом.
Суть изложенных выше трех основоположений может быть выражена
вкратце так: для осуществления акта самосознания утверждается сущест-
вование чистого, или абсолютного «Я» бесконечной, направленной лишъ
на себя деятельности («деяние деяния», по выражению Якоби). Но по-
скольку акт самосознания не может, осуществиться на основе такой беско-
нечной деятельности, имеющей объектом лишь самую себя, то чистое «Я»
полагает посредством свободных актов деятельности предметы («не-Я»),
через конструирование и посредством которых и становится возможным
23 Фихте И. Г О понятии наукоучения, или так называемой философии // Фихте И. Г.
Сочинения в 2 т. T. 1. С. 95.
24 Там же. С. 112,113.
25 Там же. С. 283.
433
акт самосознания. Таким образом, акт самосознания осуществляется как
единство «Я» и «не-Я», а потому можно сказать, что последним основани-
ем всякого сознания является некоторое взаимодействие Я с самим собою
через посредство некоторого не-Я. Именно положение «Я полагает себя
как определенное через не-Я» Фихте утверждает в качестве исходного
пункта для обоснования теоретического наукоучения.
Структурно три основоположения наукоучения базируются на трех
логических основоположениях: первое — на основоположении тожде-
ства (А = А) (тезис); второе — на основоположении противоположения
(-А не = А) (антитезис); третье — на основоположении основания (А от-
части = -А наоборот} (синтез}. Эти три логических основоположения
предполагают существование друг друга: антитезис столь мало возможен
без синтеза или синтез без антитезиса, сколь мало они возможны без тези-
са как высшего и абсолютно безусловного основоположения. Согласно
Фихте, на высшем синтезе основывается форма системы, а на абсолют-
ном тезисе — то, чем должна быть система, ибо в тезисе как некотором
абсолютном Я полагается всё. Это и придает критической философии им-
манентный характер.
Подводя общий итог осуществленной выше реконструкции учения о
трех основоположениях наукоучения Фихте можно заключить, что мысли-
тель основывает свою философскую систему на чистом Я как интеллек-
туальном созерцании. В нем содержится исключительно форма Яйности,
возвращающееся на самого себя действование. То есть философ замыкает
свою систему на субъекте, через деятельность Я порождается всё богатст-
во системы философских идей. По словам Фихте, «философия учит нас
всё отыскивать в Я» . Она учит нас, что от Я нельзя отвлечься, и это оче-
видно, по Фихте, как с точки зрения обыденного, так и философского соз-
нания: «..’с точки зрения обыденного сознания... говорится: мы никогда
не имеем иного представления, кроме представления о нас самих; в тече-
ние всей нашей жизни, во все моменты мы постоянно думаем: Я, Я, Я и
никогда не думаем ничего другого, кроме Я... с точки зрения философа
оно (Я. — И. Ш.) получит следующее значение: ко всему, что мыслится
происходящим в сознании, необходимо должно примысливаться Я... что
бы мы не мыслили, мы в нем — мыслящее... поэтому никогда ничто не
может произойти независимо от нас, а всё необходимо относится к нашему
мышлению»26 27. Стало быть, в основе всякого мышления лежит чистое Я,
ибо всякое мышления осуществляется только с его помощью.
Итак, на поставленный в самом начале своих философских изысканий
вопрос, как возможно всякое сознание Фихте отвечает так: возможность
всякого сознания обусловлена возможностью Я или чистого самосознания.
А это значит, что наукоучение Фихте утверждает в качестве начала абсо-
лютно самостоятельный разум, который есть только для себя. Поэтому
9Л. Философия И. Г. Фихте
26 Фихте И. ГО достоинстве человека // Фихте И. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 437.
27 Фихте И. Г. Второе введение в наукоучение... // Фихте И. Г. Указ. соч. T. 1. С. 528-529.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
434 всё, что он есть, должно быть обосновано в нем же самом и объяснено из
него самого.
А абсолютно самостоятельный разум, мышление есть, по Фихте, дей-
ствование, которое непосредственно осознается. «Мышление, — подчер-
кивает он, есть действование, следовательно... определенное мышление
есть определенное действование, то есть то, что... мыслите, таково имен-
но потому, что... именно так действуете в мышлении»28. Итак, заключает
Фихте, «понятие или мышление о Я состоит в действовании самого Я на
себя; и на оборот, подобное действование на самого себя дает мышление
о Я ине дает абсолютно никакого другого мышления»29.
В различных вариантах своего наукоучения Фихте стремится показать,
что Я что-либо знает, лишь поскольку Я что-то делает, и что Я в состоянии
что-то сделать лишь тогда, когда это совершается благодаря свободе нашего
духа, действующего в определенном направлении. Именно в Я, Яйности
как обращенной на самой себя деятельности, действовании Фихте усмат-
ривает назначение и достоинство человека: «для человека существует
действование и ничего кроме действования»30. И далее: «Действовать!
Действовать! — вот для чего мы существуем»31. Таково назначение чело-
века, «таков человек, — подчеркивает немецкий мыслитель, — таков каж-
дый, кто может самому себе сказать: Я— человек... таков каждый, кто мо-
жет мне сказать: Я есмь»32. Это назначение человека Фихте определяет как
истинную задачу для всякого философского исследования. А потому ос-
новную практическую максиму он формулирует так: «Делай то, что я тебе
говорю, и ты будешь мыслить то, что я мыслю»33.
Этот ключевой момент своего способа философствования Фихте осо-
бо подчеркивает, когда поясняет сущность отстаиваемого им трансценден-
тального идеализма и наукоучения: фундаментальное философское поня-
тие бытия рассматривается отнюдь не как первое и первоначальное понятие,
а исключительно как выведенное, и притом выведенное через противопо-
ложение деятельности. Стало быть, бытие следует за действием и оно
суть продукт первоначального деяния. Понятие бытия должно быть выве-
дено из представления, ибо оно должно существовать лишь через него.
«Всякая реальность, — утверждает Фихте, — какое бы имя она ни носила,
возникла бы для нас благодаря погружению и забвению нашей самости
(Selbst) в известных определениях нашей жизни»34. А потому бытие чело-
века, последнюю цель его бытия философ выражает так: «человек должен
быть тем, что он есть, просто потому, что он есть, т. е. всё, что он есть,
28 Фихте И. Г. Опыт нового изложения наукоучения // Фихте И. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 550.
29 Там же. С. 551.
30 Фихте И. Г. Второе введение в наукоучение... // Фихте И. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 526.
31 Фихте И. Г. Несколько лекций о назначении ученого // Фихте И. Г. Указ. соч. T. 2. С. 64.
32 Фихте И. Г. О достоинстве человека. С. 440.
33 Фихте И. Г. Опыт нового изложения наукоучения // Фихте И. Г. Указ. соч. Т 1. С. 551.
34 Фихте И. Г. Ясное, как солнце, сообщение широкой публике о сущности новейшей фи-
лософии // Фихте И. Г. Указ. соч. Т 1. С. 587.
435
должно быть отнесено к его чистому Я, к его голой яйности; все, что он
есть, он должен быть просто потому, что он есть Я»35. И далее: «Поскольку
очевидно, что человек имеет разум, постольку он является своей собствен-
ной целью, т. е. он существует не потому, что должно существовать нечто
другое, а просто потому, что он должен существовать: его открытое бытие
есть последняя цель его бытия»36. В этом высшем назначении человека
легко угадывается категорический императив Канта, согласно которому че-
ловек как существо разумное есть цель сама по себе и никогда не может и
не должен рассматриваться как средство для чего-то другого.
9.2. Философия Ф. В. Й. Шеллинга
9.2.1. Основные философские системы Ф. В. Й. Шеллинга
На слабое место наукочения Фихте, на его ахиллесову пяту обратил
внимание Кант, заметив, что попытка так называемого «его ученика» «вы-
ковырять объект» из субъекта — напрасный и никогда не выполнимый труд.
Это замечание кёнигсбергского мудреца учел ученик Фихте — Фридрих
Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775—1854), который и поставил перед собой за-
дачу преодолеть субъективистскую односторонность фихтеанства.
Оригинальность Шеллинга как философа заключалась в том, что, ви-
димо, никто чаще него не менял свои взгляды, в каждой последующей ра-
боте всё начинал сначала. На протяжении своей длительной философской
деятельности он успел разработать несколько философских систем. Каж-
дый раз, предлагая новую концепцию, которую он объявлял позитивной,
отказывался от предыдущей, признавая ее ошибочной. И все же, несмотря
на такую творческую плодовитость философа, всё же он был мыслителем
одной единственной идеи, одной единой общей системы — идеи познания
абсолютного, безусловного, первоначала всякого бытия и мышления. В хо-
де своих философских изысканий он искал абсолютное, которое и должно
было служить отправным пунктом его разных философских систем. И этот
поиск был не случайным, ибо, по словам Шеллинга, «в философии нет во-
обще ничего, кроме абсолютного; иначе говоря, мы ничего не знаем в фи-
лософии, кроме абсолютного»37. Стало быть, для него, философия — это
наука абсолютного. В зависимости от того, в какой сфере бытия он обна-
руживал это абсолютное, безусловное в творчестве Шеллинга можно выде-
лить следующие сменяющие друг друга философские системы, которые
образуют одновременно в его философском развитии различные периоды,
отделяющиеся друг от друга тонкими, едва уловимыми переходами.
Первая — это система трансцендентальной философии фихтеанского
типа, которая изложена в его первых публикациях «О возможной форме ка-
кой-либо философии вообще» (1794), «О Я как принципе философии» (1795).
9.2. Философия Ф. В. Й. Шеллинга
35 Фихте И. Г. Несколько лекций о назначении ученого // Фихте И. Г. Указ. соч. T. 2. С. 14.
36 Там же. С. 13.
37 Шеллинг Ф. Философия искусства. СПб.: Алетейя, 1996. С. 65.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
436 В ней он выступил всего-навсего как толкователь системы Фихте. Роль и
значение своего учителя он связывал с тем, что Фихте «первым высказал
идею философии, основанную на свободе, положил самостоятельность Я
не только, как Кант, в основу практической, но и теоретической и тем са-
мым всей философии в целом»38. В этот период, вслед за своим учителем,
молодой Шеллинг стремился показать, как вместе с человеческим Я мож-
но мыслить положенным всё. Стало быть, он усматривал абсолютное в
самосознании высшего типа, в «Я», т. е. в субъекте. На этом этапе своего
творчества молодой Шеллинг видел задачу философии как изначальной
науки в том, чтобы индивидуальное Я сознания само осознанно прошло
бы весь путь — с начального момента его пребывания вне себя до высше-
го сознания.
Итак, отправляясь от Фихте, ранний Шеллинг следовал целиком и
полностью субъективизму, т. е. положению о том, что всё есть лишь по-
средством Я и для Я. Кстати, в направленности философии на субъектив-
ное, которое было полностью утрачено в спинозизме, Шеллинг усматри-
вал и подлинное историческое значение Канта, хотя в ней последний и не
был до конца последовательным, ибо он не сделал последнего шага, чтобы
превратить субстанцию, вещь в себе в субъект. Этот шаг сделал Фихте, ко-
торый прямо сказал: Я, т. е. Я каждого человека, есть единственная суб-
станция. В то же время Шеллинг ясно видел зияющую пустоту в системе
своего учителя, где природа, сведенная к не-Я, утрачивала какую бы то ни
было специфику и самостоятельность. Фихте абсолютизировав Я, которое
было занято только самим собой, превратил его в субъект и объект одно-
временно. Надлежало осуществить переоценку статуса природы, что и
было осуществлено им во второй системе.
Вторая — система философии природы, которая нашла свое выраже-
ние в работе «Идеи к философии природы» (1797). Исходной точкой дан-
ной системы служит уже не конечное, или человеческое Я, но бесконеч-
ный субъект, а именно: 1) субъект вообще, поскольку он — единственно
непосредственно достоверное, но при этом 2) бесконечный субъект, т. е.
такой, который никогда не может перестать быть субъектом, раствориться
в объекте, стать просто объектом. Стало быть, в отличие от Фихте, соглас-
но которому истинно существует только Я, Шеллинг признает, что Я есть
субстанция, или глубочайшая сущность природы, а именно: природа су-
ществует лишь постольку, поскольку она внутренне или по своей сущно-
сти есть Я, субъект-объект. А это значит, по словам Шеллинга, что «при-
рода не есть нечто только объективное, только не-Я. Ведь Я есть как бы Я,
или первое субъективное в природе, первое субъективное вне нас. Нигде,
ни в одной сфере, нет только субъективного или только объективного, но
всегда единство обоих»39.
38 Шеллинг Ф. К истории новой философии (Мюнхенские лекции) // Шеллинг Ф. Сочине-
ния в 2 т. Т 2. М.: Мысль, 1989. С. 469.
39 Там же. С. 478.
437
Таким образом, этим Шеллинг утверждает, что первые моменты бес-
конечного полагания самого себя — это моменты природы. Из этого сле-
дует, что система философии природы начинает с природы, она воплощает
абсолютное, безусловное в особенное природы, видя в ней то, что пред-
шествует человеческому сознанию. Но это не значит, что она начинает с
природы, чтобы остаться в ней. Нет, сама природа есть лишь одна сторона
универсума, в которой осуществляется абсолютный субъект. Другая сто-
рона — это мир духа. «Философия, — продолжает далее Шеллинг, —
должна была спуститься в глубины природы только для того, чтобы оттуда
40
подняться до высот духа» .
Итак, исходное тождество субъекта и объекта в Абсолюте выделяет из
себя природную объективность, из которой позднее возникает человеческая
субъективность. Впрочем, природа несет в себе потенцию субъективности
уже изначально, поскольку она есть продуктивная, производящая сила. Ста-
ло быть, изначально природа — не продукт, а продуктивность. В продуктах
природы всегда обнаруживается полнейшее слияние идеального и реаль-
ного. И это тождество вскрывается философией опосредованно вне созна-
ния. Однако развитие субъективности в природе приводит в конце концов
снова к отождествлению идеального и реального, субъективности и объ-
ективности на духовной — на этот раз уже осознанной — основе.
Уже из вышесказанного ясно, что у Шеллинга идеальное и реальное,
субъективное и объективное связаны между собой, существуют в единст-
ве, более того, тождественны. И поскольку философия полагает реальное,
тождественное идеальному, то ее задача изначально направлена на то,
чтобы подчинить первое второму, что собственно и составляет задачу
трансцендентальной философии, если же надлежит объяснить идеальное,
исходя из реального, то это уже задача натурфилософии.
Таким образом, по мнению Шеллинга, натурфилософия в качестве нау-
ки, противоположной трансцендентальной философии, отличается от нее
главным образом тем, что полагает природу в качестве самостоятельной. Та-
кого рода натурфилософию он именует спинозизмом физики, что указывает
на ее умозрительный характер. Это обуславливает и различие между ними в
истолковании природы. Если для трансцендентальной философии природа
есть не что иное, как орган самосознания и всё, существующее в природе,
необходимо лишь потому, что только такой природой может быть опосредова-
но самосознание, то натурфилософия объясняет все силами природы.
Свою систему натурфилософии Шеллинг именует умозрительной фи-
зикой, ибо она направлена на исследование безусловного, на то, чтобы
вскрыть глубочайшие основания явлений природы. Но поскольку послед-
ние причины природных явлений непосредственно нельзя постичь, то фи-
лософ считает возможным вывести их дедуктивным путем из абсолютной
предпосылки, единого абсолютного и необходимого закона, который должен
быть проверен в дальнейшем эмпирическим путем, а именно, посредст- *
9.2. Философия Ф. В. Й. Шеллинга
40 Шеллинг Ф. К истории новой философии (Мюнхенские лекции) // Шеллинг Ф. Сочине-
ния в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1989. С. 479.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
438 вом эксперимента. В силу этого знание о природе превращается в конст-
рукцию самой природы, т. е. в априорную науку. «В науке о природе, —
подчеркивает Шеллинг, — всё, что мы знаем, мы знаем абсолютно апри-
орно»41. И далее: «Наука о природе должна выводить все свои принципы
априорно»42. Но априорный характер физики, по мнению философа, не
означает, что она полностью должна отказаться от опыта и черпать свои
основоположения из глубин своего духа. Напротив, он утверждает, что
«мы вообще изначально знаем лишь то, что нам известно из опыта и по-
средством опыта»43, и, стало быть, все наше знание состоит из эмпириче-
ских основоположений. А априорными они становятся в силу того, что
осознаются в качестве внутренне необходимых. Последнее становится воз-
можным, если иметь в виду, что природа как подлинная система является
нечто органически целым, а это значит, что система как целое существует
раньше, чем ее части, т. е. не целое возникает из частей, а части — из цело-
го, всё единичное в природе заранее определено целым или идеей природы.
«Следовательно, — обобщает свою мысль Шеллинг, — не мы знаем приро-
ду априорно, а природа есть априорно»44. Но если природа есть априорно,
то ее возможно и должно познать как нечто, существующее априорно.
Таким абсолютно априорным знанием, принципом, из которого должна
исходить наука о природе, оказывается у Шеллинга понимание изначально
природы как продуктивности. Последнюю он именует вслед за Спинозой
natura naturans'. природа как субъект, которой и занимается умозритель-
ная физика. Природу как бесконечную продуктивность Шеллинг мыслит
как находящуюся в процессе бесконечной эволюции, осуществляющейся
Непрерывным путем.
Другим изначальным принципом умозрительной физики является по-
нимание целостности объектов как продукт. Природу как продукт Шел-
линг именует natura naturata. Она — предмет эмпирической физики, рас-
сматривающей природу как объект. А поскольку целостность объектов
Шеллинг полагает не только как продукт, но одновременно и как продук-
тивность, то природа в конечном итоге возвышается до тождества про-
дукта и продуктивности, т. е. тождества объекта и субъекта.
Таким образом, природа уже изначально есть продукт и продуктив-
ность одновременно, объект и субъект. Иными словами, природа изна-
чально есть двойственность, т. е. в ней заложены противоположные тен-
денции, каковыми, по Шеллингу, оказываются устойчивость, которая за-
дается природой как объектом и деятельность, проистекающая из природы
как субъекта. Эти две противоположные тенденцию и определяют общую
направленность развития природы, которое понимается Шеллингом как
различные ступени восхождения форм. «Неорганическая природа, — отмечает
41 Шеллинг Ф. Введение к наброску системы натурфилософии, или о понятии умозри-
тельной физики... // Фихте И. Г. Указ. соч. T. 1. С. 187.
42 Там же. С. 188.
43 Там же.
44 Там же.
9.2. Философия Ф. В. Й. Шеллинга
Шеллинг, — продукт первой потенции, органическая природа — продукт 439
второй.,. Неорганическая природа может начинаться с простых факторов,
органическая — только с продуктов, которые в свою очередь становятся
факторами. Поэтому неорганическая природа предстает вообще как от ве-
ка существующая, а органическая — как возникшая»45.
Итак, философское постижение природы состоит, по Шеллингу, в том,
чтобы рассматривать весь процесс развития природы как целесообразное
совместное действие сил, которые, начиная с самых низших ступеней, че-
рез всё более высокие потенции ведут к возникновению животной жизни
и сознания. А потому философия природы — это история возникающего
духа, история медленного пробуждения духа. Природа, по сути, бессозна-
тельный разум, который хочет стать «Я». По мнению Шеллинга, природа
это зримый дух, она скрыта от нас таинственными и чудесными Покрыва-
лами. И если сбросить их с нее, то «мы увидели бы одиссею духа (курсив
мой. — И. Ш.), который, удивительным образом заблуждаясь, в поисках
себя бежит от самого себя... она (природа. — И. Ш.) есть идеальный мир,
являющий себя только в постоянном ограничении, или несовершенное отра-
жение мира, который существует не вне художника, а в нем самом»46.
Своей системой натурфилософии Шеллинг показал, как природа при-
ходит к духу. А на вопрос, каким образом дух приходит к природе! фило-
соф дает ответ в системе трансцендентального идеализма.
Третья — система трансцендентального идеализма. Она изложена в
одноименной работе 1800 г. и представляет собой своеобразный синтез
натурфилософии и фихтеанского наукоучения. В этой работе Шеллинг по-
ставил перед собой задачу разрешить величайшую проблему трансцен-
дентальной философии — проблему совпадения субъективного и объек-
тивного. Для ее решения должно было расширить трансцендентальный
идеализм до пределов системы всего знания. Осуществить эту задачу он
намеревался посредством изложения всех частей философии в их единой
последовательности.
Всю философию он пытался представить как непрерывную историю
самосознания, которое проходит через четыре основные ступени. Последние
представляют собой последовательность ступеней созерцания, посредст-
вом которой Я поднимается до сознания в его высшей потенции. В основе
этого восхождения Я лежит параллелизм Духа и Природы, который, как
полагает Шеллинг, ему удалось полностью раскрыть посредством вместе
взятых трансцендентальной философии и натурфилософии. Единством
этих двух наук определяется в конечном итоге задача философских изы-
сканий Шеллинга. Последнюю он формулирует так: «Либо мы принимаем
в качестве первичного объективное (Природу. — И. Ш.) и спрашиваем:
как к нему присоединяется субъективное (Я, Дух. — И. Ш.), которое с ним
45 Шеллинг Ф. Введение к наброску системы натурфилософии, или о понятии умозри-
тельной физики... // Фихте И. Г. Указ. соч. Т. 1. С. 223.
46 Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма // Шеллинг Ф. Указ. соч. Т. 1.
С. 484-485.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
440 совпадает?... Либо в качестве первичного берется субъективное, и тогда
задача заключается в том, чтобы объяснить, как к нему присоединяется
объективное, которое с ним совпадает»41. Итак, натурфилософия стре-
мится к тому, чтобы идти от Природы к Духу, а трансцендентальная фило-
софия, напротив, — от Духа к Природе. .
Особенность трансцендентального решения поставленной философом
в системе трансцендентального идеализма задачи заключается в том, что-
бы показать, как «всё то, что в любом другом мышлении, знании или дея-
тельности оказывается вне сознания и абсолютно необъективно, здесь
доводится до сознания и становится субъективным; короче говоря, в по-
стоянной самообъективации субъективного»43.
Самообъективация субъективного осуществляется Шеллингом по ана-
логии с самообьективацией объективного, ибо между Духом и Природой
имеется параллелизм. Такого рода параллелизм означает, что те же уровни,
ступени созерцания, которые содержатся в Я, до известной степени просле-
живаются и в природе. На первой ступени объект философии образует акт
самосознания. Самосознание, по Шеллингу, это первоначальное знание, та
опорная точка, с которой для нас связано всё и которая не нуждается в ника-
ком доказательстве. Из самосознания исходит всякое знание. Посредством
акта самосознания Я становится объектом для самого себя.
Основным органоном акта самосознания, стало быть, трансценден-
тального философствования, выступает у Шеллинга интеллектуальное со-
зерцание, иначе самосозерцание. Под ним философ понимает самообъек-
тивирующееся продуцирование, т. е. Я, которое никак не может быть дока-
зано, а может просто постулироваться. В акте самосозерцания впервые
разделяется абсолютное тождество и им в Я еще не положено ничего опре-
деленного, ибо именно этим актом полагается вся определенность вообще.
В этом акте тождество впервые становится субъектом и объектом одновре-
менно, т. е. становится вообще Я для философствующей рефлексии.
. Данный изначальный акт интеллектуального созерцания Шеллинг име-
нует первым основоположением философии. Посредством него возникает
Я, которое есть свой собственный продукт, производящее и произведенное
одновременно. Это тождество Я в качестве производящего и Я в качестве
произведенного философ выражает в положении Я-Я. Это положение
равно положению: я существую. Его следует понимать в том смысле, что Я
есть непосредственно в силу того, что оно мыслит себя. Если положение «я
существую» истолковывается философом таким образом, то это значит, что
всё то, что вообще существует, может существовать только для Я, никакой
другой реальности быть не может. Посредством актом самосознания Я ста-
новится объектом для самого себя. И этим актом Я полагает всё. Первая
ступень акта самосознания охватывает его этапы от изначального прими-
тивного вселенского ощущения до этапа продуктивного созерцания. Стало
быть, она завершается возвышением Я др субъективного. * *
47 Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма. С. 232,234.
48 Там же. С. 237.
9.2. Философия Ф. В. Й. Шеллинга
На второй ступени как ступени второго самосозерцания Я созерца- 441
ет определенность, положенную в объективную сторону его деятельно-
сти. В этом самосозерцании Я есть объект для самого себя. Эта ступень
начинается с этапа продуктивного созерцания и заканчивается этапом
рефлексии.
На третьей ступени как ступени третьего самосозерцания Я стано-
вится для себя объектом в качестве сознающего себя ощущающим. Иными
словами, то, что раньше было в Я субъективным, также приобретает объ-
ективность. Стало быть, теперь в Я всё объективно, или Я полностью объ-
ективно и в качестве объективного одновременно есть субъект и объект.
В высшем акте рефлексии Я рефлектирует одновременно объект и самое
себя, будучи одновременно идеальной и реальной деятельностью. Здесь Я
становится само для себя объектом только посредством воления, пони-
маемого как действия, направленного на самого себя. Эта ступень включа-
ет в себя этап рефлексии как ее изначальный период и завершается абсо-
лютным актом воли. В свою очередь абсолютный акт воли, по мнению
Шеллинга, становится объектом для Я посредством того, что объективное
в волении, направленное вовне, становится для него объектом в качестве
природного влечения; субъективное же, направленное на закономерность
саму по себе, — в качестве абсолютной воли.
Кульминацией этого акта оказываются возникновение человеческого
мышления и реализация способности к теоретическому абстрагированию
как акта самодетерминирующейся воли. Отыне бессознательное стало ак-
тивной сознательной силой, прорывающей горизонты природы, выводя тем
самым человеческий дух на широкие просторы социальной действитель-
ности. Стало быть, дальнейшая самообъективация самосознания осущест-
вляется через созданную людьми «вторую природу», т. е. культуру.
Итак, в первом, еще бессознательном акте самосознания Я было субъ-
ект-объектом, не будучи таковым для самого себя. Во втором, в акте
ощущения, объектом для него стала только его объективная деятельность.
Й, наконец, в третьем, в акте продуктивного созерцания, оно стало для
себя объектом в качестве ощущающего, т. е. в качестве субъекта.
Таковы, по Шеллингу, основные, три эпохи в истории самосознания, в
опыте определяемые как беспрерывная последовательность ступеней, ко-
торую можно вести от простого вещества к организации, посредством ко-
торой бессознательно творящая природа возвращается к самой себе. Эти
три эпохи в принципе не выходят за пределы природы.
По мнению Шеллинга, реконструированные выше ступени самообъ-
ективации субъективного позволяют понять, какйм образом объективный
мир как «не осознанная поэзия духа»49 сообразуется с представлениями в
нас, а последние — с объективным миром. Это возможно в силу сущест-
вующей между идеальным и реальным мирами предустановленной гармо-
нии. Последняя, в свою очередь, была бы немыслима, если бы деятельность,
49 Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма. С. 241.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
442 посредством которой производится объективный мир, т. е. бессознатель-
ная деятельность, создавшая природу, не была изначально тождественна
сознательной деятельности, выражающейся в волении. А эта тождествен-
ность сознательной и бессознательной деятельности обнаруживается в
субъективном, в самом сознании, в Я как основополагающем принципе
трансцендентальной философии, образующем абсолютно достоверное,
которым опосредуется вся остальная достоверность.
Кульминацией философских размышлений раннего Шеллинга стала
четвертая система — система абсолютного тождества Духа и Приро-
ды, субъективного и объективного, представленная Шеллингом в работах
«Изложение моей философской системы» (1801), «Система моей фило-
софии» (1804). Новым в данной системе было то, что ни мышление, ни
бытие не следует рассматривать в качестве первоосновы сущего. Ни то ни
другое, точнее, то и другое вместе, единство того и другого — вот из чего
нужно исходить. Тождество духа и природы, полная нерасчлененность
объекта и субъекта. Вне нас господствует тот же дух, что и в нас, и в нас
та же природа, что вне нас. Иными словами, природа — это зримый дух,
дух — это незримая природа.
Суть философии тождества как раз и состоит в утверждении, что
всевозможные противоположности и различия между Духом и Природой,
субъективным и объективным настолько смыкаются тесно в Абсолюте,
что как таковые они в нем устраняются, в силу чего он оказывается абсо-
лютным тождеством. Абсолютное тождество философ именует высшим
разумом, который есть «абсолютное единство, абсолютная противополож-
ность и абсолютное единство единства и противоположности, содержащееся
в тотальности»50. Стало быть, имя абсолюту — Разум, разум абсолютный,
ибо он мыслим как всеобщая неразличеннность объективного и субъектив-
ного. В этом абсолютном разуме всё совершенно едино. Сокровенная тайна
его сущности в том, что в нем самом нет ничего от мышления и бытия, но
он есть единство обоих, единство, возвышающееся над ними, не будучи за-
мутненными ими. В этом понимании Разума и Абсолюта мы имеем синтез
Фихте и Спинозы в форме пантеистического спиритуализма. Всё есть ра-
зум, а Разум — это всё. Точка зрения Разума есть точка зрения абсолютного
знания. Единственно абсолютное знание — абсолютное тождество.
В качестве неразличенности познания и бытия абсолют определим
лишь по отношению к разуму, ибо только в нем познание и бытие могут
встречаться как противоположности. В абсолюте бытии и познание абсо-
лютны и, поскольку каждое из них абсолютно, ни одно из них не имеет вне
себя, в другом, противоположности. Но оба, как познание, так и бытие —
лишь различные отражения одного и того же абсолюта. Поэтому есть само по
себе только единство, которое лежит в основе противоположности всеоб-
щего и особенного в вещах и той же противоположности в познании.
50 Шеллинг Ф. Бруно, или О божественном и природном начале вещей. Беседа И Шел-
линг Ф. Указ. соч. T. 1. С. 556.
Вдохновленный идеей о совпадении противоположностей, почерпнутой 443
из диалога Дж. Бруно «О причине, начале и едином», Шеллинг в своем диа-
логе «Бруно, или О божественном и природном начале вещей. Беседа» воз- g
водит единство вместе с его противоположностью к возвышающемуся над g
ними единому, ибо единство полагается вместе с противоположностью: |
«всё, друг другу противоположное, истинно и реально только в том случае, Э
если оно положено в одном и том же»51. Противоположности положены в <si
едином, которое растворяет их в себе, превращая их в нерасчлененное един- со
ство, поскольку без него они немыслимы. «Невозможно полагать единство, — 6
отмечает философ, — не полагая его с противоположностью»52. х
Однако это единство всех противоположностей в свою очередь опять g
образует противоположность, причем высшую противоположность, кото- |
рая также полагает единство, но уже высшее единство. Последнее, по G
Шеллингу, возможно, если его мыслить как содержащее в себе противо- п
положность вместе с единством, ей противостоящим. Иными словами,
речь идет о полагании некоего единства, которое объединяет единство и
противоположность. Это высшее единство единства и противоположности
Шеллинг и именует единым. В едином высшее, или абсолютное единство
не может мыслиться как «замутненное различенностью». В нем уничто-
жается всякое многообразие и именно потому, что в нем содержится всё, в
нем не может содержаться ничего различимого, в нем содержится нераз-
личенность всех вещей, находящихся в нем.
Это высшее единство мыслится Шеллингом как «священная бездна, из
которой всё исходит и в которую всё возвращается»53. Его как абсолютная
неразличенность философ полагает в единстве идеального и реального
оснований, единстве мышления и созерцания. Мышление и созерцание
совершенно едины в абсолютном, которое Шеллинг определяет как «не-
что, ни идеальное, ни реальное по своей сущности, ни как мышление, ни
как бытие»54, а как то и другое, неразличимое вместе. Именно это абсо-
лютное тождество мышления и бытия суть абсолют. Последний есть ис-
тинный универсум, преисполненный абсолютной полноты. Всеполнота и
есть единство, а единство — всеполнота, то и другое не различны, а одно
и то же. В нем нет ничего вне другого, раздельного, в нем всё абсолютно
едино и друг в друге. «Существует, — замечает в этой связи Шеллинг, —
лишь один универсум, в котором всё превосходно, истинно божественно и
прекрасно, он же сам по себе не сотворен, вечен, подобно самому единст-
ву, существует от века и неувядаем... универсум всегда целостен, совер-
шенен. .. живет неизменным, всегда самому себе равным бытием»55. Он —
завершенное самообнаружение абсолюта.
51 Шеллинг Ф. Бруно, или О божественном и природном начале вещей. Беседа // Шел-
линг Ф. Указ. соч. T. 1. С. 505.
52 Там же. С. 505.
53 Там же. С. 524.
54 Там же. С. 514.
55 Там же. С. 572.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
444 Все вещи универсума обретают существование только благодаря со-
общению им свойств и обусловленности их натурами, более совершенными,
чем они. В этих рассуждениях Шеллинга явно угадываются знаменитые
монады Г. Лейбница с его принципом предустановленной гармонии.
Вслед за своим великим соотечественником Шеллинг утверждает иерар-
хию существ, каждое из которых — «лишь живое зеркало прообраза ми-
ра»56. Он же — единственно реальное. Однако истинно абсолютен только
такой прообраз, который одновременно соединяет в себе первичный образ
и его отображение таким образом, что каждое отражающее его существо
берет непосредственно из него единство и противоположность, но только
с ограничением совершенства. Следующий пространный пассаж Шеллин-
га звучит в унисон с основополагающей идеей всеединства Лейбница:
«Каждое единство есть завершенный мир, довлеющий себе, и миров суще-
ствует столько, сколько существует единств, а эти миры в свою очередь,
поскольку каждый из них одинаково целостен, каждый есть абсолютно сам
по себе, не отделены друг от друга, но составляют единый мир. Если мы
рассмотрим это „само по себе бытие“ каждого единства, то увидим, что
ничто не может проникнуть в него извне, ибо оно есть само абсолютное
единство, которое всё содержит в себе и всё из себя производит... „само по
себе бытие“ каждого единства представляет всегда одинаково универ-
сум»57. Стало быть, каждое для себя есть одно и то же, т. е. тождественно
себе, и, следовательно, абсолюту в целом. Абсолют сам есть чистое тожде-
ство, не что иное, как он сам, т. е. он полностью абсолютен.
Согласно Шеллингу, в каждой вещи есть определяемое и определяю-
щее. Определяемой природой обладает то, что служит отражением, а оп-
ределяющей — то, чему оно соответствует. Первое служит выражением
божественной воли, второе — божественного ума. Однако как воля, так и
ум не сами по себе, а лишь постольку, поскольку они открываются в соз-
данных вещах. А объединяет определяемое и определяющее подражание
самой абсолютной субстанции, т. е. Богу. Бог как субстанция всех суб-
станций есть единое, существующее абсолютно. Единство его совершен-
ства задается всеобщим пребыванием всех единств. Сами же единства в
свою очередь обособлены от Бога лишь в своем отношении к миру явле-
ний, сами по себе они в Боге и едины с ним. Из него всё исходит и к нему
всё возвращается. Но сказать, где начинается и где кончается предобраз-
ное и отраженное невозможно, ибо они ни в чем не могут быть разделены,
они необходимо вместе.
В Боге идеальное и реальное мыслятся в их абсолютном неразличе-
нии, как абсолютное единство обоих. Это единство идеального и реального,
мышления и бытия и есть то, что Шеллинг именует вообще Я. Если же это
единство созерцается интеллектуально, то это абсолютное Я. Последнее,
по словам философа, как «чистый субъект-объект, абсолютное познание...
56 Шеллинг Ф. Бруно, или О божественном и природном начале вещей. Беседа // Шел-
линг Ф. Указ. соч. T. 1. С. 574.
57 Там же. С. 576.
форма всех форм есть единородный сын абсолюта, одинаково с ним веч- 445
ный, не отличный от его сущности, но единый с ним». В самом Я как един-
стве субъективного и объективного абсолют отображается, по словам фи- g
лософа, «в качестве... вечного образа божественной гармонии вещей, как §
бы неподвижного отражения единства, из которого они все вышли»58. |
Совершенство своей сущности абсолют являет в реальном как беско- 3
нечное бытие, в идеальном — как бесконечное, или абсолютное познание. jS
Последнее, по Шеллингу, не есть мышление в противоположность бытию, tri
оно содержит в самом себе мышление и бытие уже объединенными абсо- в
лютным образом. Стало быть, абсолютное познание необходимо выше s
мышления и бытия, ибо они суть противоположности. В нем нет противо- g
положности между мышлением и бытием, оно абсолютно тождественно и |
находится с сущностью абсолюта в отношении абсолютной неразличен- е
ности. <4
Однако, по мнению Шеллинга, единство мышления и бытия абсолютно
только в идее и интеллектуальном созерцании, в действительности же оно
всегда только относительно. В мире явлений подобного рода противопо-
ложности выступают в их разделенности и представляются обособленны-
ми нашему конечному рассудочному познанию, для которого всё является
навыворот и как бы вверх ногами.
В реальном или идеальном непосредственно выражена неразличен-
ность познания и бытия. Отраженный в идеальном, или в мышлении, в
реальном, или в конечном абсолют являет себя как высшее единство по-
знания и бытия. Абсолют, или Бог как единое всякой философии Шеллин-
гом понимается в духе спинозизма. «Истинный Бог есть то, вне которого
нет природы, так же как истинная природа — та, вне которой нет Бога»59.
Стало быть, Бог не отделен от природы, и наоборот, природа — от Бога.
Однако узреть природу в Боге, а Бога в природе можно, по мнению Шел-
линга, только восходя по духовным ступеням и растворяя всё в едином;
нисходя же по ним — увидим единство божественного и природного на-
чал разделенным. А это значит, что для Шеллинга спинозизм недостаточ-
но всеобъемлющ. Подлинная философская система должна включать все
возможные противоположности. Шеллинговский Абсолют представляет
собой нераздельное соединение всех противоречий. Поэтому в известном
смысле он — ничто. Таково назначение философии тождества, имею-
щей в основе своей принцип всеединства. Но вместе с тождеством он до-
пускает и своеобразный дуализм бытия и мышления.
Существо и особенность своей философской позиции сам Шеллинг
поясняет так: она отличается 1) от картезианства тем, что не утверждает
абсолютного дуализма, исключающего тождество; 2) от спинозизма тем,
что не утверждает абсолютного тождества, исключающего любой дуа-
лизм; 3) от лейбницианства тем, что реальное и идеальное не растворяются
58 Шеллинг Ф. Бруно, или О божественном и природном начале вещей. Беседа И Шел-
линг Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 552.
59 Там же. С. 566.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
446 в одном идеальном, а утверждает реальную противоположность обоих
принципов при их единстве; 4) от кантианства и фихтеанства тем, что
она не полагает идеальное только субъективно, напротив, идеальному она
противопоставляет нечто вполне реальное — два принципа, абсолютным
тождеством которых является бог.
Тот факт, что Шеллинг Трактовал абсолют как Бога, означал насыще-
ние философии тождества теософским смыслом, который быстро возрас-
тал по мере отхода философа от пантеизма и перехода к представлению о
божественном абсолюте как некоей высшей личности, трансцендентной
по отношению к эмпирически данному миру природного и человеческого
бытия. Объяснение того, почему и как божественный абсолют творит от-
личный от себя несовершенный мир, явилось для философии тождества
неразрешимой задачей. Эта задача впоследствии была разрешена Гегелем
с большей основательностью.
Завершая реконструкцию основной философской системы раннего
Шеллинга — философии тождества, еще раз подчеркну, что философ за-
вершил свою философию утверждением, что первоначало должно быть
мылимо как абсолютное тождество субъективного и объективного, исклю-
чающее различие между ними. Правда, следует заметить, что речь идет в
данном случае лишь об исключении качественного различия, ибо Шел-
линг допускал различие конечных вещей, обусловленное количественным
различием природной и духовной их составляющей. Впоследствии Гегель
отверг шеллингианскую идею абсолютного тождества, заменив ее утвер-
ждением, что первоначальное тождество, образующее субстанциальную
основу мира есть тождество бытия и мышления, в котором изначально на-
личествует различие между объективным и субъективным, но само это
различие существует лишь в мышлении. Мышление же — это не только
субъективная человеческая деятельность, но и независимая от человека
объективная сущность, первооснова, источник всего существующего. Со-
ответственно этому тождество бытия и мышления, предмета мысли и са-
мой мысли есть выражение сущности мышления, которое мысля самого
себя, делая себя предметом мышления, тем самым раздваивается на субъ-
ективное и объективное.
Пятая — система философии искусства, ставшая предметом его ис-
следования в работе «Философия искусства» (1802-1803). На этом этапе
своих философских изысканий абсолютного, безусловного Шеллинг пола-
гал, что философия искусства как философия универсума имеет свои корни
в абсолютном. «Искусство — подчеркивает в этой связи Шеллинг, — необ-
ходимое явление, непосредственно вытекающее из абсолюта... философия
искусства... есть изображение абсолютного... в форме искусства»60. Она
позволяет лицезреть вечную красоту и первообразы всего прекрасного.
Философия искусства, которую Шеллинг понимает прежде всего как
конструирование, есть воспроизведение универсума в образе искусства.
60 Шеллинг Ф. Философия искусства. СПб.: Алетейя, 1996. С. 48,53.
Универсум, пребывая в абсолютном в качестве органического целого, так 447
же пребывает в нем и как произведение искусства. Стало быть, все искус-
ства, как и искусство вообще имеют свое по-себе-бытие в абсолютном, g
Последнее есть для искусства первообраз красоты. Искусство Шеллинг g
рассматривает с точки зрения того, как Я может осознавать первоначаль- |
ную гармонию объективного и субъективного, т. е. с точки зрения того, Э
как совершается «самосозерцание духа». Оно же возможно лишь в созер-
цании произведений искусства. Следовательно, искусство есть как бы за- а
вершение духа, в нем соединяются субъективное и объективное, дух и е
природа. Как таковое, искусство есть самосозерцание абсолюта, оно, по х
словам Шеллинга, «само есть эманация абсолютного»61. g
А потому свою систему философии искусства Шеллинг рассматривал |
как завершение всей своей философской системы, поскольку в произведе- G
ниях искусства она возвращается к своей исходной точке. В системе фи-
лософии искусства, по словам философа, «именно та изначальная основа 04
гармонии между субъективным и объективным, которая в своем изначаль-
ном тождестве могла быть дана лишь посредством интеллектуального со-
зерцания, полностью выводится в произведении искусства из субъективно-
го и совершенно становится объективной; таким образом, мы постепенно
довели наш объект, само Я, до той точки, в которой мы находились, когда
приступили к философствованию»62.
Поскольку искусство в основном ограничивается воспроизведением
прекрасного, постольку и универсум, который есть абсолютное тождество,
неразличимость реального и идеального, построен как абсолютное произ-
ведение искусства, созданное в вечной красоте. Красота же и есть «обле-
чение» абсолютного в конкретно-чувственное, абсолютное тождество ре-
ального и идеального универсума.
Обобщая свои мысли относительно сущности искусства, Шеллинг
пишет: «Так как всякое конструирование есть представление вещей в аб-
солютном, то конструирование искусства есть по преимуществу пред-
ставление его форм как форм вещей, каковы они в абсолютном, и потому
также и самого универсума как абсолютного произведения искусства, как
он в вечной красоте построен в боге»63.
Построение системы философии искусства как последней системы
раннего Шеллинга послужило своеобразным мостиком для перехода к но-
вой философской системе — системе философии откровения. Обращение
его к философии откровения не случайно, ибо, по мнению философа, необ-
ходимым условием и первичным материалом для всякого искусства служит
мифология, которую он определяет как «совокупность знаний о богах»64 и
понимает символически. Мифология для Шеллинга — это почва, на кото-
рой только и могут расцветать и произрастать произведения искусства. Она
61 Шеллинг Ф. Философия искусства. СПб.: Алетейя, 1996. С. 70.
62 Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма. С. 485.
63 Шеллинг Ф. Философия искусства. С. 86.
64 Там же. С. 105.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
448 дает первое общее созерцание универсума, образует самый мир первообра-
зов, из которых в дальнейшем вырастает философия. Размышления Шел-
линга над философией мифологии послужили прямой тропинкой, привед-
шей его к построению философии откровения.
Шестая — система философии откровения. Она явилась венцом его
творчества, той последней системой, на которой он остановился в своем
философском развитии. Впервые об этой системе он открыто заявил в
1827 г. в своем курсе Мюнхенских лекций, изданном посмертно под на-
званием «История новой философии». Основательно же эта система была
изложена поздним Шеллингом в курсе лекций, который он неоднократно
читал, начиная с 1831 года, и был посмертно опубликован в 1858 г. сыном
философа Фридрихом под общим названием «Философия откровения».
Как отмечал сам Шеллинг, свою новую философскую систему — фи-
лософию откровения — он рассматривал отнюдь не как попытку утвер-
дить ее взамен другой, а как дополнение к уже существующей, чтобы
«присовокупить к ней новую науку, доселе считавшуюся невозможной,
дабы тем самым снова утвердить ее на ее истинном основании»65 66. Фило-
софия откровения как позитивная философия — это попытка преодолеть
главный недостаток негативной философии (так поздний Шеллинг имено-
вал всю свою предшествующую философию), который он усматривал в
том, что последняя не была в состоянии познать всеобщее первоначало —
само сущее — в его чистоте как действительно существующее. Чтобы по-
знать всеобщее первоначало, а стало быть, и всё сущее как действительно
существующее поздний Шеллинг предлагает начать с бытия. Но что собой
представляет это бытие, из которого должна исходить позитивная фило-
софия? «Если позитивная философия, — отмечает в этой связи поздний
Шеллинг, — исходит из того, что имеется вне всякого мышления, то она
может исходить не из лишь относительно находящегося вне мышления, а
только из абсолютно вне него пребывающего бытия. Но это бытие вне
всякого точно так же находится над всяким опытом, как оно опережает
всякое мышление, следовательно, бытие, из которого исходит позитивная
философия и которое уже не* может быть только лишь относительным
prius... , есть безусловно трансцендентное бытие»67.
Исходя из безусловно трансцендентного бытия, позитивная филосо-
фия познает его как всеобщую сущность, всеобщую потенцию, всеобщую
причину, как всемогущего, абсолютного духа, т. е. как Бога. А потому ос-
новная задача позитивной философии — доказательство божества как ее
первоначала. Доказательство того, что первичным, первоначалом пози-
тивной философии есть Бог, Шеллинг совершает при помощи следствий,
обнаруживающихся в опыте, т. е. происходит опытным путем. Поскольку
позитивная философия из опыта не исходит, а приходит к нему, она является
65 Шеллинг Ф. Первая лекция в Берлине (1841)// Шеллинг Ф. Филбсофия откровения. Т. 2.
СПб.: Наука, 2002. С. 408.
66 Prius — предшествующее, первичное (лат.).
67 Шеллинг Ф. Философия откровения. T. 1. СПб.: Наука, 2000. С. 172-173.
априорной наукой, а поскольку же первичность божество она доказывает 449
апостериорно, то она есть апостериорная наука. «В отношении мира, —
замечает Шеллинг, — позитивная философия есть наука a priori, выведен- g
ная, однако из абсолютного prius; в отношении Бога она есть наука и по- g
знание a posteriori»68. |
Итак, основной принцип, ядро позитивной философии позднего Шел- Э
линта — это безусловно трансцендентное бытие, «первобытие», которое
производит всё существующее и предваряет всякое мышление. И это перво- cd
бытие представляет собой бездну для разума, ибо в нем нет никакого зна- в
ния, никакого мышления. Оно, по мнению Шеллинга, должно воспринимать |
себя самого как то, что есть необходимо существующее уже не согласно од- §
ному только существованию, а согласно природе, и это только и есть дейст- |
вительный Бог, ибо Бог, как его определяет философ, «есть не просто необ- е
ходимое, а необходимо необходимая сущность, natura necessaria69, который Н
для того чтобы быть таковой, не нуждается в самом существовании и кото-
рый остается необходимо сущим, даже если необходимое бытие или суще-
ствование упразднено»70. А Бог, по Шеллингу, существует необходимо, если
он существует.
9.2.2. Судьба шеллингианства
Завершая реконструкцию основных философских систем немецкого
мыслителя, следует сказать несколько слов об историко-философской судь-
бе шеллингианства. Судьба эта сложилась неудачно. Мыслитель, приоб-
ретший европейскую известность и славу знаменитого философа в 25 лет,
умер всеми позабытый, в совершенном одиночестве. Эту жизненную ме-
таморфозу Шеллинга можно объяснить метаморфозами его способов фи-
лософствования. Пока мысль раннего Шеллинга оставалась в границах
традиционного для Германии рационализма, она находила огромный от-
клик в умах и сердцах его коллег по философскому цеху и всего немецкого
студенчества. Но как только она отвернулась от Логики и Разума и обра-
тилась к Воле и Вере на этапе философии мифиологии и откровения, так
рано засиявшая на философском небосклоне звезда Шеллинга закатилась
и потухла навеки.
Отвергнутая в Германии философия позднего Шеллинга нашла свою
благоприятную почву и пустила свои ростки в России. Как известно,
вплоть до конца XIX в. властителем русских дум был именно поздний
Шеллинг, который существенным образом повлиял на становление само-
бытного русского философствования. Существовало даже самостоятельное
философское направление — русское шеллингианство. Многие русские
философы, ученые, поэты и писатели, которые, как правило, получали свое
образование в просвещенной Европе и в частности в Германии, слушали
68 Шеллинг Ф. Философия откровения. T. 1. СПб.: Наука, 2000. С. 176.
69 Natura necessaria — необходимая природа (лат.).
70 Шеллинг Ф. Философия откровения. T. 2. СПб.: Наука, 2002. С. 388.
450 Шеллинга. Первыми его русскими слушателями были врачи Д. М. Вел-
ланский и М. Г. Павлов, филолог и философ А. И. Галич, позднее — по-
« эты Ап. Григорьев и Ф. Тютчев, писатель А. И. Тургенев, философ и поэт
Вл. Соловьев. Широко известен Московский кружок любомудров, объе-
о динявший молодых шеллингианцев. В него входили: В. Ф. Одоевский,
Д. В. Веневитинов, И. В. Киреевский, С. П. Шевырев, М. П. Погодин,
g А. С. Хомяков и др. Под влиянием Шеллинга складывалось мировоззрение
| П. Я. Чаадаева, Н. В. Станкевича.
§ Для современных историков философии Шеллинг представляет инте-
| рес прежде всего своим поздним творчеством, завершившимся «Филосо-
g фией мифологии» и «Философией откровения». Работу Шеллинга «Веде-
| ние в философию мифологии», представляющую собой самостоятельный
| курс из десяти лекций, можно рассматривать как первый европейский
ч опыт по реконструкции истории мифологии как науки и философской ин-
терпретации мифологии как формы мышления.
| 9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
Первая значительная публикация Георга Фридриха Вильгельма Гегеля
(1770-1831) называлась «Различие между системами философии Фихте и
Шеллинга» (1801). В этой работе он подверг критике субъективизм Фихте
и встал на сторону Шеллинга, последователем которого он считал себя на
протяжении всего первого периода — йенского — своего философского
творчества (1801-1807). К этому же периоду относится и ставшая ныне
классическим философским трудом книга Гегеля «Феноменология духа»
(1807), в которой он впервые изложил свою оригинальную философскую
систему. Общепризнанным считается, что эта работа является ключом к
тайне всей гегелевской философии. Второй — нюрнбергский — период
(1808-1816) в деятельности Гегеля был ознаменован публикацией двух
томов его трехтомного главного философского труда «Наука логики».
Третий — гейдельбергский — период (1816-1818) примечателен публика-
цией Гегелем своей новой, итоговой версии философской системы в трех-
томном труде «Энциклопедия философских наук» (1817), в котором осно-
вательно изложена вся система его философии. И, наконец, четвертый —
берлинский — период (1818-1831), в который Гегель в основном дораба-
тывал и перерабатывал свои прежние фундаментальные труцы. Из новых
значимых публикаций можно назвать «Философию права» (1826). Уже по-
сле внезапной смерти философа в 1831 г. благодаря усилиям его учеников
были опубликованы его такие значительные философские труды, как:
«Лекции по эстетике», «Лекции по истории философии» (3 тома), «Лек-
ции по философии истории», «Лекции по философии религии» и др.
Философская система Гегеля была продуктом великого ума. Как отме-
чал ее творец, она — итог всего сделанного ранее метафизической мыс-
лью. Если не считать Аристотеля, то никогда ни до, ни после Гегеля ум
человеческий не задавался такой грандиозной задачей — свести все факты
451
жизни к одному общему началу. Философия Гегеля — это энциклопедия
всех наук, стройная система, в которой нашла себе место вся совокуп-
ность человеческих знаний. Его система — не синтез знаний, а синтез
жизни вообще. Гегель создал новый мир, мир, где всё стройно, законосо-
образно, логически необходимо. Его система не объясняет в действитель-
ности ни одного закона или явления природы, а только законы, логику
мысли. Вся она построена на понятии Абсолюта и представляет историю
его развития. Этот Абсолют — разум, стремящийся к самопознанию. Дея-
тельность гегелевского разума безлична, это чисто логический процесс
развития идеи.
9.3.1. «Феноменология духа» — ключ к тайне
гегелевской философии
Чтобы понять грандиозную, величественную систему Гегеля, следует
начинать знакомство с его философией с «Феноменологии духа». Хотя эта
работа задумывалась философом изначально как изложение всей его сис-
темы, всё же позже основательно и всесторонне разработав и изложив ее
во всей полноте в «Энциклопедии философских наук», «Феноменология ду-
ха» оказалась лишь одной из частей его фундаментальной философской
системы, а именно: она вошла в качестве второго раздела в триаду субъек-
тивного духа как о учения о познавательном развитии души. Но это об-
стоятельство ничуть не умаляет достоинство и значимость данного класси-
ческого философского труда, ибо «Феноменология духа» — это ключ ко
всей философской системе Гегеля. Предмет «Феноменологии духа» — ре-
конструкция поступательного шествия сознания от самой низшей его фор-
мы — чувственной достоверности до абсолютного знания. Сам философ
понимал феноменологию как историю последовательных этапов освобож-
дения мышления от всевозможных притязаний чувственности. «В „Фено-
менологии духа“, — как отмечал сам автор, — я представил сознание в его
поступательном движении от первой непосредственной противоположно-
сти между ним и предметом до абсолютного знания. Этот путь проходит
через все формы отношения сознания к объекту и имеет своим результа-
том понятие науки»11.
Гегель, как и Декарт, пытается найти абсолютно достоверное, опреде-
ляющее смысл всего сущего. И в этом смысле философия призвана быть
формой абсолютной науки как абсолютной достоверности знания. Такой
подлинной наукой, способной обеспечить абсолютно достоверное знание
относительно наивысшего смысла сущего, может быть Логика с большой
буквы, которую следует понимать как систему чистого разума, как царст-
во чистой мысли. «Это царство, — подчеркивает Гегель, — есть истина,
какова она без покровов, в себе и для себя самой... В качестве науки истина
есть чисто развивающееся самосознание и имеет образ самости, [что вы-
ражается в том], что в себе и для себя сущее есть осознанное понятие,
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
71 Гегель Г. Наука логики (В 3 т.). Т. 1. М.: Мысль, 1970. С. 101.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
452 а понятие как таковое, есть в себе и для себя сущее. Это объективное
мышление и есть содержание чистой науки»72. Последняя же предполага-
ет освобождение от противоположности сознания и его предмета, в ре-
зультате которого образуется абсолютное знание. Лишь в абсолютном
знании, по словам Гегеля, «полностью преодолевается разрыв между
предметом и достоверностью самого себя»73. В этом смысле абсолютное
знание есть истина всех способов сознания.
Стало быть, для поиска абсолютно достоверного необходима целая
метафизика абсолютного знания. Таковой, по Гегелю, может быть прежде
всего философия духа, имеющего смысл абсолютно разумной воли. Созда-
вая науку об опыте сознания, т. е. феноменологию, Гегель выдвигает на
первый план присущую новоевропейской метафизике познания тенденцию
освобождения знания от зависимости со стороны вещей как таковых, чтобы
утвердить тем самым абсолютность субъекта и его сознания, практически
действующего и теоретически мыслящего субъекта, поскольку тем самым
достигается реальная свобода именно метафизического познания.
«Феноменология духа» как раз и призвана прояснить этот фундамен-
тальный в указанном смысле вопрос. Это есть вопрос о том, что движение к
абсолютному знанию предполагает прохождение последовательных эта-
пов освобождения знания от зависимости со стороны объектов, начиная с
достоверности знания на уровне чувственного и заканчивая абсолютным
духом, ничем не обусловленным само-осознаванием разума в его чистейшей
форме, т. е. абсолютным духом, который и есть в самом предельном смысле
истина. Когда сознание достигает своего собственного понятия, тогда оно
освобождается от всякой чувственности и становится самосознанием, неза-
висимым ни от чего внешнего ему. Через опыт преодоления чувственной
достоверности сознание становится самосознанием.
Таким образом, гегелевская феноменология раскрывает природу аб-
солютного знания, которое достигается в процессе освобождения субъекта
и его знания от зависимости со стороны объектов. А это значит, что сис-
тема абсолютного знания есть полное самопроявление духа. И если это
так, тогда неизбежно возникает вопрос относительно того, каким образом
дух в своем последовательном и поступательном самопроявлении дости-
гает абсолютного субъекта. Освещение этого вопроса и составляет основ-
ное содержание «Феноменологии духа». А суть гегелевской феноменоло-
гии как науки об опыте сознания вкратце можно выразить так: Последо-
вательные этапы проявления духа в его поступательном движении к аб-
солютной достоверности самосознания.
В своем восхождении к абсолютному знанию Дух проходит следую-
щие основные этапы на феноменологическом пути: 1. Сознание, которое
разворачивается на трех последовательных уровнях: а) чувственной дос-
товерности; б) восприятия; в) рассудка. 2. Самосознание, достигающее
72 Гегель Г. Наука логики (В 3 т.). Т. 1. М.: Мысль, 1970. С. 103.
73 Там же. С. 102.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
полного знания о себе только через последующие стадии: а) стоицизма, 453
представляющего собой свободу сознания; б) скептицизма, преобра-
зующего отрешенность от мира в установку отрицания мира; в) несча-
стного, или раздвоенного сознания, ищущего свою цель и живущего ис-
ключительно в потустороннем мире, но всецело обращено к другому.
3. Разум, который проходит три феноменологических этапа: а) разум, со-
зерцающий природу; б) действующий разум; в) разум, делающий созна-
ние Духом. 4. Дух, познающий себя, проходит через три феноменологи-
ческие ступени: а) дух в себе как нравственность; б) дух, отчужденный
от себя как образованность; в) дух, достигший собственной достоверности
как моральность. 5. Религия как несовершенное самосознание Абсолюта
в форме представления. 6. Абсолютное знание как знание, постигающее
в понятии, преодолевает познание религии в форме представления в
чистом понятии.
Таким образом, основной тезис Гегеля состоит в том, что любое соз-
нание представляет собой самосознание; в свою очередь самосознание
раскрывается через разум, и, наконец, в полной мере разум реализует себя
через Дух, который через религию достигает своей вершины в абсолют-
ном знании.
Свою «Феноменологию духа» Гегель назвал наукой об опыте сознания:
наука означает демонстрацию такого опыта, в котором бытие как сознание
становится абсолютным знанием, тогда как феноменология — это путь
самой философии как науки о являющемся знании к системе абсолютного
знания. Если дух соответствует сознанию, то феноменология раскрывает
опыт сознания как являющегося знания. Она изображает сознание, осво-
бождающее себя от всего внешнего, чувственно-предметного, дабы всту-
пить в сферу «чистых сущностей».
9.3.2. Система философии Г. Ф. В. Гегеля
Понимаемая таким образом, «Феноменология духа» оказывается свое-
образным «введением в философию», «введением в систему», пропедевти-
кой к гегелевской философии в целом. Определив предварительно филосо-
фию как «мыслящее рассмотрение предметов»74 75, Гегель затем уточняет,
что «философия должна сделать предметом мышления само мышление...,
оно само порождает и дает себе свой предмет»15. Таким предметом, по-
рождаемым мышлением, оказывается у Гегеля абсолютная идея. Она со-
ставляет основу бытия и обнаруживает себя как «простота самотождест-
венного мышления и вместе с тем как деятельность, состоящая в том, что
мышление противопоставляет себя себе самому для того, чтобы быть для
себя и в этом другом все же быть лишь у себя самого»76. Основным меха-
низмом ее развития оказывается у Гегеля знаменитый принцип триады,
74 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 85.
75 Там же. С. 102-103.
76 Там же. С. 103.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
454 формальную структуру которого образуют тезис, антитезис и синтез.
Сообразно этому принципу идея развивается, выступая вначале в виде
чистых логических сущностей, затем в форме инобытия идеи, или приро-
ды, и, наконец, в различных формах конкретного духа. Соответственно
философская система состоит из трех частей: логики как науки об идее в
себе и для себя; философии природы как науки об идее в ее инобытии и
философии духа как науки об идее, возвращающейся в самое себя из сво-
его инобытия. В свою очередь каждая из этих частей в соответствии с
принципом триады делится на следующие три части и т. д. Этими частями
обусловлена структура философской системы Гегеля.
9.З.2.1. Наука логики
Переход Гегеля от того философского учения, которое было первона-
чально представлено в «Феноменологии духа» к его всесторонне разрабо-
танной и логически завершенной системе, как она предстала в «Энцикло-
педии философских наук», стал возможным благодаря разработке им логи-
ки как фундаментальной философской науки, своего рода метафизики.
При этом он исходит из того, что «так как в размышлении обнаруживается
истинная природа вещей в той мере, в которой это мышление есть моя
деятельность, то это истинная природа есть вместе с тем порождение мое-
го духа, и именно порождение это духа как мыслящего субъекта»77. Стало
быть, по Гегелю, логические мысли представляют собой сущую основу
всей действительности и в этом смысле он именует их объективными
мыслями. Понимая таким образом, «логика совпадает... с метафизикой —
наукой о вещах, постигаемых в мыслях, за которыми признается, что они
выражают существенное в вещах»78. Метафизическая, онтологическая ос-
нова логики обусловливает ее первичность по отношению к другим фило-
софским наукам — философии природы и философии духа, которые яв-
ляются как бы прикладной логикой, поскольку последняя «есть животво-
рящая душа... всеживотворящий дух всех наук»79. Такая онтологизация,
метафизация логики придает всей философской системе Гегеля панлоги-
ческий характер.
Предмет самой логики — это истинный метод философской науки,
понимаемый как метод осознания формы внутреннего самодвижения со-
держания самой логики. Образчиком этого метода применительно к соз-
нанию как раз и служит «Феноменология духа».
Логика занимает ключевое место в системе Гегеля, ибо ее предметом яв-
ляется мышление как «основание всего», чистая идея, сама абсолютная идея
как система саморазвивающихся понятий, составляющая основу всей дейст-
вительности. Логика как саморазвитие понятий разделяется на три части:
1) учение о бытии; 2) учение о сущности; 3) учение о понятии. Каждое из
них в свою очередь разделяется по принципу триадичности.
77 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. T. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 120.
78 Там же. С. 120.
79 Там же. С. 124,125.
Учение о бытии
455
Учение о бытии начинается с характеристики самых абстрактных ка-
тегорий бытия, образующих его три формы, ступени: качество, количест-
во, мера. Первая ступень — качество как тождественная с бытием оп-
ределенность, так что нечто перестает быть тем, что оно есть, когда оно
теряет свое качество, начинается с категории чистое бытие. Последнее,
по словам Гегеля, «образует начало, потому что в одно и то же время есть
и чистая мысль, и неопределенная простая непосредственность»80. Стало
быть, мы начинаем мыслить, не имея ничего, кроме первой чистой мысли
в ее чистой наипервейшей неопределенности, т. е. чистое бытие лишено
всяких определений, есть чистая отвлеченность, чистая мысль и в этом
смысле есть ничто, невыразимое. Иными словами, мы знаем о чистом бытии
только то, что оно есть, непосредственно оно никак не определено, нераз-
личено в самом себе, тожественно с самим собой, совершенная пустота.
И потому, по словам Гегеля, «чистое бытие й чистое ничто есть... одно
и то же»81 82.
Следующим за категориями чистое бытие и ничто понятием, харак-
теризующим становление качества, является категория становление. Если
мы мыслим чистое бытие, лишенное всяких определений, то мы мыслим и
нечто, что не есть ничто. Чисто мышление не есть истинное. Мышление —
это всегда движение и как таковое оно проявляется в становлении, кото-
рое предполагает непрерывный переход от бытия к небытию и наоборот.
Вещи еще нет, когда она начинается, но в начале содержится не только ее
ничто, но также и ее бытие. Стало быть, становление есть единство бы-
тия и ничто, переход бытия в ничто и ничто — в бытие. Если бытие и ни-
что — суть пустые абстракции, то становление, напротив, есть первая
конкретная мысль, и, следовательно, первое понятие о бытии, состоящем в
том, что оно есть становление. А потому становление есть первое подлин-
ное определение мысли.
Становление как «безудержное движение», «беспокойство внутри се-
бя», преодолевает, упраздняет себя, в силу чего оно расщепляется на кате-
гории уничтожение и возникновение, из которых затем порождается кате-
гория наличного бытия, т. е. более конкретное, определенное бытие. На-
личное бытие как результат становления, есть единство бытия и ничто, в
котором исчезла их непосредственность. Результат этого исчезновения —
не пустое ничто, а тождественное с отрицанием бытие, которое Гегель и
именует наличным бытием. Последнее есть ставшее, оно суть бытие,
имеющее определенность, которая «есть непосредственная, или сущая
определенность, есть качество»32. Качество, по Гегелю, есть по существу
лишь категория конечного, которая находит свое подлинное место лишь в
царстве природы, а не в мире духа.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
80 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 217.
81 Гегель Г. Наука логики. Т. 1. С. 140.
82 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. С. 228.
456 Качество как сущая определенность есть реальность. Будучи не абст-
рактным ничто, а неким наличным бытием и нечто оно есть инобытие.
* Но так как инобытие хотя и есть собственное определение качества, но всё
•е же отлично от него, то качество есть бытие-для-другого. Граница качест-
5 ва, тождественная с бытием-для-другого, есть количество. Если качество
| есть первая, непосредственная определенность, то количество — опреде-
g ленность, ставшая безразличной для бытия. Количество — это качествен-
§ ная определенность, которая достигла в себе и для себя определенного
s бытия, перешла, таким образом, в определенность как снятую. Стало
® быть, количество есть не что иное, как снятое качество и оно суть «чистое
i бытие, в котором определенность положена не как тождественная с самим
§ бытием, а как снятая, или безразразличная»*3. То есть в отличие от каче-
я ства количество есть такое определение, к изменению которого вещь от-
<S носится безразлично.
g Если снятое качество — это количество, то их синтез Гегель обознача-
с. ет категорией мера, которая есть полагание единства качества и количе-
g ства, «качественно определенное количество»83 84 85 86. И как единство качества
g и количества мера есть завершенное бытие. Выхождение меры за пределы
u своей качественной определенности приводит к безмерности, в которой
мера также приходит к самой себе. То есть в результате устанавливается
не какая-то безмерность, а новая мера как единство нового качества и со-
ответствующего ему количества. В бесконечном переходе от одной меры к
другой образуется, по словам Гегеля, «подвергшееся отрицанию в своих
определениях и вообще снятое бытие, которое есть сущность»*5.
Учение о сущности
Именно мера открывает путь к сущности. Это становится возможным
в силу того, что в процессе перехода от одной меры к другой стирается
различие между качественным и количественным определениями, проис-
ходит разложение меры, в которой положена абсолютная неразличен-
ность. По Гегелю, эта «абсолютная неразличенность есть последнее опре-
деление бытия, прежде чем бытие становится сущностью»*6. Стало быть,
категории сущности снимают собой категории бытия.
Отличие сущности от бытия составляет рефлексия, которая и есть от-
личительное определение самой сущности. Когда речь идет о сущности,
то бытие отличается от нее как непосредственное и рассматривается по
отношению к ней как видимость, которая есть не ничто, а бытие как сня-
тое. В этом смысле Гегель рассматривает сущность как прошедшее бытие.
Непосредственное бытие вещей здесь представляет собой завесу, за кото-
рой скрывается сущность. Когда говорят, что все вещи имеют сущность, то
этим по сути высказывается, что они по истине не то, чем они представляют
83 Гггель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. С. 242.
84 Там же. С. 257.
85 Там же. С. 262.
86 Гегель Г. Наука логики. Т. 1. С. 480.
457
непосредственно. Истина бытия — это сущность, т. е. снятое бытие, соот-
ношения бытия с самим собой, в себя погруженное и внутри себя рефлек-
тирующее бытие.
Учение о сущности делится на три раздела: 1) собственно сущность
как рефлексия в самой себе; 2) явление как проецированная на бытие сущ-
ность; 3) действительность как единство сущности и явления-.
Сущность как чистая рефлексия, рефлектированное отношение, есть
отношение с собой, тождество с собой. Гегель выделяет два вида тожде-
ства: абстрактное (формальное), исключающее всякое различие и кон-
кретное, включающее в себе момент различия. Различие, доведенное до
предела, есть противоположность, а единство противоположностей обра-
зует противоречие. «Противоречие — вот что на деле движет миром»87 88 —
заявляет Гегель. Но противоречием дело не может закончиться, противо-
речие «снимает себя само через себя». Ближайшим результатом положен-
ной как противоречие противоположности выступает основание, которое
содержит в себе как снятые тождество и различие. С этой точки зрения
основание есть единство тождества и различия и в самой себе сущая сущ-
ность. Но вместе с тем оно есть различение самого себя от самого себя,
т. е. снятие самого себя. Результатом этого «снятия», отрицания является
существование. Стало быть, основание состоит лишь в том, что снимает
себя и переводит себя в существование. А единство основание и сущест-
вования есть вещь. Вещь же как существенное существование, снимаю-
щее себя в самом себе, есть явление.
Если учение о бытии содержит первое положение: бытие есть сущ-
ность, а положение: сущность есть бытие — составляет содержание
первого раздела учения о сущности, то положение: «Сущность должна
являть себя»** — составляет второй раздел учения о сущности. Гегель так
определяет явление: «Явление — это то, что вещь есть в себе, или ее исти-
на»89, а потому оно прежде всего сущность в ее существовании. Сущность
наличествует в нем непосредственно, а существование в нем рефлектиро-
вано и как рефлектированное существование явление более высокая исти-
на, ибо оно существенное существование, тогда как непосредственное су-
ществование — это лишенное сущности явление.
Познавая предметный мир как явление, мы познаем вместе с тем сущ-
ность, которая не остается скрытой за явлением, она себя манифестирует.
Познание сущности является процессом, который отправляется от бытия и
возвращается снова к бытию. Однако конечный пункт не может быть на-
чальным пунктом, ибо познание обогатилось постижением основания ве-
щи. Основание превращается в явление. Вещь перешла в существование.
По Гегелю, сущность, достигшая непосредственности, есть ближайшим
образом существование, а как неразличенное единство сущности с ее непо-
средственностью она есть существующее или вещь. Стало быть, сущность
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
87 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. С. 280.
88 Гегель Г. Наука логики. Т. 2. С. 111.
89 Там же. С. 112. (
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
458 перешла в существование, т. е. существование можно назвать проявлением
сущности, если под явлением понимать проявление сущности. Ставшее
непосредственным единство сущности и существования, сущности и яв-
ления Гегель определяет как действительность.
Рассмотрению действительности философ отводит весь третий раз-
дел учения о сущности. Обсуждение этой категории разворачивается в
контексте таких категорий, как возможность, необходимость и случай-
ность. Первый ракурс исследования категории действительность осуще-
ствляется Гегелем в плоскости категории возможность. «Как тождество
вообще действительность — рассуждает философ, — есть прежде всего
возможность, есть рефлексия-в-самое себя, которая положена как проти-
востоящая конкретному единству действительного, как абстрактная и
несущественная существенность. Возможность есть то, что существенно
для действительности, но существенно таким образом, что есть вместе с
тем только возможность»90. Возможность превращается в действитель-
ность потому, что сама действительность нашла в себе конкретную воз-
можность. «Что действительно, то возможно»91 92 — утверждает Гегель.
Эта возможность есть рефлектированная в себе действительность. Такая
рефлектированность придает возможности формальный характер. В свете
формальной возможности возможно всё, что не противоречит себе.
Формальная возможность рассматривается как отринутая от действитель-
ности и поэтому она по существу равна невозможности, поскольку любой
формальной возможности можно противопоставить бесчисленное множе-
ство других формальных возможностей, прямо исключающих ее.
Наряду с формальной возможностью Гегель выделяет реальную, которую
он определяет как в-себе-бытие реальной действительности, содержа-
тельное в-себе-бытие. Реальная возможность сама есть непосредственное
существование, она является совокупной полнотой условий, из которых
познается возможность мыслимой вещи. Реальная возможность как бы
коренится в самой действительности и не имеет противостоящей себе
другой реальной возможности, ибо она реальна, она сама есть также и
действительность.
Что касается необходимости, то она выступает как реальная или от-
носительная и абсолютная. Относительная она потому, что исходит из
случайного. Ввиду этого реально необходимое есть какая-то ограниченная
действительность, которая из-за этой ограниченности есть в другом отно-
шении лишь случайное. Стало быть, заключает Гегель, «реальная необхо-
димость в себе есть на самом деле также случайность» . Реальная необ-
ходимость есть отрицание реальной возможности.
Лишь рассматриваемый в целом мир выступает как самоопределяю-
щийся и потому должен быть понят как абсолютная необходимость. По-
следнюю Гегель определяет как «простое тождество бытия с самим
90 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. T. 1. С. 315.
91 Гегель Г. Наука логики. T. 2. С. 188.
92 Там же. С. 197.
459
собой в своем отрицании или в сущности»93. А это значит, абсолютная
необходимость — это бытие, которое в сущности соотносится с собой.
Она — простая непосредственность, или чисто бытие, простая рефлек-
сия-в-себя или чистая сущность. Всецело необходимое есть лишь по-
тому, что оно есть, оно не имеет ни условия, ни основания. Таким обра-
зом, заключает Гегель, абсолютная необходимость — «это рефлексия или
форма абсолютного, единство бытия и сущности, простая непосредст-
венность»94.
Учение о понятии
Категория необходимости как тождественная с собой, но полная со-
держания сущность, развертывается дальше и находит свое выражение в
понятии, которое определяется Гегелем как «истина бытия и сущно-
сти»95. Переход к понятию трактуется Гегелем одновременно как то, что
бытие и сущность «возвратились» в понятие «как в свое основание».
Самодвижению понятию Гегель посвятил третью, заключительную
часть «Науки логики». Если первые два раздела «Науки логики» составляли
объективную логику, то с возникновением понятия совершается переход к
логике субъективной. Учение о понятии развертывается в следующую
триадическую структуру: 1) учение о субъективном, или формальном, по-
нятии; 2)\ учение о понятии как определенном к непосредственности, или
учение об объективности; 3) учение об идее как единстве понятия и объ-
ективности.
В свою очередь субъективное понятие имеет свою триаду: понятие
как таковое, суждение, умозаключение. Фактически в учении о субъек-
тивном речь идет о тех логических формах мышления, которые образуют
предмет формальной логики.
Второй отдел учения о понятии описывает процесс нарастания объек-
тивности мысли. Переход от субъективности к объективности, от субъек-
тивного понятия к объекту состоит в том, что логические формы мышле-
ния обретают подлинную содержательность в ходе их направленности на
объективную реальность. Гегель различает три формы объективности:
1) механизм, 2) химизм 3) телеологизм. Однако по сути эти три формы
объективной реальности — чисто духовные формы, это категории бытия,
определенные понятием. «Объективность, — по словам Гегеля, — имеет
имманентно внутри себя понятие»96.
Согласно философу, механизм как первая форма объективности есть
та категория, которая раньше всего представляется рефлексии при рас-
смотрении предметного мира.
В отличие от механизма, характеризующего объект чисто внешне, не-
определенно, безразлично, как агрегат, химизм имеет дело с химическим
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
93 Гегель Г. Наука логики. Т. 2. С. 199.
94 Там же. С. 200.
95 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. С. 338.
96 Гегель Г. Наука логики. Т. 3. С. 159.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
460 объектом, природе которого свойственна определенность и, стало быть,
соотношение с другим. Общее в механизме и химизме Гегель усматривает
в том, что они оба суть лишь в себе существующее понятие и в этом
смысле они противопоставляются телеологизму, который рассматривается
как для себя существующее понятие. Цель определяется Гегелем как «по-
нятие, вступившее посредством отрицания непосредственной объективно-
сти в свободное существование». Она — суть субъективная цель, стало
быть, и для цели предполагаемый ею объект есть лишь идеальная, «ни-
чтожная» в себе реальность.
Целесообразность проявляется прежде всего как рассудок, внешним
образом определяющий многообразие объектов через некоторое в себе и
для себя сущее единство, так что безразличные определенности объектов,
характерные для механизма, становятся в телеологии существенными.
От телеологии понятие восходит к идее. Согласно Гегелю, развитие
цели в идею проходит три ступени: 1) ступень субъективной цели; 2) сту-
пень осуществляющейся цели; 3) ступень осуществленной цели. Послед-
няя, т. е. реализованная цель понимается Гегелем как положенное единст-
во субъективного и объективного. В процессе реализации цели снимается
односторонняя субъективность и видимость наличия противостоящей ей
объективной самостоятельности. То есть объективность здесь есть как бы
покров, под которым скрывается понятие. Стало быть, этим процессом
положено в себе сущее единство субъективного и объективного. Это для
себя сущее единство философ именует идеей.
Разделом об идее завершается учение о понятии. «Идея, — так ее оп-
ределяет Гегель, — есть истина в себе и для себя, абсолютное единство
понятия и объективности»9*. Идея есть истина, поскольку она состоит в
соответствии объективности понятию, а не в соответствии внешних пред-
метов человеческим представлениям. Всё действительное есть идея и об-
ладает истинностью в силу и посредством идеи. Говоря об истине, Гегель
различал так называемую истину формальную, понимаемую им как знание
о том, как нечто существует, и истину реальную как соответствие объек-
тивности понятию.
Идея как процесс проходит в своем развитии три ступени: 1) жизнь
как первая форма идеи в ее непосредственности; 2) познание как форма
опосредствования или различенности идеи; 3) абсолютная идея как третья
форма идеи, явившаяся результатом восстановления в процессе познания
обогащенного различием единства.
«Непосредственная идея есть жизнь» — утверждает Гегель. И со сто-
роны своей непосредственности жизнь есть единичное живое существо,
проходящее через три процесса: 1) процесс живого существа, имеющий
форму триады: чувствительность, раздражимость и воспроизведение;
2) процесс борьбы с неорганической природой, результатом которого является 97 98
97 Гггелъ Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. С. 392.
98 Там же. С. 399.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
покорение живым существом неорганической природы; 3) процесс рода, 401
выражающийся, с одной стороны, в порождении живым индивидуумом
своего потомства, а с другой — в умирании каждого живого существа. По
словам Гегеля, «живое существо умирает потому, что оно есть противоре-
чие: в себе оно есть всеобщее, род, и, однако, непосредственно оно суще-
ствует лишь как единичное»99 100.
Благодаря процессу жизни преодолевается непосредственность, в ко-
торой еще заключена идея как жизнь. В результате идея жизни освобожда-
ется от непосредственности вообще и приходит к себе, к своей истине. Уг-
лубившееся в себе понятие жизни есть переход к процессу познания.
Если жизнь, по Гегелю, есть непосредственная идея, т. е. идея как ее
еще не реализованное в себе самом понятие, то в своем суждении идея
есть познание вообще. В познании снимается односторонность субъектив-
ности и объективности. Это процесс «снятия» распадается на двоякое
стремление разума: первое стремление есть стремление знания к истине,
познание как таковое, т. е. теоретическая деятельность идеи. Второе
стремление разума — стремление добра к своему осуществлению, воля,
т. е. практическая деятельность. А единство, тождество теоретической и
практической идеи Гегель называет абсолютной идеей.
«Абсолютная идея, — по словам Гегеля, — есть бытие, непреходящая
жизнь, знающая себя истина и вся истина»™0. Абсолютная идея есть
единственный предмет и содержание философии. Так как в ней содержит-
ся любая определенность и ее сущность состоит в возвращении к себе че-
рез свое самоопределение, то она имеет разные формообразования, позна-
ние которых и является задачей философии. Наличное бытие абсолютной
идеи представляют природа и дух, а искусство и религия суть ее разные
способы самопостижения. Но наивысший способ самопостижения абсо-
лютной идеи — это философия, потому что она постигает себя в поняти-
ях. Именно в философии как в сфере чистой мысли достигается самопо-
знание абсолютной идеи.
Сама абсолютная идея имеет своим содержанием чистое понятие,
точнее, его движение, которое есть, по Гегелю, всеобщая абсолютная
деятельность, само себя определяющее и само себя реализующее движе-
ние. И нечто может быть постигнуто в понятии и познано в своей истине
лишь тогда, когда оно полностью подчинено методу, который возникает
как «само себя знающее понятие, имеющее своим предметом себя как
столь же субъективное, сколь и объективное абсолютное»101. Стало быть, в
качестве метода Гегель рассматривает лишь движение самого понятия.
Наука логики завершается тем, что понятие постигает самое себя как чис-
тую идею, для которой идея есть ее предмет. Свобода идеи состоит в том,
что она, по словам Гегеля, «в своей абсолютной истине решается свобод-
но произвести из себя момент... инобытия, непосредственную идею как
99 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. С. 408.
100 Гегель Г. Наука логики. Т. 3. С. 288.
101 Там же. Т. 3. С. 290.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
462 свою видимость, решается из самое себя свободно отпустить себя в ка-
честве природы»102.
Таким образом, Гегель возвращается к понятию идеи, с которого он
начинал. Но вместе с тем это возвращение назад есть и движение вперед.
Он начал с бытия, абстрактного бытия и пришел в конце к идее как бы-
тию. Но эта идея, обладающая бытием, есть природа. Так Гегель соверша-
ет переход от «Науки логики» к «Философии природы».
93.2.2. Философия природы
Философия природы — одно из самых слабых звеньев в длинной цепи
философских построений Гегеля. В ней философ оказался наименее ори-
гинальным, он следует здесь по сути общей схеме учения Шеллинга, но
поскольку он недостаточно был знаком с современным ему естествозна-
нием, то он еще более произволен в своих выводах, еще более злоупотреб-
ляет неоправданными построениями, чем его предшественник. Став за-
ложником своей системы и в угоду ей, Гегель был вынужден на протяже-
нии всей философии природы вести борьбу с не угодными для него, но
твердо установленными в науках фактами, то жертвуя ими, то фальсифи-
цируя. Сразу замечу, что в его системе философии природы содержится
ряд любопытных парадоксов. Один из них состоит в том, что природа, по-
нятая как иерархическая система, на деле не эволюционирует, ибо ее фор-
мы остаются неизменными. Эволюционирует лишь дух, стоящий за этими
формами. Метаморфозе подвергается только понятие и как исключение
индивидуальность в живой природе. Именно потому Гегель именует при-
роду как инобытие идеи «окаменевшим духом».
Переход к природе у Гегеля совершается посредством отчуждения
идеи от самой себя. Природа понимается как отпадение идеи от себя, ибо
идея во внешней форме неадекватна самой себе. «Природа, — дает опре-
деление философ, — есть идея в форме инобытия»103. Так как идея, про-
должает дальше Гегель, существует как отрицание самой себя, как внеш-
няя себе, то природа не просто есть внешнее по отношению к этой идее, но
характер внешности составляет определение, в котором она существует
как природа. Как отчужденный от себя дух природа выглядит в философ-
ской системе Гегеля как чужеродное и нежелательное тело. В природе
повсюду есть нечто чуждое духу, какая-то особая своеобразность, которая
не поддается выведению, остается необъяснимым фактом. А потому при-
рода принижена в противовес духу. Единственную положительную черту
природы Гегель находит в явлении жизни, так как в ней «проглядывает
понятие».
Философия природы, по словам Гегеля, «представляет собой пости-
гающее в понятиях рассмотрение природы... имеет своим предметом то
же всеобщее, но взятое для себя, и рассматривает это последнее в его
102 Гггель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 3. С. 424.
103 Тегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 2. Философия природы. М.: Мысль, 1975.
С. 25.
463
собственной, имманентной необходимости»™4. Это мыслительное рас-
смотрение природы должно постичь, каким образом природа есть в самой
себе процесс становления духом, процесс снятия своего инобытия. Оно
должно постичь, как на каждой ступени самой же природы наличествует
дух. Стало быть, по словам Гегеля, «образы природы суть только образы
понятия, но в стихии внешнего бытия, формы которого..., как ступени при-
роды, основаны в понятии»104 105. Поскольку природа суть идея в своем инобы-
тии, то и все формы этого инобытия Гегель выводит из понимания духа как
развивающейся идеи, так как в принципе они уже заложены в нем.
Гегель рассматривает природу как систему ступеней, каждая из кото-
рых необходимо вытекает из другой и является ближайшей истиной той,
из которой она проистекала. Причем здесь нет естественного процесса по-
рождения, а есть лишь порождение в лоне идеи, составляющей основание
природы. Характер развития природы Гегель представлял так: «Природа
есть в себе некое живое целое. Конкретное, ее восхождение по ступеням
развития состоит в том, что идея полагает себя... в том, что она выходит из
своей непосредственности и внешности, являющейся смертью (т. е. неор-
ганического состояния. — И. Ш.)9 и входит в самое себя, чтобы сначала
стать живым существом (т. е. порождает органический мир. — И. Ш.)9 а
затем снять также и эту определенную форму, в которой она есть лишь
жизнь, и породить себя к духовному существованию (т. е. порождает че-
ловеческий род. — И. Ш.)9 которое является истиной и конечной целью
природы и подлинной действительностью идеи»106.
Идея как природа проходит в своем развитии три следующие ступени:
на первой ступени в бесконечной разрозненности она выступает в форме
материи, идеальной системой которой является механика; 2) на второй
ступени идея являет себя как природная индивидуальность в форме физи-
ки; 3) и, наконец, на третьей ступени идея достигает своей субъективно-
сти, в которой изначальная разрозненность формы обретает идеальное
единство в форме органики. Именно механика, физика и органика образуют
ступени природного бытия. «Каждая ступень, отмечал Гегель, — представ-
ляет собой своеобразное царство природы, и все огни кажутся имеющими
самостоятельное существование; но последнее царство природы есть кон-
кретное единство всех предыдущих, как и вообще каждая последующая
ступень содержит в себе низшие ступени и вместе с тем противопоставляет
их себе как свою неорганическую природу»107. Дополнение одной ступени
другой представляет собой необходимость идеи и различие форм должно
пониматься как различие необходимое и определенное. Такая преемствен-
ность, включающая в высшую ступень в «снятом» виде низшие, позволила
Гегелю характеризовать животный организм как «микрокосм».
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
104 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т 2. Философия природы. М.: Мысль, 1975.
С. 14.
105 Там же. С. 578.
106 Там же. С. 39.
107 Там же. С. 43.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
464 Три части натурфилософии Гегеля занимаются «индивидуальностями»
материи, так как идея в природе существует только как единичное. Все эти
членения подчинены принципу восхождения от абстрактного к конкретно-
му, перехода от всеобщего через особенное к единичному. Механика изучает
универсальную телесность, внешнюю пространственность. Пространство
является основной категорией природы, природа пространственна. Оно —
первое, или непосредственное, определение природы, «абстрактная все-
общность ее вне-себя-бытия»108. Вторым определением природы является
время, которое подобно пространству есть «чистая форма чувственности,
или созерцания... оно есть бытие, которое, существуя, не существует и, не
существуя, существует, — оно есть созерцаемое становление»109.
В механике после построения пространства и времени и их синтеза в
виде движения развито учение о материи, тяжести и инерции. Заканчива-
ется она изложением воззрения на Солнечную систему, основанного на
теории тяготения. Тяготение Гегель определяет как «истинное и опреде-
ленное понятие материальной телесности, которое, реализуясь, возвыша-
ется до мдем»110.
В физике обсуждаются отдельные явления материального наличного
бытия. Физика выходит за рамки понятия механической массы и изучает
магнитные, электрические и химические процессы.
Третья часть — органика, или органическая физика — изучает процесс
рождения жизни. Главнейшим определением жизни является субъектив-
ность. Жизнь являет себя в трех царствах: минеральное, растительное и
животное. Органика начинается с изложения геологической жизни Земли.
«Геологическая природа, — по словам Гегеля, — ...есть только основа и
почва жизни»111. Далее органическая физика развивает противоположность
между растительными и животными царствами и обсуждает формирование,
питание и размножение как три основные формы животного процесса.
В отличие от растительного царства, которому присуща абстрактная и
формальная индивидуальная субъективность, поскольку она непосредст-
венно тождественна с объективностью, с системой расчлененности, жи-
вотное царство «есть... развертывающееся в пространстве и времени по-
нятие... Развернутым понятием жизни является животная природа: здесь
впервые наличествует подлинная жизненность»112. Животную природу Ге-
гель определяет как рефлектированную в самой себе самость единич-
ность, в самой себе сущая субъективная всеобщность. Будучи живой все-
общностью, животный организм рассматривается как родовой процесс, он
есть «микрокосм, приобретший бытие для себя, центр природы, в котором
вся неорганическая природа объединилась и идеализировалась»113.
108 Гггель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 2. Философия природы. М.: Мысль, 1975.
С. 44.
109 Там же. С. 52.
110 Там же. С. 88.
111 Там же. С. 363.
112 Там же. С. 365.
113 Там же. С. 467.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
В родовом процессе то, что является только живым, может погибнуть, 465
ибо как таковое оно не возвышается над природностью. Моменты родово-
го процесса, имея своей основой еще не субъективное всеобщее, еще не
единый субъект, распадаются и существуют в виде ряда отдельных про-
цессов, которые заканчиваются разными способами смерти живущего. По
мнению Гегеля, животное сохраняет себя, правда, живым по отношению к
своей неорганической природе и своему роду. Но последний как всеобщее
всё же под конец одерживает победу. Живое как единичное умирает от
привычки к жизни, умирает от того, что вживается в свое тело, в свою ре-
альность. Жизненность становится сама по себе чем-то всеобщим и в этой
всеобщности умирает жизненность, которая нуждается в противополож-
ности — смерти природного. Стало быть, вне-себя-бытие природы ока-
зывается снятым, и понятие, сущее в природе лишь в себе, стало тем са-
мым для себя. «Природа, — заключает Гегель, — перешла, таким образом,
в свою истину, в субъективность понятия, сама объективность которого
есть... конкретная всеобщность, так что положено понятие, которое об-
ладает соответствующей ему реальностью, понятием как своим наличным
бытие, т. е. положен дух... Над этой смертью природы, из этой мертвой
оболочки подымается более прекрасная природа, поднимается дух».
И хотя живое есть наивысший способ существования понятия в при-
роде, всё же в нем понятие бытийствует только в себе, потому что идея в
природе существует только как единичное. Последнее снимается смертью,
в результате чего рождается род, дух, сознание. Таким образом, идея при-
обретает существование в самостоятельном субъекте, который мыслит.
Теперь всеобщее имеет бытие для всеобщего, понятие имеет бытие для
себя. Это впервые проявляется в духе, в котором понятие делает себя
предметным, чем одновременно полагается существование понятия как
понятия.
Так Гегель осуществляет переход от естественного, природного к ду-
ху. В живом природа завешается и достигает умиротворенности, переходя
в высшее. «Дух, — делает вывод Гегель, — выходит, таким образом, из
природы. Цель природы — умертвить саму себя и прорвать свою кору не-
посредственности, чувственности, сжечь себя, как феникс, чтобы омоло-
дившись, выйти из этого внешнего бытия в виде духа. Природа стала для
себя другим, чтобы снова узнать себя, но уже в качестве идеи, и прими-
риться с самой собой»114 115.
Мощь свободного духа состоит в том, что он существует так же
до, как и после природы, а не только в качестве ее метафизической идеи.
Будучи целью природы, он предшествует ей, она вышла из него, но не
эмпирически, а так, что он, предпосылающий ее себе, уже всегда содер-
жится в ней. «Стало быть, — заключает Гегель, — дух, вначале сам выхо-
дящий из непосредственности, а затем абстрактно постигающий себя, хочет
114 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 2. Философия природы. М.: Мысль, 1975.
С. 576.
115 Там же. С. 578.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
466 освободить самого себя, образуя из себя природу; эта деятельность духа
есть философия»116.
Постигший себя дух познает себя также и в природе. Это примирение
духа с природой и действительностью, это освобождение от природы и ее
необходимости и образует понятие философии природы. Цель свой фило-
софии природы Гегель усматривал в том, чтобы «дать изображение приро-
ды..., найти в этом внешнем бытии лишь зеркало нас самих, увидеть в
природе свободное отражение духа, познать бога не в рассмотрении духа,
в этом его непосредственном наличном бытии»117.
9.3.23. Философия духа
Как отмечает Гегель, познание духа есть познание самой сущности
как духа. Трудность философского познания духа состоит в том, что при
этом имеют дело не с сравнительно абстрактной, простой логической иде-
ей, но с самой развитой конкретной формой, которую идея достигает в
своем собственном осуществлении. Постижение духа только тогда являет-
ся истинно философским, когда его понятие познается в его живом разви-
тии и осуществлении, т. е. именно тогда, когда дух понимается как ото-
бражение вечной идеи. Но познание своего понятия принадлежит самой
природе духа. А потому, «всякая деятельность духа есть... только пости-
жение им самого себя, и цель всякой истинной науки состоит только в том,
что дух во всем, что есть на небе и на земле, познает самого себя»118.
Дух познает самого себя из движимого им самим понятием, которое
для своего развития не нуждается ни в каком внешнем стимуле, ибо его
беспокойная, противоречивая природа побуждает его к самоосуществле-
нию, к его разворачиванию. И только в этом процессе самоосуществления
его понятия дух познается в его истинности, которая понимается как соот-
ветствие понятия его действительности. В своей непосредственности дух
еще не является истинным, поскольку он еще не преобразовал свою дей-
ствительность в действительность, сообразную со своим понятием. Стало
быть, заключает Гегель, «всё развитие духа есть не что иное, как возвы-
шение самого себя до своей истинности»119 120.
Как было показано выше, дух характеризуется Гегелем как высшая и
завершающая стадия развития абсолютной идеи, когда она «снимает»
предшествующую ступень своего природного инобытия. «Для нас, — от-
мечает Гегель, — дух имеет своей предпосылкой природу, он является ее
истиной... В этой истине природе исчезла, и дух обнаружился в ней как
идея, достигшая своего для-себя-бытия, — как идея, объект которой, так
как и ее субъект, есть понятие»™. Таким образом, действительный дух
имеет внешнюю природу своей ближайшей предпосылкой, подобно тому,
116 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 2. Философия природы. М.: Мысль, 1975.
С. 578.
117 Там же. С. 579.
118 Гегель Г Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977. С. 7.
1,9 Там же. С. 13.
120 Там же. С. 15.
467
как логическую идею он имеет своей первой предпосылкой. В качестве
отличительной определенности духа Гегель указывает на его идеальность,
имея в виду, что понятие духа есть результат «снятия» природы, внешно-
сти. И только через эту ассимиляцию внешнего дух становится духом. Эту
ассимиляцию, идеализацию вещей дух достигает в философском мышле-
нии. Посредством философского познания идеальная природа духа дости-
гает своей завершенной формы, дух возвышается до полностью пости-
гающей себя действительной идеи и тем самым до абсолютного духа.
Гегель особо подчеркивает, что происхождение духа из природы не
следует понимать так, будто природа есть нечто абсолютно непосредст-
венное, первое, изначально полагающее, тогда как дух, напротив, есть не-
что ею положенное. Скорее, наоборот, природа полагается духом, дух есть
абсолютно первое. «В себе-и-для-себя-сущий дух, — отмечает Гегель, —
не голый результат природы, но поистине свой собственный результат; он
сам порождает себя из тех предпосылок, которые он себе создает: из логи-
ческой идеи и внешней природы.»121 Отсюда очевидно, почему философ
утверждает, что «сущность духа..., субстанция духа есть свобода, т. е. не-
зависимость от некоего другого, отношение к самому себе»122. Стало быть,
дух имеет себя своим предметом, осуществленное понятие.
Но это свобода духа не есть только независимость от другого, но сво-
бода, достигнутая в другом. Она осуществляется не в бегстве от этого дру-
гого, но посредством преодоления его. Это отношение к другому для духа
необходимо, ибо через другое и через снятие этого другого он приходит к
оправданию себя, идеальности внешнего, идее, возвращающейся из своего
инобытия к себе самой.
Однако в своей непосредственности дух свободен только в себе, толь-
ко по своему понятию, но еще не в действительности. Действительная
свобода же духа, по Гегелю, порождается его деятельностью. Всё развитие
понятия духа философ характеризует как «самоосвобождение духа от всех
форм наличного бытия, не соответствующих его понятию»123 и преобразо-
вание этих форм в некоторую действительность, полностью соответст-
вующую понятию духа.
Дух в своем развитии проходит через три стадии существования: 1) на
первой стадии он выступает в форме отношения к самому себе, каковым
является субъективный дух; 2) на второй стадии — в форме реальности,
каковой оказывается объективный дух, существующий как порожденный
им мир, в котором свобода имеет место как наличная необходимость; 3) на
третьей стадии дух существует как «в себе и для себя сущее и вечно себя
порождающее единство объективности духа и его идеальности, или его
понятия, дух в его абсолютной истине»124. На этой стадии дух бытийству-
ет как абсолютный дух.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
121 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977. С. 23.
122 Там же. С. 25.
123 Там же. С. 26.
124 Там же. С. 32.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
468 К развитию своей реальности понятие духа продвигается с необходи-
мостью через преодоления противоречия со своей формой непосредствен-
ности. Через снятие этого противоречия дух впервые приходит к самому
себе и выступает как дух. Первоначально дух есть только дух в себе. Его
становление для себя осуществляется через обособление и определение
им себя, отнесение себя к другому. И до тех пор, пока дух находится в от-
ношении к самому себе как некоему другому, он является субъективный
духом, берущим свое начало из природы. И как только субъективный дух в
своей деятельности постичь себя в себе самом возводит себя до для-себя-
бытия, он становится объективным духом. А когда дух свою положенную
объективность «снимает» и мир отпускается духом на свободу, дух пости-
гает себя как непосредственно сущее. Это происходит на третьей ступени
духа, на точке зрения абсолютного духа.
Учение о субъективном духе
В своем развитии субъективный дух постигает себя как: 1) дух в себе,
или непосредственный; в этом смысле он есть душа, или природный дух,
который является предметом антропологии; 2) дух для себя, или опосред-
ствованный, понимаемый как тождественная рефлексия в себе, т. е. как
сознание, образующее предмет феноменологии духа; 3) себя в себе опреде-
ляющий дух как субъект для себя, составляющий предмет психологии.
Связь между этими формами субъективного духа Гегель выражает: «В ду-
ше пробуждается сознание; сознание полагает себя как разум, который
непосредственно пробудился, как себя знающий разум, освобождающий
себя посредством своей деятельности до степени объективности, до соз-
нания своего понятия»125.
Таким образом, три главные формы субъективного духа суть: 1) душа,
2) сознание, 3) дух как таковой, которым соответствуют такие разделы
науки, как антропология, феноменология и психология. Гегель начинает
рассмотрение субъективного духа с души, природного духа, ибо на этой
ступени своего развития дух еще пленен природой, еще связан со своей
телесностью. Эта основа человека и есть предмет антропологии.
На второй ступени душа посредством отрицания своей телесности
становится сознанием. Эта первая стадия для-себя-бытия духа еще обу-
словлена другим, из которого дух происходит. То есть дух здесь уже не
погружен более в природу, но рефлектирован в себя и отнесен к природе,
а потому он еще не действительный дух, а только является, стоит в от-
ношении к действительности. Эта форма духа рассматривается феноме-
нологией.
На третьей ступени сознание рефлектирует себя и становится самосоз-
нанием, снимающим односторонность своей субъективности, выходит из
своей обособленности и поднимается до всеобщности, объемлющей субъ-
ективное и объективное. Это всеобщее самосознание в себе Гегель именует
125 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. T. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977. С. 38.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
разумом, который есть предмет психологии. Последняя рассматривает дух 469
как таковой, как он относится только к самому себе. В этом образе «дух
есть для себя самого сущий разум»126 127. Разум образует субстанциальную
природу духа.
Развитие духа на стадий души представлено в виде триады: 1) природ-
ная душа, т. е. душа в своей непосредственной природной определенности;
2) чувствующая душа, определяемая как внутренняя индивидуальность;
3) действительная душа, которая приобретает господство над своей при-
родной индивидуальностью, над своей телесностью и представляет собой
тождество внутреннего и внешнего.
Особый интерес в философском отношении представляет второй раз-
дел учения о субъективном духе — феноменология духа, в которой рас-
сматривается развитие сознания как явления от чувственной ступени до
рациональной. Цель духа как сознания состоит в том, чтобы «поднять
достоверность самого себя до истины»121. Эта цель достигается только
знанием разума, познанием в понятиях.
Дух как сознание восходит к истине, к разуму по трем ступеням: 1) со-
знание как таковое, сознание вообще, обладающее предметом как тако-
вым; 2) самосознание, предметом которого является «я»; 3) разум, поня-
тие духа как единство сознания и самосознания.
В свою очередь сознание как Маковое проходит в своем развитии три
ступени:
1) чувственное сознание, в котором объект предстает как совершенно
непосредственный, сущий объект;
2) воспринимающее сознание, предметом которого становится сущность
вещей, оно стремится воспринять предмет в его истине;
3) рассудочное сознание, посредством которого «предмет возвышается
до явления некоторого для себя сущего внутреннего»128.
На этой ступени объект превращается в нечто субъективное, сознание
становится предметным для самого себя, постигает истину природного,
«Я». Так совершается переход сознания на ступень самосознания.
Самосознание есть основание сознания и проходит три ступени разви-
тия: а) единичное, или вожделеющее (непосредственное) самосознание,
которое есть достоверное знание о себе самом как о сущем; б) на второй
ступени объективное «Я» получает определение другого «Я» и таким об-
разом возникает возникает отношение одного самосознания к другому са-
мосознанию; на этой ступени самосознание, которое Гегель именует при-
знающим, достигает единства единичности и всеобщности; в) всеобщее
самосознание как единство сознания и самосознания, тождество субъек-
тивного и объективного. Это тождество составляет достигнутую самосоз-
нанием всеобщность. Однако достигнув этой всеобщности, самосознание
126 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т 3. Философия духа. М.: Мысль; 1977. С. 42.
127 Там же. С. 223.
128 Там же. С. 226.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
470 перестает быть самосознанием, ибо в нем снимается особенность нашей
самости и самосознание становится разумом.
На ступени разума сознание постигается как полное содержание един-
ства противоположности субъективного и объективного, «представляет
собой простое тождество субъективности понятия с его объективно-
стью и всеобщностью»129 130 131.
Будучи таким, разум определяется Гегелем как истина в смысле зна-
ния, ибо его имманентной формой является само для себя существующее
чистое понятие, «Я», самодостоверность как бесконечная всеобщность.
Эту знающую истину Гегель именует духом. Так совершается переход к
третьему разделу учения о субъективном духе — психологии.
В психологии дух «определяет себя как истину души и сознания»™.
Поскольку дух начинается только со своего собственного бытия, то психо-
логия рассматривает всеобщие способы деятельности духа как такового —
ощущение, созерцание, представление, припоминание, мысли и т. д.
В своем развитии дух проходит три стадии: теоретического, практи-
ческого и свободного духов. Теоретический дух, или интеллигенция (ин-
теллект), как его именует Гегель, является «для себя познающей самое се-
бя»™. Интеллигенция имеет дело с разумом как со своей непосредственной
определенностью и ее цель — познавание. «Действительность интелли-
генции, — подчеркивает Гегель, — есть само познание»132. Последнее за-
ключается в поиске разумного, основывающемся на уверенности «интел-
лигенции в свою способность иметь знание посредством разума»133 134. Однако
деятельность интеллигенции как теоретического духа состоит не только в
познании, но и в созерцании, представлении, воображении и т. д. Интел-
лект превращает предмет из внешнего во внутренний, постигает его ра-
зумную природу, полагая ее тем самым субъективно и преобразуя таким
путем одновременно и субъективность до формы объективной разумно-
сти. Стало быть, продукт интеллигенции — мысль, которая представляет
собой просто тождество субъективного и объективного. «Она (интелли-
генция. — И. Ш.), — по словам Гегеля, — знает, что то, что мыслится,
есть, и что то, что есть, есть постольку, поскольку оно есть мысль...;
мышление интеллигенции состоит в том, чтобы иметь мысли; они суще-
134
ствуют как ее содержание и предмет» .
В развитии интеллигенции (интеллекта) до познания Гегель выделяет
три ступени:
1) созерцание, понимаемое как знание, относящееся к непосредственно
единичному объекту, имеющее как бы материальный характер;
129 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977.
С. 250.
130 Там же. С. 251.
131 Там же. С. 303.
132 Там же. С. 264.
133 Там же. С. 262.
134 Там же. С. 306.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
2) представленце, под которым понимается интеллект, сосредоточенный 471
на самом себе и относящий объект к всеобщему; представление — это
«внутренне усвоенное созерцание»135 136;
3) мышление как ступень развития интеллекта, понимающего объектив-
но мыслимый предмет. Переход от представления к мышлению обу-
словлен тем, что разум начинает существовать теперь в субъекте как
его деятельность. Эта деятельность и есть мышление. Мышление как
главная ступень интеллекта имеет своим содержанием: а) рассудок,
деятельность которого состоит в абстрагировании; он понимается
как та способность, которая перерабатывает представления в катего-
рии, в которых мысль получает истину своего бытия; б) суждение',
в) разум как умозаключающий рассудок.
Интеллигенция, восходя по этим трем ступеням, в разуме как тожде-
ственном со своим предметом мышлении достигает своего завершения,
своей цели, ибо отныне она есть «сама себя знающая истина, сам себя по-
знающий разум»'36. Теперь знание составляет субъективность разума, и
объективный разум положен как знание. Это взаимное проникновение
мыслящей субъективности и объективного разума и есть конечный резуль-
тат развития теоретического духа.
Интеллигенция как сама себя знающая истина определяет содержание
ею же самой. Такого рода интеллигенцию, которая знает себя как опреде-
ляющий принцип содержания, Гегель именует волей. Таким образом,
мышление само себя определяет в воле. Первое является субстанцией по-
следней, так что без мышления не может быть никакой воли. Таким обра-
зом совершается переход к практическому духу.
В качестве воли дух вступает в действительность. Практический дух
начинает не с кажущегося самостоятельным объекта, подобно теоретиче-
ском духу, а со своих целей и интересов, следовательно, с субъективного.
Путь, по которому воля превращает себя в объективный дух, состоит в
том, чтобы поднять себя до мыслящей воли. И как таковая в качестве сво-
их целей она имеет не субъективные, т. е. своекорыстные, интересы, но
всеобщее содержание, которое существует только в мышлении и посред-
ством мышления.
В отличие от интеллигенции, которая представляет собой дух, возвра-
щающийся из объекта в самого себя, т. е. делает себя внутренним, призна-
ваемым объективным, воля, напротив, стремится к объективированию
внутреннего, отмеченного еще печатью субъективности.
Ход развития практического духа таков: сначала воля проявляется в
форме непосредственности как субъективная воля, выражая себя в виде
практического чувства. Последнее содержит в себе долженствование.
Следующий шаг воли заключается в ее влечении превратить данное в чувстве
135 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977.
С. 280.
136 Там же. С. 310.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
472 согласование своей внутренней определенности с объективностью в поло-
женное ею самой. И, наконец, последний шаг состоит в подчинении влечений
всеобщему, всеобщности рефлексии, посредством которой воля достигает
своего самоопределения, истины, в которой понятие и предмет тождествен-
ны. В этой истине своего самоопределения воля есть, по Гегелю, действи-
тельно свободная воля. Так совершается переход к свободному духу.
Гегель определяет свободный дух как единство теоретического и прак-
тического духа. Свободный дух есть прежде всего разумная воля вообще,
или идея в себе. Стало быть, идея проявляется только в воле, которая
«представляет собой деятельность, состоящую в том, чтобы эту идею
развить и полагать ее саморазвивающееся содержание как наличное бы-
тие, каковое в качестве наличного бытия идеи есть действительность —
объективный дух»137.
По мнению Гегеля, поскольку свободный дух есть действительный
дух, то подлинной его действительностью выступает свобода как под-
линная сущность духа. Итак, субъективный дух завершается появлением
свободы. Именно в свободе Гегель видит высшее предназначение челове-
ка. Идея свободы есть действительность людей. Однако эта свобода, по
Гегелю, «сама прежде всего есть только понятие, принцип духа и сердца,
и сама определяет себя к развитию до степени предметности, до степени
правовой, нравственной и религиозной, а также научной деятельно-
сти»138. Таким путем Гегель совершает переход от субъективного духа к
духу объективному.
Учение об объективном духе
Учение об объективном духе Гегель изложил сжато во втором разделе
«Философии духа» «Энциклопедии философских наук», а позже он его об-
стоятельно разработал в «Философии права». Объективный дух как «на-
личное бытие свободной воли» в своем развитии проходит три ступени,
являя себя: 1) непосредственным и единичным в форме формального, аб-
страктного права; 2) рефлектированным в себе и имеющим свое налич-
ное бытие в моральности; 3) субстанциальной воле в нравственности, а
именно; в семье как природном, нравственном духе, гражданском общест-
ве и государстве как действительности нравственной идеи.
Стало быть, объективный дух раскрывает себя через движение пра-
ва от его абстрактных форм до конкретных — от абстрактного права к
моральности, а затем к нравственности, которой и завершается объектив-
ный дух. Именно в нравственности как идее свободы осуществляется
действительное самосознание объективного духа. Наивысшей формой
его является государство как «обладающая самосознанием нравственная
субстанция — соединение принципа семьи и гражданского общества»139,
137 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. T. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977.
С. 324.
138 Там же. С. 325.
139 Там же. С. 350.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
как «подлинный, сам себя осуществляющий разум — нравственность в 473
государстве»'40.
Государство как единство права и морали, как оправдание семьи об-
щества есть сама идея, проявляющаяся в мире. Через государство реали-
, зуется история, которая есть реализация объективного духа, самораскры-
тие духа во времени. «Поскольку мировой дух, — отмечает Гегель, —
есть в себе и для себя разум..., то всемирная история есть необходимое
только из понятия свободы духа, развитие моментов разума и тем самым
самосознания и свободы духа — истолкование и осуществление всеобще-
го духа»'4'.
Подобно природе, ступени развития которой существуют как непо-
средственные природные начала, начала истории — это народные духи,
имеющие свою истину и назначение в мировом духе. В основу самосознания
мирового духа положены четыре начала, выражающие собой рост разум-
ности и свободы. В ходе развития духа, который составляет единственный
двигатель истории, свобода является определяющим началом.
Четырем началам самосознания мирового духа соответствуют четыре
всемирно-исторических царства: 1) восточное; 2) греческое; 3) римское;
4) германское. В восточном мире, где царил деспотизм, «лишь один сво-
боден, свободен лишь деспот»140 141 142. В греческом мире, фундированном на
демократии, — «некоторые свободны». В германском мире, где достигает-
ся истинная монархия, — «все свободны, т. е. ... человек свободен в каче-
стве человека»'43.
Каждая фаза всемирной истории выражает некоторую более конкретную
идею. Так, древнегреческий мир есть носитель идеи «прекрасной индиви-
дуальности», а древнеримский мир приносит в жертву индивидуальность,
заменяя ее идеей правовой личности. Для германского мира характерна
идея личной свободы, обретаемой в христианстве. На последней фазе —
на фазе германского мира объективный дух полностью себя реализует, по-
знает себя абсолютным образом, становясь тем самым мировым духом.
Этот переход от объективного духа к духу абсолютному Гегель предста-
вил так: «...мыслящий дух всемирной истории... постигает свою кон-
кретную всеобщность и возвышается до знания абсолютного духа как
вечно действительной истины, в которой знающий разум является сво-
бодным для себя»144.
Учение об абсолютном духе
Самопознание абсолютного духа реализуется в триадическом процессе:
1) искусство; 2) религия; 3) философия. Эти три формы мирового духа в
«Энциклопедии философских наук» были изложены весьма кратко в третьем
140 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977.
С. 376.
141 Гегель Г. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 370.
142 Гегель Г Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993. С. 147.
143 Там же. С. 147.
144 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. T. 3. С. 371.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
474 разделе, но в философском наследии Гегеля они занимают восемь томов,
составленных на основе лекционных курсов, которые уже в ЗО-е годы бы-
ли изданы его учениками и последователями. Искусству посвящены три
тома «Лекций по эстетике», религии — два тома «Лекции по философии
религии» и философии — ставшие ныне знаменитыми три тома «Лекции
по истории философии».
Абсолютный дух развивается в трех формах: как интуиция в искусстве,
как представление в религии, и как понятие в философии. Эстетическая,
религиозная и философская жизнь суть только различные проявления од-
ного и того же абсолютного принципа.
Что касается искусства, то прекрасное, поскольку оно содержит в себе
полное тождество идеи и* явления, есть интуиция абсолютного духа. Ис-
кусство как форма знания «есть конкретное созерцание и представление в
себе абсолютного духа как идеала»145. Гегеля интересует прежде всего ис-
кусство, изображающее богов, в котором художник является «мастером
бога». Он выделял в развитии искусства три формы: символическую, клас-
сическую и романтическую.
В символическом искусстве, характерном для Древневосточных куль-
тур, еще не найдена соответствующая идее бесконечная форма, она еще не
опознана, еще не осознала себя как свободный дух. Здесь идея всего лишь
угадывается в явлении. Содержанием же его выступает «лишь как абст-
рактный бог чистого мышления»146. В символе главным был образ, кото-
рый обладал смыслом, хотя полностью и не мог его выразить.
В классическом, искусстве Древней Греции на смену бессознательной
символике древневосточного мира, приходит символика осознанная: свет
сознания заставляет содержание просвечивать сквозь принадлежащую ему
форму. Древневосточному символу с неясным содержанием здесь проти-
востоит смысл как таковой в его ясном понимании. Зрелость последнего
заключается в осознании того, что Бог есть творец вселенной. Основа
классического искусства — абсолютная гармония содержания и формы.
В Древней Греции искусство достигло своего собственного понятия. Клас-
сическое искусство сменяет романтическим.
В романтическом искусстве, к которому Гегель относит религиозное
искусство Средневековья, все содержание концентрируется на внутренней
жизни духа, внешние формы же играют здесь снова подчиненную роль.
Бог здесь познается, по словам Гегеля, «не только как... находящий свое
удовлетворение во внешней форме, но и как такой, который находит себя
лишь в себе и тем самым в духовном дает себе свое адекватное оформле-
ние»147. Вот почему романтическое искусство отказывается показать бога как
такового во внешнем облике и через посредство красоты. Оно изображает
145
146
147
Гегель Г. Энциклопедия философских наук. T. 3. С. 383.
Там же. С. 385.
Там же. С. 386.
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
его нисходящим до явления: божественное изображается как внутреннее 475
во внешности.
Характерная для искусства в целом чувственная внешность, не позво-
ляющая абсолютному духу адекватно выразиться в ней, делает для него
необходимым возвышение на ступень религии. Связь искусства с религией
обнаруживается в том, что потребность религии в изящном искусстве имеет
«своим принципом некоторое чуждое всякой мысли чувственное потусто-
роннее»148. Будущее изящного искусства, заключает свою мысль Гегель,
заключено в истинной религии. Таким образом, Гегель связывает искусст-
во с религией через особый свой вид — искусство религиозное.
Истинная религия, содержанием которой является абсолютный дух,
понимается Гегелем как религия откровения, и притом такая, в которой
источником откровения является бог. Под метафизическим понятием бога
Гегель подразумевает чистое понятие, «которое является реальным через
само себя... определение бога состоит здесь в том. что он есть абсолютная
идея, то есть что он есть дух»149. В абсолютной религии абсолютный дух
обнаруживает самого себя. Но дух, абсолютная идея, есть единство поня-
тия и реальности, так что понятие есть в себе самом тотальность, а тем
самым и реальность. Но эта реальность есть откровение.
Таким образом, сущность религии состоит в том, чтобы быть представ-
лением абсолютного духа, быть самосознанием бога. Отдельные религии
образуют ступени представления, которые проходит абсолютный дух в че-
ловеческом сознании. Первая из этих «определенных религий» — естест-
венная религия, которая «есть единство духовного и природного, и в этом,
еще природном, единстве постигается бог»150. Эта «определенная религия»
являет себя сначала в форме религии колдовства, а затем как раздвоенное
сознание в себе, которое знает себя как только природное в форме религии
меры, или китайской религии и религии фантазии, или индийской.
Вторая ступень самовыражения абсолютного духа в религиозном соз-
нании —религия духовной индивидуальности, или свободной субъективно-
сти, которая развилась: а) как религия возвышенного у иудеев, в которой
бог — это «духовно единый, вечно в себе равный бог»; б) как религия красо-
ты у греков, являющей себя в форме религии божественного явления: здесь
природность и духовность соединены в таком единстве, где духовное есть
определяющее по отношению к телесности; в) религия рассудка, или целе-
сообразности у римлян, где «идея самого духа определяет себя в себя и для
себя, она есть для себя цель, и эта цель есть только понятие духа»151.
На смену этим «определенным религиям» приходит истинная религия,
каковой у Гегеля выступает абсолютная религия, или христианская религия.
Последнюю философ определяет как «бытие духа для себя самого, религия,
148 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. T. 3. С. 387.
149 Гегель Г. Философия религии. T. 2. М.: Мысль, 1977. С. 215.
150 Гегель Г. Философия религии. T. 1. М.: Мысль, 1976. С. 413.
151 Там же. С. 415.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
476 сама для себя ставшая объективной»152. Эту религию он именует «пози-
тивной религией откровения», «религией истины и свободы». Бог здесь —
то, что он и есть — абсолютный дух. В это совершенной религии бог
больше не является чем-то потусторонним, неизвестным, ибо он возвес-
тил людям, что он есть в сознании. Здесь мы имеем религию явления бога,
ибо бог совершенно открыт. В этом смысле Гегель называет абсолютную
религию религией, открывшей себя. Бог являет себя в образе Троицы. Ведь
абсолютный дух, с одной стороны, есть вечная идея, разворачивающаяся
в мир. В качестве таковой он — Отец. С другой — дух — осознанная,
полностью вошедшая в представление идея. Как таковая, он — Сын, со-
ставляющий с Отцом одно целое. Наконец, как всеобщий дух, он есть
господствующая в ней сама себя реализующаяся идея. В этом виде он —
дух, познающий себя как абсолютную истину.
Но познание истины, являющей себя в боге как абсолютной истины,
есть цель философии. Ничто иное не достойно таких усилий, как познание
бога. «Философия, — по словам Гегеля, — познает бога по существу как
конкретного, как духовную, реальную всеобщность, которая не завистли-
ва, но сообщает себя»153. Бог, сообщая себя, позволяет философии обна-
ружить разум в христианской религии, показать, что в религии дано сви-
детельство духа, истины. В этом смысле задача философии — выявить
разум религии. Именно в философии религия получает свое оправдание со
стороны мыслящего сознания, разум примиряется с религией.
Таким образом, религия имеет общее содержание с философией и
лишь их формы различны. Так Гегель совершает переход от религии к
высшей форме самопознания абсолютного духа — философии, которая
«постигает свое собственное понятие, т. е. оглядывается назад только на
свое же знание»154 155. Это понятие философии есть «мыслящая себя идея,
знающая истина... знающий себя разум» . Стало быть, философия — это
«абсолютный конечный пункт» саморазвития духа. Ее конечная цель —
абсолютное как дух, как всеобщее.
То, что является интуицией в искусстве и представлением в религии,
должно содержаться в философии, как понятие, ибо «философия есть...
познание посредством понятий»156. Определяя философию как «единство
искусства и религии»157, Гегель полагает, что она решает свою задачу тоже
только в историческом развитии. Для Гегеля история философии — это и
есть самая философия, ибо «в истории философии имеем дело с самой
философией»158. Поэтому история философии служит завершающей частью
гегелевской системы, а стало быть, она тоже должна быть философской
152 Гегель Г. Философия религии. T. 2. М.: Мысль, 1977. С. 202.
153 Там же. С. 331.
154 Гегель Г Энциклопедия философски наук. Т. 3. С. 394.
155 Там же. С. 406,407.
156 Гегель Г. Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993. С. 78.
157 Гегель Г. Энциклопедия философски наук. T. 3. С. 393.
158 Гегель Г Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 84.
477
наукой. Она не представляет собой «галерею мнений», не должна ограни-
чиваться пересказом мнений философов. Она суть «система развития
идеи»159. Поэтому задача истории философии — понять идеальную необ-
ходимость каждой философской системы, понять, что каждая философ-
ская система представляет собой попытку осознать в понятиях то общее
содержание, которое было обретено культурным духом человечества на
соответствующей ступени развития. Философия, как говорил, Гегель, есть
«дух времени как мыслящий себя дух»160, «постижение духа времени»161,
«мысль своей эпохи»162, а «каждая система философии... отображает осо-
бенную ступень развития, принадлежит своей эпохе и разделяет с нею ее
ограниченность... есть философия своей эпохи»163.
История философии, по Гегелю, — это необходимое, последователь-
ное поступательное движение, прогресс самосознания человеческого
культурного духа. Только на основании этого положения можно судить об
истинности философских систем. Каждая система истинна, поскольку она
является сознанием определенного состояния развития или момента са-
мой истины, находящейся в развитии. Каждая философская система со-
храняется в философии как моменты одного целого и представляет собой
необходимое возникновение философских учений друг из друга, так что
каждое из них непременно предполагает предыдущее. Полная истина —
это развившаяся истина, которая порождает с необходимостью все эти от-
дельные моменты и объединяет их в конкретном единстве. В этом смысле
Гегель понимает свою философию как заключительное звено развития: она
воспринимает в себя все моменты истины, представляет собой целостность
всех форм философии, являясь продуктом переработки всего мыслитель-
ного материала человеческой истории. Его философия •— результат разви-
тия последовательности философских систем, она суть истина, «вопло-
щенная в том высшем образе, который сообщает себя самосознание духа о
себе»164. Гегель полагал, что в его философии мировой дух постигает себя
как таковой, в ней «дух действителен как дух»165, в ней «идея познана в ее
необходимости»166, а потому она представляет собой наивысшее. Абсо-
лютный дух Гегеля есть в действительности человеческий дух. В своей
философии он видел лишь последний, завершающий этап длинного пути
самопознания духа. Учение Гегеля — конец этого пути.
Подводя итог реконструкции системы гегелевской философии, можно
заключить, что мыслитель пытался сотворить философию из связи истори-
ческого развития человеческого духа. Человеческое самосознание — это
9.3. Философия Г. Ф. В. Гегеля
159 Гегель Г, Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 93.
160 Там же. С. 111.
161 Там же. С. 109.
162 Там же. С. 110.
163 Там же. С. 104-105.
164 Гегель Г Лекции по истории философии. Кн. 3. С. 571.
165 Там же. С. 570.
166 Там же. С. 566.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
478 пришедший к самому себе мировой дух. Развитие человеческого духа —
это сознательное самопостижение мирового духа. Сущность вещей
должна быть понята из того процесса, какой прошел человеческий дух,
чтобы постичь свою собственную организацию, а значит, и организацию
вселенной. Гегелевская философия рассматривает себя как самосознание
общего культурного развития человеческого родового разума, а в нем она
видит в то же время самосознание абсолютного духа, развивающегося в
виде мира.
9.4. Антропологическая философия Л. Фейербаха
9.4.1. Критика Фейербахом гегелевской философии
Характеризуя свой творческий путь, поиски новой философии, Людвиг
Андреас Фейербах (1804-1872) писал: «Моей первой мыслью был бог, вто-
рой — разум, третьей и последней — человек»167. Это фрагмент весьма
примечателен, ибо в нем лаконично отражена вся философская эволюция
мыслителя. В начале своего творческого пути Фейербах находился «в объ-
ятиях бога», однако прослушав курс богословия в Гейдельбергском уни-
верситете и не найдя в нем удовлетворения своему пытливому, критиче-
скому уму, переходит в Берлинский университет, где судьба его сводит с
Гегелем.
Фейербах был в течение двух лет, по его собственным, словам, «внима-
тельным, единодушным и восторженным слушателем» Гегеля, под влиянием
которого он приходит к выводу, что ему «нужна не теология, а филосо-
фия... нужна не вера, а мышление!»168. На стадии формирования как фило-
софа Фейербах исходит из гегелевской философии, являющейся, по его
словам, «последним, всеохватывающим выражением спекулятивной фи-
лософии»169 170. Однако уже в своем сопроводительном письме к Гегелю на
отзыв к докторской диссертации «О едином, универсальном и всеобщем
разуме» (1828) Фейербах высказывает взгляды, не совпадающие с мнени-
ем его учителя. И хотя он заявляет, что в своей диссертации он является
приверженцем гегелевского способа философствования, который осуще-
ствил «инкарнацию чистой логики», всё же он предлагает «низвести его
(абсолютный дух. — И. LLL) с престола, дабы идея действительно сущест-
во
вовала и господствовала» , господствовал исключительно разум.
Свое расхождение с учителем Фейербах усугублял утверждением о
том, что «христианство не может... понято как совершенная и абсолютная
религия, таковой религией может быть только царство действительности
167 Фейербах Л. Фрагменты к характеристике мой философской биографии И Фейербах Л.
Избранные философские произведения. М.: Политиздат, 1955. Т. 1. С. 265.
168 Фейербах Л. Отношение к Гегелю И Фейербах Л. История философии в 3 т. T. 3. М.:
Мысль, 1974. С. 373.
169 Там же. С. 375.
170 Фейербах Л. Письмо к Гегелю И Фейербах Л. Указ. соч. С. 395.
9.4. Антропологическая философия Л. Фейербаха
идеи и сущего разума»171. Только этим, по-видимому, можно объяснить, что 479
письмо осталось без ответа, и отзыва на свою диссертацию Фейербах так и
не получил. В дальнейшем это расхождение с учителем только усугубля-
лось. И если на первоначальном этапе несогласие с учителем касалось
только вопроса о соотношении философии и религии, то уже в 1839 г. в
своей работе «К критике философии Гегеля», зародившееся за десять лет
до этого сомнение в правильности панлогизма Гегеля, настолько укрепи-
лось, что он подверг полномасштабной критике всю систему гегелевской
философии. Он поставил под сомнение притязание гегелизма на статус
«абсолютной философии», осуществившей «секуляризацию идеи».
Принципиальное расхождение с Гегелем обнаруживается в несогласии
Фейербаха с объяснением своего учителя отношения мышления к бытию,
логики — к природе, по сути, несогласие с антитезисом гегелевской «науки
логики». Что касается действительного отношения мышления к бытию, то,
по Фейербаху, оно таково: «Бытие — субъект, мышление — предикат.
Мышление исходит из бытия, а не бытие из мышления. Бытие дано из се-
бя и через себя, бытие дается только бытием, основа бытия в нем са-
мом»172. А сущность бытия, как бытия, есть сущность природы.
Свои сомнения в обоснованности перехода от логики к природе Фейер-
бах выразил так: «Как мышление относится к бытию, как логика относится
к природе? Обоснован ли переход от одной к другой?... „другое" логики де-
дуцируется не из логики, не логическим, а алогическим путем, другими
словами, логика только потому переходит в природу, что мыслящий субъ-
ект вне логики натыкается на непосредственное бытие, на природу... Не
было бы природы, никогда логика, эта непорочная дева, не произвела бы
ее из себя»173.
Таким образом, уже в 1827-1828 гг., в университетские годы, Фейербах
приходит к выводу, что гегелевский тезис о самоотчуждении логической
идеи в природу не обоснован: поскольку абсолютная идея провозглашает-
ся Гегелем находящейся в стихии «чистого мышления», она может знать
лишь о нем и ни о чем другом. Поэтому декларируемый Гегелем переход
от логической идеи к природе Фейербах посчитал алогичным. По Фейер-
баху, было бы логичнее выводить не природу из логической идеи, а, на-
против, последнюю из первой. «Несомненно, — замечает в этой связи
Фейербах, — природа составляет основу духа... природа есть объективно
обоснованное начало, есть подлинное начало философии»174.
Итак, абсолютным началом всего Фейербах провозглашает природу,
бытие, природное бытие, высшим продуктом которого оказывается человек.
Человек есть, по мнению философа, природное существо, он — продукт
171 Фейербах Л. Письмо к Гегелю И Фейербах Л. Указ. соч. С. 397.
172 Фейербах Л. Предварительные тезисы к реформе философии И Фейербах Л. Избранные
философские произведения. T. 1. С. 128.
173 Фейербах Л. Фрагменты к характеристике мой философской биографии. С. 243.
174 Фейербах Л. О «Начале философии» И Фейербах Л. Избранные философские произве-
дения. Т. 1. С. 100.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
480 природы. «Существо, предшествующее человеку, существо, являющееся
причиной или основой человека, которому он обязан своим происхождени-
ем и существованием, — утверждает Фейербах, — есть и называется не
бог.,, а природа»115.
9.4.2. Учение о чувственном бытии Л. Фейербаха
Очень важным для понимания сущности и духа философии Фейербаха
является выяснение позиции нашего мыслителя по вопросу о соотношении
природы и человека. И хотя человек есть творение природы, т. е. природа
генетически предшествует человеку, тем не менее, в этой связке природа —
человек определяющим оказывается именно человек. «Человек, — подчер-
кивает Фейербах, — высшее существо природы, поэтому я должен исхо-
дить из сущности человека, положить ее в основу, когда я хочу выяснить
происхождение и ход природы»175 176, ибо, по Фейербаху, вне человека при-
рода не имеет никакого смысла, она есть ничто. Природа смотрится в че-
ловека как в своем зеркале. Человек, вслед за Лейбницом утверждает Фей-
ербах, «есть зеркало вселенной»177.
Человек и природа как отправные точки философствования объеди-
няются Фейербахом понятием человеческой природы. Только человек сво-
им бытием, существованием, а именно своей чувственной природой при-
дает ей смысл. «Существо же, в котором природа делается личным, созна-
тельным и разумным существом, — отмечает философ, — есть и называ-
ется у меня — человек... сознательное, человеческое существо есть вто-
рое по времени своего возникновения, но по рангу первое существо»178.
Природа и бытие даны человеку через его ощущения, чувственность. Они
порождают в нем определенную чувственность. И в этом смысле Фейер-
бах именует это бытие чувственным бытием. Чувственное бытие — это
бытие, которое мы чувствуем.
Этой мыслью Фейербах противопоставляет свою философию чувст-
венности гегелевскому тождеству бытия и мышления и утверждает свое-
образное тождество бытия и чувственности. С этой точки зрения сам
Фейербах так характеризовал свою философию: «Ф. ни идеалист, ни мате-
риалист! Для Ф. бог, дух, душа, Я — пустые абстракций, но такие же пус-
тые абстракции для него — тело, материя, вещество. Истина, сущность,
действительность для него только в чувственности»179. Бытие — это чув-
ственное, созерцаемое, ощущаемое бытие. Понятие чувственного бытия
можно объяснить стремлением Фейербаха показать, что вещи, предметы,
175 Фейербах Л. Лекции о сущности религии И Фейербах Л. Избранные философские про-
изведения. T. 2. С. 515.
176 Фейербах Л. Фрагменты к характеристике мой философской биографии. С. 266.
177 Фейербах Л. Вопрос о бессмертии с точки зрения антропологии И Фейербах Л. Указ,
соч. T. 1. С. 432.
178 Фейербах Л. Лекции о сущности религии. С. 515.
179 Фейербах Л. О «Сущности христианства» в связи с «Единственным и его достоянием» И
Фейербах Л. Указ. соч. T. 2. С. 420.
481
природа в целом интересовали его не сами по себе, а исключительно в их
отношении к человеку. Стало быть, человек и есть абсолютное начало, ве-
нец и конец всего. «Человек, — возвещает Фейербах, — есть начало, че-
ловек есть середина, человек есть конец»180 181. Вся философия Фейербаха
концентрируется, замыкается на человеке и в этом смысле она по праву
называется антропологической философией. Она не есть ни материализм,
ни идеализм, ни натурализм, она — только антропологизм.
Таким образом, Фейербах, как и Декарт, начинает свою философию с
Человека. Но в отличие от французского мыслителя, который пытался по-
строить «беспредпосылочную» философию, начинающую с самой себя,
немецкий философ создает новую философскую традицию, полностью
отвергая прежнюю парадигму. Вместо декартовского «мыслю — сущест-
вую» он утверждает: «чувствую — существую», ибо, как подчеркивал
Фейербах, «до того, как ты помыслишь качество, ты чувствуешь это ка-
чество. Мышлению предшествует страдание»™'. Критерий бытия у Фей-
ербаха — это чувственность.
Фейербах указывает на тесную связь, существующую между мышле-
нием, или сознанием, и ощущением: «не бывает сознания без ощущения,
более того, в сущности говоря, сознание есть не что иное, как осознанное,
ощущаемое ощущение»182. И далее: «В самом деле, мышление есть дея-
тельность... [существа], всячески запятнанного чувственностью»183. Стало
быть, непосредственно достоверно только то, что является чувственным,
созерцаемым объектом, который познается «Я» как подлинным, чувствен-
ным существом, тело и составляет мою сущность. «Я, — отмечает в связи
с этим Фейербах, — ни в какой мере не „открыто миру“, как таковое, „бла-
годаря самому себе", но только благодаря себе, как телесному существу,
следовательно, благодаря телу»184. Тело, плоть является, по Фейербаху,
самой существенной, коренной противоположностью, необходимо связан-
ной с Я.
Таким образом, вместо Homo cogitans Декарта Фейербах вводит чело-
века как Homo sensus. У Декарта человек — это прежде всего мыслящее
существо, у Фейербаха — чувствующее, у Декарта —* философия разума,
у Фейербаха — философия чувственности, начало которой является не
бог, не абсолют, а конечное, определенное, реальное, а именно реальное
качество. Отличие своей новой философии от прежней Фейербах выразил
так: «Исходной позицией прежней философии является следующее поло-
жение: я — абстрактное, только мыслящее существо; тело не имеет
отношения к моей сущности; что касается новой философии, то она ис-
ходит из положения: я — подлинное, чувственное существо: тело входит
9.4. Антропологическая философия Л. Фейербаха
180 Фейербах Л. Сущность христианства. С. 219.
181 Фейербах Л. Предварительные тезисы к реформе философии И Фейербах Л. Избранные
философские произведения. Т. 1. С. 121.
182 Фейербах Л. Отношение к Гегелю. С. 377.
183 Там же. С. 379.
184 Фейербах Л. О «Начале философии». С. 105.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
482 мою сущность; тело в полноте своего состава и есть мое Я, составля-
ет мою сущность»™5.
И хотя бытие как начало философии, по Фейербаху, суть чувственное
бытие, всё же это бытие нельзя отрывать от сознания, равно как и созна-
ние — от бытия. «Бытие, — подчеркивает философ, — есть реальность
сознания, и наоборот, сознание есть реальность бытия, лишь сознание
есть действительное бытие. Только сознание есть реальное единство ду-
ха и природы»185 186 187 188.
Характеризуя человека как существо чувствующее, Фейербах подчер-
кивает, что чувственность человека определяется его страдательной сущ-
ностью. «Только то, что способно страдать, — рассуждает философ, —
заслуживает существования. ...Существо, не испытывающее страданий,
есть существо без сущности..*, без чувственности, существо без мате-
рии»™'. Источник же страданий — сердце. Его потребность — созерцание,
чувственность.
Однако, согласно Фейербаху, не всякое чувственное бытие есть бытие
подлинное бытие. Для нас, не только как мыслящих, но и как, действи-
тельно существующих, бытие есть не только чувственное, созерцаемой,
ощущаемое бытие, но «бытие, которое можно любить»™*. Именно в люб-
ви кроется тайна бытия. «Любовь, — продолжает свои рассуждения Фей-
ербах, — есть страсть, и только страсть есть признак бытия. Существует
только то, что является объектом страсти... отличие между бытием и не-
бытием дано мне только в любви...»189 190 191 192. Именно страсть есть источник
всяческой радости.
Характеризуя свою «новую философию», Фейербах отмечает, что она
«коренится в истинности любви, в истинности чувства»'90, а потому
она лишь подтверждает в уме то, что исповедуется сердцем каждого на-
стоящего человека. И если «прежняя философия, — под которой фило-
соф, безусловно, в первую очередь имел в виду философию Гегеля, —
утверждала: что не есть предмет мысли, того нет вовсе», то «новая фи-
лософия утверждает; чего мы не любим, чего нельзя полюбить, того
нет»'9'.
В любви Фейербах видит подлинное онтологическое доказательство
наличности предмета вне нашей головы: «существует только то, наличие
чего доставляет тебе радость, отсутствие чего доставляет тебе скорбь»'92.
Любовь философ рассматривает в качестве критерия бытия, критерием
истинности и действительности: «где нет любви, там нет и истины.
185 Фейербах Л. Основные положения философии будущего. С. 186.
186 Фейербах Л. Предварительные тезисы к реформе философии. С. 122.
187 Там же. С. 124.
188 Фейербах Л. Основные положения философии будущего И Указ. соч. T. k С. 184.
189 Там же. С. 184.
190 Там же. С. 185.
191 Там же.
192 Там же.
9.4. Антропологическая философия Л. Фейербаха
Только тот представляет собою нечто, кто что-то любит. Быть ничем и 483
ничего не любить — то же самое»193.
Таким образом, «новая философия» Фейербаху, есть откровенно чувст-
венная философия, утверждающая в качестве признака, критерия подлинно-
сти бытия любовь как страсть к вещам. В данном случае любовь, страсть к
вещам понимается Фейербахом как потребность в них, устремленность к
обладанию ними и испытываемые при их обретении чувства удовлетворе-
ния, радости, счастья. Отсутствие же жизненно важных предметов потреб-
ления, невозможность обладать ими заставляет человека страдать.
9.4.3. Философская антропология Л. Фейербаха
Однако сущность и природа человека не исчерпываются его чувствен-
ностью, ибо «истина — в полноте человеческой жизни»194. Для ее полноты
необходимо человеческое общение. По словам философа, «человеческая
сущность налицо только в общении, в единстве человека с человеком»195,
которое достигается в диалоге между Я и Ты. Только Ты делаешь меня че-
ловеком, вне Тебя Я есть ничто. «Все мы человеки, — замечает в этой свя-
зи философ, — но каждый есть другой человек»196. Только в этой связке
Я и Ты возможна человеческая жизнь. Взятый изолированно для себя са-
мого, человек не является подлинным, совершенным существом.
Для достижения единства Я и Ты человеческое общение должно стро-
иться на основе любви божественной, а это значит: всю свою любовь, ко-
торые раньше люди переносили на Бога, теперь они должны направить
друг на друга, т. е. на место любви к богу Следует поставить любовь к че-
ловеку. Там, где раньше была любовь во имя Господа Бога, теперь — лю-
бовь во имя челвоека. Стало быть, отношения между людьми должны
стать божественными.
Этические отношения священны для Фейербаха отнюдь «не ради них
самих», они священны только ради человека, только потому и поскольку
они являются отношениями человека к человеку. Человек человеку — бог.
Без придания человеческим отношениям религиозной формы они не мо-
гут иметь гуманистического характера. Любовь к человеку должна стать
высшим и первым законом человека.
Таким образом, Фейербах не нравственность делает мерилом челове-
ка, а напротив, человека — мерилом нравственности: хорошо то, что со-
образно человеку, что соответствует ему; дурно, негодно то, что ему про-
тиворечит.
Именно в этой коммуникации людей, в человеческом общении и про-
является общественная, коллективистская природа человека. Стало быть,
Фейербах полагает сущность человека в общности. Только в общении
193 Фейербах Л. Основные положения философии будущего// Указ. соч. Т. 1. С. 186.
194 Там же. С. 203.
195 Там же.
196 Там же. С. 361.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
484 с другим человеком есть человек, только в единстве равноправных людей
заключается истина и совершенство. «Величайшим и последним принци-
пом философии, — подчеркивает Фейербах, является... единство человека
с человеком»191. И если прежняя философия не заботилась о человеке, то
новая философия Фейербаха есть «философия для человека», философия
человеческая и в практическом плане она, по словам философа, «воисти-
198
ну — сама религия» .
Согласно Фейербаху, задача новой философии как новой религии со-
стоит в том, чтобы «из теологии вывести необходимость философии чело-
века, то есть из антропологии»197 198 199. И далее: «Конечной целью религии, —
утверждает Фейербах, — является обожествление человека»200 201. Стало
быть, задача новой философии — растворить теологию в антропологии,
показать, что тайна теологии есть антропология, а тайна божественной
сущности есть сущность человеческая. Новая философия обожествляет
человека. Бог новой религии Фейербаха — человек. Философ отвергает
традиционную религию как веру в бога и заменяет ее новой религией —
верой в человека. Фейербах заявляет по этому поводу: «Мы должны на ме-
сто любви к богу поставить любовь к человеку, как единственную истин-
ную религию, на место веры в бога — веру человека в самого себя, в свою
собственную силу, веру в то, что судьба человечества зависит не от суще-
ства вне его..., а от него самого». И далее: «...единственным богом чело-
201
века является человек» .
Таким образом, «новая философия» Фейербаха имеет в своей основе
две составляющие: этику любви и новую религию как веру в человека. Чело-
век и есть бог, т. е. бог имеет человеческую сущность. Как отмечал сам фи-
лософ, «тайна теологии заключается в антропологии»202. В этом утвержде-
нии философ видел суть своего учения, которое в немногих словах гласит:
«Теология есть антропология, то есть в предмете религии... выявляется не
что иное, как обожествленное существо человека». Эту фундаментальное
положение всегда следует держать в поле зрения для адекватного понима-
ния предложенной философом новой концепции о сущности религии.
9.4.4. Л. Фейербах о сущности религии
Основу этой концепции образует тезис, что «основу религии составля-
ет чувство зависимости человека...»203. Уже этим утверждением Фейербах
указывает на то, что религия коренится в самом человеке, что ее корни сле-
дует искать не на небесах, а на земле. Человек, в первую очередь оказывается
197 Фейербах Л. Основные положения философии будущего // Указ. соч. T. 1. С. 204.
198 Там же.
199 Там же. С. 135.
200 Фейербах Л. Сущность религии. С. 448.
201 Фейербах Л. Лекции о сущности религии // Фейербах Л. Избранные философские про-
изведения. T. 2. С. 809-810.
202 Фейербах Л. Предварительные тезисы к реформе философии. С. 114.
203 Фейербах Л. Сущность религии // Указ. соч. T. 2. С. 421.
485
зависимым от природы как изначального элемента религии. Уже на перво-
начальных ступенях саморефлексии человек чувствовал себя всецело зави-
симым от природы: от земли, от природных стихий, растительного и жи-
вотного мира. Указывая на эту зависимость от природы, Фейербах всё же
подчеркивал антропологическую окрашенность этой зависимости, по-
скольку даже в первобытных «естественных религиях» объектом поклоне-
ния была не природа сама по себе, а ее антропоморфизированный образ.
Иными словами, в силу того, что человек изначально не отличал себя от
природы, то она мыслилась им по аналогии с самим собой, т. е. она мысли-
лась как живое, ощущающее, человеческое существо. А это значит, по
Фейербаху, что тем самым уже в первобытных формах религии «человек в
религии обращается лишь к самому себе, что его бог есть только его собст-
204
ценная сущность» .
Не менее значимым оказывается и такой изначальный психологический
элемент религии как зависимость человека от страха, на которую указы-
вали уже древние греки. Но, по мнению Фейербаха, страх не является
достаточным основанием, объясняющим религию. Поскольку за страхом,
как временной эмоцией, наступает противоположный аффект, чувство,
противоположное страху, — чувство освобождения от страха и трепета,
чувство восторга, радости, любви, благодарности. Стало быть, заключа-
ет философ, «предмет страха делает также и предметом йочитания, люб-
ви, благодарности... обожествляет как страх, так и любовь, радость, по-
читание»204 205. Существо или вещь являются объектом религии, когда они
оказываются предметом, причиной страха смерти или радости жизни, ко-
гда они, стало быть, являются объектом чувства зависимости.
Третьим, еще более продуктивным видом чувства зависимости как ос-
новы религии Фейербах называет противоречие между желанием человека
удовлетворить свои жизненно важные потребности и невозможностью
его реализации, противоречие «между хотением и умением, между жела-
нием и исполнением, между намерением и осуществлением, между пред-
ставлением и действительностью»206. В данном случае противоречие
возникает в силу того, что в своих хотениях, желаниях, представлениях
человек не ограничен, свободен, всесилен, — он — бог, а в умении, осуще-
ствлении, в действительности он обусловлен, зависим, ограничен, он —
человек. Как говорится, «человек предполагает, а бог располагает». Рели-
гия как раз и ставит себе целью устранить это противоречие. Божествен-
ное существо и есть, по Фейербаху, то существо, которое это противоре-
чие разрешает. Для него оказывается возможным, или вернее, действи-
тельным всё то, что возможно согласно моим желаниям и представлениям,
но невозможно для меня по моим силам.
Поставив перед собой задачу вскрыть сущность и основания религии,
Фейербах исходит из мысли о том, что потребность человека к постижению
9.4. Антропологическая философия Л. Фейербаха
204 Фейербах Л. Сущность религии // Указ. соч. T. 2. С. 445.
205 Фейербах Л. Лекции о сущности религии. С. 524,525.
206 Фейербах Л. Сущность религии. С. 448.
Глава 9. ТТослекантовская немецкая философия
486 своей сущности есть разгадка к пониманию антропологического источника
религии, ибо религия есть первая форма самосознания человека. Прежде
чем искать свою сущность в себе, человек полагает ее вне себя. Свою соб-
ственную сущность человек объективирует в качестве другой сущности.
«Сущность теологии, — утверждает Фейербах, — есть трансцендентная
сущность человека, вынесенная за пределы человека»207 208. Стало быть, тео-
логия раздваивает и отчуждает человека, чтобы потом отчужденную
сущность с ним отождествить. А потому религия есть объективированная
человеческая сущность, т. е. человек относится к религии не как к своей
сущности, а как к другому, отличному от него существу. По сути, божест-
венная сущность суть человеческая сущность, очищенная от действитель-
ного, телесного человека.
Превращение человеческой сущности в божественную осуществляется,
по Фейербаху, на основе двух моментов: дезиндивидуализации человеческой
сущности, т. е. придания ей характера всеобщности и ее дематериализации,
т. е. придания ей чисто духовного характера. «Божественная сущность, —
подчеркивает Фейербах, — не что иное, как человеческая сущность, очи-
щенная, освобожденная от индивидуальных границ, то есть действительно-
го, телесного человека, объективированная, то есть рассматриваемая и по-
читаемая в качестве посторонней, отдельной сущности»203.
Именно в объективации человеком своей сущности Фейербах и видел
тайну религии. Через бога и в боге человек ищет только самого себя. В ре-
лигии человек приписывает богу то, что он отрицает в себе. «Чем человеч-
нее бог, — замечает в этой связи Фейербах, — тем более отказывается
человек... от своей человечности, потому что бог — это отделенное от че-
ловека его Я, которое он затем снова присваивает себе»209. Стало быть, че-
ловек затем всё более отнимает у бога и приписывает себе. «Чтобы обога-
тить бога, надо разорить человека; чтобы бог был всем, человек должен
сделать ничем»210 —г утверждает Фейербах. Передавая всё лучшее, что у
него есть, богу, человек отдает ему и любовь, любовью к богу он замещает
любовь к человеку и упраздняет ее.
Таким образом, человек в религии отрицает себя, только чтобы потом
сновать утвердить себя, но теперь уже в преображенном виде. Как пишёт
Фейербах, «низводя теологию к антропологии, я возвышаю антропологию
до теологии»211.
9.4.5. Философия Л. Фейербаха — проект философии будущего
Подводя итог рассмотрения антропологической философии Л. Фейер-
баха и определя ее место в истории европейской культуры, следовало бы, как
представляется, обратить внимание на следующие три момента. Во-первых,
207 Фейербах Л. Предварительные тезисы к реформе философии. С. 116.
208 Фейербах Л. Сущность христианства// Фейербах Л. Указ. соч. T. 2. С. 43.
209 Там же. С. 61.
210 Там же. С. 56.
211 Фейербах Л. Сущность христианства// Фейербах Л. Указ. соч. T. 2. С. 22.
487
осуществленная выше реконструкция способа философствования Фейер-
баха, дает достаточные основания для того, чтобы сделать вывод о том,
что он был единственным в истории философии мыслителем, возможно,
за исключением философов Ренессанса, кто так высоко ценил человека,
возводя его на пьедестал бога и утвердив между людьми истинно божест-
венные, религиозные отношения. «Человек человеку бог — таково выс-
шее практическое основоначало, таков и поворотный момент в исто-
рии»212 — возвещает Фейербах.
Такая этическая направленность антропологизма Фейрбаха прямо ука-
зывает на жизненно-практическую сущность новой философии, которую
сам философ называл «общечеловеческим делом». И если вначале своей
жизни Фейербах поставил целью мышление, то в новой философии жизнь
стала для него целью мышления. Этой позицией Фейербах принципиаль-
но расходится со своими предшественниками по философскому ремеслу в
Германии (Фихте, Шеллингом и Гегелем), философия которых была чисто
спекулятивной, абсолютно оторванной от жизни. Имея в виду пронизан-
ность своей философии духом жизни, ее жизненно-практическую направ-
ленность, Фейербах писал: «Никакой религии! — такова моя религия; ни-
какой философии! — такова моя философия»213.
Во-вторых, если пытаться дать оценку антропологической филосо-
фии Фейербаха в контексте его онтологии и этики любви, то по сути
здесь мы имеем дело проект будущего идеального общества, в котором
царят всегда одна любовь, радость, добро, счастье. Именно они и обра-
зуют фундамент и содержание истинного, подлинного бытия. Если же
существующее бытие порождает в человеке страх, отчаяние, страдание, то
оно не подлинное, мнимое бытие. Таким образом, мир подлинного бытия
Фейербаха — мир идеального, который, если и может быть реализован,
то в необозримой перспективе, а возможно, и вообще никогда не может
быть осуществим. И Фейербах прекрасно осознавал неосуществимость
своего онтологического проекта, а потому и называл его проектом фило-
софии будущего.
В-третьих, антропологическая философия Фейербаха является очень
актуальной и современной своей фундаментальной идеей соотношения
человека и природы. В условиях переживаемого ныне современным ми-
ром глобального, и прежде всего экологического, кризиса, выдвинувшего
на повестку дня насущный вопрос необходимости построения нового диа-
лога человека с природой, мысль Фейербаха о том, что человек — это
часть природы, дитя природы, оказывается весьма актуальной. В этом но-
вом диалоге человека с природой последняя должна быть не эксперимен-
тальной мастерской, а храмом, нуждающимся в бережном, материнском
отношении к себе.
Вместе с тем в этой связке человек — природа человек есть первич-
ное, определяющее звено, есть цель для всего. Новый диалог человека
9.4. Антропологическая философия Л. Фейербаха
212 Фейербах Л. Сущность христианства// Фейербах Л. Указ. соч. T. 2. С. 308-309.
213 Фейербах Л. Фрагменты к характеристике мой философской биографии. С. 268.
488 с природой предполагает построения взамен господствующей до сих пор
техногенной цивилизации, в которой человек оказался средством для все-
го, цивилизации антропогенной, началом, центром и конечной целью ко-
торой является Человек. Построение этой цивилизации — это есть отчасти
реализация проекта будущего Л. Фейербаха.
Оценивая место философии Фейербаха в истории философии, следует
отметить, что она заложила почву для создания уже в рамках современно-
го способа философствования философской антропологии, общепризнан-
ными классиками которой считаются М. Шеллер, X. Плеснер, А. Гелен,
М. Бубер. Антропологическая философия Фейербаха послужила по сути
одним из возможных вариантов ее построения.
Глава 9. Послекантовская немецкая философия
Глава 10
Формирование философии
марксизма
Прежде чем осуществить реконструкцию возникновения и развития
философии марксизма, следовало бы сделать несколько предварительных
замечаний. Первое замечание касается необходимости различения понятий
«философия марксизма» и «философия Маркса». Под первой понимается
философия К. Маркса и Ф. Энгельса, пропущенная через «идеологический
пресс» и фальсифицированная теорией ленинизма-сталинизма. Под вто-
рым же имеется в виду свободная от всяких идеологических штампов,
представленная в текстах работ Маркса и Энгельса в своем «чистом виде»
философия.
Второе замечание касается судьбы философии марксизма и ее места в
истории философии. В соответствии с основополагающим принципом
марксизма — принципом историзма, утверждающим адекватность любой
идеи исторически изменяющейся реальности, философию марксизма
можно оценивать как обычную концепцию, которая, как и все предшест-
вующие ей философские системы, канула в историю. А это значит, что она
может представлять только историко-философский интерес и рассматри-
вать ее следует только в историко-философском контексте, т. е. в плане
эволюции философских взглядов Маркса и Энгельса.
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
Для реконструкции эволюции философских взглядов Карла Маркса
(1818-1883) обратимся к его ранним работам. Первыми теоретическими
источниками, свидетельствующими об идейной позиции «раннего» Маркса,
являются его гимназическое конкурсное сочинение на тему «Размышление
юноши при выборе профессии» (1835) и «Письмо к отцу от 10 ноября
1837 а», написанное юношей Марксом — студентом Берлинского универ-
ситета. В них молодой Маркс дает высокую оценку гегелевского метода и
осуществляется поворот в сторону гегелевской философии. В письме к
отцу Маркс говорит о том влиянии, которое оказали на него Кант и Фихте,
прежде чем он пришел к философии Гегеля. В письме Маркс не только
осуждает субъективизм Канта и Фихте, но и прямо заявляет о своем пере-
ходе на позиции Гегеля и младогегельянцев. Отказ от идей Канта и Фихте
Глава 10. Формирование философии марксизма
490 не исключает важность для молодого Маркса «фихтеанского самосозна-
ния» в том виде, как оно было преобразовано Гегелем и его школой. Он
уже начинает осознавать необоснованность абстрактного противопостав-
ления должного существующему, противопоставления, составляющего
отличительную черту философии Канта и Фихте. Изучение Гегеля сразу
же показало Марксу несостоятельность кантовского и фихтевского пони-
мания отношения самосознание — эмпирическая действительность, В то
же время в этом письме к отцу намечается тенденция расхождения с мла-
догегелъянской философией самосознания.
Прежде чем описывать суть этого расхождения, необходимо сделать
предварительные пояснения по поводу младогегельянцев. Это очень важно,
поскольку младогегельянство имеет непосредственное отношение к пре-
дыстории философии раннего Маркса (период с 1836 г. по осень 1843 г.)
и опосредованное — к ее возникновению и становлению. Молодой Маркс
вначале своей философской деятельности находился под сильным влияни-
ем младогегельянцев, а позже вся его философская эволюция проходила
под лозунгом борьбы с ними. После смерти Гегеля среди сторонников и
последователей его философии произошел раскол, вызванный внешне спо-
рами гегельянцев об обоснованности отождествлять гегелевский абсолют с
богом и отношении их учителя к христианству. Те гегельянцы, которые тол-
ковали гегелевскую философию в духе христианской ортодоксии и пыта-
лись выдвинуть теологическую проблематику на первый план в гегелевском
наследии, и вообще считали философию Гегеля абсолютной в букваль-
ном смысле этого слова, т. е. полагали, что объективная истина выражена в
ней полно, составили крыло, именуемое правогегелъянцы, или старогегелъ-
янцы. К правогегельнцам причисляют Г. А. Габлера, К. Ф. Гёшеля, К. Дауба,
Хеннинга и др.
Тех же, кто отверг попытку согласовать гегелизм с христианской орто-
доксией и подверг последнюю деструктивной критике путем выявления
мифологичное™ евангельских сказаний, относят к так называемым лево-
гегельянцам. Становление левогегельянства начинается с Эдуарда Ганса
как одного из наиболее просвещенных деятелей Германии первой половины
XIX века. Основная цель философских усилий Ганса — преобразование
гегелевской диалектической философии в диалектическую философию
социального действия, социальной активности. К левому крылу гегельян-
цев примкнули: Давид Штраус, братья Бруно и Эдгар Бауэр, Арнольд Руге,
Макс Штирнер и др. Младогегельянцы в лице прежде всего Б. Бауэра и
М. Штирнера склонялись к тому, что философия Гегеля нуждается в за-
вершении, а именно в превращении ее в «чистую» критику.
Особую роль в размежевании старо- и младогегельянцев сыграл
Д. Штраус, который предпринял попытку последовательного применения
метода Гегеля к пониманию соотношения теологии, науки, философии.
Именно под влиянием гегелевской философии религии у молодого Штрауса
вызрел план критического исследования истории Иисуса, реализация которо-
го нашла свое выражение в фундаментальной работе «Жизнь Иисуса». В этой
работе, оказавшей наибольшее влияние на развитие младогегельянского
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
движения, Штраус подвергает глубокому детальному анализу историю ста- 491
новления христианства. В отличие от Гегеля, который стремился примирить
философию и религию утверждением, что Библия и христианство выражают
те же идеи, что и спекулятивная философия, но в иной форме, Штраус дока-
зывал, что философия не нуждается в ссылках на Библию, в подтверждении
со стороны религии. Скорее, наоборот, библейскую историю надо проверить
наукой, рациональной критикой.
Опираясь на Гегеля, Штраус отверг не только ортодоксальную, но и
рационалистическую интерпретацию евангельских рассказов, согласно ко-
торой сверхъестественные события, о которых повествуют евангелия,
должны быть поняты как субъективные восприятия отнюдь не сверхъесте-
ственных событий. Штраус утверждал, что Христос как историческая
личность и Христос вероучения — величины несоизмеримого порядка.
Не подвергая сомнению историческое существование Иисуса Христа,
Штраус доказывал, что евангельские рассказы о нем являются мифами,
зародившимися в недрах первых христианских общин.
Другой влиятельной фигурой в младогегельянском движении был Бруно
Бауэр, который подверг критике «Жизнь Иисуса» Д. Штрауса вначале с по-
зиций правогегельянства, а позже — с позиций младогегельянства. В своей
работе «Критика евангельской истории синоптиков» Бауэр доказывал, что
теория мифов Штрауса есть неявная апологетика ортодоксии. Наибольшее
возражение Бауэра вызывали положения Штрауса о постепенном возник-
новении мифов в недрах первых христианских общин посредством неза-
метного добавления новых элементов. В своей критике Штрауса Бауэр не-
явно подвергает сомнению историческое существование Иисуса.
В своей «философии самосознания» Бауэр абсолютизировал роль
субъективной, сознательной стороны исторического процесса, подчерки-
вая, что самосознание разрушает разные формы своего самовыражения и
самоутверждения. А потому важнейшее содержание его деятельности об-
разуется «работой разложения», т. е. критикой всего существующего, без
которой философия не может достигнуть всеобщности самосознания.
Значительный вклад в раскрытие политического содержания учения
младогегельянства внес А. Руге, который был приверженцем идеи ради-
кальной историзации духа. Сам разум истории рассматривается как пре-
ходящий, исторический изменяющийся. Не история есть явление единого,
абсолютного разума, а разум есть часть истории.
Особое место в младогегельянстве занимает Макс Штирнер, — автор
известной книги «Единственный и его собственность». В ней обсуждает-
ся проблема отчуждения личности и поиски путей его преодоления. Един-
ственно надежный путь к преодолению отчуждения Штирнер видит в
возможно более полной автономии личности. Эту книгу можно рассмат-
ривать как итоговую для младогегельянцев, поскольку в ней логически
последовательно завершены все основные выводы как из «чистой крити-
ки», так и из философии самосознания.
Вторая веха в философской эволюции молодого Маркса связана с его
работой над докторской диссертацией. Начиная с 1839 г., он занимается
Глава 10. Формирование философии марксизма
492 тщательным изучением истории античной философии, в частности ранней
эллинистической философии, а именно эпикуреизмом, скептицизмом,
стоицизмом, т. е. теми направлениями эллинистической мысли, которые в
известной мере подготовили почву для возникновения христианства.
Младогегельянцы считали эпикурейство, стоицизм и скептицизм первона-
чальными историческими формами «философии самосознания», высшее
развитие которой они связывали с учением Фихте, Гегеля и со своей соб-
ственной философской теорией. Младогегельянцы находили у эпикурей-
цев, стоиков и скептиков родственные идеи, главная из которых — идея
свободного самосознания личности. Стало быть, интерес Маркса к этим
философским концепциям связан с общими идейными устремлениями
младогегельянства.
Тема докторской диссертации ограничивалась рассмотрением круга
вопросов, связанных с античным атомизмом, а именно: «Различие между
натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». К материа-
лам диссертации также примыкают подготовительные работы к ней —
семь тетрадей по эпикурейской философии. Философия Эпикура при-
влекла внимание молодого Маркса своей идеей о самопроизвольном от-
клонении атомов, ибо в отклонении атома в своем движении от прямой, в
самопроизвольном движении он видел выражение индивидуальности, са-
мостоятельности. «Отталкивание, — писал по э тому поводу Маркс, —
есть первая форма самосознания»1. Стало быть, эпикурейский принцип
отклонения рассматривается Марксом как обоснование свойственной че-
ловеческому индивиду относительной свободы воли. Характеризуя в це-
лом учение Демокрита как философию античного естествознания, учение
Эпикура, напротив, Маркс определяет как философию самосознания,
главная цель которой — «утвердить свободу самосознания».
Подводя общий итог развития взглядов молодого Маркса в его док-
торской диссертации, можно констатировать, что в целом он остается пока
на позиции идеализма. В своем посвящении к диссертации он открыто за-
являет, что «идеализм — не фантазия, а истина»2.
После окончания университета и защиты докторской диссертации
Марк был намерен заняться преподавательской деятельностью, но это его
мечта не сбылась из-за начавшихся в то время в Германии гонений на ге-
гелевскую школу. В 1842 г. он начинает сотрудничать в «Рейнской газете»
в качестве главного редактора. Работа в «рейнской газете» поставила моло-
дого Маркса перед необходимостью осмыслить и решать политические и
экономические вопросы. Среди опубликованных за время работы в этой га-
зете статей в первую очередь привлекает работа Маркса «Оправдание мо-
зельского корреспондента». В ней Маркс встает на защиту одного из кор-
респондентов «Рейнской газеты», сообщающего о тяжелом экономическом
положении мозельских крестьян-виноделов. Маркс отвергает утвержде-
ния властей, что крестьяне сами виновны в своем бедственном положении
1 Маркс К., Энгельс Ф, Из ранних произведений. М., 1956. С. 45.
2 Там же. С. 21.
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
и заявляет, что оно объективно обусловлено существующими в Пруссии 493
социальными порядками.
В целом можно сказать, что в период работы в «Рейнской газете» (с ян-
варя 1842 по январь 1843) намечается переход Маркса от идеализма к ма-
териализму в филрсофии и от революционного демократизма к коммунизму
в политике. Если до этого Маркс верил в возможность преобразования дей-
ствительности силами философии, и представлял государство как осуще-
ствление разума и свободы, то теперь проблема свободы утрачивает свой
чисто теоретический характер. Ее осуществление Маркс связывает с опре-
деленным видом общественного устройства.
Своими революционными выступлениями «Рейнская газета» встала в
оппозицию прусскому правительству и в марте 1843 г. она была закрыта.
Маркс ставит перед А. Руге вопрос о необходимости заграничного немец-
кого издания, в котором можно было сравнительно свободно развивать и
пропагандировать революционные воззрения. Таким изданием стал жур-
нал «Немецко-французский ежегодник».
В период работы в «Рейнской газете» Маркс находился еще под силь-
ным влиянием Л. Фейербаха. Он целиком воспринимает фейербаховскую
критику религии как отчужденной сущности человека, но критически
оценивает учение Фейербаха о преобразующей роли новой религии —
любви к человеку. О существенном влиянии в этот период Фейербаха на
Маркса свидетельствует Ф. Энгельс, который после выхода в свет в 1841 г.
работы «Сущность христианства», писал: «Все мы стали сразу фейерба-
хианцами»3.
К 1843 к относится и рукопись Маркса «К критике гегелевской фило-
софии права». Предметом анализа этой работы является прежде всего ге-
гелевское понимание государства как высшего воплощения абсолютной
идеи и его отношение к семье и гражданскому обществу. В этой связи
Маркс подвергает критике идеалистическую диалектику Гегеля и форму-
лирует свои, в основном уже материалистические, методологические
принципы. Гегель трактует государство как «действительную идею», ко-
торая отчуждает от себя свои конечные сферы (семью и гражданское об-
щество) с тем, чтобы затем «вернуться в себя, быть для себя».
Но то, к чему она приходит, оказывается всего-навсего существующим
в Германии государством, которое, таким образом, изображается как венец
саморазвития идеи. Маркс фактически переворачивает эту схему мышле-
ния Гегеля, показывая тем самым, что его спекулятивный метод ставит
действительные отношения на голову. Между тем Маркс утверждает, что
идея государства должна быть выведена из действительных, существую-
щих в обществе различий. «Гегель, — по словам Маркса, — заслуживает
порицания не за то, что он изображает сущность современного государст-
ва так, как она есть, а за то, что он выдает то, что есть, за сущность госу-
дарства»4.
3 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. T. 21. С. 281.
4 Маркс К., Энгельс Ф. Указ соч. Т. 1. С. 291.
Глава 10. Формирование философии марксизма
494 Таким образом, если в 1842 г., в период работы в «Рейнской газете»
Маркс критикует прусское государство за то, что оно не соответствует ге-
гелевскому понятию государства, то годом позже (в сер. 1843 г.) он уже
критикует гегелевское учение о государстве за его несоответствие дейст-
вительности.
Такая метаморфоза в позиции Маркса свидетельствует о том, что в
данной работе намечается процесс его перехода к материалистическому
пониманию истории. Материалистическая по своей сути методология
Маркса позволяет ему вплотную подойти к научному пониманию сущно-
сти государства и его экономического базиса. Но при этом Маркс еще не
характеризует действительные предпосылки государства как специфиче-
ски материальные, экономические отношения. За реальную основу госу-
дарства пока что он принимает человеческий индивид, точнее множество
индивидов, обладающих сознанием, волей и действующих соответственно
этому. «Фактом, — замечает в этой связи Маркс, — является то, что госу-
дарство возникает из этого множества, существующего в виде членов се-
мей и членов гражданского общества... Семья и гражданское общество —
действительные части государства, действительные духовные реальности
воли, они — способы существования государства»5.
Таким образом, исходным теоретическим пунктом у Маркса является
понятие человеческой личности, из которого выводится общество, госу-
дарство. Он характеризует государство как высшую действительность
личности, как высшую социальную действительность человека. «Чело-
век, — отмечает Маркс, — всегда остается сущностью всех этих социаль-
ных образований... »6
После запрещения «Рейнской газеты» Маркс вместе с младогегельян-
цем А. Руге осенью 1843 г. покидают Германию и переезжают во Фран-
цию, в Париж, где начинают издавать новый политический и философский
журнал «Немецко-французский ежегодник». Перед журналом была по-
ставлена главнейшая задача — беспощадная критика существующего го-
сударственного строя с позиций революционных масс, выступающих
против него. Стало быть, речь шла не об абстрактной младогегельянской
«критической критике», а о реальной политической борьбе, учитывающей
объективные условия и тенденции социального развития. Духовным ору-
жием в этой борьбе должна стать философия, задача которой теоретически
обосновать необходимость изменения мира. Она должна стать руково-
дством к действию, а это значит, что само философское сознание втягива-
ется в борьбу не только внешним, но и внутренним образом. Из спекуля-
тивной философия превращается в мирскую, связанную тесно с практикой
и наукой. Это дает ей возможность действенно влиять на ход обществен-
ного развития. В этом смысле философия, по словам Маркса, становится
«критической философией», орудием революционного преобразования
общества. Критицизм философии Маркс связывает с критикой политики,
5 Маркс К., Энгельс Ф. Указ соч. T. 1. С. 226,225.
6 Там же. С. 264.
495
с действительной борьбой. Этим он противопоставляет себя младогегель-
янской «критической критике», носившей, по сути, просветительский ха-
рактер.
Среди опубликованных Марксом в «Немецко-французском ежегоднике»
статей наибольший интерес представляют две: первая — «К еврейскому
вопросу», вторая — «К критике гегелевской философии права. Введение».
Обе работы посвящены проблеме человеческой эмансипации. Поводом к
написанию статьи «К еврейскому вопросу» послужили две статьи Б. Бауэра,
в которых утверждалось, что социальное освобождение еврейского, как и
всякого другого, народа означает прежде всего упразднение исповедуемой
им религии. Маркс, вскрывая ошибочность такой постановки вопроса, по-
казывает, что Бауэр превращает проблему эмансипации евреев в чисто ре-
лигиозный вопрос, как будто угнетение, которому они подвергаются, коре-
нится в иудейской религии. Но на самом деле, по мнению Маркса, религия
не причина, а следствие социального гнета. Таким образом, заключает
Маркс, «вопрос об отношении политической эмансипации к религии ста-
новится для нас вопросом об отношении политической эмансипации к че-
ловеческой эмансипации»1.
В отличие от Фейербаха, выводивший все содержание религии из чело-
веческих отношений, которые он истолковывал антропологически, т. е. как
«естественные», Маркс выводит религиозное сознание из социальных про-
тиворечий, для устранения которых необходима подлинная эмансипация —
человеческая. Под человеческой эмансипацией он понимает принципиаль-
но иное социальное преобразование.
Давая свое понимание религии, Маркс пишет в статье «К критике ге-
гелевской философии права. Введение»*. «Религия — это вздох угнетенной
твари... Религия есть опиум народа»7 8 9. Для Маркса критика религии есть
предпосылка всякой другой критики. Стало быть, критика религии должна
превратиться в критику политики. Но и эта критика есть лишь теоретиче-
ское опровержение того, что должно быть практически уничтожено. Углуб-
ляя и развивая тезис Фейербаха о том, что не религия создает человека, а
человек создает религию, Маркс поясняет, что религия — фантастическое
отражение исторически определенных общественных отношений. Фейер-
баховскому абстрактному пониманию человека Маркс противопоставляет
свое: «Человек — это мир человека, государство, общество. Это государ-
ство, это общество порождают религию, превратное мировоззрение, ибо
9
сами они — превратный мир» .
Упразднение религии Маркс рассматривает в качестве одного из эле-
ментов политической эмансипации, но является ли последняя действи-
тельным освобождением человека, как утверждают младогегельянцы?
Маркс отвергает эти иллюзии и вскрывает суть политической эмансипации:
«Человек не был поэтому освобожден от религии, — он получил свободу
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
7 Маркс К., Энгельс Ф. Указ соч. T. 1. С. 388.
8 Там же. С. 415.
9 Там же. С. 414.
Глава 10. Формирование философии марксизма
496 религии. Он не был освобожден от собственности, — он получил свободу
собственности»1 °.
Вопрос о собственности, точнее, частной собственности исследуется
Марксом в тесной связи с проблемой отчуждения, которая ставилась Геге-
лем и Фейербахом. В решении этой проблемы Маркс отталкивается от
Фейербаха, который истолковывал религию как отчужденное сознание,
отчуждение сущности человека. В отличие от Фейербаха Маркс считает
религию отражением отчуждения, совершающегося в общественно-поли-
тической жизни. «Ближайшая задача философии, находящейся на службе
истории, состоит — после того, как разоблачен священный образ челове-
ческого самоотчуждения — в том, чтобы разоблачить самоотчуждение в
его несвященных образах. Критика неба превращается, таким образом, в
критику земли, критика религии — в критику права, критика теологии —
в критику политики»1!.
Маркс не принимает характерное для младогегельянцев сведение при-
чины отчуждения государственной власти к существованию «христиан-
ского» государства. Он полагает, что корни отчуждения не в государстве, а
в том, что составляет его основу. «Отчуждение вещей, — подчеркивает в
этой связи Маркс, — есть практика самоотчуждения человека. Подобно
тому как человек, пока он опутан религией, умеет объективировать свою
сущность, лишь превращая ее в чуждое фантастическое существо, — так
при господстве эгоистической потребности он может практически дейст-
вовать, практически создавать предметы, лишь подчиняя эти свои продук-
ты, как и свою деятельность, власти чуждой сущности и придавая им зна-
чение чуждой сущности — денег... Деньги — это отчужденная от человека
сущность его труда и его бытия»12.
В этих рассуждениях Маркса зарождается понятие отчужденного тру-
да, развитое им позднее в «Экономическо-философских рукописях
1844 года». Вскрывая экономические кони отчуждения, Марк обосновы-
вает необходимость человеческой эмансипации. «Всякая эмансипация, —
пишет он, — состоит в том, что она возвращает человеческий мир, чело-
веческие отношения к самому себе... лишь тогда, когда человек познает и
организует свои „собственные силы“ как общественные силы и потому не
станет больше отделять от себя общественную силу в виде политической
силы, — лишь тогда свершится человеческая эмансипация»10 11 12 13.
Подводя общий итог рассматриваемого периода, можно констатиро-
вать, что статьи Маркса в «Немецко-французском ежегоднике» свидетель-
ствуют о том, что условием и в значительной мере также содержанием че-
ловеческой эмансипации он считал уничтожение частной собственности и
отчуждения, связь которого с частной собственностью уже очевидна. В то
же время эти статьи еще не были свободны от влияния антропологизма
10 Маркс К., Энгельс Ф. Указ соч. Т. 1. G. 405.
11 Там же. С. 415.
12 Там же. С. 412,410.
13 Там же. С. 406.
497
Фейербаха. Принципиально новое содержание еще не приобрело соот-
ветствующую форму. Вместе с тем можно однозначно утверждать, что
издание «Ежегодника» приводит Маркса к полному разрыву с младоге-
гельянством.
Следующий этап в философской эволюции молодого Маркса связан с
изданием им в 1844 году «Экономическо-философских рукописей (1844)».
Данная работа — прежде всего экономическое исследование. Однако в
ней дана также основательная критика «Феноменологии духа» Гегеля.
Анализ политической экономии приводит Маркса к философскому рас-
смотрению роли труда, материального производства в развитии личности
и общества в целом.
В предисловии к работе Маркс отмечает, что философским обоснова-
нием научной критики политической экономии он считает труды Фейер-
баха, от которого ведет свое начало положительная гуманистическая и на-
туралистическая критика. Эту фейербаховскую критику Маркс противо-
поставляет младогегельянской «критической критике».
Опираясь на Фейербаха, Маркс противопоставляет свое понимание че-
ловека, человеческой жизни тем представлениям, которые сводят человече-
ские отношения к отношениям купли-продажи. Принимая фейербаховский
тезис о единстве человека и природы, Маркс доказывает, что его специфи-
чески человеческой формой является общественное производство.
В центре внимания Маркса — проблема частной собственности, яв-
ляющаяся для него не только экономической, но и важнейшей социальной
проблемой. Маркс исследует частную собственность через призму той
формы труда, которая ее создает. Такой исторически определенной фор-
мой труда является, по Марксу, отчужденный труд.
Понятие отчужденного труда — центральное в «Экономическо-
философских рукописях». Труд, по Марксу, родовая жизнь человека. Чело-
век «не только приходное существо, он есть человеческое природное су-
щество, т. е. существующее для самого себя существо и потому родовое
существо»™. Труц есть сущность человека, то, благодаря чему он есть чело-
век, общественное существо, способное к деятельности. Но коль скоро труд
играет решающую роль в историческом развитии «человеческих сущност-
ных сил», понятие отчужденного труда приобретает глубочайший смысл:
оно раскрывает отчуждение человеческой сущности, человеческой жизни,
выявляет противоречия, охватывающие все человеческое бытие.
Таким образом, труд — это, с одной стороны, творческая, формирую-
щая человека сила, с другой же стороны, это отчужденный труд, деформи-
рующий, уродующий человека. Сущность отчужденного труда заключает-
ся в том, что «предмет, производимый трудом, его продукт, противостоит
труду как некое чуждое существо, как сила, не зависящая от производи-
теля»14 15. Стало быть, продукт труда противостоит человеку как чуждая си-
ла, ибо рабочий производит предметы, богатство для других, т. е. продукт
ЮЛ. Эволюция философских взглядов К. Маркса
14 Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 632.
15 Там же. С. 560.
Глава 10. Формирование философии марксизма
498 принадлежит другому человеку. Он отдает труцу свои силы, свою жизнь, и
эта жизнь уже ему не принадлежит. Она принадлежит предмету его труда.
Это вытекает из сущности отчужденного труда. Труд оказывается в таком
случае не средством удовлетворения потребности в труде, а средством
удовлетворения других потребностей, которые вследствие отчуждения
труда становятся специфическими формами отчуждения.
Общий вывод, к которому приходит Маркс в результате исследования
им проблемы частной собственности, формулируется так: «...частная
собственность есть продукт, результат, необходимое следствие отчуж-
денного труда...»16 Для уничтожения идеи частной собственности вполне
достаточно идеи коммунизма. Для уничтожения же частной собственности
в реальной действительности требуется действительное коммунистиче-
ское действие. Стало быть, недостаточно лишь осознать отчуждение: от-
чуждение должно быть уничтожено практически.
Как уже отмечалось выше, «Экономическо-философские рукописи
1844 года» содержат обстоятельный анализ «Феноменологии духа» Гегеля
и антропологической философии Фейербаха. Разрабатывая принципиаль-
но новое мировоззрение, Маркс находится еще под влиянием Фейербаха.
Критически усваивая и перерабатывая его учение, он еще переоценивает
значение фейербаховской критики гегелевской диалектики.
Высокая оценка Марксом роли Фейербаха заключается в следующем:
1) в доказательстве того, что философия есть не что иное, как другой спо-
соб отчуждения человеческой сущности; 2) в основании истинного мате-
риализма и реальной науки.
Опираясь на Фейербаха, Маркс исследует не только природные, ан-
тропологические, но и социальные предпосылки единства человека и при-
роды. Маркс, так же как и Фейербах, утверждает, что человек и природа
не разные сущности, а единое целое. «Сама история, — пишет Маркс, —
является действительной частью истории природы, становления природы
человеком»17.
Согласно Марксу, природа существует не только вне человека, но и в
самом человеке: через него она ощущает, познает самого себя. Единство
человеческого и природного, субъективного и объективного, мышления
и бытия не есть коррелятивное отношение, лишенное основания: его осно-
ва — природа, объективное. Однако положение Маркса о единстве чело-
веческого и природного существенно отличаются от фейербаховской по-
становки вопроса тем, что он связывает это единство с отчужденным тру-
дом и отчуждением природы, с производством. Если для Фейербаха отчу-
ждение природы существует главным образом лишь в рамках религиозно-
го сознания, то Маркс доказывает, что отношение человека к природе оп-
ределяется не религиозным или иррелигиозным сознанием, а социально-
экономическими условиями.
16 Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 569.
17 Там же. С. 596.
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
Маркс ставит вопрос о зависимости антропологического (природного) 499
развития человека от социального, которое, в свою очередь обусловлено
развитием материального производства. Антропологическая характери-
стика личности теряет самодовлеющий характер: она органически связана
с пониманием сущности человека как совокупности общественных отно-
шений.
Таковы важнейшие положения, характеризующие решение проблемы
человека в «Экономическо-философских рукописях 1844 года». Они служат
Марксу основой критического анализа гегелевского метода и главных идей
«Феноменологии духа». Рассматривая эту работу как исток всей философии
Гегеля, Маркс обращает внимание на спекулятивную концепцию отчужде-
ния и снятия отчуждения, согласно которой человек, человеческая сущность
сведены к самосознанию. Из этого следует, что отчуждение человеческой
сущности оказывается лишь отчуждением самосознания, то есть отчужде-
ние человеческой сущности сводится здесь к мышлению, самосознанию. Но
в таком случае отчуждение — лишь мысленный процесс. В противополож-
ность Гегелю Маркс видит в отчуждении самосознания отражение незави-
симого от сознания, совершающегося в общественной жизни, и прежде всего
в сфере материального производства, отчуждения.
Что касается снятия отчуждения, то Маркс показывает, что преодоле-
ние отчуждения в рамках гегелевской философии оказывается лишь спе-
кулятивной иллюзией: там, где имеется лишь мысленное отчуждение, его
отрицание есть также мысленный процесс.
«Экономическо-философские рукописи 1844 года» завершаются общей
оценкой Гегеля, его диалектики и всей системы. Положительной стороной
гегелевской логики Маркс считает, что в ней понятий рассматриваются в
их отношении друг к другу, благодаря чему система понятий выступает
как связное целое. Это достигается тем, что одно понятие снимается дру-
гим. Стало быть, Гегель обосновывает необходимость отрицания, обнажая
тем самым противоречие между методом и системой его философии. Ведь
если все подвергается отрицанию, значит, и абсолютная идея должна быть
снята как постигающая себя абстракцию. Но, по словам Маркса, «абст-
ракция, постигающая себя как абстракцию, знает, что она есть ничто; она
должна оказаться от себя, абстракции, и этим путем она приходит к такой
сущности, которая является ее прямой противоположностью, к природе.
Таким образом, вся логика является доказательством того, что абстрактное
мышление само по себе есть ничто, что абсолютная идея сама по себе есть
ничто, что только природа есть нечто»18. Этим рассуждением Маркс по
существу высказал уже мысль, что философия Гегеля есть перевернутый,
поставленный на голову материализм. Поэтому необходимо перевернуть
метод Гегеля, поставить его с головы на ноги — таков вывод Маркса.
Таким образом, несмотря на то, что «Экономическо-философские руко-
писи 1844 года» несут на себе еще печать фейербаховского антропологизма,
18 Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С. 639.
500
в них уже представлено новое мировоззрение. Правда, отдельные форму-
лировки здесь еще недостаточно отчетливы, а употребление некоторых
терминов может ввести в заблуждение. Так, для обозначения своего ново-
го мировоззрения Маркс вместо термина «материализм» пользуется тер-
минами «реальный гуманизм», «натурализм». А фундаментальное поня-
тие этой работы «отчуждение» применяется не в строго экономическом, а
в узко антропологическом смысле как важнейшая черта трагического,
противоестественного положения человеческой личности.
В целом можно сказать, что «Экономическо-философские рукописи
1844 года» знаменуют собой завершение одного этапа формирования фи-
лософии марксизма и начало нового, качественно отличного, этапа. Имен-
но переходный характер этой работы, в которой элементы положений мар-
ксизма сочетались с элементами фейербаховского антропологизма, стали
объектом для дискуссий со стороны западных марксологов.
Следующая веха в философской эволюции Маркса датируется 1845 го-
дом, когда вышел первый совместный труд К. Маркса и Ф. Энгельса
«Святое семейство, или Критика критической критики. Против Бруно
Бауэра и компании». Эта книга — непосредственное продолжение и раз-
витие идей, сформулированных Марксом и Энгельсом в «Немецко-фран-
цузском ежегоднике».
Рассматривая младогегельянство как продукт разложения гегелевской
философии, Маркс и Энгельс считают учение Гегеля возрождением мета-
физики XVII века. Они подчеркивают, что реставрация метафизики XVII в.
была победоносной и содержательной, признавая тем самым историческое
значение немецкой классической философии. После Гегеля началось на-
ступление на спекулятивную метафизику и на всякую метафизику вообще,
которая навсегда будет побеждена материализмом, именуемым Марксом и
Энгельсом гуманизмом. Отсюда высокая оценка ими Фейербаха как мыс-
лителя, обосновавшего гуманистическое мировоззрение.
Оценивая исторические судьбы послекантовской немецкой филосо-
фии, Маркс и Энгельс критикуют младогегельянство как теорию, которая
не способна выйти за пределы гегелевского учения. Лишь Фейербах дей-
ствительно размежевывается с гегелевской философией, поскольку он
срывает мистический покров с природы и человека и ставит на место их
мистификации учение о единстве человека и природы. И хотя отправным
пунктом для Фейербаха служит гегелевская концепция, он приходит к
противоположным учению Гегеля философским выводам. Как отмечают
Марк и Энгельс, «сведя метафизический абсолютный дух к действитель-
ному человеку на основе природы, Фейербах завершил критику религии и в
то же время мастерски наметил основные черты критики гегелевской спе-
куляции и, тем самым, всякой метафизики вообще»19.
Маркс и Энгельс решительно выступают против попыток младоге-
гельянцев превратить антропологизм Фейербаха в спекулятивную конст-
рукцию, с тем чтобы объявить его затем превзойденным «критической
19 Мерне К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 2. С. 154.
501
критикой». Авторы «Святого семейства» не только вскрывают теорети-
ческую несостоятельность сведения внешнего мира к самосознанию, но и
выявляют консервативную социальную тенденцию этой спекулятивной
процедуры.
Кроме того, в «Святом семействе» дан конспективный очерк истории
западноевропейской философии Нового времени. Маркс и Энгельс выяв-
ляют в развитии философии нового времени противостояние материализ-
ма и «метафизики», идеализма. Материализм Нового времени они счита-
ют преемником античного материализма, наследие которого он обогащает
новыми идеями. Главная из них — идея самодвижения материи, которая в
общем виде формулируется уже Ф. Бэконом и Р. Декартом.
Указывая на органическую связь материализма Нового времени с ес-
тествознанием, Маркс и Энгельс подчеркивают и его влияние на науки о
природе. Ф. Бэкона они называют родоначальником «современной экспе-
риментирующей науки». Выдающееся значение материализма Нового
времени заключается в том, что он разрабатывал принципы сенсуализма,
из которых исходят науки о природе. Материалистический сенсуализм
наиболее явно выражен у французских материалистов XVIII века.
Французский материализм, развивая теорию Локка о происхождении
знаний из чувственного опыта, применяет сенсуализм к учению о челове-
ке, к теории воспитания в самом широком смысле слова. Так намечается
путь к материалистическому пониманию общественной жизни. С этой
точки зрения Маркс и Энгельс оценивают Гельвеция, подчеркивая те важ-
ные выводы, к которым приводит его попытка применить материалисти-
ческий сенсуализм к пониманию общества.
Характеризуя послекантовскую немецкую философию, главным обра-
зом философию Гегеля, Маркс и Энгельс видят его основной недостаток в
признании сверхприродной, сверхчувственной реальности, в подчинении
философии задаче обоснования теологии. Главной заслугой Фейербаха
является поэтому критика философской спекуляции как последней опоры
теологии. Историческое значение философии Фейербаха, по мнению
Маркса и Энгельса, состоит, в частности, в том, что он с помощью своего
антропологического метода в известной мере преодолевает неизбежную
для механицизма односторонность.
Подводя общий итог, можно отметить, что историко-философская
концепция Маркса и Энгельса, как она изложена в «Святом семействе»,
носит еще фрагментарный характер. Анализ антропологизма Фейербаха
носит пока еще односторонний характер, поскольку не вскрыты еще ос-
новные недостатки его философии. Изложение материалистических учений
XVII-XVIII вв. в целом не содержит в достаточной мере критики свойст-
венной им метафизической ограниченности. Все эти пробелы связаны ча-
стью с полемической формой рассматриваемой работы, частью же выража-
ют и недостаточную зрелость материалистических воззрений самих авторов
«Святого семейства». Однако эти воззрения уже качественно отличаются
от предшествующих материалистических учений. Критика «философии
самосознания» и идеализма вообще, так же как и анализ исторического
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
Глава 10. Формирование философии марксизма
502 развития материалистической философии, приводит Маркса и Энгельса к
важнейшим материалистическим выводам, обоснованию и развитию ко-
торых служит всё содержание данного труда.
1845 год был ознаменован и другим выдающимся философским про-
изведением Маркса, как «Тезисы о Фейербахе». Значение этой работы со-
стоит в том, что в ней философия Маркса принципиально расходится с
предшествующей материалистической философией. Уже первый тезис
свидетельствует о том, что за краткий отрезок времени после завершения
работы над «Святым семейством» Маркс сделал новый значительный
шаг в разработке материалистической философии. «Главный недостаток
всего предшествующего материализма, — гласит первый тезис, — вклю-
чая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действитель-
ность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созер-
цания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не
субъективно»20.
Стало быть, Маркс указывает на то, что старый созерцательный мате-
риализм игнорировал познавательное значение человеческого воздействия
на внешний мир, т. е. деятельную, субъективную сторону процесса позна-
нйя, отделяет чувственное отношение к миру от практики. Взамен такого
отношения к миру Маркс утверждает, что человек познает мир, потому,
что изменяет его. Отличие философии Маркса от созерцательного мате-
риализма заключается прежде всего в принципиально новом понимании
практики, в высокой оценке ее познавательного значения. Общественная
практика, по Марксу, — деятельная материальная основа познания. Прак-
тика не просто основа познания, она, собственно, только потому и являет-
ся таковой, что образует важнейшее содержание человеческой жизни.
«Общественная жизнь, — подчеркивает Маркс, — является по существу
практической»2'. Человек постигает присущую ему способность позна-
вать мир не потому, что он предварительно осуществил исследование сво-
их познавательных способностей, а потому, что он практически действует
и благодаря этому познает. Предшествующий материализм же не постиг
гносеологического значения практики, не сумел включить понятия прак-
тики в теорию познания.
Особого внимания заслуживает критика Марксом фейербаховского
понимания человеческой сущности. По Фейербаху, человеческая сущ-
ность — это родовая общность индивидов, связывающая их природными
узами. Антропологически характеризуемый индивид Фейербаха есть по
сути абстракный человек. «Но сущность человека, — утверждает Маркс, —
не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительно-
сти она есть совокупность всех общественных отношений»22.
Это определение сущности человека как совокупности общественных
отношений есть радикальный разрыв Маркса с философской антропологией
20 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. T. 3. С. 1.
21 Там же. С. 3.
22 Там же.
503
Фейербаха, для которой человеческая сущность есть нечто первичное, в
основе своей предысторическое, которое лишь развертывается в истории.
Согласно Марксу же, сущность человека создается самим человечеством в
ходе всемирной истории.
Характерным для понимания сущности марксовой философской пози-
ции является последний, одиннадцатый тезис: «Философы лишь различ-
ным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить
его»23. Этим тезисом Маркс противопоставляет философию, теоретиче-
ски обосновывающую необходимость изменения мира, философии, кото-
рая довольствуется его истолкованием, склоняясь тем самым к призна-
нию, оправданию того, что есть. Этот тезис учит тому, что подлинно на-
учное объяснение мира есть теоретическое обоснование путей его преоб-
разования.
Завершая рассмотрение данной работы Маркса, можно констатировать,
что она представляет сбой дальнейшее развитие и подытоживание поло-
жений, высказанных Марксом в предшествующий период, а также являет-
ся постановкой новых проблем и формулировкой новых идей в рамках
становления философии марксизма.
Новая, значительная веха в философской эволюции Маркса отмечена
совместным с Энгельсом трудом «Немецкая идеология», созданным в
1845-1846 гг. Эта работа была написана с целью решить задачи политиче-
ской и теоретической борьбы с противниками марксизма, осуществить
Окончательный разгром младогегельянства. Впервые в этой работе Маркс
и Энгельс называют свое учение материализмом и коммунизмом, которое
противоположно не только идеализму, но и антропологизму и натурализму
Фейербаха.
Если в «Святом семействе» Маркс и Энегльс лишь подходят к идее
производственных отношений, то в «Немецкой идеологии» они уже иссле-
дуют, правда, пока еще в общих чертах, исторически сменяющие друг
друга формы собственности как соответствующие определенному уровню
производительных сил формы социального общения, по существу произ-
водственные отношения.
«Немецкая идеология. Критика новейшей немецкой философии в лице
ее представителей Фейербаха, Б. Бауэра и Штирнера и немецкого социа-
лизма в лице его различных пророков» — фундаментальный труд периода
формирования марксизма. В нем изложены основные положения филосо-
фии Маркса и Энгельса, в особенности их учение о материалистическом
понимании истории. Здесь впервые использован термин «материалисти-
ческое понимание истории».
В «Немецкой идеологии» завершается идейный разгром младогегель-
янской философии. Новым существенным элементом в идейной борьбе
против младогегельянства является критика философских основ анар-
хизма М. Штирнера, нашумевшая книга которого «Единственный и его
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
23 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 3. С. 4.
Глава 10. Формирование философии марксизма
504 собственность» была последним привлекшим к себе внимание порожде-
нием философии младогегельянства. Так же как и в «Святом семействе»,
Маркс и Энгельс показывают, что ни один из младогегельянцев не пытал-
ся дать всесторонней критики гегелевской системы, хотя все они утвер-
ждали, что преодолели ее. Эти левогегельянцы объявили, что политика,
право, мораль представляют собой превращенные формы религиозного
сознания. В противовес этому Маркс и Энгельс утверждают, что все фор-
мы и продукты сознания могут быть уничтожены не духовной критикой,
не растворением их в «самосознании», а лишь практическим ниспровер-
жением тех общественных отношений, из которых т произошли эти фор-
мы сознания. «Не критика, — Заявляют Маркс и Энгельс, — а революция
является движущей силой истории, а также религии, философии и всякой
иной теории»24.
Маркс и Энгельс подвергают критическому анализу учение Макса
Штирнера, который объявил «самосознание» —* основную категорию
младогегельянства — своим собственным, единственным, неповторимым
самосознанием. В этом учении самосознание, сведенное к единичному и
поэтому единственному человеческому Я, приобрело новую, антрополо-
гическую окраску, выраженную в следующих словах Штирнера: «Моя
мощь — моя собственность, моя мощь дает инее собственность, моя
мощь — Я сам, и благодаря ей я — моя собственность»25. И далее: «Для
Меня нет ничего выше Меня»26.
Штирнер утверждает этим якобы совершеннейший эгоизм, отрицаю-
щий бога во имя человека, отрицающий человека «вообще» во имя данно-
го, единственного человеческого субъекта. «Бог, — пишет Штирнер, —
заботится только о своем, занят только собой, думает только о себе и толь-
ко себя имеет в виду; горе всему, что не находит благоволения в его глазах.
Он не служит высшему и сам себя удовлетворяет. Его дело чисто эгоисти-
ческое»27. Однако не только бог, но и всё человечество является, по мне-
нию Штирнера, великими эгоистами. Поэтому, «чтобы и далее бескорыстно
служить великим эгоистам, лучше сам стану эгоистом»28.
Философское обоснование «чистого» Я Штирнером сводилось к ут-
верждению, что личность есть нечто абсолютное, в силу чего лишь Я,
лишь моя ни с чем не сравнимая субъективность образует единственное
мерило всего существующего в обществе. Переход от всеобщего самосоз-
нания, совпадающего, по учению младогегельянцев, с человечеством, к
единичному Я, означал доведение до логического конца «философии са-
мосознания».
Обосновывая свою концепцию, Штирнер пытался в духе гегелевской
феноменологии, философии истории и истории философии осмыслить
24 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 3. С. 37.
25 Штирнер М. Единственный и его собственность. Харьков, Основа, 1994. С. 173.
26 Там же. С. 9.
27 Там же. 8.
28 Там же. С. 9.
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
развитие человечества. Важнейшим и по существу единственным резуль- 505
татом всемирной истории он считает эгоизм как свободное от предрассуд-
ков и призраков осознание личностью своей истинной сущности, «...еди-
ничная личность в своей жизни и своем развитии, — отмечал в этой связи
Штирнер, — является сама для себя всемирной историей и... вся осталь-
ная история — ее собственность... для эгоиста же только его история имеет
ценность, ибо он стремится развить только себя, а не идею человечества...
Я — собственник своей мощи и только тогда становлюсь таковым, когда
осознаю себя Единственным. В Единственном даже собственник возвра-
29
щается в свое творческое ничто, из которого он вышел» .
Маркс и Энгельс вскрывают несостоятельность философской антро-
пологии Штирнера, в которой триада — дитя, юноша, муж — образуют
ступени развития личности на пути к истинному эгоистическому самосоз-
нанию. Дитя порабощено окружающими вещами, юношей владеют идеи,
и только муж свободен от власти вещей и идей и принимает мир таким,
как он существует. Столь же несостоятельна попытка Штирнера найти во
всемирной истории человечества всё ту же триаду. Древность для него —
детство, христианское Средневековье — юношество, новейшая история —
переход к самосознанию мужа. Основным материалом для такого конст-
руирования всемирной истории служит история философии, препарируе-
мая в гегелевском духе. Древние оказываются реалистическими эгоистами,
люди Средневековья — идеалистическими эгоистами, а человек нового
времени — истинным эгоистом. Эта штрирнеровская спекулятивная рекон-
струкция истории по сути ничего не объясняет, она лишь иллюстрирует
историческими фактами предвзятые идеи.
В целом можно сказать, что разоблачение младогегельянства, зани-
мающее значительное место в «Немецкой идеологии», непосредственно
связано с обоснованием важнейших положений материалистического по-
нимания природы и истории. Характерной в этом плане является критика
Марксом и Энгельсом учения Фейербаха.
Первая глава «Немецкой идеологии» называется «Фейербах» с подза-
головком «Противоположность материалистического и идеалистического
воззрений». Критика учения Фейербаха составляет лишь часть ее содер-
жания, подчиненную изложению основ материалистического понимания
истории. Если в «Тезисах б Фейербахе» Маркс подверг критике созерца-
тельность фейербаховского антропологизма, то здесь предметом критики
является свойственное Фейербаху идеалистическое понимание истории.
В связи с этим Маркс и Энгельс пишут: «Поскольку Фейербах материа-
лист, истории я лежит вне его поля зрения; поскольку же он рассматривает
историю — он вовсе не материалист. Материализм и история у него пол-
ностью оторваны друг от друга»29 30.
Идеализм Фейербаха они усматривали в том, что определяющую силу
историю он связывал с человеческими чувствами, страстями, влечениями.
29 Штирнер М. Единственный и его собственность. Харьков, Основа, 1994. С. 352-353.
30 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 3. С. 44.
Глава 10. Формирование философии марксизма
506 Стало быть, вторичные побудительные мотивы деятельности людей он
выдает за первичные, определяющие. В противовес спекулятивному ис-
толкованию истории Штирнера Фейербах обосновывает натуралистиче-
скую концепцию, согласно которой люди сами творят свою историю. Од-
нако ему не удается преодолеть абстракцию человека, «действительного,
индивидуального, телесного человека», поскольку он рассматривает лю-
дей безотносительно к социальным условиям, которые формируют и из-
меняют специфическую сущность человека.
В Целом можно сказать, что критический анализ философии Фейерба-
ха в «Немецкой идеологии» вскрывает связь между антропологическим
толкованием природы человека и идеалистическим пониманием истории.
Антропологическая интерпретация общественной жизни исходит из свой-
ственного созерцательному материализму метафизического представления
об отдельном индивиде, игнорируя при этом роль материального произ-
водства в развитии общественных отношений, что в свою очередь влечет
за собой идеалистическое понимание истории.
Что касается материалистического понимания истории в «Немецкой
идеологии», то следует заметить, что в ней формулируются такие его ос-
новные понятия, как способ производства, производственные отношения
(они именуются здесь обычно как «формы общения»), базис и надстройка,
общественное сознание, идеология и т. д. Материалистическое понимание
истории Маркс и Энгельс конкретизируют решением проблемы соотноше-
ния общественного бытия и общественного сознания. Общественное соз-
нание потому и является таковым, что оно отражает общественное бытие.
«Сознание, — отмечают Маркс и Энгельс, — .. .с самого начала есть обще-
ственный продукт и остается им, пока вообще существуют люди»31 32.
По их мнению, противопоставление сознания бытию, духовного — ма-
териальному есть отражение определенных материальных условий жизни
общества, в котором социальные отношения господствуют над людьми.
Итак, общественное сознание отражает общественное бытие. «Сознание...
никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием..., а бытие
w w 32
людей есть реальный процесс их жизни» .
Понимаемое таким образом соотношение бытия и сознания по сути
ведет к утрате видимости самостоятельности моралью, религией, метафи-
зикой и прочими видами вдеологии. У них нет истории, у них нет разви-
тия. «Люди, — продолжают развивать свою мысль Маркс и Энгельс, —
развивающие свое материальное производство и свое материальное обще-
ние, изменяют вместе с этой своей действительностью также свое мыш-
ление и продукты своего мышления. Не сознание определяет жизнь, а
жизнь определяет сознание»33.
Извращенное отраженное действительности не есть нечто чисто субъ-
ективное, оно имеет и объективное содержание, и объективную основу.
31 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 3. С. 29.
32 Там же. С. 25.
33 Там же.
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
Это искаженное отражение общественного бытия в сознании исторически 507
определенных классов Маркс и Энгельс именуют идеологией. Стало быть,
идеология — это ложное, извращенное сознание.
Завершая анализ данного труда, можно заключить, что всё содержание
«Немецкой идеологии» свидетельствует о том, что Маркс и Энгельс тесно
связывали материалистическое понимание истории с диалектикой обще-
ственного сознания и общественного бытия, являющейся по сути своей
материалистической, ибо это была диалектика объективного, материаль-
ного. Дальнейшее развитие материалистической диалектики Маркс осу-
ществил в работе «Нищета философии» 1847 г., составившей очередную
веху в творчестве молодого Маркса и являющейся первым произведением
зрелого марксизма.
Эта работа Маркса явилась его ответом на книгу П. Прудона «Систе-
ма экономических противоречий, или Философия нищеты». Маркс разо-
блачает «философию нищеты» Прудона как мелкобуржуазную утопию, он
противопоставляет идеалистическим политико-экономическим конструк-
циям Прудона диалектико-материалистическое мировоззрение как основу
теоретического анализа экономических отношений.
По словам Маркса, Прудон выступает в роли экономиста среди фило-
софов и в роли философа среди экономистов. Поэтому Марксу было очень
важно осуществить критику прудоновской экономической утопии в кон-
тексте его «метафизики политической экономии». Философская система
Прудона резюмируется в ее методе, каковым выступает вульгаризирован-
ная Прудоном гегелевская диалектика.
Прудон строит систему экономических категорий, располагая их в оп-
ределенной последовательности. Последнюю он характеризует как «по-
следовательность идей в разуме», в соответствии с которой надлежит ре-
организовать экономические отношения. Стало быть, Прудон полностью
принимает идеалистические посылки гегелевской диалектики, и прежде
всего представление об абсолютном разуме, из которого должна быть ло-
гически выведена экономическая действительность.
Идеалистический характер гегелевской диалектики Маркс подверг
критике уже в 1843 и особенно в 1845, поэтому в «Нищете философии»
он довольствуется общими критическими замечаниями по этому вопросу.
Маркс показывает, что гегелевский метод есть абстракция движения, или
движение в абстрактном виде, т. е. оторванное от предметов чисто логиче-
ское движение, или движение чистого разума. «В чем, — вопрошает
Маркс, — состоит движение чистого разума? В том, что он полагает себя,
противополагает себя самому себе и сочетается с самим собой, в том, что
он формулирует себя как тезис, антитезис и синтез, или еще в том, что он
себя утверждает, себя отрицает и отрицает свое отрицание»34.
Эта критика Марксом гегелевской триады ни в коей мере не подверга-
ет сомнению диалектическую концепцию развития, в том числе и закон
отрицания отрицания. «Всякое развитие, — пишет Маркс, — независимо
34 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 4. С. 131.
Глава 10. Формирование философии марксизма
508 от его содержания, можно представить как ряд различных ступеней разви-
тия, связанных друг с другом таким образом, что одна является отрицани-
ем другой»35.
В противоположность Прудону вносящему элементы субъективизма в
интерпретацию диалектики и представляющему диалектический процесс
как борьбу мыслей, в котором противоположности взаимно уравновеши-
ваются, нейтрализуют друг друга, Маркс раскрывает объективность диа-
лектики как метода, суть которого заключается не просто в рассуждении,
комбинировании понятий, а в исследовании действительных противоре-
чий реального процесса.
Порочность прудоновского понимания диалектики, как показывает
Маркс, не исчерпывается сведением реального процесса развития к логи-
ческому движению мысли — в этом отношении Прудон в целом следовал
Гегелю. Главная особенность прудоновского метода — вульгаризация ге-
гелевской диалектики, проявляющаяся прежде всего в толковании про-
блемы противоречия.
Согласно Прудону, каждая категория диалектики имеет две стороны —
хорошую и дурную, из чего и проистекает противоречие. Для его разре-
шения достаточно лишь устранить дурную сторону, что становится воз-
можным не в силу разрешения противоречия, а благодаря присоединению
к одной категории другой, которая служит противовесом ее дурной сторо-
не. Такого рода рассуждения Прудона Маркс называет псевдодиалектикой,
которая «уже не представляет собой движения абсолютного разума. От
диалектики ничего не остается, и на ее месте оказывается в лучшем слу-
чае чистейшая мораль»36 37.
Именно посредством такой псевдодиалектики Прудон и пытается
осуществить свое исследование «экономических эволюций». Так, не про-
анализировав конкретно-историческйе формы разделения труда, он просто
провозглашает, что разделение труда имеет и хорошую, и плохую сторону:
хорошо в нем то, что оно есть способ осуществления равенства условий
труда; плохо то, что оно усиливает нищету, превращает труд в непривлека-
тельную деятельность.
«Нищета философии» заканчивается прояснением всемирно-истори-
ческого смысла и значения социалистического переустройства общества.
Маркс утверждает, что только победа социализма покончит с антагонисти-
ческим характером социального развития и откроет путь всестороннему
прогрессу человечества, благодаря чему «социальные революции переста-
нут быть политическими революциями»31.
Процесс формирования философских взглядов Маркса и в целом фи-
лософии марксизма завершается классическим трудом «Манифест Комму-
нистической партии». Написанный К. Марксом и Ф. Энгельсом в качестве
35 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. T. 4. С. 296.
36 Там же. С. 137.
37 Там же. С. 185.
10.1. Эволюция философских взглядов К. Маркса
программы Союза коммунистов, «Манифест Коммунистической партии» 509
был впервые опубликован в Лондоне в феврале 1848 г. В этой работе
Маркс и Энгельс теоретически обобщают исторического развития, научно
предвосхищая будущее.
«Манифест Коммунистической партии» открывается знаменатель-
ными словами: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма»38.
Этими словами Маркс и Энгельс предваряют свою теорию классовой борь-
бы, суть которой они выразили так: «История всех до сих пор существо-
вавших обществ была историей борьбы классов... А всякая классовая
борьба есть борьба политическая»39.
По словам Маркса и Энгельса, все доныне существовавшие общества
основывались на антагонизме между классами угнетающими и угнетен-
ными. История всех доныне существовавших обществ двигалась в классо-
вых противоположностях, которые в разные эпохи складывались различно.
Эти классовые противоположности находят свое в разных общественных
формах сознания. Но какие бы формы они ни принимали, эксплуатация
одной части общества другою является фактом, общим всем минувшим
столетиям. Неудивительно поэтому, что общественное сознание всех ве-
ков, несмотря на все разнообразие и все различия, движется в определен-
ных общих формах, в формах сознания, которые вполне исчезнут лишь с
окончательным исчезновением противоположности классов.
В этих положениях классиков, по сути, в лаконичной форме выражена
теория классовой борьбы, из которой они с логической необходимостью
выводят требование уничтожения капиталистического общества и перехо-
да к обществу коммунистическому а также обосновывают историческую
миссию рабочего класса и необходимость пролетарской революции. В связи
с этим онй пишут: «Политическая власть в собственном смысле олова —
это организованное насилие одного класса для подавления другого... Если
пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс,
если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в ка-
честве господствующего класса силой упраздняет старые производствен-
ные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он
уничтожает условия существования классовой противоположности, унич-
тожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как
класса... На место старого буржуазного общества с его классами и классо-
выми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное
развитие каждого является условием свободного развития всех»40.
Заканчивается же «Манифест Коммунистической партии» слова-
ми: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистиче-
ской Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей.
38 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 4. С. 423.
39 Там же.
40 Там же. С. 446-447.
Глава 10. Формирование философии марксизма
510 Приобретут же они весь мир. ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙ-
ТЕСЬ!»41
Подводя итог реконструкции эволюции философского мировоззрения
молодого Маркса, следует отметить, что в этом труде окончательно фор-
мулируется новое миросозерцание классиков марксизма. Всё, что ими было
написано после 1848 года, это было по сути не что иное, как дальнейшее
развитие тех идей, которые были высказаны ими до 1848 года. Правда,
следует заметить, что в дальнейшем центр научных интересов Маркса
сместился от философии и политики к экономике.
10.2. Развитие марксистской философии
в трудах Ф. Энгельса
Интерес к собственно философским проблемам проявлял в зрелый и
поздний периоды развития марксистской философии в основном Фридрих
Энгельс (1820-1895), которому принадлежат такие фундаментальные фи-
лософские труды, как «Анти-Дюринг» (1876-1878), «Диалектика природы»
(1873-1883), «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой филосо-
фии» (1886) и другие.
В «Анти-Дюринге» дан критический анализ взглядов немецкого фило-
софа Евгения Дюринга. Полемика с ним позволила Энгельсу систематиче-
ски изложить марксистскую позицию по проблемам бытия и познания
природы, общества и человека. Эта широта проблемного поля дала основа-
ние исследователям назвать данный труд Энгельса «энциклопедией фило-
софии марксизма». Исходя из данных истории философии и современного
ему естествознания, Энгельс дает диалектико-материалистическую трак-
товку таких фундаментальных категорий философии и науки, как материя,
пространство, время, движение, а также характеризует общие законы диа-
лектики и их принципы применения.
Особое внимание в работе Энгельс вопросу о предмете философии.
Подвергнув критике дюринговское понимание философии как «науки наук»
и спекулятивный метод ее построения, Энгельс дает марксистское опреде-
ление философии как науки «о всеобщих законах движения и развития
природы, человеческого общества и мышления»42, сходное с определением
диалектики, что указывает на первостепенную важность диалектического
метода для правильного понимания предмета философии марксизма.
«Диалектика природы» представляет собой попытку создания своеоб-
разной натурфилософии на основе диалектического истолкования данных
естествознания. Первоначально Энгельс намеревался написать работу, по-
священную критике вульгарно-материалистических воззрений Л. Бюхнера.
Позднее он пришел к мысли о необходимости более обстоятельного
41 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 4. С. 459.
42 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 20. С. 145.
511
исследования, в котором следует не только обобщить с диалектико-мате-
риалистический позиций естественно-научные открытия, но и дать систе-
матическую критику различных метафизических и идеалистических ин-
терпретаций достижений науки о природе.
Материалы, относящиеся к «Диалектике природы», были объединены
Энгельсом в 4 раздела: «Диалектика и естествознание», «Исследование
природы и диалектика», «диалектика природы», «Математика и естест-
вознание. Разное».
Центральная идея «Диалектика природы» — идея о необходимости диа-
лектического метода для естественных наук. Обоснование этой идеи Энгельс
сочетает с критикой господствовавшего в науках метафизического способа
мышления. Развитие эмпирического естествознания в конце XVIII - начале
XIX вв. выявило объективную потребность в таком методе, который бы
ориентировал на отыскание общих связей между явлениями, на раскрытие
процессов изменения и развития, при сохранении материалистического
подхода к объектам исследования. В результате «диалектический характер
процессов природы стал непреодолимо навязываться мысли...»43 В осо-
бенности это относилось к развитию таких фундаментальных разделов ес-
тествознания, как физика, космология, биология и химия.
В «Диалектике природы» развивается выдвинутая в «Анти-Дюринге»
мысль о диалектике как итоге развития истории познания. Поэтому зна-
комство естествоиспытателей с этой историей Энгельс относит к числу
важнейших средств выработки у них способности к теоретическому мыш-
лению. «Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит и нашей эпохи,
это исторический продукт, принимающий в различные времена очень раз-
личные формы и вместе с тем очень различное содержание. Следовательно,
наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука,
наука об историческом развитии человеческого мышления»44.
В разделе «Диалектика» Энгельс, доказывая ошибочность гегелевско-
го сведения законов диалектики к законам мышления, пишет, что законы
диалектики абстрагируются из истории природы и человеческого общест-
ва. Через все рассуждения Энгельса проходит основополагающая методо-
логическая идея, которая состоит в том, что законы диалектики являются
фундаментальными принципами бытия и познания. В соответствии с ма-
териалистическим пониманием диалектики он утверждает идентичность
определенных законов движения в природе, обществе и мышлении, пред-
ложил классификацию форм движения материи, методологические прин-
ципы которой имеют непреходящее значение.
Анализ соотношения различных уровней развития материи и выделение
на этой основе системы форм ее движения привели Энгельса к другой важ-
ной как с научно-теоретической, так и с практической точек зрения про-
блеме — классификации наук. Опираясь на созданную им классификацию
10.2. Развитие марксистской философии в трудах Ф. Энгельса
43 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 20. С. 368.
44 Там же. С. 366-367.
Глава 10. Формирование философии марксизма
512 форм движения материи, Энгельс выдвинул принципы классифицирова-
ния отраслей научного знания, создав классификацию наук, которая со-
хранила свою значимость до наших дней.
Давая общую оценку «Диалектике природы», следует указать на ее
огромное методологическое значение. В этом труде намечена далеко иду-
щая методологическая парадигма развития наук о природе, которая внут-
ренне связана с философско-мировоззренческой позицией марксизма. Одна
из основных идей «Диалектики природы» — необходимость адекватного
отражения объективного мира в системе понятий — остается актуальной
и сегодня. «Природа является пробным камнем для диалектики, — писал
Энгельс, — и надо сказать, что современное естествознание доставило
для такой пробы чрезвычайно богатый, с каждым днем увеличивающийся
материал и этим материалом доказало, что в природе всё совершается в
конечном счете диалектически, а не метафизически»45.
Работа Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой
философии» посвящена проблеме отношения немецкой философской
классики и марксистской философии. Эта книга представляет собой от-
дельные критические очерки философии Г. Гегеля и Л. Фейербаха, общую
характеристику видов философии, а также популярное изложение основ
марксизма. Особого внимания заслуживает вторая глава этого труда, в ко-
торой дается классическое определение основного вопроса философии —
вопроса об отношении бытия и мышления, и определение истории фило-
софии как истории борьбы материализма и идеализма. Как представляется,
сама эта формулировка Энгельсом основного вопроса философии, воз-
можно, была идеологически ему навязана идеей партийности философии,
что предопределило понимание им и его последователями всей истории
философии как истории борьбы материализма и идеализма, что фактически
не имеет никакого отношения к реальной истории философии. На самом
же деле? как показывает подлинная история философии, весь ход истори-
ко-философского процесса есть история возможных решений проблем бы-
тия, столкновения возможных мнений о бытии46.
Значительное место в своей работе Энгельс уделяет вопросу об отно-
шении марксизма к философской традиции, в частности, к философским
воззрениям Гегеля и Фейербаха. Энгельс показывает, например, что геге-
левское учение об абсолютной идее не должно заслонять от читателя того
глубокого реального содержания, которое за ним скрывается. Наиболее
ценным, по мнению Энгельса, в философии Гегеля является открытый им,
но изложенный на идеалистической основе, а потому во многом искажен-
ный, диалектический метод.
Выявляя «рациональное зерно» философии Фейербаха, Энгельс от-
мечает, что хотя Фейербах и выступал против оценки его философии как
45 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 20. С. 22.
46 Видимо, в языке нет ничего более привычного, чем слово «бытие», «быть», но имен-
но в нем кроется, по словам Ж. Маритена, «величайшая тайна философии». — Маритен Ж.
Избранное: Величие и нищета метафизики. М.: РОССПЭН, 2004. С. 42.
10.3. Ленинский этап в развитии философии марксизма
материалистической, но фактически при решении большинства философских 513
проблем он стоял на позиции материализма. Энгельс признает то огромное
влияние, которое на него и на Маркса в период становления их как филосо-
фов оказали работы Фейербаха. Так, после знакомства с работой «Сущность
христианства» Энгельс писал: «Воодушевление было всеобщим: все мы
стали сразу фейербахианцами. С каким энтузиазмом приветствовал Маркс
новое воззрение и как сильно повлияло оно на него, несмотря на все крити-
ческие оговорки, можно представить себе, прочитав „Святое семейство"»47.
Историческая роль Фейербаха, по мнению Энгельса, заключается в том, что
он возродил материализм в Германии 40-х годов XIX века.
Характеризуя отношение философии марксизма к немецкой классиче-
ской философии, Энгельс показывает, что марксизм усвоил присущие ей
рациональные моменты, но при этом критически переработал всё то по-
ложительное и ценное, что в ней имелось. Стало быть, Маркс и Энгельс
рассматривали свое учение как результат революционного переворота в
философии, заключавшегося в том, что они коренным образом перерабо-
тали так называемые «рациональные зерна», которые содержались в пред-
шествовавших философских учениях.
10.3. Ленинский этап в развитии
философии марксизма
Следующий этап в развитии философии марксизма связан с именем
Владимира Ильича Ленина (1870-1924). Что касается его личности и
вклада в развитии марксистской теории, то, как представляется, основа-
тель партии большевиков был великим теоретиком и практиком политики.
Его же вклад в развитии собственно философской мысли может оцени-
ваться неоднозначно. С одной стороны, идеологизация им философского
учения Маркса и Энгельса лишь затормозила дальнейшей развитие отече-
ственной философской мысли, нанося ей непоправимый ущерб тем, что
она оказалась вне «столбовой дороги» мировой философии. С другой сто-
роны, осуществленные им в разное время «философские разборки» со-
держали отчасти некоторые важнейшие философские и особенно методо-
логические выводы, стимулировавшие развитие науки, в первую очередь
физики в первой половине XX века.
Первая такая «философская разборка» была произведена Лениным в
1909 г. в работе «Материализм и эмпириокритицизм. Критические за-
метки об одной реакционной философии». Работа была написана как ответ
на вышедший в 1908 г. сборник статей русских позитивистов В. Базарова,
А. Богданова, С. Суворова, Н. Валентинова, которые пытались соединить
марксизм с философией махизма. Ленин подвергает критическому анализу
философию Э. Маха и Р. Авенариуса, именуемую им эмпириокритициз-
мом, вскрывает ее корни и родство с философией Дж. Беркли, Д. Юма,
В. Оствальда, П. Дюгема.
47 Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. T. 21. С. 281.
514
s
м
!
&
s
s
s
e
8
о
§
о
S
a
s
s
&
e
r«=j
Большое место в книге Ленин уделяет вопросам теории познания, раз-
виваемой им как теория отражения, и анализу сущности и содержания так
называемого «кризиса в физике» на рубеже XIX-XX вв. Он показывает, что
на самом деле в физике была научная революция, а кризис коренился в са-
мой философии, точнее, в том методологическом мышлении, посредством
которого естествоиспытатели пытались осмыслить имевшие место на рубе-
же веков в физике открытия. Так, в связи с открытием электрона, вызвав-
шим среди естествоиспытателей переполох тем, что была подорвана основа
механицизма, полагавшего атом в качестве конечной, абсолютной состав-
ляющей физического бытия, естествоиспытатели объявили «об исчезнове-
нии материи». Ленин же проанализировав сложившуюся кризисную ситуа-
цию, приходит к выводу о том, что неабсолютный характер некоторых
свойств, считавшихся ранее первичными, вовсе не означает, что материя ис-
чезла: исчез лишь «тот предел, до которого мы знали материю до сих пор,
наше знание идет глубже»48. Чрезвычайно важной для естествоиспытателей
эпохи конца XIX и начала XX вв. была мысль Ленина о том, что «электрон
так же неисчерпаем, как атом»49. Она несла в себе мощный методологиче-
ский и эвристический потенциал для дальнейшего развития науки.
Самым негативным образом на последующее развитие советской фи-
лософии сказалось крайне идеологизированное положение Ленина о пар-
тийности, классовости философии. Оно требовало от историков филосо-
фии при знакомстве с буржуазной философской мыслью в первую очередь
определить какую партию в философии представляют те или иные буржу-
азные философы, «навешивания ярлычков» на них. Самая же попытка
«навешивания ярлычков», определения философской позиции того или
иного мыслителя как материалиста или идеалиста не только ничего не да-
ет «для ума», но напротив, значительно сужает кругозор видения того по-
зитивного, «живого», что есть в его метафизических конструкциях. Она
фактически закрывает путь для проникновения в его «творческую лабора-
торию», адекватной реконструкции предлагаемых им решений философ-
ских проблем. Именно это идеологизированное положение о партийности
философии легло в основу понимания историко-философского процесса
как истории борьбы материализма и идеализма, «линии Демокрита» и
«линии Платона», а также сформулированных Лениным в «Заключение»
своего труда основных принципов критики буржуазной философии.
Вторая «философская разборка» осуществлена Лениным в фундамен-
тальном труде «Философские тетради», представляющие собой своеоб-
разный историко-философский конспект, сделанный Лениным главным
образом в 1914-1916 гг. из различных философских работ. Наряду с кон-
спективными записями прочитанных произведений Ленин делает важные
критические замечания, выводы и обобщения. Ленин конспектировал сле-
дующие книги: К. Маркс и Ф. Энгельс «Святое семейство», Л. Фейербах
«Лекции о сущности религии», «Изложение, анализ и критика философии
48 Ленин В. И. Поли. собр. соч. T. 18. С. 276.
49 Там же. С. 277.
10.3. Ленинский этап в развитии философии марксизма
Лейбница», Г. Гегель «Наука логики», «Лекции по философии истории», 515
«Лекции по истории философии», Аристотель «Метафизика», Ф. Лассаль
«Философия Гераклита Темного из Эфеса» и др. Ключевая, сквозная про-
блема «Философских тетрадей» — проблема развития, диалектики. Имен-
но сквозь ее призму Ленин «прочитывает» великих греческих диалектиков
Гераклита, Аристотеля, материалистически перерабатывает диалектику
Гегеля и разрабатывает материалистическую диалектику как теорию раз-
вития, логику и теорию познания.
Среди материалов «Философских тетрадей» особенно важен фраг-
мент «К вопросу о диалектике», в котором рассматриваются две концеп-
ции развития: метафизическая и диалектическая. Противоположность
между ними Ленин видел в решении проблемы источника развития: в пер-
вой концепции «остается в тени „самодвижение, его двигательная сила,
его источник, его мотив"50, во второй — „главное внимание устремляется
именно на познание источника самодвижения"»51.
В этом же фрагменте Ленин дает определение диалектики как учения
о том, «как могут быть и как бывают (как становятся) тождественными
противоположности...»52
Третья «философская разборка» была осуществлена Лениным незадолго
до смерти в 1922 году в работе «О значении воинствующего материализма»,
которая обычно рассматривается как его своеобразное философское завеща-
ние. Можно с уверенностью сказать, что советская философия с честью рас-
порядилась этим завещанием, последовательно и настойчиво претворяя его в
жизнь в течение несколько десятилетий. Работа была написана с целью оп-
ределения задач, программы и содержания первого марксистского философ-
ского журнала «Под знаменем марксизма» как органа воинствующего мате-
риализма и атеизма, который начал выходить с января 1922 г.
Среди главнейших философских заветов Ленина выделяются следую-
щие три: 1) идея союза философии и современного естествознания; 2) не-
обходимость «систематического изучения диалектики Гегеля с материа-
листической точки зрения»53; по словам Ленина, редакционная коллегия
журнала «Под знаменем марксизма» должна быть «своего рода обществом
материалистических друзей гегелевской диалектики»54; 3) издание атеи-
стической литературы и создание кружков по пропаганде научного и во-
инствующего атеизма.
Что касается первого завета, то союз философов-марксистов и ученых-
естествоиспытателей был вызван необходимостью не отдавать идейным
противника обширную область истории познания и самого научного знания.
Изгнание метафизики и идеализма из сферы научного знания было важно
50 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 29. С. 317.
51 Там же.
52 Там же. С. 98.
53 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 30.
54 Там же.
Глава 10. Формирование философии марксизма
516 как для частных наук, так и для философии. Те ученые, которые не видели
или не желали видеть органической связи оснований современной науки с
материализмом и диалектикой, не могли найти в начале XX века верного
выхода из методологического и мировоззренческого кризиса в физике, ко-
гда происходила «ломка понятий» и старых представлений. «Надо пом-
нить, — замечает в этой связи Ленин, — что именно из крутой ломки, ко-
торую переживает современное естествознание, родятся сплошь и рядом
реакционные философские школы и школки... Поэтому следить за вопро-
сами, которые выдвигает новейшая революция в области естествознания, и
привлекать к этой работе в философском журнале естествоиспытателей —
это задача, без решения которой воинствующий материализм не может
быть ни в коем случае ни воинствующим, ни материализмом»55.
Естествоиспытатели должны учиться правильному общетеоретическо-
му мышлению не только на основе опыта естествознания и его истории, но
и опыта истории философии. В этом — еще одна из форм союза научной
философии и естествознания. В этой связи Ленин подчеркивает чрезвы-
чайную важность разработки истории материализма и истории диалектики,
в которой особо важное место принадлежит диалектике Гегеля.
Проблема отношения к гегелевскому наследию в философии всегда
была для марксизма важной теоретической проблемой. Это был вопрос о
качественном различии материалистической диалектики и гегелевской, о
глубоком историзме диалектического «снятия» учения Гегеля марксизмом.
Ленин призвал к систематическому критическому изучению гегелевской
диалектики. Марксисты-философы должны стать, по его словам, своего
рода ее «материалистическими друзьями»56.
К числу важных факторов формирования научного философского ми-
ровоззрения Ленин относит изучение истории материализма, а также про-
паганду боевой атеистической литературы конца XVIII в. В связи с этим
журнал «Под знаменем марксизма» должен стать органом не только воин-
ствующего материализма, но и воинствующего атеизма.
Итак, в работе «О значении воинствующего материализма» В. И. Ленин
сформулировал основные задачи развития советской философской науки,
которые в дальнейшем с честью были реализованы советскими филосо-
фами. Следует заметить, что следуя «заветам» Ленина, советские филосо-
фы фактически превратили философию в служанку идеологии. И хотя под
идеологическим прессингом оказались все сферы философского знания,
всё же в таких, как история философии и логика и методология науки, бы-
ли достигнуты определенные результаты. А в историко-философских ис-
следованиях имелись успехи и мирового уровня. В качестве примера
можно назвать фундаментальный многотомный труд крупнейшего, обще-
признанного антиковеда мира А. Ф. Лосева «История античной эстети-
ки», явившийся делом всей жизни опального философа.
55 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 29.
56 Там же. С. 30.
Глава 11
Современная западная
философия: основные
традиции и тенденции развития
11.1. О понятии «современная западная философия»
Обращение к теме «Современная западная философия» сопряжено с
несколькими трудностями, детерминированными, на мой взгляд, следую-
щими обстоятельствами: во-первых, предварительной необходимостью
пояснения смысла понятий, используемых в названии данной темы, во-вто-
рых, вопросом о типологизации философских школ и учений, образующих
основное содержание западной философии XX века и, в-третьих, необхо-
димостью реконструкции современной философской ситуации.
Первая трудность вызвана к жизни неопределенностью смысла каж-
дого из понятий, входящих в название обсуждаемой мною здесь темы.
Понятие «современная» в данном контексте имеет отнюдь не хронологи-
ческий смысл, как это могло бы показаться на первый взгляд. К современ-
ной философии, как правило, относят как философов, активно работавших
на протяжении всего XX столетия (а некоторые из них и сегодня продол-
жают активно работать), так и некоторых мыслителей XIX века, например,
С. Кьеркегора, А. Шопенгауэра, Фр. Ницше и др. Это обстоятельство как
раз и указывает на то, что, видимо, адекватный смысл термина «современ-
ная» следует искать как раз за пределами хронологических рамок. Именно
содержательная сторона философии мыслителей, разделенных почти дву-
мя столетиями, позволяет именовать их современными философами. А чем
собственно классика отличается от современности? Прежде всего, расши-
рением предметного поля философствования за счет включения в него
проблематики культурного, экзистенциального, исторического, практиче-
ского характера, которая оказалась определяющим фоном, на котором стали
обсуждаться и проблемы традиционной (классической) философии, каковы-
ми были вопросы онтологии, гносеологии и методологии. Можно сказать,
что отсчет современной философии следует вести с того момента, когда фи-
лософия вышла за пределы «чистого» онтологизма, гносеологизма и мето-
дологизма и «окунулась» в безбрежный океан как традиционной (класси-
ческой), так и культурфилософской проблематики, пытаясь ее разрешить
Глава 11. Современная западная философия
518 нетрадионными (нерациональными) средствами, типа волевого отношения
к миру, как мы его находим у Кьеркегора или Шопенгауэра. В этом смысле
современным мыслителем оказывается даже современник Р. Декарта —
Блез Паскаль (1623-1662).
Таким же неопределенным и неадекватным является используемый
очень часто в нашей литературе для обозначения философии на Западе
термин западная философия. Разумеется, менее всего имеется в виду
здесь географический (или пространственный) смысл этого понятия, по-
скольку в противном случае из поля зрения исследователя выпали бы це-
лые философские регионы. Даже такую «философствующую» страну, как
Англия, следовало бы в таком случае исключить из философского регио-
на, ибо она не входит в континентальную Западную Европу. Если же
иметь в виду культурно-исторический аспект этого вопроса, то наиболее
подходящим в этом плане представляется термин буржуазная философия
в его исконном смысле (как отражение определенного культурно-истори-
ческого, социально-экономического среза европейской культуры). Но в
силу недавнего известного идеологического прессинга этот термин полу-
чил в устах как отечественного обывателя, так и нашей духовной элиты
чуть ли не ругательный смысл как синоним «нечто нехорошего». Правда,
в современных условиях, когда была разрушена философская монополия
марксизма как в бывшем СССР, так и в Восточной Европе, выбравшие
путь «обуржуазивания» своих культур, этот термин стал совершенно не-
подходящим для выражения существа дела.
Таким же несостоятельным оказалось и предложенное некоторыми оте-
чественными исследователями в годы так называемой «перестройки» поня-
тие немарксистская философия для обозначения западной философии. На
деле же, при более тщательном рассмотрении оказалось, что на том же са-
мом Западе рядом с немарксистской философией не плохо «уживаются» и
всякого рода марксистские, неомарксистские и околомарксистские фило-
софские школы. Мне же представляется наиболее адекватным для обозна-
чения всей так называемой западной философии традиционный — давно
использовавшийся нашими историками философии для обозначения как
древней, так и классической философии — добротный термин зарубежная
философия. Это понятие оказывается особенно своевременным сегодня, в
условиях динамической подвижности границ нашего Отечества. И насколь-
ко бы не расширялись или не сужались (что более вероятно) границы Рос-
сийского государства, всё, что в плане философии будет находиться за его
рубежами, может быть отнесено к зарубежной философии.
И, наконец, что касается самого понятия философия. Сегодня, в эпоху
технологического и информационного общества, никто уже не сомневает-
ся в обоснованности обвинений, выдвигаемых против «чистого разума»,
начиная с конца XIX века, когда европейская цивилизация вступила в эпо-
ху общекультурного кризиса. Этот кризис породил кризисное мышление*
нашедшее свое выражение в различных упаднических формах, как фило-
софии, так и науки и искусства, и разрушившее господствовавший со вре-
мен Сократа в европейской культуре миф о всесилии чистого разума, а тем
11.2. К вопросу о типологизации современной философии
самым и исконный смысл понятия философия как любовь к мудрости. Всё 519
это в конечном итоге привело к мысли о том, что современный философ-
ский разум, если и возможен, то только как разум практический, опираясь
на который возможно дальнейшее существование и развитие европейской
цивилизации. При сложившихся обстоятельствах совершенно справедливым
и обоснованным оказывается намерение современных философов практи-
чески «реабилитировать» практическую философию, дающую практиче-
скому разуму реальный шанс выжить в условиях общекультурного кризиса.
А практическая ориентация философии ведет в конечном итоге к едине-
нию различных философских традиций и течений, о чем фактически сви-
детельствуют те интегративные процессы, которые осуществляются в со-
временной философии. Более того, в современной философии наблюдается
«единение» не только разных философий, но и различных сфер и уровней
человеческого знания, приобретающих всё больше чисто практическое
значение.
Таким образом, в современных условиях философия стала чисто прак-
тической дисциплиной, призванной решать наряду с другими науками на-
сущные проблемы человеческого бытия. Если на протяжении всей своей
истории философия существовала как некое самостоятельное образова-
ние, имевшее собственный предмет и проблематику, то сегодня филосо-
фия интегрировалась в общечеловеческое знание, превратившись в меж-
дисциплинарную науку, которая как никогда раньше ощущает потребность
в тесном сотрудничестве с другими дисциплинами. Именно междисцип-
линарная ориентация современной философии и определяет ее существо и
отличие от классики, которая, как известно, была чисто академической,
, метафизической философией. В современных социокультурных условиях
практический способ существования философии остается единственно
возможным, а о «реабилитации» классики, пожалуй, было бы абсурдно и
наивно говорить.
11.2. К вопросу о типологизации
современной философии
В методологическом плане основную трудность при знакомстве с со-
временной философией представляет вопрос о ее типологизации, поста-
новка которого вызвана царящей в ней атмосферой. В этом плане совре-
менная философия представляет собой пеструю, мозаичную картину, на
фоне которой вырисовываются оттенки как давно устоявшихся, классиче-
ских систем философствования, так и вновь зародившихся. Что любопыт-
но, что последние не успев оформиться в определенную систему, подобно
грибам, тут же исчезают. Таких философий-однодневок — огромное коли-
чество, что существенно затрудняет неискушенному читателю ориентиро-
ваться в этом безбрежном океане современной философии.
Мозаичность современной философии делает принципиально важным
вопрос об отборе из этого множества концепций, течений и направлений
наиболее влиятельных, которые бы определяли в целом всю современную
Глава 11. Современная западная философия
520 философскую ситуацию. Для этой цели как раз и служит та или иная схе-
ма типологизации.
Предложенная в свое время отечественными историками философии
(Богомоловым А. С., Мельвилем Ю. К. и Ойзерманом Т. И.) типологиза-
ция современной философии представляется мне не совсем удовлетвори-
тельной, поскольку она не лишена идеологического «налета» и не учиты-
вает происходящие в современной философии интегративные процессы,
которые свидетельствуют о размывании границ между философскими
традициями и их существенном отходе от классического стиля философ-
ствования. Этой жесткой (консервативной) схеме типологизации можно
противопоставить более гибкую, расплывчатую, не стесненную узкими
рамками и отвечающую духу современной философии типологию.
Мне представляется, что в качестве критерия такой типологизации
может служить понятие стиль философствования, под которым подразу-
мевается исторически сложившаяся устойчивая система философских
принципов («философем»), методологических правил, норм, идеалов и
ценностных установок, задающих мировоззренческие ориентиры философ-
скому сообществу. Из определения видно, что стиль философствования
имеет как социокультурный, так и собственно философский смысл, то есть,
с одной стороны, он детерминируется типом культуры, с другой — общими
философскими принципами («философемами»). Определяющей детерми-
нантой в этом взаимодействии выступает в конечном итоге социокультурная
ситуация, тип культуры. Со сменой их изменяется и стиль философствова-
ния. Эта динамика сопровождается становлением новых методологических
правил, норм, идеалов, философем и ценностных установок.
Однако, наряду с этими исторически складывающимися системами, в
поведении человека наличествуют и такого рода инварианты, традиции,
которые прослеживаются на всей исторической линии рефлексивного
процесса. Именно универсальный, всеобщий характер этих инвариантов и
традиций и определяет, собственно, природу рефлексивной деятельности
человека. На роль универсальных, всеобщих инвариантов, традиций и
может выступать то, что я именую стилем философствования. Историко-
философская традиция позволяет вычленить в соответствии с рациональ-
ной природой философии два основных типа философствования — ра-
циональный и арациональный, которые полагаются как основная антитеза
историко-философского процесса. Рациональное философствование (ра-
циональная рефлексия над миром бытия) находит свое выражение в логиче-
ском, осознанном, систематизированном, доступном разуме знании. В таком
понимании область рационального выходит далеко за рамки научного ра-
зума и в его сферу включается равным образом и религиозное, и мифоло-
гическое, и т. п. знание. Следовательно, сфера рационального — это об-
ласть выразимого, постижимого, мыслимого; рациональное знание — это
знание не только моего «Я», но и знание «другого». Такого рода рефлексия
над миром бытия характерна в целом для всей западной традиции фило-
софствования.
521
Арациональный способ философствования включает в себя всякого ро-
да не-рациональные способы постижения бытия (иррациональный высту-
пает в данном случае лишь как один из его моментов) и может быть харак-
теризован как некоторый внутренний акт человеческого сознания, внешне
никак невыразимый, непостижимый разумом, мысль в данном случае не
может стать мыслью «другого»; в целом это внутреннее, психическое со-
стояние мысли, неподвластное разуму, логике. Этому состоянию если и
можно вообще придать определенную форму знания, то исключительно в
форме знания-веры. Арациональному стилю философствования следует в
основном восточная традиция, особенно в ее ранних формах, и временами
эта арациональность «проскальзывает» в западной традиции.
Предлагаемая здесь типология философских учений, течений, традиций
позволяет достаточно свободно ориентироваться в безбрежном океане по-
стоянно возникающих и быстро исчезающих в рамках современной фило-
софии философских симбиозов. С позиций этой типологии такие течения,
называемые традиционно иррационалистическими, как экзистенциализм,
ницшеанство и многие другие оказываются вполне рациональными и хо-
рошо вписываются в традицию рационального философствования.
Из изложенного выше понимания рациональности видно, что оно вы-
ходит за рамки традиционного (классического) культурно-исторического
типа рациональности, имеющего в своем онтологическом основании на-
учный разум, а в методологическом плане — требование достаточного
(абсолютного) обоснования.
Детерминация типа рациональности типом культуры очевиднее всего
обнаруживается в современной социокультурной ситуации, определяемой
прежде всего кризисом современной цивилизации1. Под влиянием соци-
ально-исторических потрясений XX века и «успехов» техногенной циви-
лизации сформировалось разочарованное в прогрессе кризисное сознание,
которое восстает против Разума (прежде всего, научного разума) и всей
классической философии, ориентированной в первую очередь на отвле-
ченных, абстрактных вопросах теории и методологии познания. По суще-
ству, в «кризисном сознании» нашли свое выражение долгие2 и огромные
11.2. К вопросу о типологизации современной философии
1 Впрочем, классическим примером такой детерминации является «самобытная» русская
философская традиция. Вслед за западной культурфилософской традицией, в частности
А. Шопенгауэром и Фр. Ницше, последовательно отстаивавшими идею противопоставления
культуры и цивилизации, Н. А. Бердяев показал, как с переходом культуры («воли к культуре»)
в цивилизацию («волю к жизни») трансформируются основополагающие парадигмы челове-
ческого мышления: если в эпоху культуры мир и человеческое бытие постигаются в сакраль-
ных, символических формах, то цивилизация порывает с религиозными истинами культуры,
технизируя и умерщвляя при этом самое бытие и мышление. На смену творческому «чисто-
му разуму» приходит разум практический, точнее, прагматический, который занят лишь ор-
ганизацией жизни. Подробнее об этом см.: Бердяевы. А. Воля к жизни и воля к культуре И
Бердяевы. А. Смысл истории. М.: Мысль, 1990. С. 162-174.
2 Начало этому процессу было положено современником Р. Декарта — Блезом Паскалем,
а затем через И. Канта, А. Шопенгауэра и С. Кьеркегора он нашел свое продолжение в со-
временном методологическом и культурфилософском сознании.
Глава 11. Современная западная философия
522 духовные усилия по развенчанию господствовавшего в течение длительно-
го времени в европейской культуре мифа о всесилии научного разума.
Начав формироваться еще в недрах античной философской традиции,
у истоков которой стоит великий Сократ с его идеей всесилия человече-
ского разума3, эта парадигма разума как воплощение сократического идеа-
ла рациональности в рамках новоевропейской культуры нашла свое логи-
ческое завершение в метафизическом мифе о всесилии (всемогуществе)
науки и научного разума, основная интенция которого выражена в бэко-
новском знаменитом лозунге «знание — сила» и широко известном декар-
товском онтологическом принципе бытия «cogito, ergo sum». Наиболее
ощутимый удар по этому мифу был нанесен, как это не покажется стран-
ным на первый взгляд, великим фундаменталистом И. Кантом, который,
стремясь обосновать в русле уже сложившейся европейской, в частности
немецкой, философской традиции метафизику как строгую науку, приходит
на основе своего критического исследования чистого разума к совершенно
невероятному для того времени выводу об ограниченности познаватель-
ных возможностей человека. Оказалось, что «всякое познание вещей из
одного лишь чистого рассудка или чистого разума есть одна лишь види-
мость, и истина только в опыте»4. То есть критический идеализм, как кё-
нигсбергский мыслитель именует свой идеализм, чтобы отличать его от
догматического идеализма Беркли, ставит своей задачей «...понять воз-
можность нашего априорного познания предметов опыта...»5. Такая поста-
новка Кантом трансцендентального вопроса знаменовала собой отказ от
прежней (догматической) метафизики и новое определение философии как
метафизики не вещей, а знания, ставящей предел человеческому разуму, в
сферу которого отныне входит лишь так называемый мир явлений, а мир
сущностей оказывается совершенно недосягаемым для него. Этим прозре-
нием Кант фактически пробил брешь в здание сократической (наукократи-
ческой) культуры, основанной на вере во всемогущество разума и, прежде
всего, разума научного. Первые проблески «кантовского света» позволили
приоткрыть дверь в царство новой культуры — культуры трагической,
важнейший признак которой «есть то, что на место науки как высшей цели
продвинулась мудрость, которая, не обманываясь и не поддаваясь соблазну
уклониться в область отдельных наук, неуклонно направляет свой взор на
общую картину мира и в ней, путем сочувствия и любви, стремится охва-
тить вечное страдание как собственное страдание»6.
, Но, к сожалению, бережно взращенные Кантом ростки новой — буду-
щей трагической — культуры сгорели в бушующем пламени догматической
3 Потому всю историю европейской культуры от Античности до современной («трагиче-
ской», по словам Ницше), начало которой положили прежде всего Б. Паскаль, И. Кант, С. Кьер-
кегор и А. Шопенгауэр, по праву можно именовать историей сократической культуры.
4 Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как
наука // Кант И. Собрание сочинений в 8 т. T. 4. М.: «ЧОРО», 1994. С. 142.
5 Там же. С. 143.
6 Ницше Фр. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Ницше Фр. Сочинения в
2 т. T. 1. М.: Мысль, 1990. С. 128.
523
философии Фихте и Гегеля. Даже предпринятые наиболее последователь-
ными немецкими кантианцами Я. Фризом и Фр. Апельтом усилия спасти
эти ростки не увенчались успехом. Абсолютный авторитет творцов идеи
великого немецкого духа восторжествовал в вильгельмовской Германии
над здравым смыслом. И лишь А. Шопенгауэру и Фр. Ницше удалось воз-
родить прерванную догматическим гегельянством кантовскую традицию.
Пробужденные «от догматического сна» великим кёнигсбергским мысли-
телем и датчанином С. Кьеркегором, они смогли довести до конца начатое
Кантом разрушение здания сократической культуры и «уничтожить спокой-
ную жизнерадостность научной сократики ссылкой на ее пределы и указа-
нием таковых, как этим указанием было положено начало бесконечно более
глубокому и серьезному рассмотрению этических вопросов и искусства»7 8.
Этому немало способствовал и начавшийся с конца XIX - нач. XX вв. кри-
зис европейской техногенной цивилизации, приведший к смещению центра
философских изысканий из сферы чистого познания в сферу истории и
культуры, где решается судьба человеческого бытия. Новое — культурфило-
софское — самосознание выражает собой определенный перелом в основ-
ных парадигмах философского мышления, который дал начало процессу
демифологизации научного разумев. На смену классическому сциентистскому
гносеологизму, антиантропологизму, научному рационализму приходит ус-
тановка на волевое отношение к миру, которое не должно быть обязательно
иррациональным9, как это принято считать. Оно может быть просто не-
рациональным или арациональным. Примером тому может служить метафи-
зика воли А. Шопенгауэра или философия воли к власти Фр. Ницше.
Поскольку существо современного культурно-исторического типа ра-
циональности определяется прежде всего «опытом переоценки ценностей»
научного разума в нынешней культуре, то вполне логично было бы клас-
сифицировать современную философию в зависимости от того, как та или
иная философская традиция относится к научной форме мышления. Здесь
возможно троякое отношение к науке: а) следование ей; б) отказ от нее и
в) некая промежуточная позиция, когда наука отвергается или принимает-
ся не полностью. В соответствии с этим можно говорить о существовании
в современной философии следующих трех основных философских тра-
диций: а) сциентистской (наукократической, научно ориентированной),
б) антисциентистской (кулыпурфилософской) и в) религиозно-философской.
7 Ницше Фр. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Ницше Фр. Сочинения в
2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 136.
8 Необходимо заметить, что демифологизации научного разума содействовала не только
антисциентистская (культурфилософская), но и сциентистская (наукократическая) традиция.
Другими словами, демифологизация науки осуществлялась не только извне, но и изнутри.
Примером тому может служить методологический и эпистемологический анархизм
П. Фейерабенда.
9 Впрочем, иррациональному нет места в философии, ибо, как известно, она по своей
природе есть феномен рационального. В этом смысле всякого рода разговоры об иррациона-
лизме Ницше или экзистенциалистов, или вообще об иррационалистической философии ока-
зываются бессмысленными. Если это философия, то она никак не может быть иррациональ-
ной и наоборот.
11.2. К вопросу о типологизации современной философии
Глава 11. Современная западная философия
524 К первой (сциентистской) традиции можно отнести философские течения и
направления позитивистского толка, в частности, собственно позитивизм во
всех его формах и проявлениях, классический прагматизм, современную фи-
лософскую герменевтику и философский структурализм. Ко второй (анти-
сциентистской, или культурфилософской) традиции примыкают метафизи-
ческие системы, сделавшие ставку не на разум, а на волю (метафизика воли
к жизни А. Шопенгауэра, метафизика воли к власти Фр. Ницше), или бессоз-
нательное (философия психоанализа во всех ее вариациях от 3. Фрейда до
К. Хорни), или экзистенцию (философия экзистенциализма в ее немецкой,
французской и итальянской интерпретации), или феномены (феноменоло-
гическая философия Э. Гуссерля). Наконец, содержание третьей традиции
образуют такие влиятельные в современной философии религиозные те-
чения, как философия неотомизма, философия французского персонализ-
ма, христианский эволюционизм Тейяра де Шардена и др.
11.3. Современная философская ситуация
Прежде чем перейти к реконструкции и анализу содержания основных
философских традиций мне представляется необходимым обрисовать хотя
бы в общих чертах сложившуюся в современной культуре философскую си-
туацию, что позволит на фоне весьма противоречивой и в известном смысле
драматичной эпохи «высветить» как-то контуры философской картины.
Современная философская ситуация определяется во многом общей
социокультурной ситуацией, которая, в свою очередь, выражается в факте
кризиса нашей техногенной (технократической) цивилизации. Последняя
нарушила существовавший до сих пор в истории человечества баланс че-
ловека и природы. Став господином над природой, человек со временем
сам стал жертвой своего детища — бурного развития науки и техники.
Современное производство, породившее новый тип цивилизации — инду-
стриальное общество, — привело к господству безличных технологиче-
ских структур над живой человеческой деятельностью: человек превраща-
ется в придаток технологического производства, становится «одномерным
человеком» (Г. Маркузе). Человеческая жизнь механизируется, человек
как бы растворяется в технологическом производстве, превращаясь из цели
в средство: не техника для человека, а человек для техники. Современный
уровень развития техники достиг того предела, когда возникла прямая уг-
роза выхода ее из-под контроля человека. Власть техники над человеком
вызвала к жизни чувство бессилия, страха перед техногенным миром, бе-
зысходности, обреченности, ничтожности человека, [«человек как былин-
ка в космосе» (Б. Паскаль)], конечности его бытия, отчаяния. Тем"самым
XX век — век модерна и постмодерна востребовал идеи постмодернистских
мыслителей10 XVII (Б. Паскаля) и XIX вв. (С. Кьеркегора, А. Шопенгауэра
и Ф. Ницше). Чувство обреченности западной цйвилизации становится
10 В данном случае постмодерн понимается как антипод классики.
11.3. Современная философская ситуация
особенно острым в период сильнейших потрясений. Одним из первых это 525
настроение выразил в XX столетии О. Шпенглер в своей знаменитой кни-
ге «Закат Европы».
Однако нахлынувшая в начале XX столетия первая волна «кризисного
сознания» не смела окончательно на своем пути порожденный классиче-
ской (наукократической) культурой сциентизм, который еще и сегодня, в
начале нового третьего тысячелетия, остается одной из ведущих традиций
философского мышления. Именно противостояние сциентизма, вызван-
ного к жизни развитием науки и техники, и антисциентизма, явившегося
продуктом кризиса техногенной цивилизации и научного разума, стало
основной антитезой современного философствования, тем основным
стержнем, вокруг которого оно сфокусировано.
Эта антитеза сциентизма и антисциентизма просматривается не только
со стороны проблемного поля философствования, но и в противостоянии
методологии анализа, предлагаемой сциентизмом, и методологии интуи-
тивизма, которой следуют представители различных школ и направлений
антисциентистской философской традиции. Если первая в целом следует в
русле классической методологии и по существу отстаивает власть Разума
(в этом смысле ее можно именовать методологией «рациократии»), то вто-
рая, напротив, переходит от установки на рациональное понимание бытия
к установке на волевое отношение к нему, когда на место добросовестного
аналитического изыскания встает конструирующее творящее воображе-
ние, которое ориентирует философию на построение мифологем. Тем са-
мым антисциентистская (куль-турфилософская) традиция оказывается во
власти мифа, а сама вся современная культура — эпохой «власти мифа»
(Фр. Ницше), мифократией11.
Однако это методологическое различие отнюдь не является абсолют-
ным. Определенное методологическое сходство между сциентизмом и анти-
сциентизмом обнаруживается в плане решения ими фундаментальной мето-
дологической проблемы, проходящей красной нитью через всю историю
философии, — проблемы поиска конечных оснований, проблемы конечного
обоснования. В ее контексте в современном методологическом сознании
можно выделить две основные традиции: фундаменталистскую, ориенти-
рованную на поиски конечных (абсолютных) оснований и представленную,
например, с одной стороны, сциентистами-позитивистами разного толка, а с
другой — антисциентистом 3. Фрейдом, и антифундаменталистскую
(критицистскую), отвергающую принципиально возможность существова-
ния такого рода оснований и отстаиваемую, с одной стороны, антисциенти-
стом Фр. Ницше, с другой — сциентистами Ч. Пирсом, К. Поппером.
Такая метаморфоза современного методологического сознания объяс-
няется изменением общей культурной ситуации, и прежде всего ситуации
в науке. Традиционная апелляция к научному разуму оказалась совершенно
11 Разумеется, речь идет не о традиционном мифе, основанном на вере в собственную
достоверность, а о мифе, апеллирующем к досознательным или подсознательным всеобщим
структурам и воспроизводящем тем самым дорефлективную цельность мировосприятия.
Глава 11. Современная западная философия
526 немыслимой в духовной атмосфере западной культуры XX столетия, раз-
венчавшей многовековой культ разума. Оказалось, что человеческий разум
слишком изменчив, погрешим, чтоб быть надежным фундаментом челове-
ческой культуры. В этих условиях формируется новый культурно-истори-
ческий тип рациональности, который выходит за рамки научной рациональ-
ности. Отныне рациональность определяется не только фактором научности
и логичности, что было характерно для классического типа рационально-
сти, но и факторами эстетичности, нравственности, психологичности, прак-
тичности, прагматичности, оценка которых осуществляется с позиций не
только научного мышления, но и всевозможных форм, каковыми могут
быть и миф, и интуиция, и религия и т. п. В целом существо современного
культурно-исторического типа рациональности можно выразить знамени-
той триединой формулой Вл. Соловьева: Истина, Добро и Красота. Я бы
добавил сюда еще и Радость.
Кризис современной культуры затронул не только познавательные и
методологические основания процесса философствования, но и общую
нравственную и гуманистическую основу бытия человека. В условиях мо-
дерна и постмодерна произошла «переоценка ценностей»: на смену тради-
ционным христианским ценностям пришла мораль сильного человека, раб-
ская (христианская) культура сменяется культурой воли. Устрашающую
картину современного мира хорошо обрисовал в свое время Фр. Ницше:
образование подменяется пустым знанием, скука заглушается наркотиками
и острыми ощущениями. Но главным событием, повергшим западный мир
в атмосферу пессимизма, нигилизма и упадничества, стал поставленный
Ницше диагноз современной культуре: «Бог умер». Причина смерти Бога —
христианство. Именно оно разрушило всякую истину, поставив на ее место
чистые фикции. А обнаруживаемая сегодня фиктивность христианского ми-
ра с необходимостью ведет к Ничто, ввергает человека в пустоту12.
Включенный в новую культурную парадигму постмодернистский чело-
век потерял свою личностную основу, бывшую определяющей в структуре
классического человека, стал фрагментарным, нетождественным самому се-
бе. Таким же фрагментарным оказался и мир постмодернистского человека:
плюралистическим, совершенно несводимым ни к какому объединяющему
началу, неупорядоченным, эклектичным, поливалентным, динамичным. Од-
нако этот динамизм в основном носит деструктивный характер.
В метафизическом плане такое миропонимание нашло свое выражение
прежде всего в открытости, терпимости современной философии, в отказе
ее от претензий на доминирующее положение, в тенденции к взаимопо-
ниманию, сотрудничеству, к интеграции различных, порой даже противо-
положных по содержанию и способу философствования систем. Так, ло-
гическим итогом развития западногерманским философом X. Шпиннером
философии немецкого критического рационализма явился своеобразный
симбиоз критицизма попперианского толка с философией Франкфуртской
школы хабермасовского типа, или синтез классического прагматизма
12 Подробнее об этом см.: Ясперс К. Ницше и христианство. М.: Медиум, 1994. С. 13-15.
527
с философией критического рационализма в рамках усиленно разраба-
тываемой в наши дни прагматичной (близкой к практике) философии
(Pragmatische Philosophic) [X. Ленк, К. Гримм.]
Вот, в основном, те моменты, которые определяют современную си-
туацию в западной философии. Разумеется, данный обзор не претендует
на исчерпывающее изложение состояния современного философского
знания. Дать более или менее полную картину ведущих традиций и тен-
денций западной философской мысли — это задача не простая. Дело не
только в том, что существует множество различных тенденций и тради-
ций, предлагающих неодинаковые решения проблем. Часто сами эти про-
блемы и способы их решения оказываются столь различными, что, кажется,
не допускают единой оценки.
В самом деле, что общего, например, между позитивистской традици-
ей, апеллирующей к науке и научной методологии, и религиозно-фило-
софской, с порога их отвергающей? Какой скобкой можно объединить, на-
пример, неотомизм, истоки которого восходят к средневековому способу
философствования, и экзистенциализм, порожденный социокультурной
ситуацией первых десятилетий XX века? А между тем наличие общего
момента очевидно. Оно определяется уже тем фактом, что эти традиции
существуют в контексте современной социокультурной жизни, задающей
ориентиры и парадигмы современного философствования.
После такого предварительного и затянувшегося замечания, можно
переходить к содержательному рассмотрению того, как конкретно реали-
зуются обрисованные выше штрихи современной философии в ее отдель-
ных, наиболее влиятельных традициях. Начнем со сциентистской тради-
ции, исторически и логически предшествующей всем остальным.
11.4. Сциентистская традиция
11.4.1. Философия позитивизма: от О. Конта до Л. Витгенштейна
Поскольку существо сциентистской традиции находит свое выраже-
ние прежде всего в позитивистском способе философствования, то было
бы исторически и логически оправдано начать рассмотрение указанной
традиции с философии позитивизма. Ее история насчитывает на сегодня
три основных этапа в своем развитии.
Первый этап — классический («первый») позитивизм. Начало его дати-
руется 30-40 годами XIX века с выходом в свет шести томного труда родо-
начальника позитивизма французского философа Огюста Конта (1798-
1857) «Курс положительной философии» (1830-1842) и «Дух позитивной
философии» (1844). Решающую роль в развитии позитивизма на этом эта-
пе сыграли труды создателя позитивизма на английской почве Джона
Стюарта Милля (1806-1873) «Система логики силлогистической и ин-
дуктивной» (1843), «Исследования сэра Гамильтона» (1865), «О. Конт и
позитивизм» (1865), «Утилитаризм» (1861), «О свободе»(1859); и труды
другого английского философа и социолога Герберта Спенсера (1820-1903)
11.4. Сциентистская традиция
Глава 11. Современная западная философия
528 «Основные начала» (1862), «Основания биологии» (1864—1867), «Основания
психологии» (1870-1872), «Основания социологии» (1876-1896) [в 3 т.].
Второй этап — философия эмпириокритицизма (махизма), или «второй»
позитивизм. Основателем этого варианта позитивизма является известный
швейцарский физиолог и философ Рихард Авенариус (1843-1896), изло-
живший основные положения своей философии в работах: «Критика чис-
того опыта» (в 2 т.) [1888-1890], «Человеческое понятие о мире» (1891) и
«Философия как мышление согласно принципу наименьшей меры сил»
(1876). Второй основной представитель, выступивший в основном в роли
популяризатора учения Р. Авенариуса, — известный австрийский физик и
философ Эрнст Мах (1838-1916), по имени которого эту философию час-
то именуют махизмом. Его основные философские сочинения: «Механика.
Историко-критический очерк ее развития» (1883), «Анализ ощущений и
отношение физического к психическому» (1885), «Познание и заблужде-
ние» (1905). Махистские идеи развивали Иозеф Петцольд (1862-1929),
автор «Введения в философию чистого опыта» (1900-1904), «Проблемы о
мире с точки зрения позитивизма» (1906) и французский физик и философ
Анри Пуанкаре (1854-1912). Основные его философские труды: «Наука и
гипотеза» (1902), «Ценность науки» (1905) «Наука и метод» (1908), «По-
следние мысли» (изданы посмертно в 1913 г.)
Третий этап — философия современного позитивизма (неопозитивиз-
ма), или «третьего» позитивизма, представлена также несколькими пе-
риодами. В начальный период своего существования неопозитивизм вы-
ступает в форме логического позитивизма (20-40-е гг. XX в.), развивавше-
го идеи махизма в новом реконструированном виде в рамках «Венского
кружка», основными деятелями которого были: Мориц Шлик [основатель]
(1882-1936), Фридрих Вайсман (1896-1959), Курт Гедель [(1906-1978)
математик], Отто Нейрат (1882-1945), Виктор Крафт (1880-1975),
Рудольф Карнап (1891-1970), Эрнест Нагель (1901-1985), Карл Густав
Гемпель (1905-1997), Ханс Райхенбах (1891-1953), Филип Франк (1884—1966),
Герберт Файгль (р. 1902 г.) и др. На формирование и развитие идей Венского
кружка большое влияние оказали работы Бертрана Рассела'3 (1872-1970):
«Проблемы философии»(1912), «Философия логического атомизма»
(1918), «Анализ духа» (1921), «Анализ материи» (1927), классический
труд «раннего» Людвига Витгенштейна (1889-1951), считающийся Биб-
лией неопозитивизма, — «Логико-философский трактат» (1921) и ставшая
ныне классической в современной философии книга Карла Раймунда
Поппера (1902-1994) «Logik der Forschung» (1935)13 14. Основным печатным
органом Венского кружка был журнал «Erkenntnis» (1930-1939), в первом
13 После кратковременного увлечения неогегельянством стоял на позиции неореализма.
Рассел один из основоположников философии неопозитивизма, в рамках которой создал один
из ее вариантов — философию логического атомизма.
14 В первом издании на немецком языке эта работа вышла под названием «Логика иссле-
дования», а в Англии она была переиздана с дополнениями как «Логика научного исследова-
ния» (1959). Карл Поппер считается одним из главных оппонентов логического позитивизма
Венского кружка.
11.4. Сциентистская традиция
номере первого тома которого была опубликована программная статья 529
М. Шлика «Поворот философии» (1930-1931), а в четвертом томе за
1934 г. — статья «О фундаменте познания».
Второй период в развитии неопозитивистских идей связывается с фи-
лософией семантического анализа (вторая пол. 30-х - 40-е гг.), представ-
ленной в основном такими деятелями Львовско-Варшавской школы, как
Альфред Тарский (1902-1984), Казимеж Айдукевич (1890-1963), Ян Лука-
севич (1878-1956).
И, наконец, третий период — период господства философии лингвис-
тического анализа (50-60-е гг.), которую развивали «поздний» Л. Витген-
штейн в своих «Философских исследованиях» (1953), а также Джон Остин
(1911-1960), Гилберт Райл (1900-1976), Джон Уиздом (р. 1904)
11.4.1.1. Философия классического позитивизма
Следует сразу же заметить, что философия позитивизма не есть про-
сто отдельная философская школа или философское течение, она выходит
за рамки традиционных философских систем. С самого начала позитивизм
выступил на философскую арену как своеобразный способ, стиль фило-
софствования, который стал господствующим в мышлении и культуре ев-
ропейцев второй половины XIX и всего XX столетий. Он и сегодня, в на-
чале XXI века, остается лидирующим в методологическом сознании как
интеллектуальной элиты, так и простых обывателей. Этот факт его широ-
кого распространения и всеобщей значимости, глубокой укорененности и
его долгой живучести в культуре и мышлении людей, позволяет мне выде-
лять философию позитивизма в отдельную философскую традицию. Если
рассматривать понятие «позитивизм» в широком смысле слова как апел-
ляция к науке, научному разуму в качестве основополагающего средства
постижения бытия, то оно совпадает с тем, что обычно именуют сциен-
тизмом. В узком (контовском) смысле, который не ограничивается лишь
ставкой на научное познание, но и включает целый ряд специфических
принципов и положений, понятие позитивизм не исчерпывает собой сци-
ентизм, а является лишь одним из его моментов.
Как своеобразный стиль философствования содержание и сущность
позитивизма образуют такие принципы и положения, которые оставались
определяющими на протяжении всей его истории и во всех его вариациях.
К такого рода фундаментальным установкам можно отнести: 1) антимета-
физичность. 2) феноменализм. 3) агностицизм. 4) принцип экономии.
Исходной , точкой контовского варианта позитивизма является его зна-
менитый закон трех стадий развития человеческого духаХ5. Согласно этому
15 Он, вероятно, был позаимствован у графа Сен-Симона, у которого О. Конт в течение
шести лет (1818-1824) являлся личным секретарем. Правда, прямых свидетельств в пользу
данного предположения нет, но на эту мысль наводит буквальное воспроизведение Контом
сен-симоновой формулировки этого закона. Общеизвестно, что вначале Конт считал себя
учеником Сен-Симона и его первые публикации написаны под влиянием и в духе своего учи-
теля. Впервые Конт указал на открытие вышеупомянутого закона в первой части своей «Сис-
темы положительной политики» в 1824 г.
Глава 11. Современная западная философия
530 закону, «все наши умозрения, как индивидуальные, так и родовые, — по
словам Конта, — должны неизбежно пройти, последовательно через три
различные теоретические стадии, которые смогут быть здесь достаточно
определены обыкновенными наименованиями — теологическая, метафи-
зическая и научная..., именно на этой последней, единственно вполне
нормальной стадии, строй человеческого мышления является в полном
смысле окончательным»16. Другими словами,«человеческий дух по самой
своей природе пользуется последовательно тремя методами мышления, по
характеру своему существенно различными и даже прямо противополож-
ными друг другу: сначала теологическим методом, затем метафизическим
и наконец положительным методом»17. Метафизическая стадия мышления
хотя и имеет ряд преимуществ перед теологической, в частности, она при-
дает мысли большую широту и подготавливает собой как бы переход к на-
учному мышлению, тем не менее, она, как и теология, заводит мышление
в тупик, поскольку, подобно последней, метафизика стремится познать аб-
солютные начала и принципы бытия, что, по мнению Конта, принципи-
ально невозможно. Поэтому ей остается предаваться бесплодным фанта-
зиям. И только с переходом к третьей стадии — позитивной (научной), на
которую Конт возлагает надежды на будущее духовное развитие человече-
ства, человеку удается наконец-то осознать бесплодность своих попыток
постичь абсолютные основания бытия. И позитивизм, основное назначение
которого Конт усматривал в обобщении реальной науки и систематизиро-
вании социального искусства, вполне отвечает, по словам французского
мыслителя, «нашей первой социальной потребности — действительной
систематизации всего человеческого мышления»18 19.
Теперь понятно, что с переходом к научному способу мышления фи-
лософия, если и имеет право на существование, то лишь в форме науки, из
которой изъят весь метафизический хлам, т. е. все традиционные метафи-
зические проблемы. Этот антиметафизический настрой Конта и определя-
ет дух и существо всей позитивистской философии, которая на деле есть
антифилософия. Антиметафизическая направленность позитивной фило-
софии™ означает, по сути, отрицание всей предшествующей философии,
якобы бессильной разрешить свои же собственные задачи, и замена ее ча-
стными науками, в лучшем случае, ограничение философии лишь некото-
рыми частными проблемами, как, систематизацией научного знания
(О. Конт), логикой и методологией науки (Дж. Ст. Милль). В этом смысле
позитивная философия оказывается по сути философией антифилософии,
она страдает, выражаясь языком психоанализа, антифилософским ком-
плексом.
16 Конт О. Дух позитивной философии/СПб.: Санкт-Петербургское философское обще-
ство, 2001. С. 6.
17 Конт О. Курс положительной философии. T. 1. Философия математики. СПб., 1900. С. 4.
18 Конт О. Общий обзор позитивизма. Изд. 2. М.: Книжный дом «JIh6pokom»/URSS,
2011. С. 50.
19 Термин позитивная философия, как Конт именует свою доктрину, впервые встречается
у Сен-Симона в 1808 г., т. е. когда Конт был еще ребенком.
531
Другой основополагающей чертой позитивизма выступает феномена-
лизм, означающий, что положительная философия как особый способ фи-
лософского мышления «признает, что все теории, к какой бы области идей
они не принадлежали, имеют целью согласование наблюдаемых фактов.. ,»20.
Таким образом, философия должна строиться по образу и подобию науки,
в частности, науки эмпирической, задача которой состоит в наблюдении и
описании того, что открывается в опыте, и в формировании на их основе
законов явлений. В соответствии с такой моделью эмпирической (описа-
тельной) науки следует строить всё знание как о мире, так и о человеке,
обществе. Именно на эту универсальность положительной философии
указывает Конт, когда пишет, что «...есть, конечно, много аналогий меж-
ду... положительной философией и тем, что... называют натуральной
философией, но я не мог избрать ни этого названия, ни названия филосо-
фия наук.,, потому, что ни та, ни другая не касаются всех классов явлений,
тогда как положительная философия, в которую я включаю изучение со-
циальных явлений точно так же, как и всяких других, указывает на однооб-
разный прием рассуждения, приложимый ко всем предметам, подлежащим
человеческому исследованию... Под положительной философией, сопос-
тавляя ее с положительными науками, я понимаю только изучение общих
идей различных наук, признавая науки подчиненными одному методу.. .»21.
Следовательно, разрабатываемая в рамках позитивной философии эмпи-
рическая методология оказывается универсальной: она является методо-
логическим основанием как естественных, так и социальных наук. Имен-
но на основе такой методологии Контом были разработаны его «Система
положительной политики» (в 4 т.) и «Социальная физика, или социоло-
гия», составившая содержание шестого тома «Курса положительной фи-
лософии».
Тесно связанный с феноменализмом агностицизм позитивистов озна-
чает по существу непознаваемость сущности явлений, их первопричин.
«Законы явлений — вот все, что мы знаем касательно явлений. Сущность
их природы, их первичные, деятельные или конечные причины неизвестны
и недоступны для нас»22. Наука, по мнению Конта, должна только отве-
чать на вопрос, как происходят явления (т. е. лишь описывать их), но не на
вопрос, почему они так происходят (т. е. объяснять их) и какова сущность
того, что существует. «Истинный позитивный дух, — пишет Конт, — со-
стоит преимущественно в замене изучения первых или конечных причин
явлений изучением их непреложных законов; другими словами, — в заме-
не слова „почему" словом „как"»23.
Таким образом, круг знаний положительной философии узок до предела:
он сводится до знания последовательности и сосуществования явлений.
11.4. Сциентистская традиция
20 Конт О. Курс положительной философии. С. 2.
21 Там же.
22 Милль Дж. Ст. Огюст Конт и позитивизм // Льюис Г. Г. и Милль Дж. Ст. Огюст Конт
и положительная философия. СПб., 1867. С. 8.
23 Родоначальники позитивизма. (Вып. 4.) СПб., 1912-1913. С. 81.
Глава 11. Современная западная философия
532 Ключом к пониманию дальнейшей эволюции позитивистской тради-
ции служит, на мой взгляд, позитивизм Милля, который, не без преувели-
чения будет сказано, определил все последующее развитие позитивизма и
особенно позитивистской методологии. У Милля была своя, отличная от
контовской, трактовка предмета и задачи позитивной философии. Она ока-
зала существенное влияние на формирование философии эмпириокрити-
цизма и сохранилась, как увидим, в идеях логического позитивизма. Имен-
но миллевский способ решения проблемы предмета и задачи философии
запечатлелся в последующей эволюции позитивистской традиции.
Если, по Конту «истинная философия ставит себе задачей по возмож-
ности привести в стройную систему все человеческое... существование»24,
то у Милля философия — это, прежде всего, философия науки, понимаемая
как логика и методология науки. Главная ее задача — в рассмотрении тех
средств, с помощью которых мышление постигает истину, соответственно
чему в философии науки есть две части: в первой анализируются методы
исследования, во второй — условия доказательства. Позитивная филосо-
фия, по Миллю, должна заняться разработкой логико-гносеологической
проблематики, создать логику исследования, таковой является индуктив-
ная логика, и логику доказательства, каковой у английского философа вы-
ступает логика силлогистическая. Говоря языком современных философов
науки, философия должна рассматриваться как исследование в «контексте
открытия» и «контексте обоснования».
Таким образом, позитивная философия трансформируется у Милля в
логику науки, в общую методологию научного познания. И хотя Милль
пытался представить свою логику бесспорной, в том смысле, что из нее
элиминированы все общефилософские, метафизические вопросы, в сущ-
ности она не была таковой, так как в ней просматривается психологическая
тенденция. Милль строит логику. Но логику не «чистую», а логику, суще-
ственные теоретические основы которой находятся в психологии. По сло-
вам Милля, логика «... не есть наука отличная от Психологии... Насколько
всего она есть наука, она есть часть или ветвь Психологии... Ее теоретиче-
ские основания всецело заимствованы от Психологии»25. Как часть или
ветвь психологии, логика выступает в качестве практической дисциплины.
Ее приемы — приемы оперирования с опытными, психологическими фак-
тами, основанными на психологических закономерностях ассоциаций.
Предлагая свою систему психологической логики, Милль подчиняет
ее задаче описательного исследования ^явлений опыта. Согласно ему, ника-
кого априорного или интуитивного знания не существует, Всё знание име-
ет своим источником опыт: ощущения или основанные на них внутренние
психологические состояния.
Подводя итог, можно сказать, что в миллевской концепции позитивной
философии прослеживаются две тенденции: первая тенденция — сведение
философии к логическому анализу науки; эта тенденция легла позднее
24 Конт О. Общий обзор позитивизма. С. 54.
25 Милль Дж. Ст. Обзор философии сэра Гамильтона. СПб., 1869. С. 363.
533
в основу понимания философии в логическом позитивизме; вторая тен-
денция — сведение философии к психологии; эта тенденция получила
свое развитие в эмпириокритицизме Авенариуса и Маха.
Дж. Ст. Милль — типичный позитивист-агностик. Решая основную
философскую проблему о внешнем мире и субъекте, о «Я» и «не-Я», он
сдвигает эту проблему в психологический план, пытаясь решить два вопро-
са: 1) откуда у всех людей берется «доверие к внешнему миру»? и 2) каковы
наши знания о «Я»? «Доверие к внешнему миру», по Миллю, приобретено
опытным путем на основе психологических законов: способность челове-
ческого духа «составить представление о возможных ощущениях, ощуще-
ниях, которые мы не чувствуем в настоящий момент, которые мы могли бы
чувствовать и должны были бы чувствовать, если бы предстояли извест-
ные условия, природу которых мы изучили... опытом»26.
Дж. Ст. Милль — феноменалист и агностик, для которого мир раство-
ряется в совокупности человеческих восприятий. Граница между «Я» и
«не-Я» лежит не вне, а внутри сознания. «Объективное» — это нечто об-
щее и прочное в индивидуальных состояниях сознания.
Таким образом, у Милля позитивистская философия освобождается от
чуждых ей коллективистских примесей и в наиболее отчетливом виде об-
наруживает индивидуализм наряду со сциентизмом и феноменализмом.
Благодаря Миллю феноменализм соединился с давней традицией британ-
ского эмпиризма юмистского толка, и тем самым, позитивизм превратился
в узаконенного наследника этой традиции. Феноменализм Милля отлича-
ется по своему типу от контовского, так как выстроен он на основе того
сенсуализма, который в соответствии с философией Юма признает ощуще-
ния единственно доступной человеку реальностью. Ощущения, с которых
начинались нити познания, превращались Миллем в самодовлеющие и
всеопределяющие элементы познания. Феномены представляют собой эф-
фекты сознания и прежде всего — ощущений. Субстанция — это постоян-
ная возможность ощущений — это все, что может быть о ней когда-либо
сказано, поэтому познание опытное имеет дело исключительно с феноме-
нами. «Законы явлений, — пишет Милль, — вот все, что мы знаем каса-
тельно явлений. Сущность их природы, их первичные, деятельные или ко-
нечные причины неизвестны и недоступны для нас»27. Таким образом, по-
зитивизм миллевского толка при всех его особенностях в главных чертах
сохранял агностически-позитивистский характер.
В заключение рассматриваемой здесь философии классического пози-
тивизма следует заметить, что позитивная философия в лице О. Конта и
Дж. Ст. Милля в своем фактическом развитии была философией, давшей ос-
новные принципы сциентистской (аналитической) методологии науки. По-
следняя, как мы видели, ограничивается тем, что «описывает», раскрывает,
подводит под схематизированные определения понятий то, что внешне
11.4. Сциентистская традиция
26 Милль Дж. Ст. Обзор философии сэра В. Гамильтона. С. 182.
27 Милль Дж. Ст. О. Конт и позитивизм // Льюис Г. Г., Милль Д. С. Огюст Конт и положи-
тельная философия. СПб., 1867. С. 8.
Глава 11. Современная западная философия
534 Проявляется в жизненном процессе, а также формулирует законы, соотно-
сящие друг с другом данные наблюдений.
Насколько верной оказалась философия классического позитивизма го-
ворит тот факт, что уже в конце XIX в. позитивизм контовско-миллевского
толка пережил глубокий кризис и вступил во вторую своего развития —
эмпириокритицизм. Философия «первого» позитивизма, ее основные
принципы и положения оказались не в состоянии дать адекватные ответы
на возникшие на рубеже XIX-XX вв. методологические вопросы развития
научного знания.
11.4.1.2. Философия эмпириокритицизма
Философия эмпириокритицизма была обусловлена во многом теми из-
менениями, которые произошли в конце XIX в. с одной стороны, в естест-
венно-научной картине мира, с другой — в философии. Как известно, конец
XIX и начало XX вв. были ознаменованы важными научными открытиями,
сопровождавшимися серьезными преобразованиями понятийного аппарата
науки и методологического сознания. А это значит, что возникший на ру-
беже веков так называемый «кризис в физике» (на самом деле следовало
бы говорить о революции в физике) имел в своей основе отнюдь не специ-
ально-научные, а философские, методологические основания. По сути, это
был кризис в сфере философского, точнее, методологического сознания, а
не естественно-научного. Он был вызван не способностью естествоиспыта-
телей дать адекватную интерпретацию произошедшей на рубеже веков ре-
волюции в физике. Прежнее методологическое сознание, в основе которого
лежали философские и методологические идеи классического позитивиз-
ма, уже не могло отвечать методологическим потребностям нового естест-
вознания. Поэтому естествоиспытатели пытались найти ответы на постав-
ленные революцией в физике методологические вопросы в новых формах
философского мышления. Одной из таких форм и явилась философия
«второго позитивизма», которую было бы совершенно не оправдано рас-
сматривать ни логически, ни исторически как естественное порождение
революции в физике. Дело в том, что все фундаментальные открытия в фи-
зике, с которыми связывается научная революция на рубеже XIX-XX вв.,
имели место начиная с 1896 г. (года открытия радиоактивного излучения)
до 1905 г. (года формулировки А. Эйнштейном специальной теории отно-
сительности), в то время как основные философские работы Авенариуса и
Маха были написаны задолго до открытий, ознаменовавших революцию в
физике. Кстати, Р. Авенариус умер в 1896 г., так что его философские по-
строения никак не могли быть инициированы открытиями в физике. По-
этому мне представляется необходимым для адекватного понимания сущ-
ности философии эмпириокритицизма проводить строгое различие между
понятиями «философия Авенариуса и Маха» и «философия махизма», как
обычно именуют «второй позитивизм».
«Философия Авенариуса и Маха» — это, разумеется, философия, на-
шедшая свое выражение на страницах основных философских трудов
Р. Авенариуса и Э. Маха, а «философия махизма» — это сформировав- 535
шийся в результате революции в науке тип методологического сознания,
который оказался наиболее подходящим для объяснения естествоиспыта- «
телями так называемого «кризиса в физике». Поэтому махизм как стадия в g
развитии методологической саморефлексии науки имел иные источники, §
нежели философские взгляды Авенариуса и Маха. Как справедливо заме-
чают в этой связи А. Ф. Зотов и Ю. В. Воронцова, «если бы не революция В
в физике и ломка фундаментальных теоретических понятий, то, вероятно, §
„антиметафизическая" тенденция естествоиспытателей удовлетворилась |
бы той формой, которую предложили Конт и Спенсер, и философские pa- s
боты Маха (не говоря уже об Авенариусе) так и не были бы замечены 5
большинством естествоиспытателей... Именно кризис физики способст- Ч
вовал превращению концепции Маха в махизм, сделал Маха выразителем —
новой стадии „антиметафизической“ тенденции естествознания»28.
Однако этот переход от контовско-миллевской стадии антиметафизики
к новой — махистской — не был непосредственным. Общеизвестно, что в
философском плане путь к позитивизму Р. Авенариуса и Э. Маха прокла-
дывали Д. Юм, Дж. Беркли, представители «первого» позитивизма, нео-
кантианцы. Но, как мне представляется, связь философских концепций
данных мыслителей с философско-методологической парадигмой Авена-
риуса и Маха может быть «усмотрена» лишь в контексте деятельности
еще одного философа, к сожалению, мало известного широкой публике,
представителя позитивизма на французской почве — Ипполита Адольфа
Тэна (1828-1893). Я полагаю, что предложенная именно И. Тэном гносео-
логическая модель служит своего рода связующим звеном между «пер-
вым» (классическим) и «вторым» позитивизмом, есть тот «мостик», который
может быть перекинут на Пути к философии махизма.
Следуя провозглашенному Контом лозунгу борьбы с метафизикой,
Тэн направляет острие своего критицизма не вообще против метафизики,
а против метафизики спиритуализма. По словам самого Тэна, по природе
своего ума он имел инстинктивную склонность к абсолютной метафизике,
и если и остановился «на ее пороге», то это можно рассматривать только
как жертву его основному убеждению, что «научное знание может состо-
ять только из опытных фактов и их законов»29. Причины явлений вовсе не
составляют таинственного и недоступного мира, они сводятся к законам.
Критикуя спиритуалистов и позитивистов по проблеме причины, Тэн пи-
шет, что те и другие помещают причины вне обыкновенного, наблюдаемо-
го мира и создают из нихюсобый, необыкновенный мир. По Тэну, причина
явлений заключается в самих явлениях, источник явлений — система за-
конов, и задача науки — свести груду отдельных случайных явлений к од-
ной исходной всеобъемлющей аксиоме. После изгнания метафизических
«entites» (субстанций) и сил или способностей субстанции предметом нау-
28 Зотов А. Ф., Воронцова Ю. В. Буржуазная «философия науки» (Становление, принци-
пы, тенденции). Изд-во Московского ун-та, 1978. С. 64.
29 Тэн И. Французская философия первой пол. XIX века. СПб., 1896. С. 8.
Глава 11. Современная западная философия
536 ки должны остаться только «законы», факты, отношения. Мир есть груда
фактов, связанных законами. Ни материи, ни духа, по Тэну, не существует,
и вся реальность исчерпывается ощущениями и движениями. Материя есть
метафизическая иллюзия, которая принимается в качестве первоначальных
субстанций. Следуя Миллю, Тэн определяет материю как «постоянную
возможность ощущений»30. Но у Тэна материя есть не только возможность,
но и «необходимость ощущений»31, что созвучно с точкой зрения Маха, что
«все „тела“ суть лишь абстрактные символы для комплексов элементов
(комплексов ощущений)»32. Всякое познание у Тэна не более чем соедине-
ние и упорядочение ощущений, а потому необходимо связано с нашим ор-
ганизмом как условием ощущений. А само «ощущение есть умственный
представитель, внутренний знак внешнего факта, которым оно вызывает-
ся»33. Этим высказыванием Тэн предвосхищает идею Э. Маха, что ощущение
есть символ, знак внешних фактов. Всякое нормальное ощущение соответ-
ствует какому-нибудь внешнему факту, который оно передает с большей
или меньшей точностью. В силу этого соответствия события и ощущения
естественно и наперед согласуются с вещами, что и позволяет впоследст-
вии нашим идеям быть сообразными с вещами и, следовательно, истинны-
ми. На этом основании Тэн делает вывод, аналогичный принципу «эконо-
мии мышления» в концепции Маха и Авенариуса: «Итак, можно сказать,
что природа постаралась создать в нас представителей своих событий и
достигла этого самым экономичным путем»34.
В целом в философии Тэна можно выделить две основные линии: кон-
товско-миллевскую и махистскую, которую в какой-то мере предвосхитил
французский позитивист. В духе как контизма, так и махизма звучат его
тезисы: «Наши познания суть факты; можно говорить с точностью и под-
робностью об ощущении, об идее, о воспоминании совершенно так, как о
некотором дрожании или физическом движении; в том и другом случае
перед нами является факт. Материал всякой науки — единичные факты...
Факты можно воспроизводить, наблюдать, описать. Явления, будучи раз-
личными по виду, одинаковы по своей природе и сводятся к ощущению,
само ощущение... сводится к группе молекулярных движений»35. Как у
Тэна, так и у Маха мир — это скорее не просто сумма ощущений, а функ-
циональные отношения между элементами. На эту сторону онтологии
Маха у нас обычно не обращают внимания, а ведь она является опреде-
ляющей в философии эмпириокритицизма. «Элементы являются ощуще-
ниями только в этой связи, в этом отношении, в этой функциональной за-
висимости (т. е. в связи, отношении и функциональной зависимости от
30 Тэн И. Об уме и познании. СПб., 1894. С. 276.
31 Там же. С. 272.
32 Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. (2-е изд.) М.,
1908. С. 45.
33 Тэн И. Об уме и познании. С. 154.
34 Там же. С. 155.
35 Там же. С. 9.
нашего я. — И, Ш.). В другой функциональной зависимости они в то же 537
время — физические объекты»36.
Эта общность моментов, характерная для гносеологических систем g
Тэна и махизма, прослеживается и в таких основополагающих установках g
и принципах классического позитивизма, как «антиметафизичность», стрем- §
ление описать мир согласно принципу «экономии мышления», агностицизм.
Безусловно, число общих моментов этим не исчерпывается. Внимание 1
здесь было сосредоточено в основном на наиболее значимых с методоло- §
гической точки зрения установках и принципах37 38. |
Подводя итог, можно констатировать, что основные философские и |
методологические идеи эмпириокритицизма можно «усмотреть» уже в U
философской доктрине И. Тэна. Однако было бы ошибочно полагать, что Ч
в своей философской деятельности Авенариус и Мах ограничились лишь
заимствованием основных установок классического позитивизма. Напро-
тив, то, что у Конта, Милля и Тэна намечалось лишь как тенденция, в ма-
хизме уже сложилось во вполне завершенную систему взглядов.
Теперь, переходя непосредственно к самой философии «второго пози-
тивизма», хотелось бы выделить в качестве ее важнейших составных
принципов и положений следующие: 1) выдвинутая Р. Авенариусом про-
грамма «очищения опыта» от всего того, что может быть истолковано как
признание объективности, т. е. независимости реальности от ощущений.
Вслед за Фихте Р. Авенариус предлагает этой своей программой «очи-
стить» кантовское учение от пресловутой «вещи в себе». В данной про-
грамме нашла свое отражение общая «антиметафизическая» направлен-
ность махизма; 2) «теория нейтральных элементов опыта» Р. Авенариуса,
или «теория нейтральных элементов мира» Э. Маха, посредством кото-
рой первый попытался избежать солипсизма, а второй — уклониться от
последовательного истолкования «опыта». Правда, сам Мах рассматривал
эту теорию в качестве средства преодоления дуализма и утверждения мо-
низма , 3) «принцип наименьшей меры сил» Р. Авенариуса, развитый Ма-
хом в принцип «экономии мышления»; 4) принцип координации Р. Аве-
нариуса.
Все эти основные принципы и положения органически вытекают из
общих позитивистских установок и представляют собой их развитие и кон-
кретизацию в условиях философской ситуации конца XIX - начала XX вв.
36 Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. С. 35.
37 Подробнее об этом см.: Шишков И. 3. Гносеологическая концепция И. Тэна и позити-
визм (к 100-летию со дня смерти философа) И Историко-философский ежегодник-92.
М.: Наука, 1994. С. 28-34.
38 По этому поводу Мах пишет: «И вот, если мы разлагаем весь материальный мир на
элементы, составляющие также элементы психического мира..., если, далее, изучение со-
единения, связи, взаимной зависимости этих однородных элементов всех областей мы при-
знаем единственной задачей науки, то мы имеем основание надеяться, что это представление
послужит нам краеугольным камнем для постройки единого монистического здания и нам
уцастся, наконец, отделаться от надоевшего, вносящего путаницу дуализма». Мах Э. Анализ
ощущений... С. 255-256.
Глава 11. Современная западная философия
538 В духе «первого» позитивизма звучит мысль, высказанная в «Предисловии
ко 2-му изданию» работы Э. Маха «Анализ ощущений и отношение физи-
ческого к психическому»: «Во всех моих критико-познавательных исследо-
ваниях по физике, как и изложенных в настоящей книге исследованиях по
физиологии органов чувств, руководящей идеей является одна и та же
мысль, именно та, что все метафизическое, как нечто праздное и нару-
шающее экономию науки, должно быть из нее изгнано»39. Таким же духом
антиметафизичности пронизан и основной методологический труд Э. Маха
«Познание и заблуждение». В «Предисловии» к данной работе он пишет:
«Я... открыто заявлял, что я вовсе не философ, а только естествоиспы-
татель... Прежде всего я поставил себе целью не ввести новую филосо-
фию в естествознание, а. удалить из него старую, отслужившую свою
службу». И далее: «Прежде всего не существует никакой философии Маха,
а есть — самое большее — его естественно-научная методология и психо-
логия познания»40. Ту же антиметафизическую линию проводит и Р. Аве-
нариус, когда пишет: «В качестве философии чистого опыта она (новая
философия. — И. Ш.) она хочет развить и обосновать миросозерцание, ко-
торое покоилось бы всецело на опыте... Но она хочет тщательнейшим об-
разом избегнуть всякого произвола мысли, всякой метафизической спеку-
ляции. .. которая может привести нас кратчайшим путем в бесплоднейшие
пустыни»41. Эта иллюстрация верности позитивистской традиции может
служить ключом к пониманию дальнейшей эволюции позитивизма.
И всё же, несмотря на такого рода антиметафизические заявления,
протест против метафизики, Маху, как й многим поколениям естествоис-
пытателей и физиков, не удалось искоренить метафизику из собственных
размышлений о научной деятельности. Занимаясь фундаментальными
проблемами в своей области, он столкнулся с качественно новыми законо-
мерностями мироздания, которые не вписывались в традиционные фило-
софские представления. И в итоге ему ничего не оставалось, как заниматься
их философским осмыслением. Физические аргументы Маха, взятые в со-
вокупности, образуют то, что обычно именуют философией науки.
В целом философия эмпириокритицизма содержит в себе две различные
тенденции в истолковании предмета философии: 1) юмистско-миллевско-
тэновскую и 2) контовско-спенсерианскую.
В традиции Юма—Милля—Тэна (от последнего берет свое начало пси-
хологизм Э. Маха) сущность философской деятельности очень ясно выраже-
на в сочинении Р. Авенариуса «Философия как мышление о мире согласно
принципу наименьшей меры сил». По мнению Авенариуса, задача философии
состоит в нахождении такого варианта «упорядочения данного материа-
ла», который позволяет получить наиболее простую и легко обозримую
39 Мах Э. Анализ ощущений... С. 17.
40 Мах Э. Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования. М.: БИНОМ,
Лаборатория знания, 2003. С. 32.
41 Авенариус Р. Критика чистого опыта. (Изд. 2-е исправленное). М.: Издательство
ЛКИ/URSS, 2008. С. 4.
539
картину мира, создаваемую при условии «наименьшей траты усилии» ума.
Объявив свою философию «подлинной естественно-научной философи-
ей», Авенариус полагает, что она должна ограничиться разработкой прие-
мов приложения наименьшей траты усилий или, иными словами, принципа
«экономии мышления» к ощущениям с целью рассмотрения всего данного
в «целостном единстве». По словам Авенариуса, «содержание искомого
высшего единства в сфере теоретического мышления... это обобщение
всего, что дано нам в опыте»42. Это высшее единство как раз и достигается
философией, под которой мыслитель разумеет «ставшее научным стрем-
ление мыслить совокупность данного в опыте с наименьшей тратой сил»43.
А поскольку то, что может быть дано вообще в опыте, Авенариус именует
миром, постольку философия и есть мышление о мире по принципу наи-
меньшей меры сил.
Как нетрудно заметить, данное понимание философии созвучно со
знаменитой «бритвой» У. Оккама: «Тратить на мышление не больше сил,
чем этого требует сам предмет мышления»44. Однако, если острие этой
оккамовской «бритвы» было направлено прежде всего против умозри-
тельной схоластики, то принцип «экономии мышления» махистов имеет
совершенно иное назначение. Его смысл и назначение становятся очевид-
ными в контексте другой фундаментальной идеи Авенариуса — програм-
мы очищения опыта.
Философия как мышление о мире сообразно принципу наименьшей
меры сил имеет дело с совокупностью всего, данного в чистом опыте.
«Чистым опытом, — подчеркивает Авенариус, — может быть названо
лишь такое содержание сознания..., которое не содержит в себе ничего
кроме частей окружающей среды»45.
Стало быть, под чистым опытом подразумевается мышление об опыт-
ном материале, освобожденное от всего, что не дано в опыте, исключение
из мышления всякой примеси к опыту. Чистый опыт отражает в себе лишь
вещи или мысли, поскольку они воспринимаются именно с характером
вещности. По мнению Авенариуса, в пределах чистого опыта возможна
борьба лишь более или менее экономных концепций опыта, т. е. «на мыш-
ление расходуется лишь столько силы, сколько требует самый предмет»46.
И овладеть объектом, «логической совокупностью сущего» философия
может посредством понятия, возникшего из чистого опыта. А потому ее
существенная задача — очищение опыта. Но поскольку, рассуждает далее
Авенариус, всё, что дано, дано через восприятие, то он заменяет чистый
11.4. Сциентистская традиция
42 Авенариус Р. Философия как мышление о мире сообразно принципу наименьшей меры
сил. Prolegomena к Критике чистого опыта, (изд. 2-е, стереотипное). М.: КомКнига/URSS,
2007. С. 17.
43 Там же. С. 18.
44 Авенариус Р. Философия как мышление о мире согласно принципу наименьшей меры
сил. СПб., 1913. С. 42.
45 Авенариус Р Критика чистого опыта. С. 7.
46 Авенариус Р. Философия как мышление о мире согласно принципу наименьшей меры
сил. С. 23,
Глава 11. Современная западная философия
540 опыт просто чистым восприятием, а по сути, ощущением. Итог своих рас-
суждений философ констатирует в следующих словах: «Исследование
наше повело к тому результату, что всё сущее должно быть мыслимо по
своему содержанию как ощущение (курсив мой. — И. Я/.)»47. Стало быть,
ощущение для Авенариуса — то высшее понятие, под которое можно под-
вести всё сущее.
В свете такого понимания чистого опыта очевидным становится и
смысл «принципа наименьшей меры сил», который очень лаконично и
точно выразил в свое время В. И. Ленин: «„Экономнее" всего „мыслить",
что существую только я и мои ощущения...»48 Лишь такое экономное ми-
росозерцание Авенариус считал научным, идеалом науки. В этом идеале
выражено стремление к завершению монистического мировоззрения, рас-
сматривающего все явления мира как количественно соизмеримые и вза-
имно определенные. Стало быть, в идеал познания входит математическое
описание мира, т. е. формулировка законов всех явлений в простых мате-
матически точных формулах. В гармонизации мира, с одной стороны, и в
строгом ряде математических формул, с — другой, Авенариус усматривал
«примирение многообразия вселенной и строго экономической законо-
мерности нашего мозга, это было бы „обмозгование мира"»49.
Линию Конта—Спенсера в махизме наиболее характерно выразил
теоретик «энергетизма» В. Оствальд: «Философия есть сжатое выражение
наук своего времени»50. Этот тезис вполне созвучен с тем, когда Конт оп-
ределял цель своей позитивной философии как систематизатора научного
знания. Но более важно утверждение Авенариуса о том, что будто его теория
представляет собой наиболее общее обозрение мира. Философия эмпирио-
критицизма оказывается не только методом упорядочения чувственного
материала, но и теорией его расположения, т. е. своего рода позитивист-
ской онтологией, зачаток которой был дан в классификации наук Конта и в
положении об общих законах изменения явлений Г. Спенсера.
По мысли Авенариуса, эмпириокритицизм как философия не есть
сумма данных естествознания или их сжатой сводкой. «Философское поня-
тие о мире, — писал Авенариус, — представляет его в абстрактной форме
общих признаков всех отдельных вещей, а естественно-научное — как еди-
ничную вещь»51. Стало быть, различие между философскими и естествен-
но-научными закономерностями оказывается количественным по степени
обобщенности, поскольку и философия, и все прочие науки, согласно кон-
цепции махизма, обращены на общий для них объект — «опыт», имея об-
щей своей целью «очистить» его от метафизического хлама. Может пока-
заться, что это различие является сверх того и качественным; что Авенариус
47 Авенариус Р Философия как мышление о мире согласно принципу наименьшей меры
сил. С. 40.
48 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 18. С. 176.
49 Авенариус Р Критка чистого опыта. С. 96.
50 Ostwald W. Vbrtrage und Abhadlungen. Leipzig, 1904. S. 246.
51 Авенариус P Философия как мышление о мире... С. 20.
541
устранил слабость воззрений Спенсера, который не учитывал качественно-
го отличия философии от прочих наук52. Но устранение иллюзорно. «Эко-
номное» описание чувственных явлений у Авенариуса осуществлялось с
помощью метафизических приемов, аналогичных «объединенному» опи-
санию движения явлений у Спенсера, и отличалось от концепции послед-
него только тем, что в первом случае явления выдаются за единственную
существующую реальность, а во втором — за действие Непознаваемого.
Более того, граница между философией и всеми частными науками оказы-
вается в махизме еще менее отчетливой, чем в спенсерианстве: если воз-
можность «объединенного» описания явлений Спенсер связывал с тем, что
к данным различных наук в принципе применимы одни и те же способы
обобщения, то махисты усматривали эту возможность кроме того и в том,
что между различными науками реальные границы якобы отсутствуют
вследствие однородности «элементов» по их природе, поскольку эти «эле-
менты» суть ощущения. «Рассматривая материю как нечто абсолютно по-
стоянное и неизменное, — замечает в этой связи Э. Мах, — мы в действи-
тельности разрушаем связь между физикой и психологией»53.
Что касается теории нейтральных элементов опыта Р. Авенариуса,
или теории нейтральных элементов мира Э. Маха, то посредством нее
они утверждали параллелизм, проявляющий в отношениях психического и
физиологического. Суть его заключается в восприятии двумя разными
способами одних и тех же элементов опыта: непосредственным самовосприя-
тием мозга (психика) и наблюдением его при помощи глаза (физиология).
Физическое также есть определенный род связи чувственных элементов,
равно как и физиологическое может носить характер строго физический.
А потому, по словам Маха, «в чувственной сфере... сознания всякий объ-
ект одновременно является и физическим и психическим»54.
Данный принцип полного параллелизма психического и физического
Мах рассматривает в качестве руководящего основного принципа для ис-
следования ощущений, а именно: связи элементов в опыте бывают, по
словам философа, «всегда одни и те же, только одного рода, выступая
лишь, в зависимости от рода своей связи, то как физические, то как пси-
хические элементы»55.
Понимание отношения физического к психическому у Маха и Авена-
риуса одно и то же. Оба они приходят к тому результату, что различие ме-
жду физическим и психическим дано лишь в различных соотношениях
зависимости, составляющих с одной стороны объект физики, а с другой —
объект психологии. Так, если исследуется зависимость некоторого элемен-
та окружающей среды от другого ее элемента, то мы имеем дело в данном
11.4. Сциентистская традиция
52 В связи с этим Спенсер писал: «Знание в своей низшей форме есть необъединенное
знание; Наука есть отчасти-объединенное знание; Философия есть вполне-объединенное
знание. Философия есть знание наивысшей общности». — Спенсер Г. Синтетическая фило-
софия. Киев: Ника-Центр, 1997. С. 26.
53 Мах Э. Анализ ощущений... С. 256.
54 Там же. С. 56.
55 Там же. С. 69.
542
i
я
случае с физикой, если же исследуется зависимость данного элемента от
изменения органов чувств или центральной нервной системы, то ученый
занимается психологией.
Правда, Мах не вскрыл природу психического. Это удалось сделать
Авенариусу путем устранения из господствовавшей в его время психоло-
гии иинтроекции и замены ее принципиальной эмпириокритической коор-
динацией, призванной дать ответ на вопрос: как мир может быть чувст-
венно воспринят!
Согласно Авенариусу, в результате интроекции56 естественное единст-
во эмпирического мира расщепляется на два: внешний и внутренний мир:
на объект и субъект. Вместо целостного опыта появляются отделенные
друг от друга субъект, который переживает ощущения, и внешне данный
ему объект, который эти ощущения вызывает. В итоге в акте познающего
сознания переживание объекта неким другим человеком «вкладывается» в
это сознание, становясь его внутренним содержанием. Этим искажается
«естественное человеческое понятие о мире».
Для его восстановления Авенариус исключает интроекцию и вводит
принципиальную эмпириокритическую координацию. Существенное раз-
личие между интроекцией и принципиальной координацией Авенариус
демонстрирует на следующем примере: «В то время как я оставляю дере-
во передо мною как видимое в том же отношении к себе, в каком оно есть
для меня, первоначально находимое, господствующая психология вкла-
дывает дерево как „видимое" в человека (именно в его мозг)»57.
Сторонники интроекции исходили из той мысли, что началом всякой
философии является наивный реализм, «естественное мировоззрение».
В рамках этого естественного мировоззрения происходит относительное
отграничение «Я» от «окружающей среды», субъекта от объекта как ком-
плекса элементов. В свете интроекции выражение «некоторое познание
произошло из опыта» можно заменить следующим выражением: «позна-
ние имеет свой источник во внешнем мире, в объекте»; а выражение «по-
знание зависит от опыта» обозначает то же самое, что следующее: неко-
торое познание определено по своим свойствам объектом внешнего мира.
А это значит, что объект как внешний предмет стал причиной восприятия
внутри субъекта. Стало быть, интроекция делает «находящееся передо
мной» в «находящееся во мне».
Исключение интроекции, которое Авенариус рассматривал как суще-
ственное определение эмпириокритицизма, позволило вскрыть принципи-
альную сопринадлежность субъекта и объекта в опыте. Эту сопринадлеж-
ность он и именует принципиальной эмпириокритической координацией, в
которой «Я» обозначается как центральный член, а комплекс элементов
«среды» — противочлен. В полном, целостном опыте, получаемом посред-
ством принципиальной координации, противочлен не мыслим без цен-
трального члена, и наоборот. Так как между комплексом элементов «среды»
56 Под интроекцией психология понимает вкладывание «видимого» в человека.
57 Авенариус Р. О предмете психологии. Изд. 2-е., стереотипное, М.: URSS, 2003. С. 21.
543
(т. е. «телесными вещами») и «Я» («нетелесными мыслями») нет абсолют-
ного различия в метафизическом смысле, то Авенариус стирает всякую
грань между «физическим» и «психическим». С элиминацией этой грани
философу удается преодолеть разделение мира на «внутреннее» и «внеш-
нее» бытие, а тем самым и так называемый «параллелизм физического и
психического» и достичь естественного понятия о мире. Стало быть, «пол-
ный опыт» Авенариуса исключает дуализм физического и психического, а
именно допущение «психического» как особой сущности. Философ допус-
кает его лишь в качестве способа рассмотрения «опытов» с особой точки
зрения, психологических фактов, состояний, законов.
Таким образом, именно посредством и благодаря принципиальной эм-
пириокритической координации Авенариусу удается дать естественное
человеческое понятие о мире, которое он принимает за «чистое универ-
сальное понятие»58. В основу этого понятия положена гипотеза: «сочело-
веки — существа как я»59.
Подводя общей итог реконструкции философского учения Маха и
Авенариуса можно сказать, что позитивистская доктрина в махизме была
осуществлена более радикально. Сами махисты утверждали, что они в го-
раздо большей степени, чем их предшественники, «очистят» опыт от «ме-
тафизического хлама». Если позитивисты первого поколения нападали
лишь на философию, то махисты ополчились и на науку, выискивая в ней
«метафизику». Фактически круг позитивной философии в рамках эмпи-
риокритицизма сузился до предела: за бортом науки оказалась не только
метафизика, но и практически вся наука, за исключением физиологии и
психологии. «Прежде, — подчеркивал Авенариус, — философия падала с
падением своей основной онтологической и гносеологической точки зре-
ния, новая философия ищет более надежной точки опоры. Большая часть
ее — естествознание и психология. Она лишь продолжает работу отдель-
ных наук»60.
Авенариус и Мах начали с критики материализма, ссылаясь на необ-
ходимость защитить интересы науки, но закончили сведением задач науки
к описанию порядка и последовательности ощущений, наука должна опи-
сывать ощущения в соответствии с принципом «экономии мышления».
Именно в этом описании феноменов махизм усматривал суть разработан-
ного ими эмпириокритического метода, который Авенариус определили
следующим образом: «Мы можем достигнуть прочного и удовлетвори-
тельного представления о мире, только в том случае, если будем смотреть
на вещи самым простым образом, забыв все теории, предположения, ги-
потезы и т. п. Мы должны описывать факты, как мы воспринимаем их,
11.4. Сциентистская традиция
58 Авенариус Р. Человеческое понятие о мире. Изд. 2-е. М.: Издательство ЛКИ/URSS,
2008. С. 73. Подробнее о принципиальной координации см.: Авенариус Р. О предмете психо-
логии. Изд. 2-е., стереотипное. М.: URSS, 2003.
59 Авенариус Р. О предмете психологии. С. 67.
60 Авенариус Р. Критика чистого опыта. (Изд. 2-е исправленное). М.: Издательство ЛКИ/URSS,
2008. С. 4.
544 и связь этих фактов между собою, каковою мы находим ее... описание
фактов наиболее точное, полное и последовательное — вот задача по-
« знающего»6' (курсив мой. — И. Ш.).
•е
S 11.4.1.3. Философия неопозитивизма
Спустя шесть лет после смерти Э. Маха в 1916 г. на руководство кафед-
g рой философии индуктивных наук Венского университета по инициативе
| Ханса Гана (1879—1934), видного математика Венского университета, «пря-
§ мого основателя Венского кружка» (по словам Ф. Франка) был приглашен
g из Кильского университета Мориц Шлик (1882-1936). Физик по образова-
® нию, достойный последователь Э. Маха в Венском университете, Шлик по-
s ставил перед собой задачу развивать позитивистские усилия своего учителя.
В память о последнем по инициативе М. Шлика было создано в 1929 г.
(3 «Общество Эрнста Маха», основной целью которого было «развивать и
распространять естественно-научное мировоззрение на основе чтения курса
g лекций, докладов, дискуссий, проведения экскурсий по музею61 62 и издания
специально-научной литературы»63. Кроме того, в 1922 г. М. Шлик органи-
зовал еженедельный философский семинар, на который приглашались как
студенты-философы, так и преподаватели: философы, математики, физики,
социологи. На базе этого семинара со временем возник знаменитый Вен-
ский кружок64, который стал во главе антиметафизического движения в
Центральной Европе и рассматривался, по словам Ф. Франка, «как ударный
отряд антиметафизического и мыслящего последовательно научно-иссле-
довательского направления»65. В тесном контакте с деятелями этого кружка
находились Людвиг Витгенштейн (1889-1951) и Карл Раймунд Поппер
(1902-1994): первый поддерживал близкие отношения с М. Шликом и
Фридрихом. Вайсманом (1896-1959), второй общался в основном с Рудоль-
фом Карнапом (1891-1970) и Гербертом Фейглем (1902-1988).
Как бы не был неоднороден современный позитивизм, позитивизм Милля
и Маха, их объединяет одно — стремление оставаться на эмпирической
61 Авенариус Р. Критика чистого опыта. (Изд. 2-е исправленное). М.: Издательство ЛКИ/URSS,
2008. С. 5.
62 В память о выдающемся ученом и представителе народного образования в Венском
университете был создан музей Эрнста Маха.
63 Der Pionier. 3jg. Dez., 1928. № 12.
64 Это название кружка принадлежит Отто Нейрату, исполнявшему обязанности секрета-
ря комитета кружка и директора музея. Организационное оформление Венского кружка про-,
изошло в 1928 г. Первым его руководителем был Мориц Шлик, а после его убийства в 1936 г.
помешавшимся на религиозной почве студентом его преемником стал Фридрих Вайсман, ко-
торый стоял во главе кружка до его окончательного распада в 1938 г., когда с захватом наци-
стской Германией Австрии многие деятели Венского кружка были вынуждены эмигрировать,
в основном, в Великобританию и США. В дальнейшем эти страны стали центрами неопози-
тивистского движения: в Великобритании — Кембриджская школа аналитиков, в США —
философия логического эмпиризма. Подробнее об истории и деятельности Венского кружка
см,: Крафт В. Венский кружок. Возникновение неопозитивизма. М.: Идея-Пресс, 2003.
65 Франк Ф. Вступительное слово И Философия и естествознание. Журнал «Erkenntnis»
Т. II. Избранное. М.: Идея-Пресс, 2010. С. 571.
545
почве и проводить «антиметафизическую» идею. О приверженности Вен-
ского кружка к позитивизму открыто заявил его основатель и руководи-
тель Мориц Шлик: «Если хотят считать позитивистским всякое воззрение,
отвергающее возможность метафизики, то против этого — как против оп-
ределения — трудно возражать, и в этом смысле я считаю себя самым
строгим позитивистом». Антифилософский дух Венского кружка лако-
нично выразил Отто Нейрат (1882-1945) — инициатор создания Обще-
ства Эрнста Маха — в провозглашенном им лозунге: «Наука без философии!
Освобождение от давления метафизики!»66 67
В рамках неопозитивизма борьбе с метафизикой еще более усиливает-
ся. Если позитивисты первого поколения (Конт, Спенсер) считали все тра-
диционные метафизические проблемы неразрешимыми в силу слабости и
ограниченности человеческого разума, а махисты полагали, что основная
философская альтернатива снимается и разрешается учением о «нейтраль-
ных» элементах мира, то неопозитивисты поступили более радикально:
они заявили, что традиционные проблемы метафизики — это мнимые про-
блемы (псевдопроблемы), которые следует не решать, а отбрасывать как
лишенные научного смысла. Эта генеральная установка на искоренение
метафизики из научного мышления и сведение философии к философии
языка, точнее, к логике языка, логическому его анализу и понимание фи-
лософских проблем как проблем языка была сформулирована еще в 1918 г.
«дедушкой» неопозитивизма — Бертраном Расселом (1872-1970), кото-
рый писал в своей «Философии логического атомизма»: «Я думаю, что
практически вся традиционная метафизика наполнена! ошибками, обу-
словленными плохой грамматикой, и что почти все традиционные про-
блемы метафизики и ее традиционные результаты... обусловлены неспо-
собностью провести определенные виды различий в том, что мы называем
философской грамматикой...»68 69. Еще более определенно! Б. Рассел выра-
зил свою философскую позицию спустя шесть лет в работе «Логический
атомизм»: «Я придерживаюсь того, что логика фундаментальна для фи-
лософии, и что школы характеризуются скорее своей логикой, а не своей
метафизикой. Моя собственная логика является атомистичной... Поэтому
я предпочитаю описывать свою философию как „логический атомизм"» .
Ту же самую мысль пытается утвердить в сознании читателей и духовный
отец неопозитивизма — ранний Людвиг Витгенштейн (1889-1951), когда
он, формулируя цели и смысл своего знаменитого «Логико-философского
трактата», пишет в его «Предисловии...»: «В книге обсуждаются фило-
софские проблемы и показано, как я надеюсь, чтб постановка этих проблем
зиждется на непонимании логики нашего язы/ка, Смысл книги в целом
можно сформулировать так: то, что вообще Может быть сказано, может
11.4. Сциентистская традиция
66 ШликМ. Позитивизм и реализм И Журнал «Erkentnis» («Познание»). С. 284.
67 Хроника. Общество Эрнста Маха. Вена 1931. И Философия и естествознание. Журнал
«Erkenntnis» Т. II. Избранное. М.: Идея-Пресс, 2010. С. 21 Б.
6? Рассел Б. Философия логического атомизма. Томск: Изд-во «Водолей», 1999. С. 96.
69 Рассел Б. Логический атомизм И Рассел Б. Философ ня логического атомизма. С. 146.
Глава 11. Современная западная философия
546 быть сказано ясно, о том же, что сказать невозможно, следует молчать.
Итак, замысел книги — провести границу мышления, или, скорее, не мыш-
ления, а выражения мысли... Такая граница... может быть проведена только
в языке, а то, что лежит за ней, оказывается просто бессмыслицей» .
Исключив метафизику из философской области и науки, философии, по
словам Рудольфа Карнапа (1891—1970), «остается работа по проясне-
нию понятий, уточнению методов, обоснованию выдвинутых положений»70 71.
И далее: «Задача философии может заключаться лишь в одном: с помо-
щью логического анализа прояснять понятия и предложения науки»72.
Стало быть, основным методом философствования оказывается логика,
понимаемая в самом широком смысле как чистая (формальная) логика и
логика прикладная, или теория познания. На место метафизической игры
с понятиями предлагается строго научный метод философствования, како-
вой представляется логика. С помощью ее стрргих методов логический
позитивизм намеревался осуществить радикальную чистку науки.
Отныне круг проблем философии очерчен предельно ясно — научный
анализ языка, точнее, логический, который показывает, что каждое научное
высказывание осмысленно и «вскрывает многие проблемы философии как
метафизические псевдопроблемы»73. В ходе этого анализа свободный от ме-
тафизики позитивизм исследует логическую структуру научного языка, тож-
дественную логической структуре мира. А исследовать логическую структуру
научного знания значит исследовать, как его понятия и высказывания логи-
чески связаны друг с другом, как одни понятия включаются в другие, как
одни высказывания можно вывести из других и т. п. А поскольку в опытный
базис науки включается обыденное, повседневное знание, постольку логика
науки совпадает 6 логическим анализом знания вообще.
Как известно, знание выражается в языковых формах. Именно благо-
даря этим форм/ам фиксируется и объективируется содержание знания, а
также оно может передаваться. Стало быть, язык образует, так сказать, те-
лесную оболочку знания. Оно может быть построено только с его помо-
щью. Поэтому логический анализ научного знания должен быть обращен
на его языковые формы. «Если исследование фактов, — подчеркивает
Виктор Крафт (1880-1975), — т. е. того, что представлено в языке, при-
надлежит конкретным наукам, то логический ^анализ обращает внимание
на то, как представлены факты посредством понятий и высказываний язы-
ка. Собственную область логики науки образует анализ языка»74.
Таким образом, оказывается, что только через язык становится воз-
можной связь человека с миром, или, иначе говоря, общие представления
70 Витгенштейн Л. Логико-фиуюсофский трактат И Витгенштейн Л. Философские рабо-
ты. Ч. 1. М.: «Гнозис», 1994. С. 3. \
71 Карнап Р Логическое построение мира И Журнал «Erkenntnis» («Познание»). Избран-
ное. М.: Издательский дом «Территория будущего», Идея-Пресс, 2006. С. 77.
72 Карнап Р Старая и новая логика И Там же. С. 118.
73 Нейрат О. Радикальный физикализм и «реальный мир» И Философия и естествозна-
ние. Журнал «Erkenntnis» Т. II. Избранное. М.: Идея-Пресс, 2010.
74 Крафт В. Венский >фужок. Возникновение неопозитивизма. С. 62-63.
11.4. Сциентистская традиция
человека о мире задаются языком, его структурой. Именно эту мысль имел в 547
виду ранний Витгенштейн, отмечая, что «границы моего языка означают
границы моего мира»75. И далее: «Логика заполняет мир; границы мира суть
и ее границы»76. Логическую форму действительности показывают предло-
жения на основе содержащихся в них фактов, которые Витгенштейн именует
атомарными фактами. Совокупность последних и образует мир.
Следовательно, традиционную для неопозитивизма проблему демарка-
ции (проблему разграничения осмысленных высказываний от бессмыслен-
ных, читай научных от метафизических) Витгенштейн разрешает принци-
пом выразимости в языке: то, что выразимо в языке — осмысленно; то,
что не выразимо — бессмысленно. А быть выраженным в языке означает
быть показанным. Поскольку же всё действительно философское не может
быть показано, то о нем нельзя говорить, о нем следует молчать. Таким пу-
тем ранний Витгенштейн искореняет из философии традиционную мета-
физику. На долю философии остается «логическое прояснение мыслей»77,
она оказывается по сути своеобразной терапией языка, деятельностью по
анализу языка, но не теорией. «Философия, — замечает Витгенштейн, —
не учение, а деятельность»78.
Эти фундаментальные идеи раннего Витгенштейна и были взяты на
вооружение деятелями Венского кружка, став отправным логическим и
историческим пунктом их исследований. О строгой приверженности ло-
гических позитивистов духу и идеям логического атомизма поспешил зая-
вить в своем выступлении на VII Международном философском конгрессе
в Оксфорде (1930 г.) основатель и руководитель Венского кружка Мориц
Шлик: «Философия — это не наука. Философия — это духовная деятель-
ность, проясняющая идеи (мысли)»79. Ту же самую мысль он проводил и в
своей программной работе: «Поворот, происходящий сегодня (в филосо-
фии. — И. Ш.)9 характеризуется тем, что мы видим в философии не сис-
тему познаваний, но систему действий; философия — такая деятельность,
которая позволяет обнаруживать или определять значение предложений.
С помощью философии предложения объясняются, с помощью науки они
верифицируются. Наука занимается истинностью предложений, а фило-
софия — тем, что они на самом деле означают. Содержание, душа и дух
науки состоят, естественно, в том, что именно в действительности озна-
чают ее предложения; философская деятельность по наделению смыслом
есть, таким образом, альфа и омега всего научного знания»80.
Значение предложения определяется методом его верификации. При этом
речь не идет о его фактической верифицируемое™, а лишь о возможной,
75 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. Аф. 5.6. С. 56.
76 Там же. Аф. 5.61. С. 56.
77 Витгенштейн Л. Указ, соч., аф. 4.112. С. 24.
78 Там же.
79 VII Международный философский конгресс в Оксфорде (1-5 сентября 1930). Обзор //
Философия и естествознание. Журнал «Erkenntnis» («Познание»). М.: Идея-Пресс, 2010. С. 57.
80 ШликМ. Поворот в философии И Аналитическая философия. Избранные тексты. М.: Изд-во
Московского ун-та, 1993.
Глава 11. Современная западная философия
548 принципиальной верифицируемое™. Фактическая верификация требуется
для установления истинности высказываний, но не для его смысла.
Относительно возможностей верификации логический позитивизм
предлагает проводить различие между эмпирической и логической верифи-
цируемостью. Верификация эмпирически возможна в том случае, если ее
условия не противоречат законам природы. Верификация логически воз-
можна, если строение предложения не противоречит логическим прави-
лам, если оно не противоречит правилам употребления входящих в него
слов. Для смысла предложения важна только его логическая, а не эмпири-
ческая, верифицируемость.
Логическая верифицируемость касается описательного содержания вы-
сказываний и правильности определений входящих в них основных поня-
тий. Определения же опираются в конечном итоге на указание обозначаемого.
Указывать можно только на то, что дано непосредственно, что воспринима-
ется. Стало быть, возможный смысл высказывания связан с опытом, он не
может выходить за пределы опыта. Верифицировать можно лишь высказы-
вания об опытных фактах. «Чего нельзя свести к опыту, — замечает в этой
связи В. Крафт, — для того вообще нельзя задать смысла»81.
Это — принципиально важная мысль, поскольку она дает ясный кри-
терий отграничения научного знания от метафизики, высказывания которой
эмпирически неверифицируемы, а стало быть, они бессмысленны. Таким
образом, научные и метафизические предложения четко отличаются друг
от друга как осмысленные и бессмысленные.
Итак, в отличие от своих духовных учителей — Рассела и Витген-
штейна, которые оставляли хоть какую-то лазейку для метафизики в сфере
языка, логические позитивисты обрушились на всякую метафизику вооб-
ще. Так, Р. Карнап, один из ведущих, наряду с М. Шликом, теоретиков
Венского кружка, утверждал, что «в области метафизики... логический
анализ приводит к негативному выводу, который состоит в том, что мни-
мые предложения этой области являются полностью бессмысленными.
Тем самым достигается радикальное преодоление метафизики, которое с
более ранних антиметафизических позиций было еще невозможным...
Мы утверждаем, что мнимые предложения метафизики путем логического
анализа языка разоблачаются как псевдопредложения»82. К этому выводу о
бессмысленности высказываний метафизики логический позитивизм при-
ходит в силу невозможности их верификации: «каждое высказывание име-
ет смысл только тогда, когда его можно верифицировать, оно говорит
только то, что можно верифицировать, и ничего сверх этого»83.
Взгляд на философию с этой точки зрения дает новое, более точ-
ное определение философии как науки. С вопросами об объектах филосо-
фия не может иметь дела, поскольку ими занимаются конкретные науки,
81 Крафт В. Венский кружок... С. 67.
82 Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка // Аналитическая фи-
лософия: становление и развитие (антология). М.: «Прогресс-Традиция», 1998. С. 69-70.
83 ШликМ. Позитивизм и реализм //Журнал «Erkentnis» («Познание»). С. 291.
549
а собственной области у метафизики, выходящей за пределы опыта, нет.
Поэтому вопросы, которыми занимается философия, могут быть только
логическими вопросами, а именно вопросами логического анализа науки.
Стало быть, философия, по сути, превращается в логику, предложения ко-
торой ничего не говорят о мире.
Как уже отмечалось выше, в качестве критерия демаркации псевдо-
предложений от истинных предложений, научности от не-научности и эф-
фективного средства изгнания метафизики из философии у логических
позитивистов выступает принцип верификации , в соответствии с кото-
рым истинность или ложность предложения определяется на основе его
проверки через опыт. Последний понимается ими как факты-переживания
или факты-воображения, которыми нагружены так называемые «прото-
кольные предложения». Именно они и образуют базис познания и крите-
рий истинности. Эти базисные высказывания считаются достоверными
как раз потому, что согласуются со всеми высказываниями о чувственных
впечатлениях.
Превосходство своей методологической установки логические позити-
висты усматривают в том, что она позволяет, по словам Шлика, «искать ба-
зис познания, выявляя не первичные факты, а первичные предложения»*5,
или, как еще их именуют логические позитивисты, базисные предложения.
В согласованности последних и заключена истина.
Следует заметить, что понимание верификации предложений как со-
отнесение высказываний с «чувственно данным» было характерно только
на начальной стадии деятельности Венского кружка. Эта позиция вполне
вписывается в корреспондентскую теорию истины. В дальнейшем
Р. Карнап и О. Нейрат отвергли эту традиционную концепцию Венского
кружка, полагая, что верификация любого научного предложения всегда
состоит в сравнении этого предложения с другими предложениями. Такая
точка зрения соответствует когерентной теории истины.
Как видим, в методологическом плане логический позитивизм полностью
укладывается в классическую фундаменталистскую, в частности, эмпириче-
скую традицию, ориентированную на поиск достаточных оснований в пре-
делах человеческого опыта. Таким базисом познания выступают у логиче-
ских позитивистов «протокольные предложения». «Проблема „протокольных
предложений44, их структуры и функций есть, — по словам Шлика, — но-
вейшая форма, в которой философия, или скорее решительный эмпирицизм
наших дней облекает поиски последнего основания познания»84 85 86.
Принятие в качестве базиса познания «протокольных предложений»
оказалось в руках логических позитивистов эффективным средством по
искоренению метафизики, поскольку, по их мнению, «предложение означает
11.4. Сциентистская традиция
84 В рамках неопозитивизма авторство этого принципа обычно приписывается Л. Вит-
генштейну, однако впервые формулировка принципа верификации дана Фр. Вайсманом в статье
«О правдоподобии», опубликованной в первом номере журнала «Erkenntnis» за 1930/1931 гг.
85 ШликМ. О фундаменте познания //Аналитическая философия... С. 36.
86 Там же. С. 34.
550
лишь то, что в нем верифицировано... предложение, если оно вообще о
чем-либо говорит, говорит лишь об эмпирических фактах. О чем-либо ле-
жащем принципиально по ту сторону опытного нельзя ни сказать, ни
мыслить, ни спросить»87. А так как метафизика ставит себе задачу «найти
и представить знание, которое недоступно эмпирической науке»88, то все
метафизические предложения оказываются бессмысленными. Именно та-
кой вывод делает видный деятель Венского кружка Фридрих Вайсман
(1896—1959), когда пишет: «Высказывания метафизиков не верифицируе-
мы, а значит бессмысленны... вопросы метафизиков — это фиктивные
вопросы»89.
Однако тот приговор, который логический анализ выносит метафизи-
ке, оказался настолько суровым, что под мощью его пресса пала не только
метафизики, но и наука в целом. Карнап заблуждался, полагая, что его
приговор метафизике относится лишь к спекулятивной метафизике, фило-
софии ценностей и таким метафизическим направлениям, как реализм,
феноменализм и позитивизм в старом смысле. На деле строгое следование
принципу верификации выносит приговор и самой науке, поскольку кос-
тяк ее как раз и составляют общие положения, которые никак не могут
быть верифицированы, т. е. сведены к «показанности в данном». Невери-
фицируемость научных положений, иначе говоря, несводимость их к эм-
пирическим фактам, оказалась тем подводным камнем, о который разби-
лась вся доктрина логического анализа. Положение не могло спасти даже
предложение «ослабить» строгую верификацию и заменить ее верифици-
руемостью: предложение отвечает критерию истинности не только при
актуально осуществляемой проверке, но и при условии ее принципиаль-
ной возможности.
Таким образом, принцип верификации, который изначально задумы-
вался как решающее средство искоренения метафизики из науки, на деле
оказался для логического позитивизма орудием самоубийства, разбившим
надежды и мечтания деятелей Венского кружка послужить делу науки.
Все попытки спасти положение дел, выйти из тупика, в который сами же
загнали себя логические позитивисты, не увенчались успехом. Спасение
пришло извне в лице Карла Раймунда Поппера, который предложил в сво-
ей работе «Logik der Forschung» (1934) дополнить принцип верифицируе-
мое™ принципом фальсификации, суть которого заключалась в поиске та-
ких эмпирических фактов, которые противоречат общим предложениям
(гипотезам). Отсутствие подобного рода фактов, по Попперу, свидетельст-
вует не об истинности данной гипотезы, оно лишь «подкрепляет» ее, сти-
мулируя тем самым дальнейший поиск новых опровергающих фактов.
Этот, предложенный Поппером, путь процесса познания (путь метода проб
и ошибок) оказался поворотным в развитии позитивистской традиции: он
87 Карнап Р, Преодоление метафизики... С. 84.
88 Там же.
89 Хроника. Общество Эрнста Маха. Вена 1931.// Философия и естествознание. Журнал
«Erkenntnis» Т. II. Избранное. М.: Идея-Пресс, 2010. С. 216.
11.4. Сциентистская традиция
уже не укладывался в ее прокрустово ложе и знаменовал собой рождение 551
нового способа философствования в рамках сциентистской традиции —
критицизма.
Но прежде чем перейдем к рассмотрению доктрины К. Поппера, обра-
тимся еще ко второму и третьему этапу в развитии философии неопозити-
визма. Представленная Львовско-Варшавской школой философия семан-
тического анализа, как и ее предшественник — логический позитивизм,
ориентирована на решение сквозной проблемы неопозитивизма — про-
блемы демаркации, решение которой ориентировано на поиск критерия
истинности. Убедившись в бесплодности чисто формального анализа языко-
вых форм вообще, языка науки в частности, Альфред Тарский (1901-1983),
как основной теоретик семантического анализа, поставил перед собой за-
дачу изучения значений познавательных форм — понятий, суждений, зна-
чений, знаков, символов. Это неизбежно привело его к постановке во всей
ее полноте и значимости проблемы истинности, ставшей доминирующей в
работах философов-семантиков. Предметом семантического анализа вы-
ступает так называемая семантическая система, под которой понимается
совокупность знаков, терминов, правил их образования, обозначения, ис-
тинности, позволяющей ее интерпретировать как отображение некоторой
содержательной теории. Последнее и определяет значение (смысл) систе-
мы. В рамках семантической системы определяется смысл и значение всех
ее выражений, смысл обозначений и знаков, а также истинность как соот-
ветствие предложений семантической системы некоторому «положению
вещей» изображаемой системой области.
Семантическое определение истины А. Тарский формулирует так:
«Истинное высказывание — это то, которое говорит, что дело обстоит так-
то и так-то, и дело обстоит именно так»90. Такое определение фактически
совпадает с классическим определением истины, данным в свое время
Аристотелем и именуемым сегодня корреспондентской теорией истины,
согласно которой истина есть соответствие мыслей реальным вещам. Од-
нако Тарский в своей концепции истины акцент делает не на содержатель-
ную сторону этого соответствия, а на формальную сторону истолкования
самого процесса установления истины. Так, он писал, что «при построе-
нии дедуктивной теории мы пренебрегаем смыслом аксиом и принимаем
во внимание только их форму»91. Подобная трактовка истины, по сути,
превращает «фактическую истину» как согласование суждений с фактами
или внешними референтами в «логическую истину» как согласование ме-
жду суждениями в соответствии с теми или иными законами и правилами
логики. В таком случае можно поставить под сомнение правомерность ис-
пользования понятий «истинно» или «ложно» в рамках семантического
определения истины: эти понятия действительно неприложимы ни к назва-
ниям предложений, ни к самим фактам. Факты не истинны и не ложны, они
существуют, либо их нет. Названия предложений не истинны и не ложны,
90 Tarski A. Der Wahrheitsbegriff in den formalisierten Sprachen H Studia Philosophia, 1936. № 1.
91 Тарский А. Введение в логику и методологию дедуктивных наук. М., 1948. С. 177.
Глава 11. Современная западная философия
552 так как они либо даны (и в этом смысле соответствуют) предложениям
предметного языка, либо им не даны. Бессмысленность понятий «истин-
ность» и «ложность» фактически ставит под сомнение правомерность всей
семантической теории истины. Далее, положение дел усугубилось и тем
фактом, что вскоре семантическое определение истины стало рассматривать-
ся некоторыми позитивистами, в частности Альфредом Айером (1910-1989),
как определение истины вообще, т. е. как определение, имеющее философ-
ское значение. В действительности же оно само по себе не несет в себе не-
посредственного философского смысла. Оно приобретает различный фи-
лософский характер в зависимости от того, с каким философским понятием
истины оно связывается. Эти трудности, с которыми столкнулась семанти-
ческая теория истины, поставили под сомнение правильность избранного
философами-семантиками пути решения проблемы демаркации. Даже
предложенная в этой связи Р. Карнапом теория «языковых каркасов», кото-
рая была призвана обосновать правомерность высказываний, имеющих
своим предметом абстрактные объекты (числа, суждения), не смогла прив-
нести жизненную силу в семантическую философию. Однако поставлен-
ная в этой теории проблема абстрактных объектов оказалась решающей
для дальнейшей эволюции неопозитивизма и его перехода на новую ста-
дию — стадию лингвистического анализа.
Основателем философии лингвистического анализа считается поздний
Л. Витгенштейн, перу которого принадлежит посмертно изданный труд
«Философские исследования» (1953). Основной пафос и содержание этой
работы свидетельствуют о существенном изменении философских взгля-
дов автора знаменитого «Логико-философского трактата». Как уже от-
мечалось, конечным результатом данного труда явился вывод раннего
Витгенштейна о бессмысленности каких-либо философских суждений, что
собственно предрешило судьбу не только философии, но и самого Вит-
генштейна как философа. Поскольку философия «дает понять то, что не
может быть сказано, ясно представляя то, что может быть сказано»92 93, а «о
93
том же, что сказать невозможно, следует молчать» , то, следуя этому сво-
ему императиву, Витгенштейн-философ надолго «замолкает», вплоть до
1928 г. После издания «Логико-философского трактата» он отошел в ка-
кой-то мере от непосредственных занятий философией, посвятив себя
различным формам деятельности. Восхищаясь моральными проповедями
Л. Толстого и духовными прозрениями Ф. Достоевского, Витгенштейн
удаляется в деревенскую глушь Нижней Австрии, где с 1920 по 1926 гг. ра-
ботает в качестве школьного учителя. Этот период в жизни Витгенштейна
представляет для исследователей большой интерес, поскольку, как свиде-
тельствуют биографы, в эти годы австрийский мыслитель был погружен не
только в этику и практическую философию, но и развивал и пересматривал
наиболее важные аспекты своей философии. Поэтому, по-видимому,
заблуждаются те, кто думает, что Витгенштейн в это время окончательно
92 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат... С. 25, аф. 4.115.
93 Там же. С. 3.
553
забросил философию и вернулся к ней неожиданно, прослушав лекции
датского математика Л. Э. Дж. Брауэра в 1928 г. Его школьный опыт не
был простым слепым следованием школьной программе. Как воспитатель
Витгенштейн предлагал нечто новое, свое, и это не могло не сказаться на
его философии. И, наверное, даже его работа в качестве помощника са-
довника и пожарного не прошли даром для него как философа.
Провал учительской карьеры Витгенштейна послужил началом его
душевного кризиса. Лишь в январе 1929 г. он возвращается в Кембридж и
принимает окончательное решение вернуться к занятиям философией.
Философская позиция позднего Витгенштейна существенно отличается от
его прежней позиции, изложенной в «Трактате...». Критически оценив
свою первую работу, указав на ее «грубые ошибки»94, в частности отверг-
нув свой логический атомизм, Витгенштейн утверждает, что «бессмыс-
ленно говорить о полном соответствии между простыми составляющими
языка и простыми составляющими реальности... Он доказывает, что про-
стота не есть какая-то чистая субстанция, но что она обусловлена контек-
стом»95. Если атомарные предложения не отражают, словно в зеркале, мир,
то тогда мир вообще не отражается в языке. Следовательно, значение
предложения (слова) отныне не может определяться обозначаемым объек-
том, а зависит лишь от контекста, в котором оно используется. А это зна-
чит, что объективный реализм «Трактата» сменяется изощренным ан-
тропоцентрическим релятивизмом, некой разновидностью сравнительной
антропологии лингвистических систем, значение которых обусловливает-
ся их употреблением. В этом собственно состоит точка зрения позднего
Витгенштейна на язык.
Как видим, неизменной во взглядах позднего Витгенштейна осталась
проблема выразимости в языке. Однако теперь она решается совершенно
иначе. Если для автора «Трактата» быть выраженным в языке значило
быть показанным (указанным), то для автора «Философских исследова-
ний» — быть употребленным каким-то образом в языке. «Значение слова
есть его употребление в языке» — таков основной тезис позднего Вит-
генштейна. Но поскольку способов употребления слов в языке может быть
сколь угодно и ни один из них не является привилегированным в опре-
делении значения слов, а всё зависит от контекста, в котором последние
употребляются, то оказывается, что слова — это инструменты, которыми
пользуются для той или иной цели. Витгенштейн сравнивает употреб-
ление слов с игрой, когда одни и те же предметы могут использовать-
ся по-разному в различных играх, «...весь процесс употребления слов
11.4. Сциентистская традиция
94 Послушаем, что говорит по этому поводу сам Витгенштейн: «...вновь занявшись фи-
лософией шестнадцать лет назад (основной труд позднего Витгенштейна „Философские ис-
следования" был написан в 1945 г. — И. Ш.), я был вынужден признать, что моя первая книга
содержит серьезные ошибки». — Витгенштейн Л. Философские исследования И Витген-
штейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.: Гнозис, 1994. С. 78.
95 Бартли III Уильям У Витгенштейн И Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель.
М.: Прогресс, 1993. С. 247.
Глава 11. Современная западная философия
554 в языке, — пишет поздний Витгенштейн, — можно представить... в
качестве одной из... игр... Я буду называть эти игры „языковыми иг-
рами...'6»96 97
Таким образом, новая теория значения Витгенштейна требует решать
вопрос о значении, каким он предстает в жизненной конкретной ситуации,
не будучи связанным обязательно с каким-то ее философским решением.
Поэтому поздний Витгенштейн имеет дело с языком, которым люди поль-
зуются независимо от какой-либо философии, т. е. с обыденным языком.
Последний, по мнению позднего Витгенштейна, означает правильное сло-
воупотребление, потому что на этом языке говорят так, как все говорят.
Тогда на долю философа остается лишь описание разнообразных языко-
вых игр и тех «форм жизни», в которых они запечатлены.
Итак, в «Философских исследованиях» на смену идее о существовании
одного-единственного языка — языка науки — приходит представление о
том, что язык состоит из множества различных, взаимодействующих меж-
ду собой языковых игр со своими собственными грамматиками, или пра-
вилами употребления. Именно нарушение правил употребления слов,
смешивание различных языковых игр приводит к языковой путанице, а
тем самым и к философским проблемам. «В процессе разрешения фило-
софской проблемы, — читаем в „Лекциях...“ — выявляется некая путаница
в плане выражения... Философия — это своего рода попытка преодолеть
замешательство... Философские загадки несущественны для повседнев-
ной жизни. Это загадки языка»91. И далее: «...философия превращается
в простое ремесло... Что мы фактически делаем, это приводим в поря-
док наши понятия, вносим ясность в то, что может быть сказано о мире.
У нас в голове путаница относительно того, что может быть сказано,
и пытаемся прояснить эту путаницу. Эта деятельность по прояснению и
есть философия»98. /
Таким образом, философия оказывается своеобразной терапией языка,
призванной уберечь человека от языковой путаницы и «обнаружить те или
иные явные несуразицы и те шишки, которые набивает рассудок, наталки-
ваясь на границы языка»99 100. Как отмечал сам Витгенштейн, он как философ
хочет «показать мухе выход из мухоловки»'00, понимая под последней мни-
мые философские вопросы. «Философ лечит вопрос: как болезнь»101.
Таким путем поздний Витгенштейн искореняет из философии все
метафизические проблемы, сводя ее к определенной форме деятельно-
сти по «лечению» языка. И в целом понимание кембриджским мыслите-
лем философии можно определить как философию языка, а философские
96 Витгенштейн Л. Философские исследования... С. 83.
97 Витгенштейн Л. Лекции: Кембридж 1930-1932. По записям Дж. Кинга и Д. Ли // Люд-
виг Витгенштейн: человек и мыслитель... С. 276,273.
98 Там же. С. 290.
99 Витгенштейн Л. Философские исследования. С. 129 (аф. 119)
100 Там же. С. 186 (аф. 309).
101 Там же. С. 174 (аф. 255).
555
проблемы — как чисто языковые проблемы, которые исследуются им в
широком жизненно-культурном контексте. Тем самым философия поздне-
го Витгенштейна уже не укладывается в узкие логические рамки класси-
ческого неопозитивизма, она знаменовала собой радикальное изменение,
точнее, расширение проблемного поля философствования за счет проблем
жизненно-культурного и практического плана, что сближает философию
позднего Витгенштейна с наиболее влиятельными современными фило-
софскими направлениями, как экзитенциализм, философия жизни, фено-
менологическая философия и т. п.
И все-таки значимость и место Витгенштейна в современной культуре
определяется прежде всего его обращением к лингвистическому анализу
языка, в котором, как в фокусе, преломляется вся философская проблема-
тика. И хотя, как выразился М. Хайдеггер, «язык есть дом бытия», тем не
менее было бы совершенно неоправданно пытаться «втискивать» весь фи-
лософский ум с его вечным вопрошанием о смысле бытия в прокрустово
ложе философии языка. Отождествление философии с анализом языка
есть фактически ее ликвидация как теории, мировоззрения. Поэтому про-
ложенный Витгенштейном в философии лингвистический путь хотя и не
был совершенно бесперспективным, им, однако, не исчерпывается всё мно-
гообразие философской тематики. Об этом свидетельствует дальнейшая
судьба аналитической философской традиции. Не успев оформиться в це-
лостное философское течение, лингвистическая философия, как и вся фи-
лософия неопозитивизма, уже в конце 50-х нач. 60-х гг. отошла на задний
план, оказавшись не в состоянии дать ответы на насущные проблемы фи-
лософского знания. Западная философия и методология науки должна бы-
ла кардинально пересмотреть свою позицию по вопросу о роли и месте
философии в современном мире. Большую роль в этом деле сыграла фи-
лософия критического рационализма.
11.4.2. Философия критического рационализма
11.4.2.1. Философия критического рационализма К. Поппера
Спасти философию неопозитивизма от угрожавшей ей смертельной
опасности попытался Карл Раймунд Поппер (1902-1994), вошедший в исто-
рию современной европейской культуры как создатель философии критиче-
ского рационализма. Для понимания существа этой философии необходимо,
в первую очередь, как мйе представляется, решить вопрос об отношении
этой философии к позитивизму в целом и неопозитивизму в частности.
Следует сразу же заметить, что критический рационализм, если и имеет
какое-то отношение к позитивистской традиции, то лишь в том смысле, что
он исторически — но не логически! — вырастает из последней как свое-
образная критическая реакция на позитивизм, полностью противостоя ему
по всем основополагающим направлениям. По своей сути критический
рационализм есть антипозитивистская доктрина. Поэтому распространен-
ное в нашей литературе обозначение философии Поппера и его последо-
вателей как философии постпозитивизма представляется мне совершенно
11.4. Сциентистская традиция
Глава 11. Современная западная философия
556 несостоятельным. Оно просто вводит читателей в заблуждение, изначаль-
но задавая ему неверную установку на ее восприятие.
Сложившийся как в отечественной, так и в зарубежной философской ли-
тературе102 стереотип в оценке философского творчества К. Поппера как про-
должение позитивистской традиции является совершенно необоснованным и
несостоятельным. Правда, в последнее время в отечественных публикациях103
всё больше развенчивается миф о приверженности К. Поппера позитивизму.
Сам Поппер неоднократно в своих многочисленных публикациях и интер-
вью указывал на антипозитивистский дух своего философствования104.
Появлению мифа о Поппере-позитивисте содействовало, по его собст-
венному признанию, то обстоятельство, что первая его книга «Logik der
Forschung» (1934), которую он рассматривал как критику позитивизма, по
иронии судьбы была опубликована по настоянию М. Шлика и Ф. Франка
в издаваемой ими серии «Труды по научному мировоззрению» (Т. 9). В этой
серии публиковались программные работы логических позитивистов Вен-
ского кружка105. Следует заметить, что сами логические позитивисты счита-
ли Поппера «официальной оппозицией» (О. Нейрат), имея в виду хорошо
известную им его оппозицию позитивизму. Этим, по-видимому, объясняется
тот факт, почему его никогда не приглашали на заседания кружка, хотя, как
пишет Поппер, «я с удовольствием бы принял такое приглашение, не только
потому, что некоторые из членов кружка были моими друзьями, но и пото-
му, что я пользовался большим уважением среди других членов»106.
Что касается содержательной стороны обсуждаемого здесь вопроса,
то, как мне представляется, философия К. Поппера не только резко расхо-
дится со всей позитивистской традицией, но и прямо противостоит ей. Ра-
зумеется, существует историческая и логическая преемственность обсуж-
даемой Поппером проблематики, и это естественно, поскольку весь исто-
рико-философский процесс опирается на этой преемственности проблем.
Однако по характеру самой постановки и способа осмысления этих проблем
102 Среди многочисленных работ отметим прежде всего: Adorno Th. W., Albert Н. ...Der
Positivismusstreit in der deutschen Soziologie. Neuwied-Berlin, 1 Aufl., 1969; Logical Positivism.
Ed. A. Ayer, L., 1936; «Критический рационализм»: философия и политика. М.: Мысль, 1983;
Ойзерман Т. И. Критика «критического рационализма». М., 1988; и др.
103 См.: Никифоров А. Л. От формальной логики к теории науки. М.: Наука, 1983; Овчин-
ников Н. Ф. Карл Поппер — наш современник, философ XX века // Вопросы философии,
1992. № 8. С. 40-48; он же: Об интеллектуальной биографии Поппера // Вопросы филосо-
фии, 1995. № 12, С. 35-38; Садовский В. Н. О Карле Поппере и Россия. М.: URSS, 2002.
104 См.: Popper K.-R. Wie ich die Philosophie sehe // Popper K.-R. Auf der Suche nach einer
besseren Welt. Munchen, 1984. S. 193-211 (Русский пер.: Поппер Карл. Как я понимаю фило-
софию // Поппер Карл Р. Все люди философы: как я понимаю философию; Иммануил Кант —
философ Просвещения. (Изд. 4-е.) М.: Книжный дом «Либрокомл/URSS, 2009. С. 9-42.);
Popper K.-R. Gegen die grossen Worte I I Ibid. S. 99-113; Popper K.-R. Ausgangspunkte. Meine in-
teliektuelle Entwicklung. 3 Aufl., Hamburg, 1984. S. 120-124.
105 Cm.: Popper K.-R. Gegen die grossen Worte // Popper K.-R. Auf der Suche nach einer besse-
ren Welt... S. 107.
106 Popper K.-R. Wie ich die Philosophie sehe //Popper K-R. Auf der Suche nach einer besseren
Welt... S. 198. (Русский пер.: Поппер К. Как я понимаю философию И Поппер К. Все люди —
философы: как я понимаю философию; Иммануил Кант — философ Просвещения. С. 23-24.
11.4: Сциентистская традиция
между Поппером и позитивизмом проходит глубокая демаркационная ли- 557
ния, которая разводит их по разным полюсам.
Не затрагивая второстепенные моменты этого противостояния, я укажу
на то, что расхождение К. Поппера с позитивистской традицией просле-
живается в первую очередь по линии отношения к фундаментальной фи-
лософской проблеме, пронизывающей всю историю европейской филосо-
фии — проблеме обоснования знания.
Прежде всего, общая программа позитивизма, в частности, логического,
развивается в русле классической эмпирической традиции, принимающей
за единственный надежный источник знания чувственное восприятие, и
классического идеала рациональности, основание которого образует вера
в возможность строгого, абсолютного достоверного знания. Этот класси-
ческий метафизический миф о существовании достоверных (надежных)
оснований человеческого знания и лежит в основе так называемой фунда-
менталистской методологии, которой в целом следует также позитивист-
ская традиция на всех этапах развития.
Поппер же в этом отношении принадлежит к совершенно иной, прямо
противоположной, антифундаменталистской (критицистской) традиции,
стиль философствования которой определяется такими фундаментальны-
ми положениями, как идея погрешимости человеческого знания и выте-
кающие из нее принципы интеллектуальной ограниченности (сходный
с сократовским «я знаю, что я ничего не знаю»), интеллектуальной че-
стности (готовность видеть и осознавать свои ошибки), просветитель-
ства, рациональной дискуссии, являющиеся движущим фактором роста
человеческого знания.
Если логический позитивизм решает проблему обоснования знания,
опираясь на свой знаменитый принцип верификации, то Поппер в этом
отношении переосмысливает самую постановку данного вопроса. Он по-
лагает, что традиционная эпистемология, в том числе и позитивистская,
заблуждались, так как они смешивали вопрос об источнике знания с про-
блемой обоснования. Поппер убедительно показывает несостоятельность
традиционного рационализма и эмпиризма в решении вопроса об источ-
никах знания, ибо тот и другой исходили из ошибочного предположения,
что Истина очевидна. Декарт, как известно, основывал свое учение об оче-
видности истины на идее о правдивости бога.
Традиционный эмпиризм в своем поиске источника знания в конце
концов заходит в тупик, поскольку всякий опыт или ощущение, к которым
апеллируют эмпирики как к исходным основаниям, сами должны на чем-то
основываться, иначе говоря, нуждаются в обосновании. Тем самым путь
эмпиризма ведет к бесконечному регрессу.
«Но каковы же тогда источники нашего знания? — вопрошает Поппер. —
Ответ, я думаю, таков: имеется много источников знания, но ни один из
них необладает абсолютным авторитетом»107 Каковы бы ни были эти
' 107 Поппер К. Об источниках знания и невежества // Поппер К Предположения и опровер-
жения: Рост научного знания. М.: Изд-во «АСТ», 2004.0.48.
558
«источники», они приводят со временем нас к ошибкам. А это значит, что
сам вопрос об источниках нашего знания теряет всякий смысл. Поэтому
Поппер предлагает заменить этот вопрос другим: «Как найти и устра-
нить ошибку?»... правильный ответ... будет таким: «Посредством критики
теорий и Догадок других людей и если мы способны на это посредством
критики наших собственных теорий и догадок»... Этот ответ в кратком
виде выражает ту позицию, которую я предлагаю назвать «критическим
рационализмом» . Основной вывод, к которому приходит Поппер по
данному вопросу, гласит: не существует никаких исходных (или оконча-
тельных) источников знания. Принимаются каждый источник, каждое
предложение; и каждый источник и каждое предложение открыты для
w 109
критической проверки .
Таким образом, исходные методологическая и философская установки
Поппера прямо противостоят всей традиционной (классической) эпистемо-
логии: у него, как мы видели, таковой является критическая установка, то
есть установка на поиск ошибок, а у позитивистов всех мастей — установка
на обоснование, то есть установка на верификацию. И когда Поппер предло-
жил дополнить верификацию фальсификацией в качестве критерия демарка-
ции научного от ненаучного, то это была не просто дополнение одного прин-
ципа другим. На самом деле за этим стоял совершенно иной взгляд на при-
роду как научного знания, так и знания вообще: если позитивисты, которые в
целом следовали классической традиции, считали, что всякое знание — зна-
ние достоверное и совершенное и оно достигается путем аккумуляции вери-
фицируемых наблюдений, то критицизм Поппера исходит из погрешимости
знания: всякое знание — знание предположительное, несовершенное и не-
достоверное, из которого состоят все теории. Однако эта предрасположен-
ность знания к ошибкам, заблуждениям, это состояние «ученого незнания»
отнюдь не ведет с необходимостью к отказу от поиска истины и в целом к
гносеологическому пессимизму. Напротив, эта открытость и погрешимость
знания лишь предполагает, что «если мы признаем, что в области нашего
знания нет никаких авторитетов, то мы без опасений можем сохранить
мысль о том, что истина выше человеческого авторитета»108 109 110.
Позитивизм же в этом отношении вынужден жертвовать поиском истины
ради стремления к достоверности. Критический рационалист не знает, что
собой представляет реальность, что такое истина, но он знает, что следует
искать и то, и другое. В процессе поиска истины он всегда помнит, что, хотя
мы и знаем очень много, тем не менее ничего не знаем достоверно111.
108 Поппер К. Об источниках знания и невежества. С. 50—51. Сам Поппер считал это на-
звание не совсем удачным, поскольку в нем кроется опасность нового догматизма, против ко-
торого прежде всего направлена философия критического рационализма. Об этом см.: Ge-
sprach mit Karl Popper I I Theorie und Politik aus kritisch-rationaler Sicht. (hrsg. von G. Liihrs...)
Berlin; Bonn, 1978. S. 19.
109 Там же. С. 53.
110 Там же. С. 58.
111 См.: Liihrs G., Sarrazin Т, SpreerF., TitzelM. (hrsg.) Kritischer Rationalismus und Sozial-
demokratie. Bd. 1. Bonn, Bad Godesberg, 1975. S. 27.
11.4. Сциентистская традиция
Различная трактовка позитивистами и критическими рационалистами 559
природы знания обусловила их расхождение в понимании способов дости-
жения знания. Так, совершенное, достоверное знание, которое считалось
идеалом классической, в частности, позитивистской, методологической
традиции имело в своей основе индуктивистскую методологию. Применение
индуктивного метода рассматривалось даже в качестве критерия научно-
сти. Однако, как доказал Д. Юм112, чистый эмпиризм, из которого исходит
индуктивная методология, не может считаться достаточным (надежным)
основанием науки. Поэтому многие философы после Юма пытались ре-
шить проблему индукции, но все их попытки были безуспешны. Наконец,
в XX столетии удачное решение этой «пресловутой» проблемы было най-
дено К. Поппером.
Оно заключалось прежде всего в утверждении о принципиальной не-
возможности индукции. Его исходной точкой было положение о сущест-
вовании логической асимметрии между верификацией и фальсификацией,
которая возникает «из логической формы универсальных высказываний:
универсальные высказывания никогда не выводимы из сингулярных вы-
сказываний, но последние могут противоречить им»113. Другими словами:
если всеобщие высказывания не могут быть полностью верифицированы,
то их всё-таки можно опровергнуть. А это значит, что нет окончательной
верифицируемое™, но есть окончательная фальсифицируемость.
Поскольку общие высказывания нельзя полностью верифицировать,
то их достоверность определяется только числом проведенных проверок и
при этом не исключается возможность их опровержения новыми провер-
ками. Поэтому относительно общих высказываний нельзя сказать, что они
истинны. Может быть они и истинны, но об этом нельзя узнать. Однако
благодаря асимметрий между верифицируемостью и фальсифицируемо-
стью можно узнать, что они ложны, когда они опровергнуты. Поэтому от-
носительно общих высказываний можно говорить не об их истинности, а
только об их подтверждении.
Предложенную Поппером асимметрию между верифицируемостью и
фальсифицируемостью можно расценивать по сути как своеобразный ко-
перниканский переворот в современном методологическом сознании. Если
раньше полагали, что познание начинается с наблюдений и опыта, на ос-
нове которых затем в результате их обобщения формулируются гипотезы,
то теперь, согласно новой методологической установке, теории не возни-
кают из наших наблюдений и экспериментов, а лишь проверяются на них,
то есть критический рационализм не отказывается вовсе от наблюдений и
экспериментов, они просто играют роль проверок. Однако он отвергает
всякую возможность индуктивной методологии, ибо индуктивный про-
цесс фактически не осуществим, это миф.
112 В своем известном учении о причинности Юм показал, что сам факт регулярной повто-
ряемости событий в прошлом не может гарантировать их регулярную повторяемость в будущем.
Этим была поставлена под сомнение правомерность не только индукции как метода познания, но
и эмпиризма в целом, базирующегося на данной методологической установке.
113 Поппер К. Логика научного исследования. М.: Республика, 2004. С. 39.
Глава 11. Современная западная философия
560 Реальная история науки подтверждает точку зрения Поппера. Так, если
все возможные наблюдения должны согласовываться с теорией, тогда она
оказывается нефальсифицируемой, а потому непроверяемой и, следова-
тельно, ненаучной. Критерий верификации логических позитивистов ис-
ключал не только возможность метафизики, но и вообще естествознания.
Поппер же показал, что естественные науки берут свое историческое на-
чало в метафизических теориях — в религиозных, магических, мифологи-
ческих и мистических представлениях. «Многие наши научные теории, —
говорит Поппер, — возникли из непроверяемых донаучных теорий... Так,
следы истории ньютоновской теории ведут к Анаксимандру и Гесиоду.
Фактически большинство научных теорий возникло из мифов»114.
Общая картина науки, по мнению Поппера, выглядит так. Мы выбира-
ем интересующую нас проблему, затем предлагаем смелую теорию для ее
решения. После этого подвергаем критике эту теорию, то есть стремимся
ее опровергнуть. Если нам это удалось, пытаемся развить новую теорию,
которую вновь подвергаем критике и т. д. Всю методологию, по словам
Поппера можно обобщить следующим образом: выдвигаются смелые
предположения, которые контролируются строгой критикой и строгими
эмпирическими проверками. Критика, как и проверка, является всегда по-
пыткой опровержения. А наблюдения и эксперименты служат для проверки
теорий. Их можно также рассматривать как часть критической дискуссии
теорий115.
Таким образом, у критического рационализма и позитивистской тради-
ции совершенно разные методологические основания: первый утверждает
в качестве метода науки критику и является в целом рационалистической
теорией, вторая же — эмпирической. А если быть точнее, то критический
рационализм представляет собой не совсем чистый рационализм, ибо его
теоретико-познавательная точка зрения характеризуется нормативной ус-
тановкой на идеал научной интерсубьективности, интерсубъективной
проверяемости. В этом плане критический рационализм находится как бы
в поле напряжения между двумя крайними теоретико-познавательными
позициями: рационализмом и эмпиризмом (читай: позитивизмом), пыта-
ясь их синтезировать. Однако и тот и другой у Поппера не являются чис-
тыми, каковыми были классические формы рационализма и эмпиризма, их
правильнее было бы именовать критическими. «Мою собственную пози-
цию, — подчеркивал в этой связи Поппер, — можно описать как критиче-
ский рационализм и критический эмпиризм»116. Если позитивист полагает,
что мы знание получаем из опыта, то критический рационалист считает,
что свободное от теории знание фактов невозможно, поскольку все факты
«теоретически нагружены». Вслед за Кантом, Поппер считает, что «из-
вестный нам мир есть наша интерпретация наблюдаемых фактов в свете
114 Magee В. Kritischer Rationalismus. Eine Unterhaltung mit Karl Popper I I Kritischer Rationa-
lismus und Sozialdemokratie. Bd. 1.... S. 67-68.
115 Cm.: Ibid. S. 62-63.
116 Поппер К. Предположения и опровержения. С. 263.
561
изобретаемых нами теорий»117. Опыт понимается Поппером не как меха-
ническое накопление наблюдений, он — креативен, он является результатом
свободных, смелых и творческих интерпретаций, контролируемых суро-
вой критикой и строгими проверками118.
Большинство же позитивистов видят в критическом рационализме
теорию позитивистского толка. Их аргументация сводится к следующему
Во-первых, попперовское утверждение асимметрии верификации и фаль-
сификации (то есть фальсификация возможна, а верификация — нет) не-
правомерно, так как независимость теорий от базисных высказываний не
допускает полную верификацию, то же самое относится и к полной фаль-
сификации.
Во-вторых, критический рационализм по сути не отказывается от ин-
дуктивного метода, если он стремится к эмпирической проверке теорий.
Отсюда позитивисты делают вывод, что критический рационализм есть не
что: иное, как модификационная форма позитивизма.
Разумеется, расхождение между критическим рационализмом и пози-
тивистской традицией не исчерпывается только методологической сферой.
Оно обнаруживается и по другим параметрам. Назовем лишь некоторые
из них.
Антипозитивистская направленность критического рационализма наи-
более очевидна в плане их отношения к метафизике. Как известно, неопо-
зитивистская философия, как и вся позитивистская традиция, претендова-
ла на роль «упразднителя философии» и в этом смысле, как метко заметил
К. Хюбнер, она «страдает антифилософским „комплексом", испытывает
страх перед философией и недоверие к ней»119. Попперовская же антипо-
зитивистская программа включала в качестве основополагающего принципа
положение о «реабилитации» метафизики в противовес антиметафизиче-
скому требованию позитивизма.
Эта метафизическая направленность критического рационализма на-
шла свое выражение прежде всего в решении фундаментальной проблемы
философии науки — проблемы демаркации. Вопреки неопозитивистам,
которые пытались показать, что демаркация между наукой и метафизикой
совпадает с демаркацией между осмысленным и бессмысленным, Поппер
перемещает проблему демаркации в другую плоскость: между наукой и
метафизикой.
Он предложил использовать в качестве критерия демаркации — крите-
рий фальсифицируемости теоретической системы. «Согласно этому кри-
терию (критерию фальсифицируемости. — И. Ш.), — отмечает К. Поп-
пер,— высказывания или системы высказываний содержат информацию
об эмпирическом мире только в том случае, если они обладают способно-
стью прийти в столкновение с опытом, или, более точно, если их можно
систематически проверять, т. е. подвергнуть (в соответствий с некоторым
11.4. Сциентистская традиция
117 Поппер К. Предположения и опровержения. С. 321.
118 Там же. С. 323.
119 Хюбнер К. Критика научного разума. М., 1994. С. 136.
Глава 11. Современная западная философия
562 „методологическим решением") проверкам, результатом которых может
быть их опровержение»120.
Этот критерий демаркации с достаточной точностью отличает теоре-
тические системы эмпирических наук от систем метафизики: эмпириче-
ская система должна допускать опровержение опытом, в то время как
система метафизическая имеет дело с непроверяемыми теориями. Мета-
физика исключается из науки из-за ее неопровержимости, хотя в то же са-
мое время метафизические рассуждения могут рассматриваться в качестве
важного эвристического источника науки. При этом попперовский крите-
рий демаркации не исключает в отличие от неопозитивистского критерия
верификации метафизику как бессмысленную из осмысленного языка, ко-
торая хотя и не является наукой, но вовсе не обязательно должна быть
бессмысленной и состоять из бессмысленных псевдопредложений.
Вместе с тем попперовский критерий демаркации приводит и к реше-
нию юмовой проблемы (проблемы индукции), ибо метод фальсификации
предполагает не индуктивный вывод, а только тавтологические преобра-
зования дедуктивной логики (существует лишь один тип умозаключения,
осуществляемого в индуктивном направлении — дедуктивный modus
tollens (способ отрицающий).
Таким образом, реабилитация Поппером статуса метафизики способ-
ствовала расширению проблемного поля философствования. Поворот
Поппера от философии обоснования к философии опровержения, то есть
переориентация со стратегии достоверного обоснования на стратегию все-
возрастающей фаллибилистской критики, привел в теории науки к строгому
методу (проверка теорий посредством их фальсификации), в социальной
философии — к трем концептам (критический образ жизни, открытое об-
щество, социальная технология). Принцип критики становится универ-
сальным принципом человеческого бытия: как бытия сознания отдельного
индивида, так и бытия интерсубъективного сознания во всех сферах его
существования — начиная с науки и заканчивая сферами морали, религии,
политики, искусства и т. д.
Кроме того, вместо позитивистского требования рассматривать чело-
веческое знание как ставшее, завершенное, изначально данное знание,
Поппер предложил концепцию роста научного знания. Под последним он
имеет в виду «не накопление наблюдений, а повторяющееся ниспровер-
жение научных теорий и их замену лучшими и более удовлетворительны-
ми теориями»121. При этом, как считает Поппер, наиболее весомый вклад в
рост научного знания, который может сделать теория, состоит из новых,
порождаемых ею проблем. Именно поэтому он понимает «науку и рост
научного знания как то, что всегда начинается с проблем и всегда кончает-
ся проблемами — проблемами возрастающей глубины»122.
120 Поппер К. Логика научного исследования. С. 286.
121 Поппер К. Предположения и опровержения. С. 360.
122 Там же. С. 371.
563
Этот сопоставительный список можно было бы и дальше продолжать.
Но и вышеизложенное достаточно убедительно показывает, что критиче-
ский рационализм ничего общего не имеет с позитивизмом. Он также далек
от него и классического («^-критического) рационализма, которые ориен-
тированы на классический тип рациональности, определяемый принци-
пом достаточного (конечного) обоснования.
Теперь попытаюсь реконструировать хотя бы схематично общефи-
лософские и теоретико-научные ориентации критического рационализма
К. Поппера.
1) Онтологическое основание критицизма К. Поппера составляет
метафизический реализм, отвечающий здравому смыслу и включающий
метафизику «трех миров»: мир 1 — мир физических объектов, или физи-
ческих состояний; мир 2 — мир сознательного опыта, и мир 3 («мир три»)
как предпочитал его именовать сам Поппер — мир продуктов человече-
ского сознания (теории), «мир объективного содержания мышления,
прежде всего содержания научных идей, поэтических мыслей и произведе-
ний искусства»123. «Мир три» — это мир состояний дискуссий или критиче-
ских споров, который существует объективно и подобен миру платоновских
идей и объективному духу Гегеля. Его характерные обитатели — это исто-
рии, мифы и объяснительные теории. Понимаемый таким образом, «мир
три» можно назвать миром культуры.
Таким образом, «мир три» представлен в основном из объективных
идей (понятия, высказывания, аргументы и т. п. «в себе») и традиций, кото-
рые функционируют в качестве транссубьективных идей и исторических
трансформаций. В отличие от платоновского мира вечных и неизменных
идей попперовский мир идей творится людьми. Однако созданный однаж-
ды людьми — при взаимодействии мира-1 (физических вещей) и мира-2
(человеческого сознания) — предметы мира-3 сохраняют свое автономное
существование и собственную жизнь. Мир-3 — мир идей и традиций, как
таковой, превращается в саморегулируемый, самодостаточный собствен-
ный мир науки, который независим от своего эмпирического «окружения»,
в частности, социального и политического контекстов, но он зависим от
реальных фактов. Созданные человеком теории могут приходить в столк-
новение с этими реальными фактами. В такой ситуации Поппер предлага-
ет приспосабливать теории кг фактам или же отказываться от этих теорий.
Тем самым, как справедливо замечает X. Шпиннер, — видный представи-
тель немецкого критического рационализма — «в рамках критического
рационализма в соответствии с попперовским изложением метафизиче-
ского реализма разрабатывается метанаучный интернализм, который в
отличие от „теории" метанаучного экстернализма (например, марксист-
ского толка) представляет собой один из типов „теории собственного мира"
научного познания»124.
11.4. Сциентистская традиция
123 Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М.: URSS, 2002. С. 108.
124 Spinner H.-F. Popper und die Politik. Rekonstruktion und Kritik der Sozial-, Polit- und Geschichts-
philosophie des kritischen Rationalismus. Bd. 1 Geschlossenheitsprobleme. Berlin; Bonn, 1978. S. 88.
Глава 11. Современная западная философия
564 2) Теоретико-познавательную основу попперовской философии об-
разуют фаллибилизм как основная установка и альтернатива эпистемоло-
гическому фундаментализму традиционной теории познания, плюрализм
как самое последовательное развитие фаллибилистского критицизма и
собственно критицизм как нормативная концепция рациональности че-
ловеческого познания.
Теоретико-познавательный фаллибилизм Поппера представляет собой
модель познания, развиваемая из трех теоретико-познавательных регуля-
тивных принципов: корреспондентской теории истины как следствие
метафизического реализма, тезиса о гипотетичности всякого знания о ре-
альности, тезиса об асимметрии между истинным и ошибочным знанием,
вследствие чего наше знание никогда не может быть позитивно обоснова-
но, то есть не может быть доказано или, по меньшей мере, не может быть
доказано как истинное, однако в любом случае может быть опровергнуто
(«фальсифицировано»). «Неопровержимость, — как подчеркивает Поп-
пер, — представляет собой не достоинство теории (как часто думают), а ее
порок... критерием научного статуса теории является ее фальсифицируе-
мость, опровержимость^25. Именно возможность эмпирического опровер-
жения является отличительной особенностью эмпирических, или научных,
теорий. В соответствии с этим критерием опровержимости, философские,
или метафизические, теории неопровержимы по определению.
Согласно критическому рационализму, теории имеют исключительно
характер недоказуемых предположений. «Все наши теории — пишет Поп-
пер, — являются и остаются догадками, предположениями, гипотезами»125 126.
В своей реальной практике наука оперирует предположениями. Их опро-
вержение дает место новым, по возможности, более лучшим решениям
проблем. Прогресс научного познания является в этом плане продуктом
взаимодействия «предположений и опровержений» (Поппер), «конструк-
ции и критики» (Альберт).
Осознав свою способность ошибаться, человек стремится лишь к кри-
тике и проверке теорий в надежде найти в них ошибки, чему-то научиться
на этих ошибках, и, если повезет, построить лучшие теории. Стало быть,
фаллибилизм тесно связан с критицизмом. По словам Поппера, «фальси-
фикацйонисты или фаллибилисты утверждают... что то, что в настоящее
время в принципе не может быть опровергнуто критикой, недостойно
серьезного рассмотрения»127.
Если мы изначально допускаем, согласно идее фаллибилизма, что в
любом знании, включая и научное, содержится возможность ошибки, то
даже, если и обнаруживаются факты, которые подтверждают его истин-
ность, всё же мы не должны считать его окончательно истинным, ибо в
любой момент оно может столкнуться с опровергающим его фактом. Тем
125 Поппер К. Предположения и опровержения. Рост научного знания. М.: Изд-во ACT,
2004. С. 68.
126 Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М.: URSS, 2002. С. 23.
127 Поппер К. Предположения и опровержения. С. 381.
11.4. Сциентистская традиция
более, что цель серьезной эмпирической проверки Поппер видит в попытке 565
найти опровержение, контрпример. И, как показывает практика науки, рано
или поздно такие контрпримеры всегда обнаруживаются. А потому Поппер
предпочитает понятию истины понятие аппроксимации истины (прибли-
жения к истине), правдоподобности, подкрепления: если в ходе проверки
наших научных знаний они подтверждаются, то это еще не дает нам осно-
ваний считать их истинными, они просто «подкрепляются». Подкрепляе-
мость теорий увеличивается вместе с ростом их проверяемости.
, Понятие приближения к истине Поппер связывает с проблемой поиска
теорий, все лучше согласующихся с фактами. Новая теория, по его мнению,
наряду с тем, что она должна быть способной объяснить, во-первых, факты,
успешно объясняемые прежними теориями, во-вторых, факты, которые эти
теории не могли объяснить, и, в-третьих, факты, с помощью которых они
были в действительности фальсифицированы, должна отвечать следующим
трем требованиям: 1) она должна исходить из простой, новой, плодотвор-
ной и объединяющей идеи относительно некоторой связи или отношения
(требование простоты); 2) она должна быть независимо проверяемой, а
это значит, что независимо от объяснения всех фактов, которые была при-
звана объяснить новая теория, она должна иметь новые и проверяемые
следствия, она должна вести к предсказанию явлений, которые до сих пор
не наблюдались; 3) теория должна выдерживать некоторые новые и стро-
гие проверки128.
Третье требование, хотя и является очень важным для прогресса науч-
ного знания, всё же Поппер не считает его необходимым, ибо даже та тео-
рия, которая ему не удовлетворяет, может внести важный вклад в науку.
В отличие от индуктивистов, которые рассматривают опровержения тео-
рий как неудачу ученого, Поппер расценивает каждое опровержение как
большой успех, и успех не только ученого, который опроверг теорию, но
также и того ученого, который создал опровергнутую теорию.
Включение третьего требования Поппером в реестр оценки роста на-
учного знания является очень важным для понимания всей методологиче-
ской позиции Поппера. Вопреки распространенному мнению, что Поппер
якобы заменил верификацию фальсификацией, мы видим, что он в прин-
ципе не отрицал роль первой в прогрессе научного знания. Послушаем его
собственные признания в этом: «Ранее я считал (имеется в виду его первая
работа „Логика научного исследования". —И. Ш.), что наука остановилась
бы в своем развитии и потеряла свой эмпирический характер, если бы она
перестала получать опровержения. Теперь мы видим, что по очень похожим
причина наука должна была бы остановиться в своем развитии и потерять
свой эмпирический характер, если бы она перестала получать также и ве-
рификации Новых предсказаний, т. е. если бы мы могли создавать только
такие теории, которые выполняли бы два первых наших требования и не
выполняли третье»129.
128 См.: ПопперК Указ. соч. С. 401-403.,
129 Там же. С. 406.
Глава 11. Современная западная философия
566 Таким образом, для функционирования науки Поппер считает сущест-
венным оба вида успеха: как успех в опровержении теорий, так и успеш-
ное сопротивление, по крайней мере, некоторых теорий самым решитель-
ным попыткам опровергнуть их.
Теоретико-познавательный фаллибилизм Поппера оказывается на деле
потенциальным плюрализмом, поскольку он расчищает место для альтер-
нативных теорий, которые не могут больше «доказываться» в фаллибили-
стской модели познания. Попперовский теоретико-познавательный фалли-
билизм наиболее последовательно был развит в плюралистической модели
познания П. Фейерабенда благодаря введению понятия теоретических аль-
тернатив. Фейерабенд переориентирует фаллибилистскую процедуру на
критику альтернативных теорий, усиливая тем самым критический эффект
попперовского взаимодействия предположений и опровержений.
Критицизм в модели познания Поппера воплотился в доктрине рацио-
нальности, под которой он имел в виду, по его словам, «установку на соз-
нательное, критичное устранение ошибок»130. Стало быть, рациональная
установка отождествляется с критической. Подобная трактовка рацио-
нальности дает возможность в любой ситуации работать с полным риском
и использовать весь познавательный потенциал, что достигается макси-
мальным усилением критики.
Однако приравнивая рациональность к критической позиции, Поппер
всё же ориентируется при этом на поиск теорий, которые, хотя и терпят
крах, тем не менее идут дальше своих предшественниц. А это означает, что
они могут быть более строго проверены и противостоять некоторым новым
проверкам. Стало быть, рациональность определенной теории состоит в
том, что ее выбрали как лучшую по сравнению с ее предшественницами й
она может быть подвергнута более строгим проверкам А если повезет, то
она даже может выдержать и эти проверки, и потому она, возможно, ближе
к истине. Под максимальным усилением критики Поппер как раз и понимал
то, что теория должна подвергаться новым более строгим проверкам.
3) Методологическое ядро попперовского критического рационализ-
ма включает в себя фальсификационизм, обобщенный в рамках фаллиби-
листского критицизма до универсального метода проб и ошибок, который
Поппер именует критическим методом. Возведенный на уровень рефлек-
сии, этот метод обретает статус научного метода, суть которого Поппер
описывает следующим образом.
Столкнувшись с определенной проблемой, ученый для ее решения
выдвигает теорию в порядке гипотезы. Затем она подвергается испытанию
на прочность посредством критики и проверки, т. е. «критика и проверка
идут рука об руку: теория подвергается критике с самых разных сторон, и
критика позволяет выявить те моменты теории, которые могут оказаться
уязвимыми. Проверка же теории достигается посредством как можно более
130 Поппер К. Знание и психофизическая проблема: В защиту взаимодействия. М.: Изда-
тельство ЛКИ/URSS, 2008. С. 200.
11.4. Сциентистская традиция
строгого испытания этих уязвимых мест»131. Если в результате проверки 567
обнаруживается ошибочность обсуждаемой теории, то она элиминируется.
В этом смысле метод проб и ошибок есть метод элиминации, успех кото-
рого зависит от выполнения трех условий: а) предлагаемые теории долж-
ны быть достаточно многочисленны и оригинальны; б) они должно быть
достаточно разнообразны, по возможности альтернативны; в) проводимые
проверки должны быть достаточно строги. Только таким путем можно га-
рантировать выживание самой подходящей для решения данной проблемы
теории и исключить менее подходящие.
Описывая в свете своего критического метода путь развития научного
знания, Поппер пишет: «наука начинается с проблем и развивается от них
к конкурирующим теориям, которые оцениваются критически,.. В боль-
шинстве случае... теория терпит неудачу, в результате чего возникают но-
вые проблем^»*32. Этот цикл Поппер изображает посредством следующей
схемы: Р1 —► ТТ —► ЕЕ —* Р2, где Р1 — проблема, ТТ — пробная теория,
ЕЕ — устранение ошибок в ходе ее оценки, Р2 — новая проблема. Данная
схема показывает, что рост знаний идет от старых проблем к новым про-
блемам, посредством предположений и опровержений, т. е. познание на-
чинается с проблем и заканчивается проблемами. А потому, по словам
Поппера, «нет знания без проблем, но также и нет проблем без знания.
А это означает, что познание начинается с напряженности между знанием
и незнанием»133. Напряженность между знанием и незнанием ведет к про-
блемам и к пробным решениям.
Этот рост знаний Поппер сравнивает с процессом, напоминающим
процесс «естественного отбора» Ч. Дарвина. В данном случае речь идет о
естественном отборе гипотез: «наши знания в каждый данный момент со-
стоят из гипотез, проявивших на данном этапе свою способность выжить в
борьбе за существование; нежизнеспособные же гипотезы устраняются в
процессе этой конкурентной борьбы»134 135. Это структурное сходство между
процессом предположений и опровержений, с одной стороны, и эволюцией
путем дарвиновского естественного отбора, с другой, дает Попперу осно-
вание именовать свою эпистемологическую концепцию эволюционной.
Суть своей эволюционной эпистемологии, основанной на его четырех-
членной схеме, Поппер обозначил как теория эмерджентной эволюции:
возникновение нового в эволюции объясняется появлением новых проблем.
Сущность ее он выразил в следующем тезисе: «Эволюция научного знания
представляет собой в основном эволюцию в направлении построения всё
лучших и лучших теорий. Это дарвинистский процесс. Теории становятся
лучше приспособленными благодаря естественному отбору» ,
131 Поппер К. Предположения и опровержения. С. 516-517.
132 Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. С. 144.
133 Поппер К. Логика социальных наук И Эволюционная эпистемология и логика социаль-
ных наук: Карл Поппер и его критики. М.: URSS, 2000. С. 299.
134 Поппер К. Предположения и опровержения С. 252.
135 Поппер К. Эволюционная эпистемология И Эволюционная эпистемология и логика со-
циальных наук. Карл Поппер и его критики. М.: URSS, 2000. С. 57.
568 Описанный выше метод проб и ошибок сродни с тем, что диалектики
обычно именуют диалектической триадой, но они не эквивалентны пол-
ис ностью, поскольку первый в отличие от второй включает только борьбу
-е- между тезисом и антитезисом, в результате которой будет исключен тезис
о или, возможно, антитезис, если он окажется неудовлетворительным. Уже
| отсюда очевидно, что принципиальное отличие между методом проб и
§ ошибок, с одной стороны, и диалектическим методом — с другой, состоит
| как раз в том, что первый не мирится с противоречиями между тезисом
§ антитезисом, а второй диалектически их «снимает» в синтезе. Однако вся-
g кое примирение противоречий с необходимостью ведет к отказу от крити-
| ки, ибо она, по сути, сводится к выявлению противоречия. «Критика, —
g по словам Поппера, — всегда лишь указывает на противоречие или же,
g- можно сказать, просто противоречит теории». Итак, заключает он, «кри-
(3 тика является... главной движущей силой любого интеллектуального раз-
вития. Без противоречий, без критики не было бы рационального основа-
g ния изменять теории — не было бы интеллектуального прогресса»136.
S Только критика, т. е. выявление противоречий, побуждает ученого к изме-
нению теорий и тем самым — к прогрессу. Если же мы примиряемся с
противоречиями, то критике, и, следовательно, всякому интеллектуально-
му развитию приходит конец, а вместе с этим терпит крах и наука.
Итак, в контексте развития критика предстает как необходимый ком-
понент творческого процесса, постоянного преодоления старого и утвер-
ждения нового, разрешающего существующие проблемы, учитывающего
ранее допущенные ошибки и вырабатывающего более высокие стандарты
и нормы научной деятельности. Понимаемая таким образом критика пред-
стает как такая методологическая парадигма, которая исходит из принци-
па развития, признает открытый, творческий характер научного позна-
ния и содействует утверждению в науке конструктивно-критического
мышления.
Обобщая свои рассуждения о критическом методе, Поппер выражает
его суть в следующих словах: «метод науки — это метод смелых, дерзких
предположений и изобретательных и решительных попыток их. опроверг-
нуть»137.
Таким образом, прогресс науки, по Попперу, состоит в пробах (в соз-
дании теорий) и устранении ошибок и в дальнейших пробах, руководимых
опытом, приобретенным в ходе предшествующих проб и ошибок. Стало
быть, ни одна теория не является священной и неприкосновенной, не об-
ладает иммунитетом от критики. А потому, заключает Поппер, «задача
ученого — подвергать свою теорию все новым и новым проверкам... Ни-
какую научную теорию нельзя объявить окончательной... Цель ученого —
открывать не абсолютную несомненность, а всё лучшие и лучшие тео-
рии..., способные подвергаться всё боле и более суровым проверкам...
Это значит, что наши теории должны быть фальсифицируемыми: наука
136 Поппер К. Предположения и опровержения. С. 521.
137 Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. С. 84.
11.4. Сциентистская традиция
развивается через их фальсификацию»138. Итак, наука развивается путем 569
исключения гипотез методом проб и ошибок.
4) Экспансия критического рационализма К. Поппера в сферу практи-
ческой философии осуществляется на основе попперовского этического
рационализма, который в целом руководствуется критической, а, следова-
тельно, рациональной, установкой во всех жизненных делах. Этический
рационализм Поппера представляет Собой гуманистическую этику инди-
видуалистского толка, в рамках которой критическая установка становится
нравственным долгом каждого человека, а рациональная аргументация —
средством мирного разрешения конфликта.
Основные этические максимы Поппера в рамках его философии и ме-
тодологии науки определяются принципами интеллектуальной скромности
и честности, ориентацией на регулятивные идеи истины, ясности, объек-
тивности, критики. В рамках же его социальной философии основным
нравственным постулатом выступает отказ от насилия: в целях рацио-
нально-гуманного, то есть ненасильственного, урегулирования конфлик-
тов следует, по словам Поппера, «убивать теории вместо людей!»
Всеобщий отказ от насилия включает требование рационально-крити-
ческой аргументации в качестве универсального способа разрешения раз-
личных споров, кроме того, он предполагает и определенный запрет на
социально-политические революции, поскольку последние, как правило,
не ограничиваются просто аргументативным обсуждением и «убийством
теорий», а несут с собой смерть людей.
Как и его индивидуальная этика, социальная этика Поппера является в
сущности этикой конфликта. Конфликты должны урегулироваться ра-
ционально, то есть посредством критики, и быть двигателем обществен-
ного прогресса, но ни в коем случае не должны недооцениваться, игнори-
роваться или подавляться.
Этический рационализм Поппера включает в себя своеобразный нега-
тивный утилитаризм, основная идея которого сводится к тому, что челове-
ческому горю по сравнению с человеческим счастьем следует придавать
большее экзистенциальное значение. В этом плане основной нравствен^
ный долг каждого человека и общества в целом состоит в устранении, по
возможности, человеческого горя. Это значит, что никого нельзя принуж-
дать к счастью, но каждый должен освобождаться от собственного горя.
Из этого Поппер выводит этическое требование доводить до минимума
человеческие страдания. Данное требование предлагается взамен тради-
ционного императива «позитивного» утилитаризма достигать наибольшего
человеческого счастья, «Нужно работать, — пишет в этой связи Поппер, —
для устранения конкретного зла, а не для воплощения абстрактного доб-
ра... уменьшение человеческих страданий является самой неотложной
проблемой рациональной социальной политики, но достижение счастья
не является такой проблемой»139.
138 Поппер К. Объективное знание* Эволюционный подход. С. 335—336.
139 Поппер К. Предположения и опровержения. С. 596-597.
Глава 11. Современная западная философия
570 Основным следствием этического рационализма Поппера является его
проект политической этики, согласно которому все социально-политиче-
ские конфликты разрешаются в соответствии с теоретико-научной моде-
лью разрешения разногласий между мнениями. Таким образом, разрабо-
танная в рамках методологии науки модель аргументации превращается
Поппером в своеобразную парадигму разрешения социально-политиче-
ских конфликтов мирным и рациональным путем, то есть эта модель ар-
гументации расширяется до всеобщей модели поведения, воплощением
которой выступает критический образ жизни, и модели общества, полу-
чающей свое выражение в «открытом обществе».
11.4.2.2. Англо-американская историческая школа
Философско-методологическая концепция К. Поппера приобрела свою
популярность благодаря деятельности наиболее талантливых его учени-
ков, — так называемых попперианцев: И. Лакатоса, Дж. Агасси, Ст. Тул-
мина, Дж. Уоткинса, У. Бартли, Т. Куна, П. Фейерабенда, составивших
ядро англо-американской исторической школы, и X. Альберта, X. Шпин-
нера и X Ленка — представителей философии немецкого критического ра-
ционализма. Попперианцы не только продолжили дело своего учителя, но
некоторые из них выступили даже в качестве его основных критиков.
Первая — англо-американская историческая школа — широко извест-
на и детально проанализирована в нашей литературе, чего нельзя сказать о
немецком критическом рационализме, в исследовании и популяризации
которого у нас сегодня делаются лишь первые шаги140. Рассмотрим вкрат-
це содержание основополагающих установок этих двух школ.
В 50-60-х гг. XX столетия И. Лакатос, Т. Кун и П. Фейерабенд пред-
ставили новую философию науки, которая явилась результатом критики
ими главным образом философии науки логического позитивизма. Они
считали осуществленный неопозитивистами логический анализ науки не-
плодотворным и недостаточным для того, чтобы понять науку и ее исто-
рическое развитие. Вместо логического анализа науки они предложили
исторический анализ, основываясь при этом во многом на основопола-
гающие идеи логико-методологической концепций К. Поппера. Они под-
вергли критике прежде всего две позитивистские установки — индукцию
и положение о достоверном эмпирическом базисе науки. На историко-
научных примерах англо-американские попперианцы показали, что наука
развивается не-индукгивно и не существует никакого надежного эмпири-
ческого базиса науки.
Наиболее явный отход от логико-методологической концепции К. Поп-
пера проявил Томас Кун (1922-1996), исследовательская программа которого
140 Здесь можно назвать лишь следующие работы И. 3. Шишкова: Немецкий критический ра-
ционализм: история и теория, проблемы и решения, тенденции развития. М., 1999. 440 с. (дис-
сертационное исследование); Теоретические основания философии критического рационализма.
М., 1998. 296 С.; В поисках новой рациональности: философия критического разума. М.: URSS,
2003.400 С; История и философия науки: учебное пособие. М.: ГЭОТАР-Медиа, 2010. .
11.4. Сциентистская традиция
получила свое выражение в его знаменитой книге «Структура научных 571
революций» (1962). В своей критике индуктивистской концепции науки он
отмечает, вслед за Поппером, что наука развивается не кумулятивно, как
считают представители так называемой стандартной концепции науки (так
обычно именуют концепцию логического позитивизма), а сообразно науч-
ным революциям, в ходе которых старые научные теории сменяются со-
вершенно новыми.
Куновская трактовка истории науки хорошо согласуется с фальсифика-
ционистским пониманием науки. Правда, Кун находит попперовское приме-
нение понятий «фальсификация» и «опровержение» не совсем удачным, так
как аргументы в эмпирических науках редко оказываются такими же аподик-
тичными, как в логике или математике. Потому Кун говорит не о «фальсифи-
кации» и «опровержении», а об «аномалиях» и «контрфактах». Он стремится
показать, что научные революции вызываются не одними аномалиями, им
должен предшествовать период «кризиса», когда существующие проблемы
не могут быть решены на основе парадигмальных теорий. В силу чего уче-
ные перестают верить в свою парадигму. Наступает кризис науки, когда
аномалии истолковываются как контрфакты. Затем начинается поиск со-
вершенно новых теорий и происходит смена парадигм. Следовательно, кри-
зис науки является необходимой предпосылкой научной революции.
В период «нормальной науки» ученый вовсе не пытается строго про-
верять или фальсифицировать теории, они просто используются в качестве
инструментов для решения проблем. Кун, как правило, избегает выраже-
ний «проблема» и «решение проблем», вместо этого он говорит о «голово-
ломках» и «решениях головоломок». В нормальной науке всегда имеют
место головоломки и аномалии, однако они не рассматриваются как
контрфакты и не ведут к отказу от теории. Только в период кризиса науки
разрабатывается новая и более лучшая теория, которая приходит на смену
старой. «Попперовская фальсификация, — как отмечает Кун, — во многом
подобна роли, которая в данной работе предназначается аномальному
опыту, то есть опыту, который, вызывая кризис, подготавливает дорогу для
новой теории. Тем не менее аномальный опыт не может быть отождеств-
лен с фальсифицирующим опытом. На самом деле, я даже сомневаюсь,
существует ли последний в действительности»141. Потому, как считает
Кун, с точки зрения истории науки фальсификационистская концепция
науки несостоятельна. Относительно редкие научные революции не явля-
ются результатом фальсификаций и в нормальной науке фальсификации
не играют никакой роли. Именно это и составляет ядро историко-научного
вызова фальсификационизму со стороны Куна.
С помощью многочисленных примеров из истории науки Кун пытается
показать, что опыт теоретически нагружен. До и после научной революции
один и тот же эксперимент может рассматриваться различным образом. Это
равносильно тому, как если бы ученый жил в различных мирах до и после
научной революции. Или говоря иначе: интерпретация научных наблюдений
141 Кун Т Структура научных революций. (2-е изд.). М.: Прогресс, 1977. С. 193.
Глава 11. Современная западная философия
572 и экспериментов зависит от принятой парадигмы. Потому в высшей сте-
пени проблематичным оказывается позитивистское положение о досто-
верном и теоретически нейтральном базисе науки.
Положение о теоретической нагруженности опыта имеет определенное
отношение и к фальсификационизму. Как возможны вообще фальсифика-
ции, вопрошает Кун, если не существует надежного (достоверного) эмпи-
рического базиса? Более того, теоретическая нагруженность опыта ведет к
тому, что теории до и после научной революции оказываются несостоя-
тельными. Возможно ли в таком случае критическое обсуждение конкури-
рующих теорий, как рекомендует делать К. Поппер?
Для Куна развитие науки не является результатом критической дис-
куссии или фальсификации. Он сравнивает научные революции с полити-
ческими, в ходе которых всё социальное пространство изменяется насиль-
но как результат кризиса, и с религиозным миссионерством. Кун стоит на
точке зрения, что изменение научного знания может быть объяснено лишь
социально-психологически. Как замечает в этой связи И. Лакатос, «с точки
зрения Поппера, изменение научного знания рационально или, по крайней
мере, может быть рационально реконструировано. Этим должна заниматься
логика открытия. С точки зрения Куна, изменение научного знания — от
одной „парадигмы" к другой — мистическое преображение, у которого
нет и не может быть рациональных правил. Это — предмет психологии
(возможно, социальной психологии) открытия. Изменение научного зна-
ния подобно перемене религиозной веры»142.
Утверждение Куна, что научные революции сравнимы с религиозным
миссионерством, было, разумеется, провокационным. Логические позити-
висты и критические рационалисты едины, по крайней мере, в том, что
возможно разграничение между наукой, с одной стороны, и метафизйкой и
религией, с другой. Потому многими куновское понимание науки расце-
нивается как рискованный исторический релятивизм, который подрывает
авторитет разума и науки.
Самым талантливым и верным учеником К. Поппера в англо-американ-
ской исторической школе был Имре Лакатос (1922-1974), предложивший
свою методологическую концепцию — методологию научно-исследо-
вательских программ. Последняя нашла свое выражение в основном труде
И. Лакатоса «Фальсификация и методология научно-исследовательских
программ» (1968) и в его знаменитой статье «История науки и ее рацио-
нальные реконструкции» (\97Qi).
Имре Лакатос пытается противопоставить историко-научному вызову
Куна теорию науки критического рационализма. Против субъективизма и
психологии исследования Куна он выдвигает объективизм и логику иссле-
дования Поппера. Если Кун рассматривает научные революции как псев-
дорелигиозное миссионерство, то Лакатос намеревается показать, что они
выражают прогресс рационального и объективного познания.
142 Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ.
М.: Медиум, 1995. С. 10.
11.4. Сциентистская традиция
В своей исследовательской программе Лакатос принимает во внимание 573
историю науки и, как и Кун, оперирует примерами из нее. Чтобы решить,
можно ли противопоставлять фальсификационизм историко-научной пер-
спективе, Лакатос реконструирует различные версии фальсификационизма.
Первый вариант он именует догматическим фальсификационизмом, кото-
рый утверждает, что «все без исключения научные теории опровержимы,
однако существует некий неопровержимый эмпирический базис. Это —
строгий эмпиризм, но без индукгивизма; неопровержимость эмпирическо-
го базиса не переносится на теории»143. Догматический фальсификацио-
нист верит прежде всего эмпирическому контрфакту, от которого зависит
дальнейшая судьба теории. Для него все теории гипотетичны. «Наука не
может, — замечает Лакатос, — доказательно обосновать ни одной теории.
Но, не будучи способной доказательно обосновывать, наука может оп-
ровергать»144. Поэтому с точки зрения догматического фальсификацио-
низма рост науки представляет собой постоянное опровержение теорий,
сталкивающихся с твердо установленными фактами.
В отличие от догматического фальсификационизма методологиче-
ский фальсификационизм отвергает утверждение о существовании не-
коего неопровержимого эмпирического базиса. Здесь эмпирический базис
определяется методологическими или конвенционалистскими решениями.
Лакатос реконструирует две формы методологического фальсификацио-
низма: наивный и утонченный (рафинированный).
В наивном методологическом фальсификационизме фальсифициро-
ванные теории отвергаются. Однако эта форма фальсификационизма не
оправдывается с точки зрения истории науки. Согласно лакатосовской ин-
терпретации Куна, история науки показывает, что, по крайней мере, мно-
гие научные теории хотя и были фальсифицированы, тем не менее от них
не отказывались, напротив, они сохранялись. Однако Лакатос делает пара-
доксальный вывод о том, что наивный методологический фальсификацио-
низм опровергается историей науки.
В утонченном методологическом фальсификационизме теория элими-
нируется лишь в том случае, если выполняются определенные критерии
элиминации. Поэтому основная проблема утонченного фальсификацио-
низма состоит в ответе на вопрос, когда разумно исключать теории. Для
ответа на него Лакатос предлагает критерии, которые частично связаны с
попперовской идеей роста знания. Согласно Попперу, удержание теории с
помощью вспомогательных гипотез, удовлетворяющих определенным,
точно сформулированным требованиям, можно считать прогрессом науч-
ного знания. А это значит, что оценка любой научной теорий должна от-
носиться не только к ней самой, но и ко всем вспомогательным гипотезам.
Поэтому, по словам Лакатоса, «нашей оценке подлежит не отдельная
теория, а ряд или последовательность теорий»145.
143 Лакатос И. Указ соч. С. 15-16.
144 Там же. С. 16.
145 Там же. С. 54.
Глава 11. Современная западная философия
574 Однако Лакатос не удовлетворяется утонченным фальсификациониз-
мом й разрабатывает свою исследовательскую программу—методологию
научно-исследовательских программ. Его исследовательская программа
складывается из методологических правил: «часть из них, — по его сло-
вам, — это правила, указывающие, каких путей исследования нужно избе-
гать (отрицательная эвристика), другая часть — это правила, указываю-
щие, какие пути надо избирать и как по ним идти (положительная эври-
стика)»146 147. Тем самым Лакатос отвергает точку зрения, согласно которой
научное открытие представляет собой лишь психологический интерес, и
намерен показать, что с помощью исследовательских программ можно
разработать рациональную эвристику. Эти усилия инспирированы отчасти
Куном, так как то, что он именует парадигмой, так же выполняет эвристи-
ческую функцию. Однако в отличие от Куна, у которого аномалии играют
роль двигателя научного знания, Лакатос приписывает такую роль не ано-
малиям, а позитивной эвристике, которая «в первую очередь диктует ему
(ученому. —И. Ш.) выбор проблем» .
В лакатосовской исследовательской программе имеется принципиаль-
ное отличие и от попперовской модели роста научного знания, в которой
определяющей является установка на фальсификацию, в то время как у
Лакатоса таковой выступает установка на выдвижение исследовательской
программы. Сам Лакатос рассматривал свою методологию научно-иссле-
довательских программ как дальнейшее развитие фальсификационизма.
Многие разделяют эту оценку и считают его исследовательскую програм-
му высшей и конечной стадией в развитии методологического учения кри-
тического рационализма.
Третий видный представитель англо-американской исторической шко-
лы — Пол Фейерабенд (1924-1994), который наиболее открыто подвергает
критике философию критического рационализма и доводит до логическо-
го конца методологию критицизма, превращая ее в свою противополож-
ность — антиметодологизм.
В своей исследовательской программе, которую он именует методоло-
гическим, точнее, теоретико-познавательным анархизмом, Фейерабенд ис-
ходит из доказательства несостоятельности с позиций истории науки как
фальсификационизма, так и методологии научно-исследовательских про-
грамм. Он считает неправомерным отвергать неудачную исследовательскую
программу, поскольку, во-первых, новые исследовательские программы
очень часто сталкиваются с крайними трудностями, прежде чем будут
разработаны необходимые вспомогательные гипотезы. Во-вторых, Никогда
не следует исключать и возможность того, что менее успешная и дегене-
ративная исследовательская программа станет неожиданно успешной и
прогрессивной. Потому Фейерабенд полагает, что Лакатосу не удалось
спасти разум от натиска истории науки.
146 Лакатос И. Указ. соч. С. 79.
147 Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции // Структура и развитие
науки. М.: Прогресс, 1978. С. 217.
575
Говоря о своих расхождениях с Лакатосом, Фейерабенд отмечает, что
они касаются прежде всего рекомендуемых им стандартов и его заявления
о том, что он действует «рационально»148. По его словам, хотя «методоло-
гия исследовательских программ и дает стандарты, помогающие ученому
оценить историческую ситуацию, в которой он принимает свои решения,
тем не менее они не содержат правил, которые говорят ему, что делать»149,
и не могут содержать, поскольку, как считает Фейерабенд, наука не может
и не должна развиваться согласно фиксированным и универсальным пра-
вилам. Да и сама история науки свидетельствует против универсальной
значимости любых правил.
Дело в том, что, как утверждает Фейерабенд, наука в принципе пред-
ставлена несоизмеримыми альтернативными теориями. Именно на этом ут-
верждении и базируется в целом его концепция, утверждении, которое со-
держит далеко идущие методологические последствия. Если, как полагает
Фейерабенд, «познание... представляет собой увеличивающийся океан вза-
имно несовместимых (быть может, даже несоизмеримых) альтернатив»150,
то к нему не могут быть применены какие-либо универсальные критерии
или стандарты. Каждая такая альтернатива будет определяться своими
собственными стандартами. Отсюда он заключает, что «все методологиче-
ские предписания имеют свои пределы и единственным „правилом44, кото-
рое сохраняется, является правило „всё дозволено44»151.
Таким образом, методологический критицизм, который ставил своей
главной задачей выработку основных методологических правил и критери-
ев, норм и стандартов для рациональной реконструкции научного знания, на
примере исследовательской программы Фейерабенда приходит к самоотри-
цанию; самоубийству, облекаясь в форму своеобразного антиметодологизма,
который снимает все границы между рациональным и иррациональным и
сближает тем самым науку с мифом. «Наука и миф, — замечает в этой связи
Фейерабенд, — во многих отношениях пересекаются... Миф гораздо ближе
к науке, чем представляется с философской точки зрения»152.Такая анархи-
стская точка зрения Фейерабенда на природу научного знания сближает его
позицию с историческим релятивизмом, последствия которого в историко-
научной перспективе более четко выражены, чем у Куна153.
Как и Кун, Фейерабенд делает релятивистские выводы из теоретической
нагруженности опыта. Критическая дискуссия оказывается недостаточной
11.4. Сциентистская традиция
148 См.: Фейерабенд П. Против методологического принуждения // Фейерабенд П. Избран-
ные труды по методологии науки. М.: Прогресс, 1986. С. 326.
149 Фейерабенд П. Указ. соч. С. 329.
150 Там же. С. 161.
151 Там же. С. 451.
152 Там же. С. 452^453.
153 Впрочем, куновскую концепцию Фейерабенд также расценивал как неприемлемую с
методологической и ложную с исторической точек зрения, ибо, как он утверждает, «...харак-
терной чертой науки является именно пролиферация, а не схема „нормальное состояние —
пролиферация — нормальное состояние"...». — Фейерабенд П. Утешение для специалиста //
Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки... С. 124.
Глава 11. Современная западная философия
576 для осуществления новых возможностей опыта и объяснения, напротив, не-
обходимо продвигаться вперед «анархистски» и пропагандистски в этом
убеждать всех. Следовательно, во всякой научной революции имеется рито-
рический и пропагандистский элемент, который одобряется точкой зрения
теоретико-познавательного анархизма, поскольку «всё дозволено».
Для тех, кто хорошо знаком с историей европейского нигилизма, это
фейерабендовское утверждение представляется необычным. Вспомним
хотя бы Достоевского: «Если бога нет, то всё возможно». Впрочем, Фейер-
абенд, именуя свою концепцию теоретико-познавательным анархизмом,
по-видимому, намеревался таким путем избежать обвинений в теоретико-
познавательном нигилизме.
Адекватность и эффективность своей методологической парадигмы
Фейерабенд демонстрирует на примере историко-научной реконструкции
им учения Г. Галилея. Его обращение к Галилею было мотивировано по-
пыткой проиллюстрировать на конкретном примере из истории науки пра-
вильность идеи о том, что «ни одна теория никогда не согласуется со все-
ми известными в своей области фактами»154. По мнению Фейерабенда,
своими знаменитыми «Диалогами» Галилей показал, что противоречия
между теорией и фактами легко могут быть устранены критикой и измене-
нием фактов, поскольку это противоречие скорее порождено не корректно-
стью теории, а теоретически испорченными фактами. Иными словами, не
теорию следует приспосабливать к фактам, а, напротив, факты — к теории.
Именно так поступил Галилей в своей попытке отстоять гелиоцентризм
Коперника в борьбе с аристотеликами — сторонниками геоцентризма. По
мнению Фейерабенда, вскрыв естественные интерпретации аристотеликов,
которые подтверждались фактами, Галилей, несмотря на нелепость и
ложность системы Коперника, противоречившей явно фактам, воспользо-
вался методом контриндукции: он изменил теоретически испорченные
факты тем, что заменил естественные интерпретации аристотеликов но-
выми, согласующимися с коперниканской точкой зрения. И в целом, как
считает Фейерабенд, Галилею удалось одержать победу над аристотели-
ками только благодаря пропаганде, психологическим хитростям. Приня-
тие гелиоцентрической системы мира не может быть объяснено рацио-
нально, а потому для этого остаются только иррациональные средства.
Творчество Галилея как раз и являет собой примечательный пример при-
менения такого метода155. В том же духе Фейерабенд реконструирует и
интерпретирует учение И. Ньютона. Общий вывод, который он делает из
осуществленных им историко-научных реконструкций, сводится к сле-
дующему: «известные эпизоды истории науки, равно восхищающие уче-
ных, философов и простых людей, не были „рациональными44, осуществ-
лялись не „рациональным44 образом, „разум44 не был их движущей силой,
154 Фейерабенд П. Против методологического принуждения. С. 143.
155 Подробнее об этом см.: Фейерабенд П. Указ. соч. С. 186-285; Шишков И. 3. История и
философия науки: учебное пособие. М.: ГЭОТАР-Медиа, 2010. С, 330-336.
11.4. Сциентистская традиция
а их оценки — „рациональными"»156. А в целом Фейерабенд считает, что 577
не существует объективных причин для предпочтения науки и западного
рационализма другим традициям. Иные традиции ничуть не хуже, чем нау-
ка позволяют комфортно чувствовать себя в современном мире. А предпоч-
тение интеллектуалами науки основано на их невежестве: они не имеют, по
словам Фейерабенда, «ни малейшего представления о достижениях людей,
живущих вне рамок западной цивилизации. В этой области мы питались
(и, к несчастью, продолжаем питаться) лишь слухами о превосходстве
науки по сравнению со всем остальным»157. Потому, по мнению Фейера-
бенда, встречающиеся в наши дни отдельные попытки оживить прежние
традиции и ненаучные мировоззрения следует приветствовать как начало
новой эры Просвещения, которая должна возродить идею равенства всех
традиций. И наука — лишь одна из многих традиций.
Таким образом, «пропущенная» через историю науки исследователь-
ская программа Фейерабенда завершается антиметодологизмом и после-
довательным релятивизмом. При этом исторический релятивизм, который,
как правило, представляет собой форму выхолощенного (схоластического)
скептицизма, приобретает у Фейерабенда живые черты.
Основная дискуссия, как было показано выше, у Куна, Лакатоса и
Фейерабенда вращается вокруг двух основополагающих проблем — про-
блемы теоретической нагруженности опыта и проблемы системного ха-
рактера эмпирической проверки. Эти вопросы обсуждались уже конвен-
ционалистами в ходе критики ими позитивизма. Поппер, как известно, в
своей первой опубликованной работе «Logik der Forschung» в разделе
«Проблема базиса» обсуждает эти проблемы, подвергая при этом критике
позитивистское положение о надежном (достоверном) эмпирическом ба-
зисе науки. Следовательно, в известной мере позиция Поппера согласует-
ся с конвенционалистской.
Однако в отличие от последней, Поппер подчеркивает, что недоста-
точно просто констатировать теоретическую нагруженность и погреши-
мость эмпирического базиса, а необходимо решить связанные с этим ме-
тодологические проблемы. Но предложил ли Поппер методологическое
решение проблемы базиса, которое бы устояло перед историко-научной
перспективой? Смог ли он показать, что всегда возможна критическая дис-
куссия конкурирующих теорий, несмотря на теоретическую нагруженность
и погрешимость эмпирического базиса?
Предложенное Поппером решение этой проблемы считается спорным
даже среди философов науки, близких к критическому рационализму. Кун
и Фейерабенд находят попперовское решение несостоятельным и считают
его позитивистским. Лакатос же, напротив, полагает его конвенционали-
стским и пытается исправить его в рамках своей реконструкции утончен-
ного фальсификационизма. На самом деле попперовское решение проблемы
156 Фейерабенд П. Наука в свободном обществе // Фейерабенд. Избранные труды по мето-
дологии науки. С. 474. , , , .
157 Фейерабенд П. Прощай, разум! С. 395.
Глава 11. Современная западная философия
578 базиса не является ни позитивистским, ни конвенционалистским. Дело в
том, что Поппер исходит из интерсубъективной проверяемости базисных
высказываний и потому всегда возможна их критическая дискуссия. В це-
лом его решение данной проблематики вполне согласуется с историко-на-
учной перспективой, тем самым подтверждается последовательный фалли-
билизм, на котором базируется методологическое учение Поппера.
Что касается вопроса о погрешимости эмпирического базиса науки, то
здесь фактически не существует никаких разногласий между Поппером, с
одной стороны, и Куном, Лакатосом и Фейерабендом — с другой. Однако
куновская и фейерабендовская трактовки теоретической нагруженности
базисных высказываний ведут к релятивистскому выводу, что конкури-
рующие теории несоизмеримы. Так, Фейерабенд подчеркивал, что «пере-
ход от одной теории к другой, как правило (но не всегда), порождает из-
менение всех фактов, так что становится невозможно сравнивать факты
одной теории с этими же фактами другой теории»158. Поппер же, напро-
тив, дает критицистскую трактовку базисных высказываний, согласно ко-
торой, если базисные высказывания проблематичны, то их самих можно
подвергать дальнейшей проверке.
Основополагающую роль в дискуссиях попперианцев играет проблема
вспомогательных гипотез и теоретических модификаций. Так, примерами
из истории науки Кун подтверждает, что фальсифицируемые теории не
всегда целиком отвергаются, а так или иначе незначительно модифициру-
ются. По мнению Куна, согласно фальсификационистской методологии
Поппера фальсифицируемые теории должны отвергаться всегда целиком,
потому фальсификации с необходимостью всегда ведут к научным рево-
люциям. Это дает ему основание считать фальсификационистскую мето-
дологию Поппера несостоятельной с точки зрения истории науки. Поэтому,
по его мнению, фальсификационизм Поппера не есть применимая на прак-
тике методология, а скорее представляет собой идеологию, в которую хотя
и веруют ученые, однако(по существу она остается нереализуемой. Эту же
позицию Куна отстаивает и Фейерабенд. .
Лакатос же, находясь под впечатлением историко-научной критики
Куна и Фейерабенда, вовсе выбрасывает фальсификационизм за борт и
пытается разработать методологию, в которой фальсификация не играет
больше никакой роли: теория или исследовательская программа должна
исключаться сразу же, если имеется лучшая альтернатива. Этой своей ме-
тодологией научно-исследовательских программ Лакатос намеревался из-
бежать релятивистских выводов, к которым пришли Кун и Фейерабенд, и
спасти разум и науку от засилья истории науки, однако в конце концов эти
его усилия заканчиваются тем, что он лишь пытается осуществить рацио-
нальную реконструкцию истории науки.
В целом можно сказать, что с позиций англо-американской историче-
ской школы критицистская методология К. Поппера оказывается не более
158 Фейерабенд П. Прогресс в философии, науке и в искусстве // Фейерабенд П. Прощай,
разум! М.: ACT: Астрель, 2010. С. 203.
579
как пропагандой, ничего общего не имеющей с реальной наукой. Фейер-
абенд прямо заявлял, что «критический рационализм, представляющий
собой наиболее либеральную позитивистскую методологию..., является
простой совокупностью лозунгов..., предназначенных для запугивания
боязливых оппонентов»159, просто модной школьной философией, которая
«...разрабатывается и распространяется академическими крысами»160.
Завершая рассмотрение философии англо-американской исторической
школы, было бы уместно сейчас разобраться с такими понятиями, как
«критический рационализм» и «попперианство», которые в литературе
часто неадекватно используются. По сложившейся в отечественной фило-
софской и методологической литературе традиции термином «критический
рационализм» обозначается философия Карла Поппера, а философию, ко-
торая разрабатывалась его учениками и последователями, именуют, как
правило, «попперианством». Мне представляется, что вкладываемый в эти
понятия смысл не совсем соответствует духу философии Поппера.
Безусловно, философия К. Поппера является историческим источни-
ком критического рационализма, в оформлении которого вольно или не-
вольно принимали участие, начиная с 1934 года161, многие философы, как
позитивно, так и критически настроенные к нему. Термин «критический
рационализм», как мне видится, служит для обозначения не определенного
философского учения или школы, а скорее формы рационализма, которая
приходит на смену классическому рационализму. Как и последний, он
лишь означает специфическую установку на понимание бытия и возможно-
сти его познания, на методологическую парадигму фаллибилизма, которая
сменила господствовавшую до того в течение нескольких столетий пара-
дигму фундаментализма классического рационализма. Данная установка
критического рационализма в конечном итоге возводится в универсальную
установку, определяющую всё мировосприятие и образ жизни человека.
Иными словами, критический рационализм как форма рационализма ста-
новится всеобщей парадигмой западного мышления и культуры, подобно
рационализму XVII-XVIII вв., который был, перефразируя известные сло-
ва, квинтэссенцией этой эпохи.
Что касается термина «попперианство», то здесь, по-видимому, можно
согласиться с мнением немецкого философа У. Сиверинга, предложившего
рассматривать попперианство «как результат герменевтической экзегезы
попперовской философии»162. В этом смысле критический рационализм и
попперианство дополняют друг друга: попперианство описывает генезис
11.4. Сциентистская традиция
159 Фейерабенд П. Против методологического принуждения. С. 312-313.
160 Feyerabend Р. Das Marchen Wissenschaft. Pladoyer fur einen Supermarkt der Ideen // Kurs-
buch. Bd. 53. September 1978, Berlin. Utopien II. Lust an der Zukunft. S. 66.
161 1934 год — год выхода в свет программной работы Поппера «Logik der Forschung» —
можно считать годом рождения критического рационализма и возрождения критического ра-
зума после 2500-летней философской традиции.
162 Sievering U. Kritischer Rationalismus: Erkenntnis ohne erkennendes Subjekt // Kritischer
Rationalismus heute. (Ulrich Q. Sievering (hrsg.). Frankfurt a. M., 1988. S. 2.
Глава 11. Современная западная философия
580 критического рационализма (это его контекст открытия), а критический ра-
ционализм — логику попперианства (это его контекст обоснования). О пра-
вомерности данной трактовки можно судить хотя бы по словам видного
критического рационалиста X. Ленка, который именует свою философскую
позицию «рациональным критицизмом», считая традиционное название
«критический рационализм» ошибочным, ибо «...в историко-философском
плане выражение „рационализм44 использовалось для обозначения фило-
софии конечного обоснования, следовавшей интеллектуальному рациона-
лизму Декарта»163.
Стало быть, Ленк, предлагая новое название взамен традиционного,
исходил из явных опасений, чтобы как критики, так и интерпретаторы кри-
тического рационализма не смешивали его с традиционным (классиче-
ским) рационализмом. Да и сам Поппер, говоря о неудачности введенного
им термина «критический рационализм», также опасался обвинений в дог-
матизме, который явно был присущ картезианскому рационализму. Однако,
я думаю, что все эти опасения были напрасны, поскольку, как уже неодно-
кратно отмечалось, в методологическом плане критический рационализм
как форма рационализма, представляет собой прямой антипод классиче-
скому, который следовал традиции догматического обоснования, в то время
как критический рационализм возрождает древнюю форму рационализма —
традицию фаллибилизма и критицизма, которая берет свое начало у досо-
кратика Ксенофана Колофонского и в рамках которой вообще «снимается»
пресловутая проблема обоснования.
11.4.2.3. Философия немецкого критического рационализма
Для понимания существа и специфики философии немецкого крити-
ческого рационализма следует иметь в виду ее теоретические источники и
основания164. В качестве таковых можно назвать: 1) в рамках античной
философской традиции филосОфа-досократика Ксенофана Колофонского с
его идеей знания-предположения; сократизм, являющийся основной па-
радигмой античного критицизма и включающий знаменитое сократовское
незнание и связанный с ним фаллибилизм; 2) в классической философской
традиции: методологические идеи Блеза Паскаля, в частности, требование
разграничения метафизики и науки, отказ от модели обоснования и свя-
занный с этим отказ от абсолютной достоверности познания; кантовский
критицизм, альфой и омегой которого является постановка и решение ос-
новного трансцендентального вопроса; фризианство и неофризианство с
их установкой на психологизм в решении кантовского трансцендентального
вопроса; 3) в современной философской традиции: критический реализм
О. Кюльпе, который может рассматриваться в качестве онтологического
163 LenkH. Philosophic in technologischer Zeitalter. Stuttgart; Berlin; Koln, 1971. S. 332.
164 Подробнее об этом см.: Шишков И. 3. Теоретические основания философии критиче-
ского рационализма. М., 1998; он же: В поисках новой рациональности: философия крити-
ческого разума. М.: URSS, 2003; Современная западная философия: очерки истории. (Изд. 2-е).
М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2008.
581
основания критического рационализма; фаллибилизм Дж, Ст. Милля и
Ч. Пирса как методологическое основание философии критического ра-
ционализма; методическая философия Г. Динглера с ее основополагающим
тезисом об определяющей роли решений в процессе познания; концепция
рациональности и принцип свободной от оценок науки М. Вебера; и, на-
конец, основополагающие принципы и положения попперовского крити-
ческого рационализма и некоторых других направлений современной фи-
лософии.
Главным теоретиком немецкого критического рационализма и одним из
самых достойных учеников К. Поппера является Ханс Альберт (1921 г. р.),
широкую известность которому принесла его книга «Трактат о критиче-
ском разуме»165 (1968 г.), считающаяся программным документом цемец-
ких критических рационалистов. Предложенная Альбертом версия крити-
ческого рационализма включает в себя две составляющие: так называемые
«негативную» и «позитивную» программы. Первая носит критический ха-
рактер и направлена против методологии классического рационализма. Ее
в целом можно рассматривать в качестве образца критики всякой филосо-
фии, имеющей в своей основе методологию фундаментализма.
В ходе реконструкции методологии обоснования, ориентированной на
принцип достаточного основания, Альберт показывает, что применение на
практике такой методологии имеет далеко идущие последствия. Одним из
них оказывается отказ от всевозможных альтернатив, поскольку этот ме-
тодологический принцип требует поиска одной истинной концепции и ис-
ключения всех остальных ошибочных альтернатив. Другое решающее
следствие, определившее всю дальнейшую судьбу фундаменталистской
методологии, связано с так называемой «трилеммой Мюнхгаузена» (Аль-
берт), содержание которой образует выбор между: 1) регрессом в беско-
нечность; 2) логическим кругом; 3) перерывом процесса обоснования,
И поскольку первые два пути в принципе неприемлемы, то остается при-
знать третью возможность. Ее Альберт именует фундаментализмом, суть
которого сводится к тому, что вводят догму, утверждение, истинность ко-
торых якобы очевидна и потому не нуждается в обосновании.
Альберт показывает, что две основополагающие традиции новоевро-
пейского стиля философствования — рационализм и эмпиризм — как раз
являют собой классический образчик философии фундаментализма, каж-
дая из которых абсолютизирует один из источников процесса познания.
Трудности, к которым приводит классическая модель рациональности, дают
Альберту право поставить под сомнение основополагающий методический
постулат классической теории познания, а тем самым и всю классическую
методологию фундаментализма. По мнению Альберта, можно избежать
трудностей, связанных с трилеммой и самой трилеммы, если отказаться
вообще от программы обоснования, в частности, от идеи поиска абсолют-
ного (достоверного) основания. Это было бы вполне оправдано, поскольку,
11.4. Сциентистская традиция
165 AlbertН. Traktat uber kritische Vemunft. 5., verb, und erw. Aufl. Tubingen: Mohr, 1991.
(Русский пер.: Альберт X. Трактат о критическом разуме. М.: URSS, 2003.)
Глава 11. Современная западная философия
582 по его словам, «в действительности не существует никакого достоверного
знания в смысле классического идеала, т. е. принципиально несомненного
(очевидного) знания. Существует лишь иллюзия такого знания»166 167, С отка-
зом от классического фундаментализма изменяется сама теоретико-позна-
вательная ситуация и открывается возможность для нового понимания по-
знания, которое исходит из идеи критической проверки.
«Позитивная» (критицистская) программа Альберта включает три
тесно связанные друг с другом основополагающие идеи: 1) последова-
тельный фаллибилизм 2) методический рационализм 3) критический реа-
лизм, Безуспешность многочисленных попыток представителей классиче-
ской философии найти абсолютные основания свидетельствуют, по мнению
Альберта, об утопизме идеала классического знания. Поэтому, вслед за
Поппером, он заключает, что не существует никакого достоверного знания
в смысле классического идеала, т. е. принципиально непогрешимого зна-
ния. И предлагает встать на путь фаллибилизма. Идея последовательного
фаллибилизма, из которой исходит Альберт в своей позитивной програм-
ме, следует из его утверждения о несовместимости двух человеческих по-
требностей: стремления к «достоверности» и стремления к «истине».
Первое означает стремление достичь знания, у которого выработан «им-
мунитет от критики», а второе предполагает постоянную критику нашего
знания. Это разграничение «истины» и «достоверности» приводит, с одной
стороны, к отказу от идеи гарантированной истины, а с другой — к замене
требования достаточного основания требованием критической проверки,
иначе, критицизмом, признающим принципиальную погрешимость чело-
веческого знания. Фаллибилизм по сути означает, что никакое знание о
действительности не исключает принципиальной возможности в будущем
критики и ревизии. Отсюда ведет свое происхождение понимание Альбер-
том процесса познания, осуществляемого посредством конструирования и
критики161, где важную роль играет поиск альтернативных теорий. Тем
самым фаллибилизм оказывается у Альберта тесно связанным с теорети-
ческим плюрализмом, который исходит из положения, что никогда нельзя
гарантировать истинность той или иной теории, даже если она решает по-
ставленные перед ней проблемы. Следовательно, необходимо постоянно
искать альтернативы, другие теории, которые, возможно, лучше, имеют,
большую объяснительную силу, позволяют избежать ошибок или вообще
преодолеть трудности, с которыми сталкивалась прежняя теория168.
Идея последовательного фаллибилизма, представляющая собой «ме-
тодологический скелет» критицистской программы, дополняется идеей
критического реализма, призванной быть «философской плотью» этого
166 Albert Н, Freiheit und Ordnung. Ttibingen, 1986. S. 38.
167 В контексте критического рационализма критика не преследует цель доказывать поло-
жения, а служит исключительно элиминации ошибок.
168 В этом смысле основной категорический императив критического рационализма можно
было бы сформулировать так: Постоянно фальсифицируй соответствующие теории, так как
лишь таким путем возможен прогресс науки!
11.4. Сциентистская традиция
«скелета», а именно: той объясняющей философской теорией, которая 583
реалистически понимает трансцендентальный вопрос «...об условиях
возможности... в смысле анализа реальных условий»169. Идея критического
реализма базируется на трех следующих основоположениях: 1) существо-
вание независимой от субъекта реальности; 2) возможность познания этой
реальности; 3) ее познаваемость средствами науки. Однако этому, заимство-
ванному у О. Кюльпе, критическому реализму Альберт придает инстру-
менталистский (что означает, что ошибочные теории при определенных
обстоятельствах могут быть полезными инструментами), эссенциалистский
(т. е. критический реалист при истолковании научных теорий ориентируется
на поиск не обыденной, а помологической интерпретации реальности), гер-
меневтический (т. е. истолкование методов и критериев, в соответствии с
которыми оцениваются теории, как и сами эти методы, может быть оши-
бочным и потому должно быть критикабельным), трансцендентальный
(трансцендентальный вопрос ставится в реалистической перспективе), ра-
ционально-эвристический (предлагаемые методологией эвристические
максимы должны содействовать поиску определенных решений, выясне-
нию их преимуществ и недостатков) характер. Такая переориентация кри-
тического реализма оказывается вполне совместимой с последовательным
фаллибилизмом, поскольку конституируемые здесь объяснения, хотя и
ориентированы на поиск конечных принципов, тем не менее не имеют ха-
рактер обоснования в смысле абсолютных обоснований классического
фундаментализма: в рамках критического реализма гипотетичным являет-
ся сам статус этих принципов.
С идеями критического реализма и последовательного фаллибилизма
тесно связана другая основополагающая идея критического рационализ-
ма — идея методического рационализма, отличающегося от классического
рационализма отказом от всеобщего принципа обоснования и принятием
принципа критической проверки. Исходным пунктом этого варианта ра-
ционализма является идея фаллибилизма, согласно которому мы не в со-
стоянии нй в одной области человеческой практики располагать совершен-
ными (абсолютными) решениями, а, следовательно, и решениями, которые
были бы лишены недостатков и недоступными критике. С идеей критиче-
ского реализма методический рационализм связывает то, что, как отмечает
Альберт, «...методический рационализм исключает онтологическое пони-
мание структуры мира и его познаваемости..., он выступает лишь в каче-
стве методического принципа, открывающего возможность критиковать
любые воззрения...»170
Отправной точкой модели ортодоксального немецкого критического
рационализма, как можно было бы именовать версию Альберта, является его
положение о том, что теория познания и методология должны учитывать
169 Albert Н. Traktat uber rationale Praxis. Tubingen, 1978. S. 16.
170 Albert H. Konstruktion und Kritik. Aufsatze zur Philosophic des kritischen Rationalismus.
Hamburg, 1972. S. 160.
Глава 11. Современная западная философия
584 реальную практику познания171. Преодоление характерного для традици-
онной философии разрыва между методологией и реальной практикой по-
знания Альберт считает возможным на основе сформулированного им
«принципа перехода» (долженствование предполагает возможность), ко-
торый позволяет снять демаркационную линию между высказываниями
долженствования и фактическими высказываниями. Взамен аналитиче-
ской метаэтики, исходящей из тезиса о нейтральности философии морали,
он предлагает свою критическую метаэтику, в основу которой положена
методология критического рационализма, имеющая для этики далеко
идущие последствия.
Преодоление демаркационных границ между наукой и этикой позво-
лило Альберту по-новому переосмыслить саму природу познания: за всем
познанием стоят в конечном итоге решения. Данное «открытие» постави-
ло под сомнение не только радикальное противопоставление познания и
решения, но и тезис об иррациональности всех решений. Отныне крити-
цистская методология, разработанная изначально для теории познания и
науки, сохраняет свою значимость и для человеческой познавательной
практики, более того, для практики в целом. Тем самым альбертовский
принцип перехода имеет и более важное предназначение, чем просто на-
ведение моста между этикой и наукой: он изменяет представления о роли
познания в человеческой практике. Познание рассматривается как часть
человеческой практики, неотделимой от решений. Отсюда следует воз-
можность вывести рациональность за сферу познания и распространить ее
на область человеческой практики. Разрабатываемая на основе принципа
перехода идея рациональной практики оказалась тем основным средством,
с помощью которого рациональный критицизм вторгается во все сферы
общественной жизни.
Другим, не менее важным, орудием экспансии Альбертом критицизма
на социальную область явился принцип «свободной от оценок социальной
науки» М. Вебера, призванный защитить науку, в том числе и социальную
науку, от идеологии, освободить социальное познание от «догматическо-
го» («идеологического») стиля мышления, основной порок которого за-
ключается в том, что он не допускает критицизма и «вырабатывает имму-
нитет» от критики. И на смену этому «догматическому» стилю Мышления
приходит рационально-критический, который хотя и допускает практиче-
ское применение наук к политике, использование научных результатов
для решения социальных проблем, но «лишает» социальные науки каких
бы то ни было ценностей, норм. Такое «освобождение» социальных наук
171 Как известно, проблема соотношения методологии и истории науки впервые в запад-
ной философии науки была поднята Куном и Лакатосом. Наиболее ясно она сформулирована
в известном афоризме Лакатоса: «Философия науки без истории науки пуста; история науки
без философии науки слепа». — Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструк-
ции И Структура и развитие науки. М.: Прогресс, 1977. С. 203. Впрочем, этот афоризм впер-
вые был высказан К. Хюбнером в 1969 г. См.: НйЬпег К. Was zeigt Keplers «Astronomia Nova»
der modemen Wissenschaftstheorie I I Philosophia Naturalis. V. 11. Лакатос высказал то же самое
в 1970 г.
585
от различных идеологических предрассудков и догм содействует внесе-
нию критики, а вместе с тем и рациональности во все сферы социальной и
политической жизни.
Вынесение Альбертом рациональности за сферу «чистой» науки, ее
соединение с ангажированностью со всей остротой поставили перед ним
вопрос о соотношении методологии и эвристики. В контексте рациональ-
ной эвристики методология оказывается у Альберта технологической дис-
циплиной: во-первых, эксплицирующей методы, во-вторых, учитывающей
в общих чертах реальную познавательную ситуацию и, в-третьих, связы-
вающей воедино «контекст открытия» и «контекст обоснования». В этом
смысле всеобщую методологию Альберт рассматривает как «руководство
познавательной практикой..., содержащее методические точки зрения
и содействующее норматизации познавательной практики... Потому она
(методология. — И. Ш.) может пониматься лучше всего как рациональная
эвристика, предназначенная для того, чтобы направлять эту практику в
172
сторону познавательного процесса...»
В отличие от Альберта, который попытался строго следовать букве и
духу попперовского критицизма, два других теоретика немецкого крити-
ческого рационализма172 173 — X. Шпиннер и X. Ленк — заняли критическую
позицию в отношении философии Поппера, намереваясь соединить ее с
совершенно чуждыми для нее элементами. Это обстоятельство позволяет
мне именовать шпиннеровскую и ленковскую версии критического ра-
ционализма неортодоксальными.
Хельмут Шпиннер (1937 г. р.) — второй видный адепт немецкого кри-
тического рационализма, представляющий его левое крыло — выступил с
самого начала как основной критик философии К. Поппера, поставив перед
собой цель осуществить полную ревизию попперовского духа в современной
критицистской традиции. Это свое намерение «ревизовать» философию
критического рационализма Шпиннер объясняет отходом ортодоксального
критицизма от «истинного» попперианства.
Основной вывод, который делает Шпиннер из своего анализа совре-
менного состояния ортодоксального критического рационализма, состоит
в том, что, во-первых, он оказался недостаточно рациональным в своем
методе, недостаточно критическим и открытым в духовном плане и не-
достаточно демократическим в сфере политики; во-вторых, слишком уз-
ким оказалось его проблемное поле, которое фактически не выходит за
рамки теории и методологии науки, между тем как внутренний потенциал
11.4. Сциентистская традиция
172 Albert Н. Kritik der reinen Erkenntnislehre: Das erkenntnisproblem in realistischer Perspek-
tive. Tubingen, 1987. S. 87-88.
173 На поставленный автором этих строк в личной беседе с профессором Альбертом во
время его пребывания в Москве в мае 2000 г. вопрос о правомерности связывать немецкий
критический рационализм с именами X. Ленка и X. Шпиннера философ иронически заме-
тил: «Хотя Шпиннер и был когда-то моим ассистентом, но между нами никогда ничего общего
не было. Он же Шпиннер! И этим всё сказано». (Разговорное немецкое слово «Spinner» озна-
чает «сумасшедший». — И. Ш.}.
Глава 11. Современная западная философия
586 этой философии позволяет его расширить. Все эти недостатки критическо-
го рационализма Шпиннер связывает с тем, что ортодоксальные критиче-
ские рационалисты не разработали всеобщей и содержательной теории
рациональности. Отсюда становится понятным, почему он поставил своей
основной задачей переосмыслить понятие рациональности «некритиче-
ских» критических рационалистов, которое должно стать «жестким ядром»
(И. Лакатос) его программы фаллибилистского плюрализма.
Вторую составную часть «негативной» программы Шпиннера состав-
ляет критика им философии фундаментализма, имеющей в своей основе
идеи фундаментализма и рационального обоснования. Несостоятельность
первой он усматривает прежде всего в том, что в принципе независимой,
инвариантной инстанции, претендующей на роль фундамента, не может
существовать, поскольку она всегда оказывается теоретически нагруженной.
В силу так называемого парадокса обоснования174 Шпиннер не приемлет и
идею метода рационального обоснования. В целом он характеризует фи-
лософию фундаментализма как догматическую, следующую теории куму-
лятивного развития знания, и оценивает ее как очередной философский
миф, ибо проблема конечного обоснования оказывается в конечном итоге
неразрешимой. Более того, по его словам, сам «фундамент философии
фундаментализма — это миф..., поскольку так называемый автономный
(независимый) и инвариантный (неизменный) фундамент не только нена-
дежен, но он вообще не существует»175.
Суть предлагаемой им методологии Шпиннер определил следующим
образом: «Коперниканский переворот в учении о познании и науке, кото-
рому мы обязаны прежде всего К. Попперу, является поворотом от ориен-
тированного на обоснование эпистемологического чертизма и фундамен-
тализма к фаллибилизму. В сущности он заключается в том, что мы заме-
няем принцип обоснования идеей фаллибилистской, свободной от обос-
нования, критики. Последовательный фаллибилизм является свободным
174 Суть этого парадокса в следующем: в то время как эпистемологическая инстанция,
претендующая на роль фундамента познания, должна быть наиболее надежной и обоснован-
ной во всей системе фундаменталистской философии, на деле же она оказывается убогой,
самой ненадежной и недостаточно обоснованной в этой системе. По мнению Шпиннера, пока
философ-фундаменталист вращается в рамках собственной философии, он старается аргу-
ментировать рационально и убедительно, но как только он выходит за ее пределы и пытается
обосновать ее самую, то его аргументация оказывается бедной и ненадежной. Программа
философии фундаментализма требует самых сильных аргументов для подкрепления фунда-
мента познания, на самом же деле в руках философа оказываются, как это ни парадоксально,
самые слабые доводы. И это не случайно: чтобы быть достаточно обоснованным и надеж-
ным, фундамент должен подвергаться максимальной критике, а философ-фундаменталист
исключает ее, подменяя ссылкой на авторитеты, и потому его стиль мышления является дог-
матичным и препятствует прогрессу познания. Именно эти, связанные с «парадоксом обос-
нования» и идеей фундаментализма, трудности ведут к разрушению обосновывающей модели
познания во всех ее вариантах.
175 Spinner Н. Theoretischer Pluralismus. Prolegomena zu einer kritizistische Methodologie und
Theorie der Erkenntnisfortschritts // Sozialtheorie und soziale Praxis. (H. Albert hrsg.) Meisenheim
am Gian. 1971. S. 28.
587
от обоснования критицизмом»176. Как видно, Шпиннер, вслед за Альбер-
том, кладет в основу своей методологии попперовское положение о прин-
ципиальной погрешимости человеческого знания, иначе говоря, фаллиби-
лизм, следствием которого является теоретический плюрализм. Однако
фаллибилизм и плюрализм Шпиннера существенным образом отличаются
от фаллибилизма и плюрализма ортодоксального критического рациона-
лизма, в частности Поппера и Альберта. Не случайно, начиная именно с
этого пункта, Шпиннер претендует на роль критика ортодоксального кри-
тического рационализма. Последний он именует «некритическим» крити-
ческим рационализмом, стремясь тем самым подчеркнуть его отличие от
«открытого», «критического» критического рационализма, как он обычно
называет свою версию критического рационализма.
Методологическим основанием шпиннеровского варианта критиче-
ского рационализма являются прежде всего три принципа: гиперфаллиби-
лизма (принцип погрешимости самого фаллибилизма), гиперплюрализма
(принцип радикального, доведенного до крайностей, плюрализма), мини-
мальной соизмеримости теорий (вводится с целью избежать теоретиче-
ского анархизма и релятивизма П. Фейерабенда), которые существенным
образом отличаются от методологических принципов ортодоксального
критического рационализма. Первый принцип является результатом по-
следовательного проведения на практике попперовского фаллибилизма в
намеченном Фейерабендом плюралистическом направлении.
В контексте плюралистического фаллибилизма совершенно иначе вы-
глядит и критицизм Шпиннера, требующий максимума критики. Под ним
понимается критика в плюралистическом контексте: «усиление» критики
по отношению к альтернативам, благодаря которому последние сохраня-
ются, а это, в свою очередь, открывает возможность подвергнуть данные
альтернативы дополнительной критике, т. е. в этом случае критика по от-
ношению к ним доводится до максимума. Стало быть, критицизм Шпин-
нера оказывается тесно связанным не только с фаллибилизмом, но и с
идеей теоретического плюрализма, точнее говоря, фаллибилистский кри-
тицизм с необходимостью приводит к теоретическому плюрализму.
В позаимствованный у Фейерабенда плюрализм Шпиннер вносит суще-
ственные изменения: 1) его плюрализм претендует на универсальную зна-
чимость и возводится в своеобразный образ жизни; 2) фаллибилистский
плюрализм понимается как свободный от обоснования критицизм; 3) фал-
либилистский плюрализм как теоретико-познавательная основа критици-
стской программы претендует в рамках последней на роль метафизики
в форме «метафизического реализма», который выражается прежде всего
в том, что человеческое знание есть лишь творение человека, т. е. прини-
маемое на основе соглашения знание.
Однако последовательное проведение на практике принципов гиперфал-
либилизма и гиперплюрализма заводит плюралистическую методологию
11.4. Сциентистская традиция
176 Spinner Н. Pluralismus als Erkenntnismodell. S. 55.
Глава 11. Современная западная философия
588 в тупик: если Альберт догматизировал методологические нормы и прави-
ла, то Шпиннер, напротив, радикально их релятивизировал, они оказались
настолько расплывчатыми, что фактически стирается граница между на-
учным и не-научным, рациональностью и не-рациональностью. И этот
итог, по-видимому, не случаен, поскольку логика гиперфаллибилизма и
гиперплюрализма ведет к подобному выводу. Таким образом, логический
итог последовательного осуществления на практике гиперфаллибилизма и
гиперплюрализма — это, во-первых, отказ от всякого критерия демаркации
и сомнение в правомерности использования таких понятий, как наука, ра-
циональность и т. п.; во-вторых, отрицание возможности вообще методоло-
гии как определенного уровня научной рефлексии. В этом плане Шпиннер
сближается со своим духовным учителем П. Фейерабендом и вслед за ним
скатывается в методологический анархизм.
Широкую известность Шпиннер приобрел в философских кругах бла-
годаря своей «критике» и реформе социальной философии ортодоксально-
го критического рационализма. Его можно считать «критиком» лишь ус-
ловно, в том смысле, что он указал на недостатки социальной философии
критического рационализма. Главный из них — это отсутствие в рамках
ортодоксального критического рационализма теории социальной науки,
соответствующей духу попперовской критицистской программы. Для соз-
дания подлинной критицистской социальной философии необходимо, по
Шпиннеру, во-первых, возвести тему свободы в ранг основной философ-
ской проблемы; во-вторых, преодолеть характерный для ортодоксальных
критических рационалистов разрыв между теоретическими социальными
представлениями (идеями открытого общества, критического образа жиз-
ни и т. п.) и практическими проблемами; в-третьих, реабилитировать под-
линное альтернативное мышление в сфере социальной мысли.
Предлагая свою реформу социальной философии критического ра-
ционализма, Шпиннер считает необходимым ее реконструировать на ос-
нове своей концепции критического плюрализма, представляющей собой
своеобразный симбиоз критического рационализма попперовского толка с
теоретическим плюрализмом П. Фейерабенда и «критической теорией»
Ю. Хабермаса, в частности, с его теорией коммуникации.
В целом можно сказать, что концепция критического плюрализма
Шпиннера по некоторым отдельным моментам не укладывается в прокру-
стово ложе попперианского критического рационализма. В этой концеп-
ции прослеживается тенденция выйти за узкие формально-логические
рамки попперовской философии, расширить теоретико-познавательную и
методологическую проблематику за счет проблем социопрактического и
социопрагматического характера и связать философию науки с другими
философскими дисциплинами.
Третий видный представитель немецкого критического рационализма —
Ханс Ленк (1935 г. р.), в философском развитии которого можно выде-
лить два периода, что обусловлено тем фактом, что в своих ранних рабо-
тах он развивал философские идеи в русле и духе критического рациона-
лизма попперовского толка, а в поздних работах разработал философскую
и методологическую концепции, которые не совсем укладываются в тра- 589
диционные рамки как ортодоксального, так и неортодоксального критиче-
ского рационализма. g
Содержание философской программы раннего Ленка, именуемой йм »
рациональным критицизмом, определяется следующими важнейшими §
моментами: 1) пониманием предмета и задач философии; 2) критицистской Р-
теорией науки; 3) критицистской моделью рациональности. Что касается |
понимания природы философии, то здесь Ленк, вслед за Поппером, пыта- §
ется возродить сократовский смысл философии как вопрошания и поиска |
истины, который был извращен академической классической философией, g
и потребность в котором становится все более ощутимой в современной 5
технологической культуре. Вопреки широко распространенному мнению о Ч
«конце» философии, Ленк полагает, что сегодня философия может и
должна существовать как практическая, экзистенциальная философия, ко-
торая необходима, во-первых, для выработки принципов перехода, с по-
мощью которых может быть преодолена демаркационная линия между
теорией и практикой; во-вторых, для рационального философствования,
которое может быть осуществлено лишь на основе рациональной критики
и критической проверки, и, в-третьих, для разработки программы рацио-
нально-критического Просвещения.
В том же рационально-критическом духе Ленк переосмысливает и
традиционную теорию науки. Альтернативой ей должен стать рациональ-
ный критицизм, заменяющий требование абсолютного обоснования преж-
ней монистической теории науки требованием рациональной критики и
теоретического плюрализма. Такая переориентация теории науки открывает
возможность для широкого сотрудничества теоретиков науки и футуристов
в разработке всеобщей фундаментальной методологии и футуристской
философии. Давая общую оценку практической и критической переориен-
тации теории науки, Шпиннер отмечает, что она существенным образом
изменяет традиционные представления о науке как единой дисциплине.
Отныне исследование науки представляет собой «многодисциплинарную
науку», «многодисциплинарный агрегат».
В тесной связи с критицистской теорией науки находится предлагае-
мая Ленком трактовка проблемы рациональности. Анализируя в этом пла-
не существующие в Современной философии науки модели рационально-
сти, Ленк приходит к выводу, что они все страдают крайними абсолютиза-
циями, в частности, дилеммным подходом: рациональность — иррацио-
нальность (критические рационалисты), рационализм-анархизм (П. Фейер-
абенд). Вслед за своим философским наставником Куртом Хюбнером,
Ленк пытается не преодолеть или абсолютизировать рациональность, а
расширить ее, перенося на другие области, например, на миф. Но в отли-
чие от Хюбнера, использовавшего чисто формальный подход к определе-
нию рациональности, Ленк проводит типологизацию рациональности в
широком смысле с учетом многообразия подходов и способов, с помощью
которых эксплицируется рациональность. Из осуществленного им анализа
типов рациональности Ленк пытается реконструировать наиболее общие
Глава 11. Современная западная философия
590 признаки, критерии, позволяющие установить более или менее общую
структуру рациональности. Предлагаемый им перечень критериев рацио-
нальности свидетельствует о том, что рациональность не может ограничи-
ваться сферой науки, она шире ее. В целом можно сказать, что Ленк в реше-
нии указанной проблемы явно расходится с уже сложившейся традицией
связывать рациональность с наукой и научностью. Он предлагает расши-
рить сферу рационального за счет практического, прагматического и инст-
рументального применения разума. В таком случае рациональность «хо-
рошо уживается» не только с наукой и научностью, но и нравственностью,
гуманностью, полезностью и т. п.
Намечаемое уже в ранних работах расхождение Ленка с ортодоксаль-
ным критическим рационализмом наиболее явно обнаруживается в рабо-
тах 80-90-х гг. Впрочем, даже раннего Ленка связывает с критическими
рационалистами только их общая критицистская методологическая установ-
ка. Да в принципе их больше ничто и не могло связывать, ибо философия ор-
тодоксального критического рационализма, как справедливо заметил сам
Ленк, «не является ни мировоззрением, ни эрзац-мировоззрением. Он
(критический рационализм. — И. Ш.) не дает никакой содержательной
философии, а представляет собой единый концепт методических правил.
Эту философию нельзя возвести ни в рациональную достоверную науч-
ную систему, — к чему собственно она и не стремится — ни... в догмати-
ческую философию, необоснованно утверждающую, что может дать отве-
ты на все вопросы»177.
Осознав «содержательный» недостаток критического рационализма
поздний Ленк направляет все свои усилия на преобразование филосо-
фии ортодоксального критического рационализма из методологического
учения в содержательную философскую систему, облекая методологиче-
ский «скелет» критических рационалистов в философскую «плоть». Сво-
ей основной задачей Ленк ставит «дальнейшее развитие прагматической
философии на основе установок недогматического неопрагматизма и
критического рационализма»178 179. С этой целью он вводит следующие
новшества в философию критического рационализма: 1) преобразует ее в
прагматичную философию1 9; 2) в методологическом отношении дополняет
177 LenkH. Pragmatische Vemunft: Philosophie zwischen Wissenschaft und Praxis. Stuttgart,
1979. S. 23. 5
178 LenkH. Pragmatische Philosophie. Pladoyers und Beispiele fur eine praxisnahe Philosophie
und Wissenschaftstheorie. Hamburg, 1975. S. 315.
179 Мне представляется более удачным и точным переводить выражение «Pragmatische
Philosophie», которым пользуется Ленк для обозначения своей философии, именно как
«прагматичная философия», чтобы не смешивать ее с философией классического прагма-
тизма Ч. Пирса, У. Джеймса и Дж. Дьюи. Следует заметить, что основные идеи прагматичной
философии X. Ленка активно используются некоторыми представителями молодого поколе-
ния немецкого критического рационализма, к которым следует отнести прежде всего Клауса
Гримма (1940 г. р.). Свою концепцию методологического поссибилизма он изложил в фунда-
ментальном труде «Rationale Erkenntnispraxis: Jenseits von Verifikazionismus, falsifikazionismus
und methodologischen Anarchismus. Zu einer regulativen Theorie nutzenoptimierenden Erkennt-
nishandelns». Frankfurt a. M„ 1979. Реконструкцию и анализ этой концепции можно найти в
11.4. Сциентистская традиция
рационально-критицистскую методологию методологическим прагматиз- 591
мом Н. РешераШ', 3) вводит в свою философско-методологическую кон-
цепцию интерпретативный конструктивизм180 181.
Исходя из осуществленной выше реконструкции ленковской версии
немецкого критического рационализма, можно, пожалуй, сделать вывод,
что попытка немецкого философа преодолеть бессодержательный характер
философии ортодоксального критического рационализма не удалась, по
крайней мере, не увенчалась полным успехом. Конечно, у Ленка действи-
тельно имеется содержательное обсуждение проблем, но, как это не пара-
доксально будет сказано, там, где оно начинается, собственно и завершает-
ся философия критического рационализма. И это совершенно естественно,
ибо критический рационализм как по замыслу, так и по своей сути был и
остается всего лишь методологией. В этом смысле можно, пожалуй, сказать,
перефразируя знаменитые слова Э. Маха182, высказанные им в адрес своей
философии, что не существует никакой философии критического рациона-
лизма, а есть лишь его методология.
Подводя общий итог реконструкции и анализа философии немецкого
критического рационализма, можно было бы сформулировать их результа-
ты в следующих основных тезисах:
1. Философия критического рационализма в целом и немецкого — в ча-
стности явилась логическим итогом развития критицистской традиции от
Античности до наших дней и вобрала в себя ее основополагающие идеи.
2. Сущность философии немецкого критического рационализма нашла
свое полное выражение в альбертовской версии критического рационализ-
ма, последовательнее всего развивающей идеи критицизма К. Поппера, что
позволяет именовать данный вариант критического рационализма орто-
доксальным.
3. Последовательное развитие X. Альбертом основополагающих идей
философии К. Поппера вместе с тем не помешало ему вдохнуть в фило-
софию критического рационализма новую жизненную силу, придавшую ее
развитию новое направление.
Во-первых, маннгеймскому философу, как никому другому из крити-
ческих рационалистов, удалось в ходе длительных дискуссий с различны-
ми направлениями современной западной философии обосновать антипо-
зитивистский характер критического рационализма.
Во-вторых, его «негативная» программа наиболее полно и обоснован-
но раскрыла несостоятельность фундаменталистского мышления, что дает
моей работе «Проблема научной рациональности в западногерманском критическом рацио-
нализме». — М., 1987. С. 139—156.
180 Николас Решер (1928 г. р.) — американский логик, философ-аналитик, профессор
Питсбургского университета. Свою концепцию методологического прагматизма он изложил
в работе «Methodological Pragmatism. A systemstheoretic approach to the theory of knowledge».
Oxford, 1977.
181 Подробнее об этих новшествах см.: Шишков И. 3. В поисках новой рациональности:
Философия критического разума; он же: Современная западня философия: очерки истории.
182 См.: Мах Э. Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования. М., 1909. С. 3.
Глава 11. Современная западная философия
592 основание рассматривать ее в качестве образца критики философии фун-
даментализма, которому следовали многие видные немецкие критические
рационалисты.
В-третьих, нововведения Альберта в философию критического рацио-
нализма следует связывать прежде всего с его «позитивной программой»,
включающей следующие основополагающие идеи: а) принцип рациональ-
ного критицизма; б) положение о существенной роли решений в процессе
познания; в) принцип перехода, сделавший возможным «вынесение» ра-
циональности за сферу «чистой» науки; г) идея рациональной практики;
д) идея единства методологии и рациональной эвристики.
4. В предложенных X. Шпиннером и X. Ленком версиях немецкого кри-
тического рационализма прослеживаются тенденции выйти за узкие рамки
традиционного проблемного поля философствования и научной рациональ-
ности, которыми определялась по существу философия ортодоксального
критического рационализма, и связать философию науки с другими фило-
софскими дисциплинами. Отныне расширенное за счет проблем социопрак-
тического характера проблемное поле философствования и рациональность
прорывают узкие границы традиционного философствования и научной
рациональности и устремляются по пути нетрадиционных форм знания и
деятельности, позволяя переосмыслить заново как последние, так и уже ус-
тоявшиеся в классической философии формы знания.
5. В радикальной версии немецкого критического рационализма —
рациональном критицизме X. Ленка — осуществлена трансформация фи-
лософии критического рационализма в прагматичную философию, выра-
зившаяся в методологическом плане в дополнении рационально-критици-
стской методологии методологическим прагматизмом и интерпретативным
конструктивизмом. Всё это свидетельствует о слиянии в рамках рациональ-
ного критицизма X. Ленка сциентистской традиции, основным выразителем
которой в последние десятилетия XX века выступали аналитическая фило-
софия и критический рационализм, и антисциентистской традиции, глав-
ным носителем которой в начале нового — третьего — тысячелетия стал
постмодернизм.
6. Существо философии критического рационализма в целом и немец-
кого в частности может быть сформулировано в следующих основных по-
ложениях: г
а) В отличие от широко распространенной как в западной, так и оте-
чественной философской литературе точке зрения, что критический
рационализм представляет собой по существу позитивистскую фи-
лософию, я считаю, что первый ничего общего не имеет с указанной
философией. Более того, философия критического рационализма по
своим основным установкам прямо противостоит позитивистской
традиции как в онтологическом, метафизическом, так и гносеоло-
/ гическом и методологическом планах.
В онтологическом аспекте сущность критического рациона-
лизма можно выразить, перефразируя знаменитый принцип фило-
софии Декарта (cogito, ergo sum), следующим образом: критикую
11.4. Сциентистская традиция
{опровергаю), следовательно, существую, позитивизм же, напротив, 593
находит свое выражение в принципе: проверяю {эмпирически под-
тверждаю), следовательно, существую.
В гносеологическом аспекте критический рационализм пред-
ставляет собой чистый рационализм, позитивизм, напротив, принад-
лежит к эмпирической традиции.
В метафизическом плане первый представляет собой попытку
возродить метафизику со всеми ее традиционными спекулятивны-
ми устремлениями дать общую картину бытия/ второй же, говоря
языком психоанализа, страдает антифилософским комплексом, есть
антиметафизика, философия антифилософии, смысл которой сво-
дится к тому, чтобы «изъять» из философии все традиционные ме-
тафизические проблемы.
В методологическом аспекте философия критического рациона-
лизма принадлежит к традиции фаллибилизма и критицизма, идущей
от Ксенофана Колофонского и Сократа, а позитивизм, напротив, —
к традиции фундаментализма картезианского толка, берущей начало
также от греков, в частности, Парменида и Аристотеля.
б) В методологическом плане существо философии критического ра-
ционализма можно выразить в следующих десяти тезисах, которые
одновременно могут рассматриваться в качестве десяти основных
заповедей критицизма:
• поиск истины: ищи истину, если хочешь приблизиться к дейст-
вительности, но при этом не забывай, что процесс поиска — это
одновременно есть и процесс творения тобой истины;
• принцип всеединства: помни, что Истина — это не только ис-
тина логическая, но и Добро, и Красота, и Радость познания, и
Истина для тебя...;
• принцип поссибилизма {всевозможности): в силу основного гно-
сеологического парадокса (противоречия между бесконечным
бытием и конечным разумом) все твои знания о бесконечном,
качественно неисчерпаемом бытии оказываются открытыми и
безграничными, ограниченными и ошибочными (это бесконеч-
ное бытие не может быть «втиснуто» в конечное число зако-
нов), так что в мире всё естественно (в нем нет места для чуда)
и возможно. Стало быть, ты можешь иметь о нем лишь Мнение,
а не Истину;
• принцип объективности: делай ставку не только на Опыт и
Разум, если хочешь быть беспристрастным;
• принцип рациональности: не следуй только науке, если хочешь
мыслить и поступать разумно;
• принцип критики: будь терпимым к критике и сам везде и все-
гда всё критикуй и подвергай сомнению;
• принцип интеллектуальной скромности: будь интеллектуально
скромным и не забывай о собственной погрешимости и собст-
венном незнании;
Глава 11. Современная западная философия
594 • принцип фаллибилизма: всё знание погрешимо, так что, если хо-
чешь избежать ошибок, ищи новые решения и вновь подвергай
их критике;
• принцип толерантности и негативного утилитаризма: а) будь
терпимым к различным мнениям и готов разрешать все кон-
фликты посредством аргументов [«убивай теории, а не людей»
(К. Поппер)]; б) поскольку никого нельзя принуждать к счастью,
то все свои помыслы и поступки подчиняй достижению не
большего счастья, а меньшего зла;
• принцип плюрализма и альтернативизма: мысли альтернативами,
а к различным мнениям будь не только терпимым, цо и оцени-
вай их как попытку решать одну и ту же проблему различным
образом.
7. Критический рационализм в целом и немецкий — в частности есть
нечто большее, чем просто философская школа или направление. По су-
ществу философия критического рационализма — это один из возможных
способов человеческого бытия, образов жизни, отвечающего в целом тре-
бованиям, которые предъявляет современная культура в начале третьего
тысячелетия к философскому, методологическому и культурологическому
мышлению.
8. Характерная как для современной западной философии, так и для
всего современного знания в целом тенденция к интеграции различных
способов философствования, школ и течений (порой прямо противополож-
ных), различных форм знания и деятельности в значительной мере просле-
живается и в философии немецкого критического рационализма. Отстаи-
ваемая в этом плане критическими рационалистами идея сводится к тому,
что в условиях всё более углубляющегося сегодня общекультурного кризи-
са дальнейшее существование философии оказывается возможным лишь в
форме практической философии. Именно последняя дает шанс человече-
скому разуму. Иначе говоря, современный разум, если и возможен, то толь-
ко как разум практический, опираясь на который возможно дальнейшее
существование и развитие европейской цивилизации.
9. Предложенное критическими рационалистами понимание рацио-
нальности вполне укладывается в рамки того культурно-исторического
типа рациональности, который сложился в современной европейской
культуре в начале третьего тысячелетия. Существо этого типа рациональ-
ности определяется выходом последней за узкие границы научного знания
и включением в ее сферу всего того183, что делает возможным бытие чело-
века в современном мире.
183 Содержание современного культурно-исторического типа рациональности определяет-
ся по существу прагматичным характером нашей культуры и самой человеческой природы.
А это значит, что разумными (рациональными) могут считаться любые формы знания и дея-
тельности, которые удовлетворяют естественному желанию человека более или менее опти-
мально ориентироваться и «сносно» жить в нашем турбулентном мире. Иными словами, в
рамках данного типа рациональности важен лишь результат, а не способы и средства его дос-
тижения.
11.4. Сциентистская традиция
11.4.3. Философия классического прагматизма 595
Отличительной особенностью позитивистских установок, как было
показано выше, является ориентация на научную методологию, которая
нашла свое выражение под лозунгом борьбы против традиционной мета-
физики в искоренении философии как определенной теории о бытии мира
и человека. Со всей очевидностью эта тенденция прослеживается в фило-
софии прагматизма, которая может рассматриваться в качестве своеобраз-
ной гибридной формы, соединяющей в себе черты позитивизма (упразд-
нение философии в качестве теории и мировоззрения, релятивизация науки
и ограничение ее сферой феноменального) и философии жизни (сведения
познания к его инструментальной функции, ориентация на решение жиз-
ненных практических проблем).
Философия прагматизма вошла в историю западной культуры как ти-
пично американская философия, в которой проявились специфические
черты обыденного сознания американского образа жизни. Но сам факт
широкого распространения этой философской доктрины и на другие стра-
ны и присущность близких прагматизму идей другим, современным ему,
философским течениям, например, философии жизни, свидетельствует,
по-видимому, о всеобщем характере прагматического способа философст-
вования, в котором наиболее адекватно нашла свое выражение прагматичная
природа человека. В разных культурах она обнаруживается по-разному: в
традиционных культурах — в завуалированной форме, в современных
развитых культурах, каковыми выступают открытые общества, ею опреде-
ляется стиль мышления и образ жизни современного человека.
11.4.3.1. Философия прагматицизма Ч. Пирса
Как определенная идеология и философия прагматизм сформировался
в начале XX столетия в США. Его «материнским лоном» был «Метафизи-
ческий клуб», созданный в 1871 г. в Кэмбридже группой единомышленни-
ков. Центральной философской фигурой среди них был Чарлз Сандерс
Пирс (1839—1914). Основные идеи прагматизма сложились у Пирса еще к
началу 70-х гг. и были сформулированы им в двух статьях «Закрепление
верования» (1877 г.) и «Как сделать наши идеи ясными» (1878 г.). Однако
в то время эти статьи остались незамеченными и лишь в конце 90-х гг. бла-
годаря американскому философу и психологу Уильяму Джеймсу (1842—1910)
они были извлечены на свет. Именно Джеймс популяризировал прагмати-
стские идеи Ч. Пирса, придав им более доходчивую форму. Со временем к
прагматизму примкнули Джон Дьюи (1859-1852) и Джордж Герберт
Мид (1863-1931).
Прагматистская доктрина исторически выросла из полемики Ч. Пирса
против философии Р. Декарта, в частности, против ее трех основопола-
гающих принципов: методического {методологического) сомнения, учения
об интеллектуальной интуиции и понимания критерия истины как ясно-
сти и отчетливости идей.
Возражая против знаменитого декартова универсального сомнения
как необходимого начала философии, Пирс писал: «Мы не можем начинать
Глава 11. Современная западная философия
596 с совершенного сомнения. Мы должны начинать, имея все те предрассудки,
которые действительно имеются у нас, когда мы беремся за исследование
философии. Эти предрассудки нельзя рассеять предписанием собственной
воли, ибо они таковы, что возможность сомневаться в них не приходит
нам в голову. Изначальный скептицизм поэтому всегда будет просто само-
обманом, а не реальным сомнением; и никто из следующих картезианско-
му методу никогда не будет удовлетворен, пока формально не возродит все
те убеждения, от которых формально же отказался... Правда, что человек
может в ходе своих исследований обнаружить основание для сомнения в
том, в чем изначально он был убежден — но в таком случае он сомневается,
потому что имеет для этого положительное основание, а не потому что так
предписано картезианской максимой. Не будем притворяться, что в фило-
софии нам представляется сомнительным то, что несомненно для нас в
собственном сердце»184. В этом фрагменте изложена, по сути, целая про-
грамма способа философствования, радикальным образом отличного от
картезианского стиля мышления. Декартово методическое сомнение по-
добно «строительным лесам», которыми он воспользовался для поиска
надежного фундамента познания. Но как только он обнаруживает его, тут
же их отбрасывает за их ненадобностью. У Пирса же речь идет о реальном
психологическом, фактическом сомнении, овладевающем субъектом по-
знания. За этим расхождением Декарта и Пирса кроется их радикальное
различие в понимание природы самого мышления. Если для Декарта
мышление всегда направлено вовне, оно есть всегда мышление о мире, то
у Пирса мышление связано с психическими процессами и состояниями,
оно ограничено сферой предрассудков и верований. Последнее обстоя-
тельство объясняется тем, что в отличие от Декарта, следовавшего идее
существования достоверного обоснованного знания, каковым считается
знание, которое мыслится очевидным, ясным и отчетливым образом, иначе
говоря, нашедшего исходные посылки знания в «естественном свете разу-
ма», открывающим самоочевидные истины в интеллектуальной интуиции,
Пирс отверг существование декартовской интеллектуальной интуиции, был
вынужден искать основания знания во внешнем мире. Но, поскольку, по
его мнению, всякая апелляция к внешнему миру имеет смысл лишь в той
мере, в какой мы имеем знания о нем, то есть, поскольку оно само входит в
наше знание, то оказывается, что всякое знание может быть обусловлено
только другим знанием. Из этого он заключает, что не может существовать
никакого непосредственного знания, всё знание есть только результат ло-
гического вывода, то есть является по своей сути дедуктивным.
Именно таким путем можно получить более или менее достоверное
знание. И чем неограниченнее будет ряд выводов, умозаключений, тем
достовернее будет наше знание. Но так как человек — существо преходя-
щее в этом мире, то этот ряд логических выводов тем не менее будет все-
гда конечным. Отсюда следует также, что знание, получаемое таким путем,
184 Пирс Ч. Некоторые последствия четырех способностей // Пирс Ч. Начала прагматизма.
СПб.: Алетейя, 2000. С. 11.
597
не до конца будет достоверным, то есть человеческое знание в конечном
итоге является принципиально погрешимым и предположительным. «За-
ключения науки, — пишет Пирс, — не претендуют на что-либо большее,
чем вероятность»185.
Такова вкратце логика рассуждений Пирса, приведшая его в конце
концов к фаллибилизму, который он определял как «учение о том, что на-
ше знание никогда не является абсолютным, но всегда как бы плавает в
континууме недостоверности и неопределенности»186. Именно фаллиби-
лизм, как считает Пирс, является определяющей чертой современной нау-
ки. В отличие от классической науки и философии, которые претендовали
на поиск абсолютных достоверных истин и абсолютно совершенного зна-
ния, современная наука вполне осознавала, что эти поиски напрасны и за-
дача ее состоит лишь в том, чтобы постоянно проверять, исправлять уже
имеющееся знание. А это значит, что никакое научное знание нельзя счи-
тать абсолютно достоверным, надежным, непогрешимым. «Мы никогда не
можем достигнуть, — замечает в этой связи Пирс, — с помощью мышле-
ния трех вещей: абсолютной достоверности, абсолютной точности, абсо-
лютной универсальности»187.
Принципиальная погрешимость носит универсальный характер, она
распространяется на всё человеческое знание, включая даже знание фор-
мальных наук, в частности, математики, которая традиционно считалась аб-
солютно точной и достоверной наукой. «Она (математика. — И. Ш.), — под-
черкивает Пирс, — погрешима, как погрешимо и всё человеческое»188.
Однако, отстаивая свой универсальный фаллибилизм, Пирс не до конца
последователен, поскольку в отношении самого фаллибилизма он делает
исключение: «Утверждение о том, что всякое утверждение, за исключени-
ем данного, погрешимо, есть единственно непогрешимое утверждение.
Ничто, кроме этого, не является абсолютно погрешимым»189.
Если строго следовать универсальному фаллибилизму Пирса, то рано
или поздно перед каждым субъектом познания встает вопрос: если «надеж-
ное (несомненное) знание невозможно»190, если у человека нет полной уве-
ренности ни в чем, то на чем он должен основывать свои действия? Выход из
тупика фаллибилизма Пирс предлагает искать за пределами теоретического
знания, в частности, в практической достоверности. По его мнению, хоть че-
ловек и не может обладать теоретической достоверностью, тем не менее есть
достоверность практическая, которая принципиально непогрешима. Тем са-
мым, отвергнув достоверность теоретического знания, он переносит саму
проблему достоверного из теоретической сферы в практическую, которая
11.4. Сциентистская традиция
185 Пирс Ч. Некоторые последствия четырех способностей // Пирс Ч. Начала прагматизма.
СПб.: Алетейя, 2000. С. 409.
186 Цит. по: МелъвилъЮ. К. Чарл Пирс и прагматизм. М.: Изд-во Московского ун-та, 1968.
С. 409.
187 Там же.
188 Там же. С. 411.
189 Там же. С. 416.
190 Там же. С. 419.
Глава 11. Современная западная философия
598 отныне претендует быть основным гарантом достоверности знания. Здесь и
происходит своеобразный переход фаллибилизма в прагматизм.
Однако пирсовское решение проблемы достоверности этим не исчер-
пывается. При более полном рассмотрении всей его философии обнару-
живается, что его решение этой проблемы выходит далеко за рамки как
фаллибилизма, так и прагматизма. Дело в том, что наряду с ними, сущест-
вует и третья составная часть философии Пирса, каковым является его
критицизм. Последний тесно связан с его теорией сомнения-веры и раз-
вивается в рамках его учения о «критическом здравом смысле».
Согласно теории «критического здравого смысла», существуют несо-
мненные положения, которые принимаются без доказательств и критики и
не могут подвергаться проверке. Такой несомненностью, по Пирсу, обла-
дают наши верования, которые складывались на протяжении многих ве-
ков. Однако критически настроенный философ, каковым и является, в
сущности, представитель «критического здравого смысла», не может до-
вольствоваться простым признанием этих верований. Отдавая должное
подлинному сомнению, он обязан критически относиться к общепризнан-
ным верованиям. «Критический философ, — отмечает по этому поводу
Пирс, — считает, что тот факт, что никто до сих пор не сомневался в неко-
тором предложении, не есть основание для того, чтобы не сомневаться в
нем»191. Нетрудно заметить, как здесь фаллибилизм Пирса смыкается с его
критицизмом. Окончательный вывод, к которому он приходит в отношении
проблемы достоверности, гласит так: «Хотя возможно, что предложения,
действительно несомненные в течение некоторого времени, могут оказать-
ся ложными, всё же, поскольку мы не сомневаемся в предложении, мы не
можем не рассматривать его как совершенно истинное и совершенно дос-
товерное; хотя мы утверждаем о некоторых предложениях, что каждое из
них в отдельности совершенно достоверно, мы можем и должны считать
возможным, что какое-то из них, если не несколько, ложно»192. Таковы ос-
новные рассуждения Пирса по рассматриваемой проблематике.
Отвергнув таким путем картезианскую фундаменталистскую методо-
логию и философию, Пирс предлагает взамен свою прагматистскую док-
трину, основу которой образуют: теория сомнения-веры, теория значения,
теория истины и теория реальности.
Теория сомнения-веры как основание прагматизма исходит из тезиса о
том, что человек в процессе познания не только не способен проникнуть в
сущность бытия, но что всякая постановка вопроса о познании сущест-
вующего бесплодна и потому лишена смысла. За этой агностической то-
нальностью прагматизма стоит специфическое понимание природы мыс-
лительной деятельности человека. Суть его состоит в том, что: 1) мышление
рассматривается как вид приспособительной деятельности организма, 2) при-
способительная функция мышления противопоставляется познавательной.
191 Цит. по: Мелъвилъ Ю. К. Чарл Пирс и прагматизм. М.: Изд-во Московского ун-та, 1968.
С. 389.
192 Там же. С. 391.
599
Это значит, что мышление рассматривается как деятельность, направлен-
ная не на отражение существующего бытия, а на регулирование отноше-
ний между организмом и средой, на выработку у организма оптимальных
реакций на окружающий его мир.
В соответствии с таким пониманием природа мышления вырисовывает-
ся следующая картина человеческого бытия в мире. Человек, живя в мире и
вынужденный действовать в нем, вырабатывает различные привычки дейст-
вовать в нем. Будучи осознанными, эти привычки образуют то, что Пирс на-
зывает верой, или верованием (убеждением). «Оно (убеждение. —И. Ш.), —
замечает Пирс, — приводит к укоренению в нас управляющего нашими
действиями закона, или, короче говоря, привычки... Сущность убеждения —
установление привычки»1, готовность действовать определенным образом,
есть правило деятельности. А наша неготовность действовать «раздражает»
мышление, вызывая в нем сомнение, которое, по словам Пирса, есть «со-
стояние, характеризующееся тревогой и неудовлетворенностью. Мы стре-
мимся освободиться от него и прийти к состоянию убежденности... Оно
(сомнение. — И. Ш.) побуждает нас к исследованию причин до тех пор, пока
<благодаря этому исследованию само сомнение> не будет рассеяно»193 194. Раз-
дражение сомнения вызывает усилие достигнуть состояния верования (убе-
ждения). Следовательно, «деятельность мысли возбуждается раздражением,
вызванным сомнением, и прекращается, когда убеждение достигнуто... пол-
ной функцией мысли является установление привычек, располагающих к
тому или иному действию»195. И когда сомнение, наконец, прекращается —
безразлично каким способом, то цель достигнута. Указание на безразлично-
сти способа является очень важным для понимания существа теории сомне-
ния-веры. Послушаем, что пишет об этом сам Пирс: «Единственная цель ис-
следования есть установление мнения. Мы можем вообразить себе, что этого
недостаточно и что мы ищем не просто мнение, но мнение истинное. Но
подвергните эту фантазию испытанию, и она докажет свою несостоятель-
ность. Ибо как только мы обретаем устойчивое состояние убежденности, мы
полностью удовлетворены, истинно убеждение или ложно»196.
Таким образом, вопрос об истинности или ложности верования (убе-
ждения) или мнения здесь вообще не ставится, он подменяется вопросом
об их способности преодолевать сомнение и тем самым приносить нам
психологическое удовлетворение. В этом смысле люди стремятся не к ис-
тинному знанию, а всего лишь к устойчивому убеждению. Для достиже-
ния устойчивых убеждений и разрешения сомнений существует множест-
во способов. Пирс рассматривает четыре основных метода закрепления
убеждения (веры): 1) метод упорства (он состоит в том, чтобы упрямо
придерживаться уже сложившегося мнения, с презрением и ненавистью
отворачиваясь от всего, что могло бы его нарушить); 2) метод авторитета
11.4. Сциентистская традиция
193 Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными // Пирс Ч. Начала прагматизма... С. 134.
194 Пирс Ч. Закрепление убеждения // Пирс Ч. Начала прагматизма... С. 101-102.
195 Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными // Пирс Ч. Начала прагматизма... С. 136.
196 Пирс Ч. Закрепление убеждения... С. 103.
Глава 11. Современная западная философия
600 (состоит в переходе от произвола одного лица в отношении своих собст-
венных верований к произволу организованных и господствующих в об-
ществе сил в отношении убеждений большинства людей); 3) априорный
метод (он претендует на независимость от произвола индивидуума или
группы и позволяет формировать мнения в свободном общении людей, в
процессе столкновения различных взглядов); А) метод науки, в соответст-
вии с которым, по словам Пирса, «наши убеждения определяются не чис-
то человеческими обстоятельствами, но некоторым внешним сознанию
постоянством, на которое наше мышление не имеет никакого влияния...
Таков метод науки. Его основополагающая гипотеза... состоит в следую-
щем: Существуют реальные вещи, характеры которых совершенно не за-
висимы от нашего о них мнения»197. Насколько эти слова согласуются с
теорией сомнения-веры? Не есть ли это уступка науке?
На первый взгляд могло бы показаться, что Пирс, вступая в противо-
речие со своей теорией сомнения — веры, считающей безразличным во-
прос об истинности или ложности того или иного верования, делает ус-
тупку науке. Но на самом деле это не так, о чем свидетельствует его праг-
матистская теория значения.
Прагматистское понимание значения, представляющее собой квинт-
эссенцию доктрины прагматизма, высказано Пирсом в правиле, которое
У. Джеймс назвал «принципом Пирса». Этот принцип был предложен его
автором в качестве ответа на вопрос: «Как сделать наши идеи ясными?»
Для достижения высшей степени ясности наших идей необходимо, по
мнению Пирса, установить их значение. Но как это сделать?
«Чтобы выяснить его (мышления. — И, Ш.) значение, мы должны
просто определить, какие привычки оно производит, ибо значение вещи
состоит в том, какие привычки она собой подразумевает ...Тождествен-
ность привычки зависит от того, когда и как она вынуждена действовать...
наши действия отсылают к тому, что оказывает воздействие на чувства,
наша привычка имеет то же значение, что и действия, наше убеждение —
то же, что и привычка, наше понятие — то же, что и убеждение»198. Тем
самым Пирс хочет подчеркнуть, что мы не можем обладать идеей, связан-
ной с чем-то иным, кроме осознаваемых практических следствий, произ-
водимых вещами. «Следует рассмотреть все диктуемые некоторым поня-
тием следствия, которые будет иметь предмет этого понятия. Причем те,
что, согласно этому же понятию, способны иметь практический смысл.
Понятие об этих следствиях и будет составлять полное понятие о предме-
те»199 — такова основная формулировка «принципа Пирса», которую ав-
тор именует основной прагматистской максимой200.
197 Пирс Ч. Закрепление убеждения... С. 117-118.
198 Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными. С. 136-137.
199 Там же. С. 138.
200 Поясняя смысл этой максимы. Пирс пишет далее: «На деле же оно (правило прагмати-
стской максимы. — И. Ш.) в развернутом виде являет нам логическую максиму, завещанную
еще Иисусом: „Вы узнаете их плодам их“». Там же.
601
Как видно из этой формулировки, прагматизм пытается определить
значение понятия, вынося его за скобки вне субъективной реальности и
связывает его лишь с отношением понятия к субъекту, с тем, что значит
понятие для субъекта. Оказывается, что значение понятия есть просто те
привычки, которые оно вызываема поскольку наши привычки есть резуль-
тат чувственных восприятий, то «идея о чем-либо есть идея ощутимого воз-
действия этого что-то»201. Именно совокупностью практических (чувствен-
ных) последствий и привычек действия исчерпывается всякое понятие о
вещи, а это значит не что иное, как то, что сами вещи, реальность полно-
стью растворяются в последствиях для субъекта: в его ощущениях и при-
вычках. В таком понимании мира не трудно усмотреть связь прагматизма с
учением Дж. Беркли, на которую неоднократно указывал сам Пирс. Так в
одном из своих писем к У. Джеймсу Пирс отмечал, что «в целом Беркли бо-
лее, чем кто-либо другой, имеет право считаться человеком, который ввел
прагматизм в философию, хотя я более четко сформулировал его»202.
Из всего философского учения прагматизма самую популярную, а
вместе с тем и дурную славу приобрела его теория истины. Последняя
тесно связана с теорией сомнения-веры и «принципом Пирса» и означает,
что истина, как и мышление в целом, определяется вне отношения к ре-
альному миру, а всего лишь как состояние нашего сознания. Истина — то,
во что мы верим. Определение истины в терминах сомнения и веры озна-
чает, что истина отождествляется с верованием. И действительно, если
цель исследования состоит в том, чтобы, безразлично каким путем, дос-
тигнуть верования, то единственным основанием для выбора метода науки
является то, что он «никогда не приводит с необходимрстью к возникно-
вения сомнения в нем... и это единственный... метод, который проводит
какое-то различение правильного и неправильного пути..., он отличается
своими удобными следствиями. Его сущность составляет принятие тех
верований, к которым мы склонны...»203 Иначе говоря, преимущество ме-
тода науки обнаруживается в том, что он закрепляет веру более надежно,
т. е. функционирует более успешно. Отсюда один шаг до признания исти-
ной того, что способствует достижению цели.
Далее, поскольку верование (убеждение) — это привычка или правило
действия, а сознательное действие человека всегда направлено на осуще-
ствление какой-то цели, то истинным верованием можно считать такое,
которое может вызвать успешное действие, привести к поставленной це-
ли. Более того, раз значение понятия, согласно «принципу Пирса», состоит
в его практических последствиях, то и значение понятия истины должно
быть сведено к ее практическим последствиям, которые должны быть по-
лезными для наших щелей. Такое понимание истины диктуется самой логи-
кой прагматизма. Послушаем, что пишет об этом сам Пирс: «Предположим,
некто убежден, что имеется такая вещь, как истина, тем и отличающаяся
11.4. Сциентистская традиция
201 Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными. С. 137.
202 Цит. по: Мелъвилъ Ю. К. Указ. соч. С. 362-363.
203 Пирс Ч. Закрепление верования // Вопросы философии. № 12,1996. С. 114-115.
Глава 11. Современная западная философия
602 от неправды, что если действовать в строгом соответствии с ней, то она,
по здравом размышлении, приведет его к тому, к чему он стремится, и не
даст сбиться с пути»204. Это и есть основная прагматистская концепция
истины как успешности, хотя сформулирована она довольно нескладно.
Что касается ее существа, то все отличие истины от лжи состоит в том, что
первая ведет к успеху, а вторая — нет. Именно на это указывает сам Пирс
в примечаниях (1903 г.) к своей статье «Закрепление верования» (1878 г.);
«...истина есть не более и не менее, чем характер некоторой пропозиции,
состоящий в том, что убежденность в этой пропозиции... приведет нас к
такому поведению, которое бы способствовало удовлетворению желаний,
каковые эта убежденность будет определять. Говорить, что истина значит
нечто больше, значит утверждать, что она вовсе не имеет значения»205.
Таким образом, истина определяется Пирсом так, как того требует док-
трина прагматизма. Впоследствии в статье «Что есть прагматизм?» (1905 г.)
Пирс разъяснил принятый им подход к проблеме истины в следующем
примечательном фрагменте: «Если ваши термины „истинность" и „лож-
ность" следует понимать так, что они определимы посредством сомнения
и убеждения..., то это правильно и не вызывает возражений. В этом слу-
чае вы говорите всего лишь о сомнении и убеждении. Но если под истин-
ностью и ложностью вы имеете в виду нечто, не определимое в терминах
сомнения и убеждения, то вы говорите о сущих, о существовании которых
вы ничего не можете знать и которые бритвой Оккама были бы срезаны
под самый корень. Ваши затруднения были бы значительно упрощены, ес-
ли бы вместо слов о своем желании знать „Истину, вы просто сказали бы,
что желаете достигнуть такой убежденности..., которая неодолима для
сомнения"»206.
В последних словах выражена суть всей теории истины: истина — это
вера, не подверженная сомнению. Человек стремится к вере, но он хочет,
чтобы эта вера была устойчивой для того, чтобы им не овладело новое со-
мнение. Как только ему удалось достигнуть устойчивого верования (убе-
ждения), он может считать его истиной.
Таким образом, оказывается, что истина — это такое верование, кото-
рое мы считаем истинным, иными словами, истина — то, во что мы ве-
рим. Это понимание истины, которое вполне приемлемо для обыденного
мышления, разумеется, никак не отвечает требованиям научного мышле-
ния — всеобщности и необходимости. Чтобы верование было действи-
тельно устойчивым и гарантированным от возможного сомнения, оно
должно быть всеобщим и необходимым. Именно такое верование и дости-
гается с помощью научного метода. Поэтому в рамках науки истиной будет
то верование, которое с необходимостью будут разделять все ученые. «Вся-
кий человек науки, — замечает в этой связи Пирс, — живет светлой надеж-
дой на то, что в ходе исследования, если таковое продолжается достаточно
204 Пирс Ч. Закрепление убеждения... С. 123.
205 Там же. С. 104.
206 Пирс Ч. Что есть прагматизм? И Пирс Ч. Начала прагматизма... С. 164-165.
603
долго, может быть получено определенное решение каждой проблемы, на
которую исследование направлено... Эта великая надежда находит свое
воплощение в понятиях истины и реальности... Под мнением, которому
судьбой уготовано стать общим соглашением всех исследователей, мы
207
имеем в виду истину...»
В тесной связи с таким понятием истины и «принципом Пирса» нахо-
дится и теория реальности. Рассуждая на эту тему, Пирс считает возмож-
ным «определить реальное как нечто, свойства чего независимы от того,
что ни суть по нашей мысли»207 208. Это определение реальности хотя и явля-
ется удовлетворительным, однако, по мнению Пирса, оно не делает идею
реальности совершенно ясной. Для этого он считает необходимым приме-
нить к нему свою прагматистскую максиму, в соответствии с которой «ре-
альность, подобно любому другому качеству, состоит в ощущаемых след-
ствиях, которые производят причастные к реальности вещи. Единственное
следствие, которое реальные вещи могут производить — установление
убеждения, ибо все вызываемые ими ощущения проявляются в сознании в
форме убеждений. Поэтому вопрос в том, как истинное убеждение (или
убеждение в чем-то реальном) отличается от ложного убеждения (или убе-
ждения в чем-то вымышленном)»209. Для ответа на этот вопрос следует
иметь в виду, что из четырех предложенных Пирсом методов закрепления
верования, различие между истиной и ложью может дать лишь научный
метод, с точки зрения которого истиной считается то, что находит всеоб-
щее признание ученых. А «объект же, репрезентируемый таким мнением
(всеобщим мнением. —И. Ш.) есть реальный объект. Вот что я включаю в
понятие реальности»210.
Может показаться, что это понимание реальности противоречит ее аб-
страктному определению, в соответствии с которым признаки реальности
не зависят от того, что, в конечном итоге, думают о них. На самом деле
как отмечает далее Пирс, «реальность необходимым образом независима
не от мысли в целом, но только от того, что вы, я или любое конечное чис-
ло людей может о ней думать... Реальность всё же зависит от реального
факта, который состоит в том, что исследование, продолжающееся доста-
точно долго, должно вести к убеждению»211.
Такова в общих чертах прагматистская доктрина раннего Пирса, кото-
рая позже была подхвачена его единомышленниками и стала самой мод-
ной философией в начале XX столетия. Быстрое распространение и слиш-
ком широкое толкование прагматизма, Порой доходившего до его явных
искажений, заставили Пирса определить свое отношение к последовате-
лям его учения. В целом он не принял многих идей своих ближайших
единомышленников, в частности, Джеймса, Дьюи и других прагматистов,
11.4. Сциентистская традиция
207 Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными. С. 150-151.
208 Там же. С. 148.
209 Там же.
210 Там же. С. 151.
211 Там же. С. 152.
Глава 11. Современная западная философия
604 справедливо полагая, что они во многом отошли от истинного прагматиз-
ма. Чтобы дистанцироваться от них, Пирс объявляет о своем отказе от тер-
мина «прагматизм» и вводит для обозначения в дальнейшем собственной
версии прагматизма слово «прагматицизм».
11.4.3.2. Прагматизм и радикальный эмпиризм У. Джеймса
Если своими идеями, которые в целом не выходили за рамки его логи-
ческого и методологического учений, Ч. Пирс лишь заложил основы праг-
матизма, то популяризировать и развить их в целое философское учение,
особый способ философствования и образ жизни стало делом Уильяма
Джеймса и Джона Дьюи, которых сегодня общепринято считать создате-
лями философии прагматизма.
У. Джеймс начал свою научную деятельность с психологии, в которой
содержались некоторые моменты, родственные прагматизму. Свои фило-
софские взгляды Джеймс назвал «радикальным эмпиризмом»212, истоки
которого можно найти в британской философской традиции. Достоинство
последней Джеймс усматривает в том, что ее руководящим принципом
«всегда было, что всякое различие должно привести к различию, что вся-
кое теоретическое различие должно иметь следствием практическую раз-
ницу, и что лучшим методом при разборе той или иной теории является
тот, который начинает с вопроса: какое практическое различие явится
следствием того, что истиной окажется первая или вторая часть альтерна-
тивы? Какую частную истину постигаем мы в данном вопросе?... Какова
ее конкретная ценность в терминах личного опыта?»213 Именно на этот
практический характер философии и делает ставку Джеймс, обрушивая
свой гнев на спекулятивную метафизику кантовского типа: «На самом де-
ле „критический метод", — единственный метод, который может сделать
философию достойной изучения серьезных людей, — введен в филосо-
фию английскими и шотландскими мыслителями, а не Кантом. К чему
сводятся все обсуждения разных философских предположений, если то
или иное решение их не имеет никакого существенного значения для дей-
ствительной жизни? Если все философские гипотезы безразличны в прак-
тическом отношении, то, что же в том, что одни из них мы признаем ис-
тинными, а другие ложными?»214 Уже в этом вопрошании Джеймса не
трудно распознать мотивы прагматистской доктрины Пирса215. Но если
2,2 Под радикальным эмпиризмом Джеймс понимал учение, исходящее из самодовлеюще-
го характера опыта, не опирающегося ни на что.
213 Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб, 1992. С. 352-353.
214 Там же. С. 353.
2,5 Правда, сам Джеймс изначально отрицал логическую связь между прагматизмом и своей
теорией «радикального эмпиризма», рассматривая последнюю как вполне самостоятельное и
независимое учение. «Можно целиком отвергнуть его (радикальный эмпиризм. — И. Ш.) и
все-таки быть прагматистом», — это было сказано в 1907 г. в «Предисловии» к работе «Праг-
матизм». См.: Джеймс У. Прагматизм И Джеймс У Воля к вере. М.: Республика, 1997. С. 208.
Но уже через два года в книге «Значение истины. Продолжение „Прагматизма"» (1909) Джеймс
на прагматизм как на необходимую предпосылку радикального эмпиризма.
605
для последнего «прагматистская максима» рассматривалась в качестве ме-
тода установления значения интеллектуальных понятий, то для Джеймса
прагматизм оказывается более мощным средством, прежде всего «методом
улаживания метафизических споров»216, тем средним, примиряющим путем,
позволяющим разрешить основную дилемму в философии: рационализм —
эмпиризм. Прагматизм и есть та философия, которая может удовлетворить
требованиям эмпиризма и рационализма. «Прагматизм, — пишет Джеймс, —
способен оставаться религиозным, подобно рационализму, но в то же вре-
мя, подобно эмпирическим системам, он способен сохранять высочайшую
близость с фактами»217.
Как видим, прагматизм, вслед за позитивизмом, претендует на статус
универсальной методологии, точнее метода218, позволяющего разрешить
многие фундаментальные метафизические вопросы. «Прагматистский ме-
тод, — подчеркивает Джеймс, — это прежде всего метод улаживания ме-
тафизических споров, которые без него могли бы тянуться без конца.
Представляет ли собою мир единое или многое, царит ли в нем свобода
или необходимость, является ли он материальным или духовным? Все это
одинаково правомерные точки зрения на мир, и споры о них бесконечны.
Прагматистский метод в подобных случаях пытается истолковать каждое
, мнение, указывая на его практические следствия. Какая получится для ко-
го-нибудь практическая разница, если принять за истинное именно это
мнение, а не другое? Если мы не в состоянии найти никакой практической
разницы, то оба противоположных мнения означают по существу одно и
то же, и всякий дальнейший спор здесь бесполезен»219.
Эти рассуждения Джеймса очень важны для понимания существа как
самого прагматизма, так и современной философии, ибо здесь пересмат-
ривается само понимание природы философии. Начиная с древности и
вплоть до А. Шопенгауэра, философия была ориентирована, по сути, на
достоверном постижении бытия природы, включая и бытие человека, как
часть этого мира. Философская мысль в целом двигалась от природы к че-
ловеку. Однако, начиная с Шопенгауэра, мысль философа двигалась от че-
ловека к миру220, интерес к природе, разумеется, не угас, но философа те-
перь стало интересовать не то, как устроена природа сама по себе, а то, какое
значение имеет ее строение для человек^, что следует для человека из его
знания природы. Взгляд Джеймса на сущность метафизических проблем
выражает эту установку современной философии. «Вся задача философии
должна была бы состоять в том, чтоб указать, какая получится для меня и
для вас определенная разница в определенные моменты нашей жизни, если
11.4. Сциентистская традиция
216 Джеймс У, Прагматизм... С. 225.
217 Там же. С. 220.
218 «Он (прагматизм. — И. Ш.) только метод». — Там же. С. 227.
219 Там же. С. 225.
220 «С древнейших времен, - писал Шопенгауэр о специфике своего учения, — о человеке
говорили как о микрокосмосе. Я перевернул это положение и показал, что мир — макроан-
тропос... Совершенно очевидно, что правильнее учить понимать мир, исходя из человека...» —
Шопенгауэр А. Об интересном. М.: Олимп, 1997. С. 10.
Глава 11. Современная западная философия
606 бы была истинной та или иная формула мира»221. Выяснение значения, ко-
торое для нас может иметь та или иная картина, служит основанием для ее
выбора. Следовательно, человек склоняется к той или иной системе взгля-
дов не потому, что считает ее истинной, а потому, что она в наибольшей
степени отвечает его умонастроению, эмоциональному состоянию, инте-
ресам. И поскольку прагматизм не защищает никаких специальных уче-
ний, а является только методом, то он открыт для многих философских
направлений. Прагматизм как метод, по словам Джеймса, «представляет
собой только известное отношение к вещам. И именно такую точку зре-
ния, которая побуждает нас отвращать свой взор от разных первых ве-
щей — принципов, „категорий^, мнимых необходимостей и заставляет
нас смотреть по направлению к последним вещам — результатам, пло-
дам, фактам»222. Из эти слов становится очевидным, что прагматизм име-
ет в качестве своего предмета «наш человеческий опыт, который есть
высшая имеющаяся на свете форма опыта»223.
Вслед за итальянским прагматистом Дж. Папини, Джеймс считает, что
прагматизм «расположен среди наших теорий, подобно коридору в гости-
нице. Бесчисленное множество номеров выходит на этот коридор. В одной
комнате вы найдете человека, пишущего атеистический тракта; в ближай-.
шей какой-нибудь другой человек молится на коленях о подании веры и
силы; в третьей — химик исследует свойство тел; в четвертой — обдумы-
вается какая-нибудь система идеалистической метафизики; в пятой — до-
казывается невозможность метафизики. Но коридор принадлежит всем;
все должны пользоваться им, если желают иметь удобный путь, чтобы вы-
ходить и заходить в соответствующие комнаты»224.
Используя это преимущество прагматизма перед всеми другими фило-
софскими направлениями, Джеймс намерен разрешить дилемму: естествен-
но-научное миропонимание (материализм) — религиозная вера (теизм) на
основе своего прагматического оправдания религиозной веры. Исходной
здесь оказывается мысль Джеймса о практической ценности религии225 для
человеческой жизни и способности прагматизма объединить в одно гармо-
нически целое эмпирический склад ума с религиозными потребностями че-
ловечества. В тех случаях, когда мы должны решить какой-либо жизненно
важный вопрос и у нас не достает убедительных логических выводов в
пользу одной из противоположных точек зрения, мы можем принять реше-
ние на основе нашего чувственного опыта и воли. «Наша эмоциональная
природа не только имеет законное право, но и должна делать выбор между
двумя положениями каждый раз, когда выбор этот подлинный и по природе
своей недоступен решению на интеллектуальных основаниях.. .»226
221 Джеймс У. Прагматизм... С. 227.
222 Там же. С. 228.
223 Там же. С. 323.
224 Там же. С. 228.
225 Под религией Джеймс понимает «совокупность чувств, действий и опыта отдельной
личности». —Джеймс У. Многообразие религиозного опыта... С. 40.
226 Джеймс У Воля к вере... С. 15.
607
Согласно Джеймсу, исходя из прагматистских принципов, мы не впра-
ве отвергнуть ни одной гипотезы, из которой вытекают полезные для жиз-
ни следствия. Мы имеем право верить на собственный риск в любую ги-
потезу, если она может принести нам удовлетворение227. Сильное желание
человека, чтобы Бог существовал, Джеймс считает достаточным основа-
нием для того, чтобы верить в него. Поскольку такая вера дает удовлетво-
рение и покой, она получает полное прагматическое оправдание: «Дейст-
вительно, прагматизм не имеет никаких предубеждений, никаких стес-
няющих свободное исследование догм, никаких неизменных канонов и
критериев. Прагматизм вполне открыт всему. Он считается со всякой ги-
потезой, прислушивается ко всяким аргументам. Отсюда следует, что в
религиозной области он имеет огромное преимущество... Словом, праг-
матизм расширяет поприще для искания Бога... Прагматизм готов счи-
таться и с мистическим опытом, если он имеет практические следствия.
Он готов принять Бога, живущего в глубочайшей тьме личной жизни, если
только окажется, что здесь можно его найти. Единственным критерием ве-
роятной для прагматизма истины является то, что лучше всего „работает44 на
нас, ведет нас, что лучше всего подходит к каждой части жизни... Если
теологические идеи выполняют эти условия, если, в частности, окажется,
что понятие о Боге удовлетворяет им, то на каком основании прагматизм
будет отрицать существование Бога?»228 229. А вряд ли кто будет отрицать
столь плодотворное в прагматическом отношении удовлетворение, кото-
рое несет с собой вера в Бога. Оно доказывается всем ходом религиозной
истории человечества.
Таким образом, если существование Бога нельзя рационалистически
ни доказать, ни опровергнуть, то его существование вполне может быть
оправдано с прагматической точки зрения: «Я... думаю, что доказательства
в признании Бога коренятся прежде всего в нашем внутреннем, личном
опыте. Раз этот опыт дал нам нашего Бога, то имя его означает, по меньшей
мере, удовлетворение, доставляемое духовным отдыхом» . Применив
прагматический принцип к дилемме: материализм или теизм, Джеймс
встает на сторону религиозной веры, однако не религии как таковой, ин-
теллектуальной (рациональной) религии с ее абсолютно пустыми поня-
тиями о «Боге», «свободе воли», «Духе» или «Божественном промысле»230.
Он принимает позицию «живой» плюралистической, моралистической
религии, имеющей дело с религиозным человеческим опытом, с фактами
религиозного опыта. Прагматизм порывает с такого рода абстрактными
11.4. Сциентистская традиция
227 «Согласно принципам прагматизма, — отмечает Джеймс, — гипотеза о Боге истинна,
если она служит удовлетворительно в самом широком смысле слова». —Джеймс У. Прагма-
тизм... С. 323.
228 Там же. С. 238-239.
229 Там же. С. 249.
230 «Слова „Бог“, „свобода воли", „промысел" и пр. имеют одно лишь... практическое
значение. Взятые сами по себе или в интеллектуалистском смысле, они темны и неясны; но,
когда вы вносите их с собой в гущу жизни, мрак вокруг вас становится ярким светом». —
Там же. С. 254.
Глава 11. Современная западная философия
608 понятиями, придавая им реальное содержание. Его жизненное кредо:
«Есть Бог на небе, значит, все в мире в порядке»231.
Преимущества религиозной веры оказываются очевидными, как только
обращаемся к ее жизненному значению. Если опираться на опыт научного
материализма, то, по мнению Джеймса, перед нами предстает устрашающая
картина бытия, утверждающая конечное состояние вселенной, а просматри-
ваемые изредка на ее фоне радости жизни оказываются кратковременными,
преходящими. В целом научная картина мира символизирует собой конеч-
ность нравственного миропорядка, отказ от последних чаяний, финальный
крах всего, конечную трагедию. Преимущество теизма в этом плане очевид-
но, поскольку он признает вечный нравственный порядок и широкий простор
для человеческих надежд, он, по словам Джеймса, «гарантирует идеальный и
вечный миропорядок... Там, где есть Божество, трагедия носит только вре-
менный и частичный характер, финальный крах и гибель здесь не конец все-
го232. Эта потребность в вечном нравственном порядке — одна из глубочай-
ших потребностей нашего сердца»233. Религиозная вера имеет дело с «миром
обетования, между тем как солнце материализма погружается в море разоча-
рования. .. оно (абсолютное. — И. Ш.) дает нам духовный отдых»234.
Во-вторых, религиозная вера несет с собой мир и покой, «безопас-
ность... от бросающих нас в разные стороны случайностей мира конечно-
го опыта»235.
В-третьих, религия как личное переживание человека236 порождает
серьезное отношение к жизни и исключает легкомыслие, она есть нечто
величавое, значительное и умиляющее. «В религиозном опыте..., — заме-
чает Джеймс, — преобладает торжественное настроение... Божество
должно означать для нас... такую первичную сущность, к которой нельзя
относиться иначе, чем торжественно, без возможности проклятий или на-
смешек»237. Иными словами, религия придает жизни оттенок очарования,
который не может быть выведен рациональным или логическим путем ни
из чего другого. Следовательно, Джеймс суживает традиционное понима-
ние религиозности до радостной религиозности: «Слово „религия" в мо-
ем представлении должно обозначать для нас именно те повышенные
эмоциональные переживания, то восторженное настроение, которые, по-
падая в сферу чистой морали, обречены на увядание и гибель. Оно должно
означать новое царство свободы, свободы от всякой борьбы, песнь все-
ленной..., вечную жизнь, открывающуюся нашим взорам. Такое абсолют-
ное и вечное блаженство мы находим только в религии»238.
231 Джеймс У. Прагматизм... С. 254.
232 Трагедия в ней оказывается очистительным моментом, не исключающим веры в конеч-
ное спасение.
233 Джеймс У. Прагматизм... С. 248.
234 Там же. С. 249.
235 Там же. С. 320.
236 См.: Джеймс У Многообразие религиозного опыта... С. 39.
237 См.: Там же. С. 45-46.
238 Там же. С. 52-53.
11.4. Сциентистская традиция
В-четвертых, для прагматизма ценность религии стоит вне всяких со- 609
мнений, ибо, по словам Джеймса, «она получает значение такого органа
нашей душевной жизни, который выполняет функции, каких никакая дру-
гая сторона нашей природы не сможет выполнить с таким же успехом»2 ,
а именно: она позволяет нам гармонически приспособиться к невидимому
порядку вещей.
В-пятых, религиозная жизнь освобождает от состояния угнетенности
и придает уверенность в том, что в конце концов все будет хорошо, дает
«ощущение внутреннего мира и гармонии, утверждение жизни, несмотря
на то, что внешние обстоятельства нисколько не изменились»239 240.
Таковы преимущества религиозных верований перед научной рацио-
нальностью, для оценки которых Джеймс предлагает исходить из того, как
они относятся к нашим моральным потребностям, насколько они отвечают
критериям непосредственной уверенности, философской разумности и
нравственной плодотворности241, т. е. ценность религиозных пережива-
ний следует производить по их конечным результатам, их последствиям
для нас. Послушаем самого Джеймса: «Значение и ценность религии бу-
дет для нас определяться полезностью ее для того человека, который ее
исповедует, и полезностью этого человека для всего остального мира. Мы
возвращаемся,таким образом к методам эмпирической философии, для ко-
торой истинно то учение, которое дает наилучшие практические результа-
ты»242. Как видим, эта точка зрения вполне согласуется с требованиями
«принципа Пирса», с позиции которого все метафизические атрибуты Бога
лишены всякого конкретного значения и достоверности243, в то время как
«так называемые моральные атрибуты имеют в прагматическом отноше-
нии совершенно иной характер. Они вызывают в нас страх или надежду и
являются основанием для праведной жизни. Таким образом, так называе-
мая „живая религия" трактуется Джеймсом крайне прагматически, именно
в ней, по его словам, обнаруживается эгоистическая природа человека:
„Центром, вокруг которого вращается религиозная жизнь... является за-
бота человека о своей личной участи... В наше время, как и в глубокой
древности, религиозный человек... познает божество в глубоко личных,
эгоцентрических переживаниях"»244.
Изложенное выше психологическое обоснование религии Джеймсом
образует основу его прагматистской концепции истины, которой он по-
святил целую главу в своем программном труде по прагматизму. Исходной
точкой в этом плане является классическое понятие истины, данное еще
Аристотелем как соответствия наших представлений действительности.
239 См.: Джеймс У. Многообразие религиозного опыта... С. 55.
240 Там же. С. 201.
241 Там же. С. 31.
242 Там же. С. 363.
243 «Всякая попытка, — пишет в этой связи Джеймс, — чисто интеллектуальным путем
доказать истинность религиозного опыта — абсолютно ненадежна». — Джеймс У. Много-
образие религиозного опыта... С. 362.
244 Там же. С. 389.
Глава 11. Современная западная философия
6Ю Однако в отличие от расхожего мнения, вкладывающего буквальный смысл в
это определение (истинное представление должно воспроизводить, копиро-
вать соответствующую действительность), прагматисты пытаются связать
истину с нашей действительной жизнью: «какая-нибудь мысль „истинна"
постольку, поскольку вера в нее выгодна для нашей жизни... поскольку
мысль полезна, она хороша^. То есть прагматисты в лице, прежде всего,
Джеймса в традиционное соответствие представлений действительности
привносят специфический смысл: истинное представление есть служение
его нашему благу. «Истинным, — замечает в этой связи Джеймс, — назы-
вается все то, что оказывается благом в области убеждений... если бы в
истинных идеях не было ничего хорошего для жизни..., то никогда не сло-
жилось бы и не приняло характер догмы распространенное мнение, что ис-
тина божественна и драгоценна...»245 246 Поэтому, заключает Джеймс, «исти-
на — то, во что было бы для нас лучше верить»247.
Теперь вполне очевидным становится смысл прагматического «соот-
ветствия» наших идей действительности: обладание бесценными орудия-
ми действия, позволяющими вывести практические следствия наших идей
для удовлетворения наших жизненных потребностей. Обладание такого ро-
да идеями, т. е. истинными идеями, оказывается совершенно необходимым
при известных обстоятельствах, что делает нашу веру в них активной. В та-
ком случае мы можем сказать, замечает Джеймс, что «она (истина. — И. Ш.)
полезна, ибо истинна», или что «она истинна, ибо полезна»248. Такая идея
полезна, ибо она осуществила свое назначение в опыте, т. е. привела к оп-
тимальным результатам при решении проблемных жизненных ситуаций.
«Когда какой-нибудь элемент опыта, — продолжает далее Джейме, —
...внушает нам истинную мысль, то это означает лишь, что мы позже или
раньше сумеем с помощью этой мысли войти в конкретную обстановку
опыта и завязать с ней выгодные связи»249, сможем выработать образ дей-
ствия, который пригоден во всех обстоятельствах и нигде не наталкивается
на сопротивление. Но если при решении определенной проблемной ситуа-
ции мы имеем в своем распоряжении различные теоретические знания, со-
вместимые со всеми известными нам истинами, то тогда мы выбираем од-
но из них на основании чисто субъективных соображений с учетом крите-
рия «изящества» или «экономии». «Тот, кто из двух одинаковых теорий, —
пишет Джеймс, — выбрал бы более сложную, обнаружил бы „дурной на-
учный вкус" ...Истина в науке — это то, что дает нам максимально воз-
можную сумму удовлетворений (включая сюда и требование вкуса)...»250
И далее: «Истинное... — это просто лишь удобное... в образе нашего
мышления, подобно тому, как „справедливое^ — это лишь удобное в образе
245 Джеймс У. Прагматизм... С. 236.
246 Там же. С. 237.
247 Там же.
248 Там же. С. 286.
249 Там же.
250 Там же. С. 291.
11.4. Сциентистская традиция
нашего поведения»25'. Однако то, что истинно или удобно для этой ситуа- 611
ции может оказаться совершенно не пригодным для другого опыта. Поэто-
му «абсолютно» истинного не может быть, можно говорить лишь об отно-
сительно истинном в силу ограниченности человеческого опыта.
Из всего вышеизложенного ясно, что в контексте прагматизма традици-
онное выражение «соответствие идеи действительности» само по себе ни-
чего не значит. Разумеется, действительность есть, есть и идея этой дейст-
вительности, но говорить об истинности или ложности этой идеи бессмыс-
ленно. Идея просто есть, сама по себе она не может быть ни истинной, ни
ложной, таковой она становится лишь в процессе ее применения для реше-
ния вопроса о ее последствиях (благоприятных или неблагоприятных) для
достижения поставленных нами целей, ее способности работать на нас,
приносить удовлетворение. Но поскольку практические последствия идеи
могут иметь место только в будущем, то бессмысленно говорить об истин-
ности или ложности идеи до факта обнаружения последствий.
Таким образом, в рамках прагматизма идеи приобретают лишь инстру-
ментальное значение и не несут в себе никакой гносеологической нагрузки,
т. е. идеи как истина оказываются, по сути, категориями утилитаристской
этики, включенными в познавательный процесс.
11.4.3.3. Инструментализм Дж. Дьюи
Третий видный представитель прагматизма — Джон Дьюи, оказав-
ший наибольшее влияние на духовную ситуацию США первой половины
XX столетия. Как философ-прагматист Дьюи, вслед за Пирсом, намерен
решить проблему метода науки посредством его логической реконструк-
ции. Этому вопросу как раз и посвящена его известная работа «Как мы
мыслим?» (1910)251 252.
Так же как и Пирс, Дьюи видит задачу науки и научного метода в наи-
лучшем приспособлении человека к среде, в обеспечении успешного че-
ловеческого действия. Определяющую роль в этом процессе играет наше
мышление, которое определяется как «действие, при котором наличные
факты вызывают другие факты (или истины) таким образом, чтобы
вывести уверенность в последних на основе или гарантии первых»253. Уже
из этого определения видно, что для Дьюи, как и для Пирса, мышление
оказывается всего-навсего инструментом, призванным предоставить удач-
ный способ преобразовать неопределенную, проблематическую (сомни-
тельную) ситуацию в определенную, решенную. Фактически сущность
мышления сводится к тому, чтобы, по словам Дьюи, «поддерживать со-
стояние сомнения и вести систематическое и медленное исследование»254.
И далее: «Потребность в разрешении сомнения является постоянным и
руководящим фактором во всем процессе рефлексии»255. А это значит, что
251 Джеймс У. Прагматизм... С. 293.
252 В русском переводе она называется «Психология и педагогика мышления» (1999).
253 Дьюи Дж. Психология и педагогика мышления. М.: Лабиринт, 1999. С. 12.
254 Там же. С. 16.
255 Там же. С. 14.
Глава 11. Современная западная философия
612 фактически мышление начинается с какого-либо затруднения, смущения или
сомнения, с проблемы, которая и устанавливает цель мысли, заключающаяся
в разрешении проблемы, сомнения. Процесс постановки и разрешения про-
блемы образует содержание того, что Дьюи именует исследованием.
Характеризуя исследование, Дьюи выделяет следующие его основные
логические ступени: «(I) чувство затруднения, (II) его определение и оп-
ределение его границ, (III) представление о возможном решении, (IV) раз-
витие путем рассуждения об отношениях представления, (V) дальнейшие
наблюдения, приводящие к признанию или отклонению, т. е. заключение
уверенности или неуверенности»256.
Рассмотрим подробнее каждую из этих ступеней. Первая ступень —
это ступень начала исследования, когда, по словам Дьюи, «затруднение
может ощущаться с достаточной определенностью, чтобы сразу заставить
ум рассуждать о его возможном разрешении, или сначала может появиться
неопределенная неловкость или толчок, приводящий лишь позднее к оп-
ределенной попытке узнать, в чем дело»257.
На второй ступени, очень часто совпадающей с первой, ставится за-
дача выяснить специфический характер проблемы, в чем состоит затруд-
нение. На этой ступени выявление проблемы трансформирует неопреде-
ленную ситуацию в «проблематическую», когда основательно исследуется
природа проблемы, прежде чем приступить к попыткам ее решения.
Третья ступень — это ступень выдвижения гипотез или предположе-
ний о возможном решении проблемы на основе всех доступных наблюде-
нию черт данной проблематической ситуации. «Представление, или пред-
положение, — замечает в этой связи Дьюи, — является самым центром
умозаключения; оно заключает в себе переход от того, что дано, к тому,
что отсутствует. Поэтому оно более или менее умозрительно, рискован-
но... Возникший в представлении вывод... составляет идею. Синонимами
для него являются предположение, догадка, гипотеза и (в разработанном
виде) теория»25*.
Содержание четвертой ступени составляет рассуждение. По сущест-
ву на этой ступени речь идет о критическом рассмотрении выдвинутой
гипотезы с точки зрения ее возможно более убедительного обоснования, о
ее эмпирических последствиях.
На пятой — заключительной — ступени проводится эксперименталь-
ная проверка выдвинутой гипотезы. «Рассуждение показывает, — пишет
Дьюи, — что если идея будет принята, произойдут известные последствия.
До этих пор заключение гипотетично и условно»259. Проверка идеи осу-
ществляется либо простым наблюдением, либо путем эксперимента.
256 Дьюи Дж. Психология и педагогика мышления. М.: Лабиринт, 1999. С. 60.
257 Там же.
258 Там же. С. 62.
259 Там же. С. 64.
613
Таким образом, «наблюдение является в начале и опять в конце про-
цесса: в начале, чтобы точнее и яснее определить природу затруднения, с
которым имеют дело, в конце, чтобы оценить достоинство заключений,
выдвинутых в виде гипотез»260.
Предложенный выше метод исследования рассматривается Дьюи в ка-
честве универсального метода, с помощью которого предполагается воз-
можность разрешить любую проблематическую ситуацию. Собственно в
преобразовании сомнительной (проблематической) ситуации в решенную
и усматривает Дьюи цель исследования. В этом смысле результат исследо-
вания в онтологическом плане может расцениваться как некоторый объект,
каковым в данном случае выступает решенная ситуация, а в гносеологи-
ческом — как некоторое знание или истина, каковыми является удовле-
творительное или успешное решение проблемы, умение действовать в той
или иной ситуации. Именно в этой успешности Дьюи, как и весь прагма-
тизма в целом, усматривает смысл понятия «истина».
Рассматриваемые в таком срезе знание и истина оказываются, по сути,
не выражением каких-либо аспектов реальности, а лишь инструментами
для разрешения проблематических ситуаций. Соответственно этому инст-
рументалистскому взгляду содержание и значение идей должны оценивать-
ся не в зависимости от их соответствия реальности, но — как и в случае
любых инструментов — по их эффективности или пригодности для разре-
шения сомнительной ситуации. Иначе говоря, в инструментализме Дьюи,
как и в прагматизме Джеймса, истина понимается как полезность или рабо-
тоспособность идеи. Однако это понимание истины Дьюи не столь абст-
рактно, как у Пирса и Джеймса. У него истина полезна не вообще, а для
решения данной конкретной ситуации. Удовлетворение, доставляемое ею,
не есть личное удовлетворение того или иного агента действия, но удовле-
творение требований самой проблематической ситуации.
Понимаемая таким — инструменталистским — образом деятельность
ученого ничем не отличается от обычной деятельности любого обывателя —
сантехника, электрика и т. п. Подобно сантехнику, извлекающему из своего
инструментального ящика соответствующий ключ для устранения непо-
ладки, ученый, оказавшись в проблематической (сомнительной) ситуации,
извлекает из своего арсенала знаний идеи, теории до тех пор, пока не най-
дет как раз ту, которая наиболее удовлетворяет требованиям ситуации и
приводит к успешному ее разрешению. Таков в общих чертах инструмен-
тализм Дьюи и дух прагматизма в целом.
Подводя общий итог, следует заметить, что идеи классического прагма-
тизма претерпели существенные изменения в современной — на исходе
второго тысячелетия — духовной ситуации. В своем чистом виде они сего-
дня уже не существуют. Но духом прагматизма пронизана фактически вся
наша культура261 и те или иные прагматические мотивы легко усматриваются
11.4. Сциентистская традиция
260 Дьюи Дж. Психология и педагогика мышления. М.: Лабиринт, 1999. С. 64.
261 Сложившийся сегодня культурно-исторический тип рациональности оказывается по
существу прагматичным: отныне рациональными (разумными) считаются любые формы
Глава 11. Современная западная философия
614 в постмодернистском способе философствования, который оказался воз-
можным как результат синтеза различных философских мотивов, как сци-
ентистского, так и антисциентистского толка. Например, в последние годы
в западной философии стала активно разрабатываться и широко распро-
страняться так называемая прагматичная философия, являющая собой, по
сути, своеобразный симбиоз идей классического прагматизма и критиче-
ского рационализма и представленная в творчестве современных немецкого
философов Ханса Ленка, Клауса Гримма и многих других. В свое время
идеи прагматизма были восприняты некоторыми неопозитивистами262, на-
пример, Ч, Моррисом, Р Карнапом, У Куайном, М. Уайтом и др. Амери-
канский философ Сидней Хук (1902 г. р.) являет собой образчик слияния
прагматизма и натурализма, с позиции которого он осуществил свою знаме-
нитую прагматистскую критику марксизма. Другой американский логик и
философ — аналитик Николас Решер (1928 г. р.) разработал концепцию так
называемого «идеалистического прагматизма», состоящую в соединении
кантовского трансцендентализма с прагматистской философией науки.
11.4.4. Философия структурализма
Подобно прагматизму, философия структурализма претендует на ста-
тус универсальной методологии. Но в отличие от первого, который смысл и
значение бытия (как бытия идей, так и бытия вещей) связывал непосредст-
венно с действующим субъектом, структурализм «выносит за скобки» сво-
его проблемного и тематического поля исследования субъекта, считая тем
самым возможным достичь полной (абсолютной) объективности в научном
исследовании «человеческой реальности». Достижение этой объективно-
сти, по мнению структуралистов, возможно лишь на пути строгой научной
методологии, из которой изъят всякий метафизический хлам. С позиции
структурализма философия, если и необходима, то лишь в качестве «строи-
тельных лесов», которые должны быть убраны после завершения научного
исследования. С этой точки зрения структурализм тесно смыкается с пози-
тивизмом и вполне укладывается в общую позитивистскую традицию с ее
антиметафизической направленностью. Данная антиметафизическая (ан-
тифилософская) тенденция в структурализме обнаруживается прежде всего
в его попытке дать антифилософское обоснование научного знания.
Указанные выше моменты дают основание характеризовать структу-
рализм как научную, наукообразную, сциентистскую философию, являю-
щую собой образчик новейшего позитивизма 60-х гг. XX столетия.
Родиной структурализма является Франция. Впрочем, его идеи так и не
вышли за пределы франкоязычных стран, так что философию структурализма
знания и деятельности, которые удовлетворяют естественному желанию человека более или
менее оптимально ориентироваться и «сносно» жить в нашем турбулентном мире. Иными
словами, в рамках этого типа рациональности важен лишь результат, а не способы и средства
его достижения.
262 Впрочем, первый шаг на сближение с неопозитивизмом сделал сам Дьюи в одной из
своих поздних работ «Познавание и познанное» (1949).
615
можно считать чисто французским культурным феноменом. С самого на-
чала структурализм выступил под лозунгом объективности и строгой на-
учности и был воспринят многими как противовес культурфилософской
(экзистенциалистской) традиции, открыто противопоставлявшей себя науке
и научной методологии. Изначально структурализм зародился как опре-
деленное конкретно-научное направление в рамках гуманитарного науч-
ного знания, в частности, в лингвистике, в работах по этнографии и этно-
логии. С начала 60-х гг. XX века он стал очень моден. После некоторого
спада структуралистской волны в 1968-1969 гг. интерес к нему вновь
возрос в 70-х гг.
Развитию и распространению идей структурализма способствовала
переориентация философской мысли во Франции, когда, разочаровавшись
в негативных экзистенциалистских мотивах, философы попытались опе-
реться на научные основы, идти в одном русле с общим развитием научно-
го знания второй половины XX века. Именно стремлению своих ведущих
представителей исходить из результатов различных областей научного зна-
ния и обязан структурализм своему влиянию. Так, Клод Леви-Строс опира-
ется на свои этнографические и культурологические исследования; Мишель
Фуко — на историю культуры и языка; Жак Лакан — на эмпирические ре-
зультаты и теоретические основания психоанализа, Ролан Барт — на «серь-
езную» научную семиотику в исследовании мифа. Следует заметить, что у
ведущих структуралистов отсутствуют специальные работы о структура-
лизме, этот недостаток восполняется его популяризаторами и комментато-
рами. Например, работа известного швейцарского психолога Жана Пиаже
«Структурализм» (1968), книга французского философа и методолога нау-
ки Ноэля Мулуда «Современный структурализм» (1968) и др.
Как определенный метод структурализм восходит своими корнями к
идеям теоретической лингвистики Фердинанда де Соссюра, Николая Тру-
бецкого, Романа Якобсона, Луи Ельмслева и др. В работах основополож-
ника лингвистического структурализма крупнейшего швейцарского язы-
коведа Ф. де Соссюра (1857-1913)263, созданных еще в начале XX века,
была предложена оригинальная методологическая парадигма, в значи-
тельной степени предопределившая черты методологии современного
структурализма.
Исходной идеей структурной лингвистики является понимание Сос-
сюром лингвистики как «науки, изучающей жизнь знаков в рамках жизни
общества» 264. Следовательно, семиология265 является тесно вплетенной в
общую канву человеческой жизни. Понимаемая таким образом лингвистика
11.4. Сциентистская традиция
263 Программным в этом плане можно считать труд «Курс общей лингвистики» (1916), по-
ложивший начало новой эпохи в истории языкознания. Он представляет собой три цикла
лекций по общей теории языка, читавшихся Соссюром в период 1906-1911 гг. в Женевском
университете.
264 Соссюр Ф де. Курс общей лингвистики // Соссюр Ф де. Труды по языкознанию. М.: Про-
гресс, 1977. С. 54.
265 Так Соссюр именует созданную им науку, которую следует отличать от семантики,
изучающей изменения значения.
Глава 11. Современная западная философия
616 оказывается у Соссюра тем феноменом, которым пронизана человеческая
культура. Основу последней составляет язык, понимаемый как система
знаков, выражающих понятия266 267.
Однако для объективного и сущностного анализа языка необходимо,
по мнению Соссюра, абстрагироваться, по крайней мере, на какое-то время,
от социально-исторического его рассмотрения, акцентировав все свое вни-
мание на язык как таковой, «в себе» и «для себя». Такой подход должен со-
действовать глубинному проникновению в структуру языка и пониманию
ее как некоторого инварианта, выражающегося в различных вариантах.
Последние подчинены инварианту, который функционирует бессознатель-
но. Следовательно, структура есть инвариант с вариантами, связанными
определенными правилами преобразования. В этом как раз и находит свое
выражение первый методологический принцип как структурной лингвис-
тики, так и всего структурализма в целом, который обычно формулируется
как методологический, примат синхронии над диахронией. А это значит,
что для выявления структуры языка необходимо отвлечься от его истории,
развития и обратиться к его различным частям как сосуществующим син-
хронически. Лишь после такого «горизонтального» рассмотрения языка
можно переходить к исследованию его в «вертикальном срезе», т. е. иссле-
довать его функционирование и развитие, диахронически.
Синхронический подход к языку позволяет выделить в языковой
структуре отдельные составляющие — элементы, в частности, фонемы,
одни из которых необходимы, а другие — не необходимы для выполнения
своей роли как языкового звука. Но какие именно фонемы необходимы, а
какие — нет, зависит не от самого звука, а от его отношений с другими
звуками. Эти отношения, которые Соссюр именует фонологической оппо-
зицией261, и объединяют фонемы во внутренне связанную фонологиче-
скую систему. Таким образом, в структуре языка первичной оказывается
оппозиция, если нет оппозиции, то нет и фонемы как ядра языкового зву-
ка. В этом находит свое выражение второй основополагающий методоло-
гический принцип структурной лингвистики и в целом структурализма,
который можно сформулировать как методологический примат отноше-
ний над элементами. Именно эти два — примат синхронии над диахрони-
ей и примат отношений над элементами — методологических принципа
Соссюра положили начало структурной лингвистике, методологическая
направленность которой определяется ориентацией не на субстанциаль-
ный, а на структурно-функциональный анализ языка, анализ языка как
формы. Определение Соссюром языка не как субстанции, а как формы по-
служило основанием для абсолютизации понятия структуры и отождеств-
ления его с понятием объекта. Эта точка зрения стала впоследствии гос-
подствующей во всех формах структурализма, как конкретно-научного,
так и философского.
266 См.: Соссюр Ф де. Указ. соч. С. 54.
267 Под фонологической оппозицией понимаются бинарные противопоставления звуков:
д и т, г и х, с и з и т. д.
11.4.4.1. Структурная антропология К. Леви-Строса
Крупнейшим представителем философского структурализма является
выдающийся французский ученый — этнограф, этнолог и философ Клод
Леви-Строс (1908-2009). Он попытался применить структурные методы
Соссюра к анализу развития человеческого общества, что в конечном итоге
способствовало превращению им этнографии как описательной науки в
теоретическую дисциплину — этнологию и созданию так называемого эт-
нологического структурализма. Появлению последнего Леви-Строс обязан
Роману Якобсону (одному из основателей структурной лингвистики), с
идеями которого он познакомился в 40-50-х гг. Основные положения этно-
логического структурализма Леви-Строс изложил в следующих своих рабо-
тах: «Элементарные структуры родства» (1949), «Структура мифов»
(1955), «Структурная антропология» (1958), «Тотемизм сегодня» (1962),
«Неприрученная мысль» (1962), «Мифологики» [в 4 т. (1964-1971)] и др. Как
этнограф и этнолог Леви-Строс занимался исследованием особенностей
мышления, мифологии и ритуального поведения людей «первобытных» об-
ществ, бесписьменных культур с позиций структурной антропологии.
Структурная антропология как методологическое направление в ис-
следовании «примитивных», традиционных обществ опирается на сле-
дующие принципы, составляющие в совокупности ее методологические
основания: 1) культура рассматривается в синхронном срезе общества, в
единстве своих внутренних и внешних связей; 2) культура анализируется
как многоуровневое целостное образование, а связи между его уровнями
трактуются в семиологическом контексте; 3) исследование культуры осу-
ществляется с учетом ее развития.
Вслед за Ф. Боасом268, Леви-Строс полагал, что основанное на таких
методологических принципах исследование культуры делает возможным
осуществить «проникновенный анализ отдельной культуры, заключаю-
щийся в описании ее установлений и их функциональных связей и в ис-
следовании динамических процессов, благодаря которым каждый индивид
воздействует на свою культуру, а культура — на индивида»269. Конечным
результатом такого исследования должно стать моделирование «структу-
ры», точнее, социальной структуры. Именно исследование таких моделей
и служит объектом структурного анализа.
Согласно Леви-Стросу, чтобы такие модели заслужили названия струк-
туры, они должны отвечать следующим четырем условиям: 1) структура
есть некая система, состоящая из таких элементов, что изменение одного
из этих элементов влечет за собой изменение всех других; 2) любая мо-
дель принадлежит группе преобразований, каждое из которых соответству-
ет модели одного и того же типа, так что множество этих преобразований
617
11.4. Сциентистская традиция
268 Франц Боас (1858-1942) — американский языковед, этнограф и антрополог, изучал
язык и культуру американских индейцев, один из основоположников дескриптивной лин-
гвистики и школы американской этнографии.
269 Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 16.
618 образует группу моделей; 3) вышеуказанные свойства позволяют преду-
смотреть, каким образом будет реагировать модель на изменение одного из
« составляющих ее элементов; 4) модель должна быть построена таким об-
’1- разом, чтобы ее применение охватывало все наблюдаемые явления270.
8 В зависимости от уровня, на котором функционируют модели, они мо-
| гут быть осознанными или неосознанными. Леви-Строс отдает предпоч-
3 тение вторым, поскольку, как еще показал Боас, группа явлений лучше
| поддается структурному анализу в том случае, когда общество не распола-
с гает сознательной моделью для их истолкования или обоснования. Струк-
g тура, погруженная в область бессознательного, делает более вероятным
| существование модели, которая, как ширма, заслоняет эту структуру от
§ коллективного сознания. Однако последнее не означает, что структураль-
л ный этнолог пренебрегает уровнем осознанных явлений. На деле его путь
<3 исследования есть путь, идущий от исследования осознанных явлений к
— изучению бессознательных форм, т. е. этнолог пытается постичь за осоз-
g наваемыми явлениями то бессознательное, к объяснению которого он
§ стремится. «Его цель, — как отмечает сам Леви-Строс, — заключается в
том, чтобы обнаружить за осознаваемыми и всегда различаемыми образ-
ами... инвентарь бессознательных, всегда ограниченных по числу воз-
можностей...»271.
Исследуя бессознательный базис примитивных культур, Леви-Строс,
подобно лингвисту-фонологу, имеющему дело с фонемами, обнаруживает
в глубинных основах структуры систему родства, которая была вырабо-
тана человеческим духом на уровне бессознательного мышления. А сам
факт совпадения в различных обществах форм родства, брачных правил,
предписанных норм поведения между определенными типами родствен-
ников свидетельствует, по мнению Леви-Строса, о том, что «все наблю-
даемые явления есть не что иное, как результат взаимодействия общих, но
скрытых законов»272. Однако было бы ошибкой считать, что в каждом об-
ществе система родства представляет собой основной способ регулирова-
ния межиндивидуальных взаимоотношений. Скорее всего, она оказывает-
ся таковой лишь для примитивных обществ.
Описывая систему родства, Леви-Строс рассматривает ее как сочета-
ние двух совершенно разных видов систем. С одной стороны, она есть
система наименований, с помощью которой выражаются разные типы се-
мейных отношений, с другой — система установок, являющаяся одно-
временно психологической и социальной. В свою очередь в рамках по-
следней Леви-Строс выделяет два типа установок: 1) установки неясные,
лишенные характера определенных институтов, в психологическом плане
они являются отражением терминологии родства; 2) установки, фикси-
руемые ритуалом, обязательные, санкционированные посредством табу и
выражающиеся посредством определенного церемониала.
270 См.: Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 247.
271 Там же. С. 30.
272 Там же. С. 36.
11.4. Сциентистская традиция
Отправной точкой теории установок Леви-Строса выступает проблема 619
дяди с материнской стороны, поскольку, с его точки зрения, отношение
между дядей по материнской линии и племянником играли существенную
роль в развитии многих первобытных обществ. Вслед за многими иссле-
дователями, Леви-Строс считает, что роль дяди по материнской линии не
может быть объяснена как следствие или пережиток учета родства по ма-
теринской линии, на самом деле она есть лишь частное выражение общей
тенденции связывать определенные социальные отношения с определен-
ными формами родства безотносительно к материнской или отцовской
стороне. Самую эту тенденцию Леви-Строс именует принципом квалифи-
кации установки, на основе которого можно было бы объяснить, почему с
отношениями авункулата273 связаны в той или иной группе некоторые, а не
любые установки. Для ответа на этот вопрос Леви-Строс проводит пора-
зительную аналогию, проявляющуюся между исследованием проблемы
дяди по материнской линии и ходом развития лингвистической мысли.
Оказывается, что социальная группа, как и язык, из того богатого мате-
риала, который она имеет в своем распоряжении, «удерживает... лишь оп-
ределенные моменты, из которых, по крайней мере, некоторые сохраняются
при сменах различных культур и которые она комбинирует в разнообраз-
ные структуры»274. Однако, каковы мотивы выбора и в чем состоят законы
комбинаций?
Из анализа социальной организации различных туземцев Леви-Строс
приходит к выводу, что различные формы авункулата могут сосущество-
вать с одним и тем же типом родственных связей, патрилинейным или
матрилинейным. Однако повсюду обнаруживаются одни и те же отноше-
ния между четырьмя парами оппозиций {брат — сестра, муж — жена,
отец — сын, дядя по матери — сын сестры), необходимых для образова-
ния системы. Следовательно, заключает Леви-Строс, для лучшего пони-
мания авункулата его следует рассматривать как отношения внутри системы,
а систему — в целостности для выявления ее структуры. Эта структура
основана на четырех членах отношений (брат, сестра, отец, сын), связан-
ных между собой двумя соотносительными парами оппозиций, так что в
каждом из двух данных поколений всегда существуют одно положитель-
ное и одно отрицательное отношение. Данная структура является самой
простой структурой родства. Таким образом, для существования структу-
ры родства необходимо наличие трех типов семейных отношений, всегда
существующих в человеческом обществе, а именно: отношения кровного
родства, отношения свойства и родственные отношения порождения;
273 Термин «авункулат» обозначает две противопоставленные друг другу системы устано-
вок: в одном случае дядя по материнской линии представляет авторитет главы семьи; в дру-
гом случае племянник обладает правом фамильярного отношения к своему дяде, он может
обращаться с ним как с жертвой. Кроме того, существует связь между установкой по отно-
шению к дяде с материнской стороны и установкой по отношению к отцу. В обоих случаях
мы имеем дело с одними и теми же, но обратными по отношению друг к другу системами
установок, которые образую две пары оппозиций.
274 Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 42.
Глава 11. Современная западная философия
620 иными словами, отношения брата к сестре, отношения супруга к супруге,
отношения родителей к детям. Глубинной основой этих отношений слу-
жит универсальный принцип запрета инцеста, что означает, что в челове-
ческом обществе мужчина может получить жену только от другого муж-
чины, который уступает ему свою дочь или сестру.
Подводя общий итог, можно отметить, что Леви-Строс в системе род-
ства видел не объективно родственные или кровнородственные связи ме-
жду индивидами, а чисто формальную структуру взаимоотношений между
членами клана, которая вытекает из бессознательной природы коллектив-
ных феноменов, в частности неосознанной деятельности человеческого
разума, воплощенной в мифах, ритуалах, тотемах. Поэтому французский
ученый рассматривает систему родства как систему символов, как средст-
во социальной коммуникации, близкой по своей природе и функциям к
языку. Обе эти системы базируются на логических отношениях, но функ-
ционируют бессознательно. По аналогии с языком Леви-Строс исследовал
социальную организацию, в результате чего установил, что система родст-
ва представляет собой один из способов обеспечения обмена женщинами
внутри социальной группы, т. е. замены системы кровного родства биоло-
гического происхождения социальной системой отношений свойства,
внутри которой брачные правила и система родства рассматриваются как
некий язык, т. е. как множество операций, обеспечивающих возможность
общения между индивидами и группами индивидов.
Исследование системы родства и брачных норм имело принципиальное
значение для Леви-Строса, ибо в них он видел одну из возможных форм
раскрытия бессознательной структуры разума как конечной задачи структу-
ралистских исследований. Выявив эту структуру, мы тем самым раскрываем
и структуру физического мира, ибо они идентичны. Вот таким весьма не-
традиционным способом Леви-Строс решает фундаментальную философ-
скую проблему «субъект — объект», обнаруживая объект не во внешнем
мире, а в самом человеке, в бессознательной структуре его разума.
Другим, не менее удачным, примером применения структурного метода
является осуществленный французским этнологом анализ мифологическо-
го мышления. Исследуя жизнь и мышление людей примитивных обществ,
Леви-Строс приходит к выводу, что им присуща некая скрытая рациональ-
ность, нечто символическое, которое заложено в самой культуре данных
обществ. Так, проведенный им анализ своеобразия мифологического мыш-
ления показывает, что оно подчинено своей логике. Примитивное (дикое)
мышление имеет свою практическо-теоретическую логику: это система
понятий, поглощенная образами. И эта логика в сущности своей мало чем
отличается от логики научного мышления. «...В мифологическом мышле-
нии, — отмечает в этой связи Леви-Строс, — работает та же логика, что и в
мышлении научном, и человек всегда мыслил одинаково „хорошо". Про-
гресс... произошел не в мышлении, а в том мире, в котором жило челове-
чество, всегда наделенное мыслительными способностями...»275
275 Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 207.
11.4. Сциентистская традиция
Результаты своего структурального исследования мифа французский 621
ученый обобщил в следующих выводах: 1) основу мифа составляет «рас-
сказанная в нем история...; 2) если мифы имеют смысл» то он определен
не отдельными элементами, входящими в их состав, а тем способом, кото-
рым эти элементы комбинируются; 3) миф есть явление языкового поряд-
ка, он является составной частью языка; тем не менее язык в том виде, в
каком он используется мифом, обнаруживает специфические свойства...;
4) как и всякий лингвистический объект, миф образован составляющими
единицами.. .»276 — мифемами; 5) миф состоит из совокупности вариантов,
которые должны учитываться структурным анализом; 6) упорядочивание
всех известных вариантов одного мифа в последовательность приводит к
прояснению логической структуры, лежащей в основе мифа; 7) для мифа
характерна синхронно-диахронная структура, позволяющая упорядочить
структурные элементы мифа в диахронические последовательности; 8) вся-
кий миф обладает слоистой структурой, которая никогда не бывает строго
идентичной277.
11.4.4.2. Структурализм М. Фуко
Другим видным теоретиком философского структурализма является
Мишель Фуко (1926-1984), успешно применивший структуралистскую ме-
тодологию к исследованию истории культуры в таких своих известных ра-
ботах, как: «История безумия в классическую эпоху» (1961), «Слова и вещи.
Археология гуманитарных наук» (1966), «Археология знания» (1969) и др.
В рамках структурализма Фуко занимает весьма оригинальное место прежде
всего своим отрицанием человека вообще, а исходя из этого — субъекта во
всех его аспектах, И, тем не менее, исследователи вполне оправданно отЦо-
сят его к французской школе негенётического структурализма, включающе-
го, в частности, имена Леви-Строса, Ролана Барта, Жака Деррида и др.
Следует заметить, что отношение самого Фуко к структурализму не-
однозначно: если в указанных выше первых двух работах он был очень
близок к тем, кого относили к структурализму, то, начиная с 1968 г., он все
более дистанцируется от своих единомышленников, а само упоминание
при нем о структурализме или о его причастности к нему вызывало у Фу-
ко в лучшем случае сарказм и насмешки278. Эту неоднозначность, видимо,
276 Леви-Строс К, Структурная антропология. М.: Наука, 1985. С. 187.
277 См.: Там же. С. 187-206.
278 В одном из своих интервью на вопрос, как он на данный момент мог бы определить
структурализм, Фуко отвечает: «Если спросить тех, кого включают в рубрику „структурали-
сты** — Леви-Строса или Лакана, Альтюссера или лингвистов — они бы ответили вам, что
у них друг с другом нет ничего общего или мало чего общего. Структурализм — это катего-
рия, которая существует для других, для тех, кто не имеет к нему отношения. Только извне
можно сказать, что такой-то, такой-то и такой-то — структура-листы... Я никогда не был
фрейдистом, никогда не был марксистом и я никогда не был структуралистом». — Фуко М.
Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996. С. 353. Бо-
лее того, Фуко настаивал не только на том, что он никогда не был структуралистом, но и на
том, что никогда не было и самого структурализма. Было нечто, что называли этим словом.
Так, в заключительной части «Археологии знания» Фуко подчеркивает, что этой своей книгой
Глава 11. Современная западная философия
622 можно объяснить тем обстоятельством, что сама философская позиция
Фуко не укладывается в прокрустово ложе структурализма, на деле она
оказалась намного содержательней и объемней. Фуко не отрицал того, что
в его работах было что-то, не чуждое методам структурного анализа, но,
если что-то и было у него общего со структуралистами, так это их непри-
ятие классической рефлексивной философии и философии субъекта, кото-
рое было позаимствовано ими у Фр. Ницше, Г. Башляра, у философов-
психоаналитиков, типа Ж. Лакана. Поэтому было бы большой ошибкой
отождествлять эту антисубъектную философскую стратегию с одним
лишь структурализмом. Симпатии французского мыслителя к психоанализу,
концептуальному аппарату и методу К. Маркса как раз свидетельствуют о
более, чем структуралистской направленности его философии. Своими вы-
падами против структурализма Фуко и пытался привлечь внимание к широ-
кому спектру своего способа философствования. Этим объясняются его не-
однократные заявления по поводу основной структуралистской категории:
«.. .что касается меня, то я никогда не употреблял слова „структура". Поищи-
те его в Словах и вещах — вы его там не. найдете. Так вот, я хотел бы, чтобы
меня избавили от всех вольностей, связанных со структурализмом...»279 280
Такую же реплику он повторяет и ь «Археологии знания» .
И хотя все эти протесты Фуко против его «зачисления» в структурали-
сты и обоснованы в какой-то мере, но они, вероятно, не могут и не должны
расцениваться как решающее основание для того, чтобы его философскую
конструкцию «вынести за скобки^ структурализма, поскольку, по крайней
мере, в методологическом плане —, а структурализм и есть не более, чем
методология! — она пронизана структуралистским духом.
Исследуя в своем главном философском труде «Слова и вещи» исто-
рические эпохи, Фуко анализирует некое «эпистемологическое поле», ко-
торое выражает то общее, что есть в различных сосуществующих облас-
тях знания, и в котором происходит формирование знаний. Это типичное
для определенной эпохи «эпистемологическое поле» Фуко обозначает
древнегреческим словом эпистема, под которым в данном случае он по-
нимает «основополагающие коды любой культуры, управляющие ее язы-
ком, ее схемами восприятия, ее обменами, ее формами выражения и вос-
произведения, ее ценностями, иерархией ее практик»281. В культуре на том
или ином ее историческом этапе развития всегда имеется лишь одна эпи-
стема, определяющая условия возможности знания. В этом смысле понятие
эпистемы по своей смысловой нагрузке сближается с понятием парадигмы
Т. Куна. Но в отличие от последнего им характеризуются не принимаемые
научным сообществом в данный период определенные фундаментальные
он пытается «избавиться от ярлыка „структурализма" или от всего того, что... обычно пони-
маем под этим словом». — Фуко М. Археология знания. М.: Киев, Ника-Центр, 1996. С. 195.
279 ФукоМ. Воля к истине... С. 42.
280 См.: Фуко М. Археология знания. С. 197. На самом деле слово «структура» в «Словах и
вещах» употребляется неоднократно. Более того, в главе V «Классифицировать» есть пара-
граф, который так и называется «Структура».
281 Фуко М. Слова и вещи... С. 37.
623
идеи и принципы той или иной науки, а самые общие правила и предпо-
сылки научного познания, одинаково действующие в разных областях
знания и культуры. Задача Фуко как историка культуры и состояла именно
в том, чтобы вскрыть и описать некоторые скрытые в бессознательном ин-
вариантные схемы, модели, по которым строятся самые различные куль-
турные образования той или иной исторической эпохи.
Для своего анализа Фуко выделил три сферы знания (знание о языке, о
живых организмах, об экономических отношениях). Эти три сферы фор-
мировались, по мнению французского мыслителя, в соответствии с тремя
эпистемами, действовавшими в эпоху Ренессанса (XVI в.), классическую
(XVII в.) и современную. Поскольку для Фуко проблема познания есть
прежде всего проблема соотношения слов и вещей, то эти три эпистемы
различаются между собой пониманием этого соотношения.
Первую эпистеме Фуко относит к эпохе Ренессанса, когда основным
принципом, организующим знание, была категория сходства, где вещи и
слова взаимно переплетались. В классический период господствует прин-
цип репрезентации, согласно которому знак (слово) непосредственно пред-
ставляет вещь в пространстве мышления. В эпистеме XVII в. категория
сходства уступает место категориям тождества и различия, определяющим
порядок вещей и мыслей. Внимание обращено на анализ, классификацию,
на порядок познания, а не на бытие вещей. Главенствующим началом вы-
ступает человеческий разум и его логос. Слова отделяются от вещей и как
бы накладываются на них. Если в эпоху господства первой эпистемы
(XVI в.) научное знание определялось вещами, то теперь — в период клас-
сического рационализма — эта функция переходит к понятиям. Выражен-
ные в словах, они накладываются на вещи и как бы отождествляются с ними.
В современную эпоху отношение слов к вещам усложняется еще больше,
порядок сменяется историей как основной идеей знания. Факторами же,
опосредующими связь слов и вещей, выступают труд, жизнь и язык. Они
образуют некую трехмерную структуру, содержание которой соответствен-
но составляют такие гуманитарные науки, как политическая экономия, ес-
тественная история (биология) и лингвистика.
В основе смены эпистем лежат главным образом перипетии судьбы
языка в культуре: язык как тождество с миром вещей, язык как связка
мыслительных представлений, язык как самостоятельное бытие. Особенно
значимым оказывается здесь последний переход — от классической эпохи
к современной. Обособляясь от структур и форм мышления, с которыми
он ранее был слит, язык становится полноправным объектом познания,
что нашло свое выражение в современной философии, которая есть по
существу философия языка.
Представления о человеке у Фуко определяются положением языка в
различных эпистемах. Образ современного человека не тождествен ни ре-
нессансному, ни классическому его образцу. Более того, Фуко заявляет
даже, что вплоть до конца XVIII - начала XIX в. образ человека в евро-
пейской культуре вообще отсутствовал. Появляется же он одновременно с
распадением единого и универсального, тождественного мышлению, языка
11.4. Сциентистская традиция
Глава 11. Современная западная философия
624 классической эпохи и возникновением наук о жизни, труде и языке. Со-
временный человек — это не возрожденческий титан, могущество которо-
го заключено в слиянии с миром природы, и не гносеологический субъект
классического рационализма с его безграничной познавательной способ-
ностью. Современный человек конечен, поскольку отныне ни природа, ни
культура (он лишен тождества и с миром природы, и с миром мышления)
не могут дать ему гарантий бессмертия, поскольку его жизнь определена и
ограничена биологическими механизмами тела, экономическими меха-
низмами труда и языковыми механизмами общения. «Конечное бытие че-
ловека, — замечает в этой связи Фуко, — выявляется... в позитивности
знания; о том, что человек конечен, мы узнаем, изучая анатомию мозга,
механизмы издержек производства или систему индоевропейского спря-
жения... В основе всех этих эмпирических позитивностей... обнаружива-
ется конечность человеческого бытия.. .»282
Но и эта позиция человека не вечна. Если произойдет существенная пе-
рестройка современной эпистемы, структуры мыслительных возможностей
современной эпохи, то, видимо, исчезнет и сам человек, точнее, исчезнет
тот образ человека, который стал уже привычным для нас. Фуко заканчивает
свою книгу получившим широкую известность образом: «...человек исче-
зает, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке... Мир начался
без человека и закончится без него... человек исчезнет»283.
Подводя общий итог реконструкции основных версий структурализ-
ма, можно сделать вывод, что в рамках структуралистской доктрины ни
Леви-Стросу, ни Фуко не удалось до конца последовательно осуществить
свой антифилософский замысел, оба они стали «философами поневоле».
Философские рассуждения структуралистов по существу оказались более
чем просто «строительными лесами». В отказе, например, Леви-Строса
от философии можно видеть его своеобразие как философствующего
ученого, противоречивость его теоретической позиции. И, тем не менее
основной философский интерес и Леви-Строса, и Фуко лежит не в самой
философии, а в их конкретно-научных построениях, основу которых об-
разует структурный метод. У «настоящих»284 структуралистов гораздо
больше развиты элементы нефилософского обоснования структурализма.
Поэтому неоднократные публичные заявления главы французского струк-
турализма285 о его отказе от философии следует в какой-то мере воспри-
нимать всерьез.
282 ФукоМ. Слова и вещи... С. 406.
283 Там же. С. 487.
284 Так, к настоящим структуралистам Леви-Строс относил себя, Бенвениста (известного
французского лингвиста) и Дюмезиля (исследователя религий), а Лакана, Фуко и Альтюссера
он считал структуралистами по недоразумению.
285 Например, в одной радиопередаче 1968 г., отвечая на вопрос: «Считаете ли Вы, что
структурализм, о котором сегодня столько говорят, может быть определен как философия
или только как метод?», Леви-Строс сказал: «Ни в коем случае как философия, но только как
метод научного исследования». — Цит. по: Грецкий М. Н. Структурализм К. Леви-Строса и
проблема гуманизма // Французская философия сегодня. М.: Наука, 1989. С. 25.
625
Философия структурализма есть в первую очередь методология. Ме-
тодологические установки структуралистов оказываются как раз тем
стержнем, на котором зиждется вся структуралистская доктрина. На мето-
дологическую сущность структурализма указывали и многие другие
структуралисты. Так, Ролан Барт сводил существо структуралистской док-
трины к деятельности как упорядоченной последовательности определенно-
го числа мыслительных операций по воссозданию «объекта» таким образом,
чтобы в подобной реконструкции обнаружились правила функционирова-
ния этого объекта. Позволю себе в этой связи пространный фрагмент из
небольшой статьи Р. Барта «Структурализм как деятельность»: «Что такое
структурализм? Это не школа и даже не течение..., поскольку большинство
авторов, обычно объединяемых этим термином, совершенно не чувствуют
себя связанными между собой ни общностью доктрины, ни общностью
борьбы... Поскольку структурализм не является ни школой, ни течением,
нет никаких оснований априорно*., сводить его к одному только научному
мышлению... В самом деле можно предположить, что существуют такие
писатели, художники, музыканты, в чьих глазах оперирование структу-
рой... представляет собой особый тип человеческой практики, и что ана-
литиков и творцов следует объединить под общим знаком, которому мож-
но было бы дать имя структуральный человек; человек этот определяется
не своими идеями и не языками, которые он использует, а характером...
Способности воображения, иными словами, тем способом, каким он пе-
реживает структуру... Вот почему можно утверждать, что структурализм
по самой своей сути является моделирующей деятельностью.. .»286 287
Если в целом оценивать доктрину структурализма, то следует указать
на ту ее огромную роль, которую она сыграла в деле формирования совре-
менного методологического сознания. Эффективность и плодотворность
структурного метода стали общепризнанными в современной методологии
науки. Но, видимо, как теоретики, так и интерпретаторы структурализма
абсолютизировали его роль тем, что попытались совершенно необоснован-
но возвести этот частный метод, который можно поставить в один ряд со
многими другими известными методами, в некую универсальную методо-
логию. На самом деле современное методологическое сознание никак не
исчерпывается структурным, точнее, системно-структурным методом.
11.4.5. Современная философская герменевтика
Продолжая начатую позитивистской традицией трактовку философии
как философии языка, герменевтика делает акцент на понимание языка,
которое становится возможным, через его толкование. Поэтому основной
вопрос философии в контексте герменевтики можно сформулировать так:
«быть» — значит «быть выраженным в языке», а «быть выраженным в
языке» — «быть понятым в языке», а «быть понятым» означает «быть
11.4. Сциентистская традиция
286 См.: БартР. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989. С. 254-255.
287 Там же. С. 253-255.
626 истолкованным». (С этим собственно и связано название данной филосо-
фии, ведущее от древнегреческого бога Гермеса как вестника воли богов,
g которого в этом смысле можно считать первым герменевтиком в европей-
•е- ской культурной традиции.) Следовательно, философ должен заниматься
о только «ухваченным» языком бытием. Отсюда задача метафизики видится
' 2 герменевтикам в том, чтобы сделать бытие выразительным и заставить его
g говорить, а основной философский вопрос — что такое понимание языка
В и как этого достигнуть? Таким образом, предметом исследования герме-
е невтики является язык, точнее, письменный и устный язык, внешними
5 формами которого выступают текст и речь.
| Разумеется, сама герменевтическая тематика и проблематика не является
g новой для современной философии. Истоки ее восходят к началу самой фи-
g. лософии, в частности, к античной философской традиции. Уже Платон в
5 диалоге «Ион» говорит о поэтах, что «бог отнимает у них рассудок и делает
их своими слугами, божественными вещателями и пророками, чтобы мы,
g слушая их, знали, что не они, лишенные рассудка, говорят столь драгоцен-
§ ные слова, а говорит сам бог и через них подает нам свой голос»288 289. Само это
учение об истолковании тесно связано с платоновской теорией припомина-
ния, согласно которой всякое познание по своей сути есть воспоминание
прежде известного душе. Герменевтическое искусство как раз и предполага-
ет извлечение изреченного из глубин памяти. Пророческое вдохновение, по
мнению Платона, приносит людям это изречение и оно же затем проясняет,
истолковывает то, что снова удается вывести на поверхность сознания.
Однако уже в рамках античной традиции герменевтическое искусство
не могло оставаться техникой толкователей таинств, чудес, оно породило
общую проблему понимания. К тому же никакая значительная интерпре-
тация не могла сформироваться без заимствований имеющихся в распо-
ряжении данной эпохи способов понимания мифа, аллегории, метафоры.
Об этой связи интерпретации, взятой в строгом смысле как толкование
текста, с пониманием, трактуемым как постижение знаков, свидетельству-
ет одно из традиционных значений самого слова «герменевтика», которое
восходит еще к Аристотелю, к его труду «Об истолковании»239.
Сложившаяся в эпоху Античности герменевтическая традиция нашла
свое продолжение в средневековом способе философствования, который по
сути своей можно именовать чисто герменевтическим (экзегетическим), по-
скольку, как известно, главным объектом исследования средневековой куль-
туры стало изложение и истолкование текстов Священного Писания. При-
своив себе монополию на понимание и толкование догматов веры, церковь в
лице ее служителей стала играть отныне роль древнегреческого Гермеса, с
той лишь разницей, что теперь она стала диктовать людям «волю богов».
Для обучения богословов искусству толкования текстов Священного
Писания церковь нуждалась в определенной теории и методах истолкования,
288 Платон. Ион, 354 с, d // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 377.
289 См.: Аристотель. Об истолковании // Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 2. М.: Мысль,
1978. С. 91-116.
11.4. Сциентистская традиция
каковой стала религиозно-догматическая герменевтика, которую можно 627
рассматривать как одну из исторически первых форм герменевтики. Эта
теологическая форма герменевтики нашла свое выражение в философии
схоластики, содержание которой определялось, в основном, различными
толкованиями догматов веры, сочинений отцов церкви, а также философских
трудов Платона и Аристотеля. Основным и наиболее распространенным
жанром в литературе стали комментарии. Примером тому могут служить
знаменитые комментарии средневековых арабоязычных философов аль-
Фараби, Ибн-Рушд (Аверроэса) к работам Платона и Аристотеля.
С переходом к Возрождению на смену средневековой теологической
герменевтике приходит связанная с Реформацией протестантская герменев-
тика, исходившая из «нового» понимания старых догм и текстов и давав-
шая нетрадиционное истолкование содержания тех самых книг, на которые
веками ссылались католические теологи. Идея М. Лютера осуществить
исправление христианства путем укрепления личной веры в бога факти-
чески открывала возможность всем верующим самим понимать и толко-
вать для себя текст Библии, что, в свою очередь, дало толчок к появлению
новой формы герменевтики — критической.
В эту же эпоху появилась собственно филологическая герменевтика,
связанная с тем, что ранние гуманисты Возрождения в лице Эразма Роттер-
дамского, Джаноццо Манетти и др. выдвинули идею «исторического анали-
за» самой веры, включая «историческую критику» ее письменных текстов с
целью очищения их смысла от наслоений и искажений. Строго филологиче-
ский подход Эразма к текстам Нового Завета создавал предпосылки для бу-
дущего чисто исторического подхода к Писанию. Предшествующая, более
чем тысячелетняя, традиция истолкования Библии все время наталкивалась
на невозможность буквального понимания многих ее образов и изречений.
Отсюда — развитие аллегорической их интерпретации, иносказательного
их истолкования. Примечательной в этом плане оказывается работа Эразма
Роттердамского «Оружие христианского воина» (1501 г.), в которой автор
призывает читателя «тщательно исследовать неявный смысл Писания, пол-
ном тайн...»290, постоянно восходя «от буквы к таинству, от чувственного к
умопостигаемому, от сложного к простому»291.
11.4.5.1. История философской герменевтики:
от Ф. Шлейермахера до М. Хайдеггера
Начатый в рамках ренессансного гуманизма этап развития критиче-
ской и филологической герменевтики292, характеризовавшийся превраще-
нием ее проблематики из монополии узкого круга богословов в вопрос,
290 Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина И Эразм Роттердамский. Фило-
софские произведения. М.: Наука, 1986. С. 100.
291 Там же. С. 163.
292 Примечательным примером философско-филологической герменевтики может служить
данный Шеллингом обзор различных форм толкования мифологии: аллегорическая, космогони-
ческая, философско-филологическая, религиозная. Подробнее об этом см.: Шеллинг Фр. Введение
в философию мифологии II Шеллинг Фр. Сочинения в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1989. С. 159-374.
Глава 11. Современная западная философия
628 затрагивавший понимание и толкование Библии и светскими мыслителя-
ми, завершился возникновением в начале XIX в. собственно философской
герменевтики, основоположником которой общепринято считать немецко-
го религиозного философа Фридриха Шлейермахера (1768-1834).
В истории развития философской герменевтики можно выделить не-
сколько основных вех: первая — связана с именем Фр. Шлейермахера и
охватывает первую треть XIX века; вторая — представлена герменевтиче-
ской философией жизни Вильгельма Дильтёя, определившей по существу
основные тенденции в развитии герменевтической философской традиции
второй половины XIX столетия; третья — нашла свое выражение в экзи-
стенциалистской, точнее, онтологической, герменевтике Мартина Хайдег-
гера, в которой наиболее полно явил себя герменевтический способ фило-
софствования первой половины XX века; и, наконец, четвертый этап —
это собственно современная философская герменевтика, представленная в
литературе 1970-1990-х гг. мыслителями разного философского толка:
Хансом-Георгом Гадамером, Карлом-Отто Апелем, Алвином Димером,
Альфредом Лоренцером, отчасти Юргеном Хабермасом (Германия), Полем
Рикером (Франция), Энрико Бетти (Италия) и др. Перейдем к подробной
реконструкции и анализу основных этапов в развитии философской гер-
меневтической традиции.
Как уже отмечалось, история философской герменевтики начинается с
Фр. Шлейермахера. Предложенное им учение об универсальной герме-
невтике оказалось поворотным пунктом в развитии герменевтического
способа философствования. Шлейермахер первым поставил вопрос об
общих основаниях как любой частной, так и специальной герменевтики.
При этом он исходил из факта универсальности феномена понимания в
культурной жизни человека. Если понимание носит универсальный ха-
рактер, то такой же универсальной (всеобщей) должна быть и «герменев-
тика как искусство понимания»293, а это и значит мыслить герменевтику
философски.
Исходной точкой универсальной герменевтики должно стать не пони-
мание, а непонимание. А потому желание и поиски понимания являются
основной проблемой искусства истолкования. В универсальной герменев-
тике всё внимание исследователя должно быть направлено на сам процесс
понимания. Конечным результатом ее должно стать формулирование об-
щих принципов, правил понимания. В качестве таких основополагающих
принципов Шлейермахер выделяет принцип общности («родственно-
сти»), близости по духу и мыслям между двумя говорящими, и принцип
различия («чужеродности») между ними. Именно отношение «чужерод-
ное» — «родственное» универсальным образом определяет человеческое
общение и, следовательно, понимание, осуществляемое с помощью языка.
Тем самым герменевтика из искусства понимания трансформируется
Шлейермахером в фундаментальную философскую проблему — проблему
языка. Все, что предполагается в герменевтике — это лишь язык, и всё,
293 Шлейермахер Фр. Герменевтика. СПб.: «Европейский дом», 2004. С. 41.
11.4. Сциентистская традиция
что может быть обнаружено, следует находить в языке. Понимание проис- 629
ходит в процессе языкового общения людей.
Любой человек с самого начала двойственным образом связан с языком.
С одной стороны, как мыслящий человек он своеобразным образом инди-
видуализирует данный ему общий язык. С другой стороны, все его мысли,
представления во многом определены «властью языка». Герменевтика
Шлейермахера в сущности своей ориентируется на такое состояние, когда
оба противоположных момента (язык и человеческая индивидуальность)
равным образом воздействуют друг на друга. Поэтому в ее основе лежат два
противоположных, но равных по значению принципа. Согласно одному из
них, язык модифицируется и развивается вследствие воздействия на него
индивидуальности человека (автора); согласно другому — автор в своей ли-
тературной продукции зависит от языка, он всегда связан с родным языком,
в котором человек себя «преднаходит» и с помощью которого учится гово-
рить и мыслить. Поэтому любое индивидуальное представление или мысль
определяются той языковой общностью, в которой человек живет и дейст-
вует. Шлейермахер как раз и подчеркивает эту «власть языка», подчиняю-
щую любую индивидуально выраженную мысль.
В целом можно сказать, что между стремлением человека к чисто ин-
дивидуальному выражению мыслей и «всеобщностью» языка (подавляю-
щей это стремление) существует определенная «напряженность» или не-
соответствие. Поскольку в любом произведении, как и в любой речи, может
быть выявлено тесное взаимодействие общего и индивидуального, по-
стольку, по мнению Шлейермахера, выделяются и два различных способа
истолкования (или понимания) речевого акта (произведения). Первый спо-
соб он именует грамматическим, суть которого сводится к определению
понимания, исходя йз «духа языка», как связанного и обусловленного этим
духом. Второй — психологический — способ определяет понимание, кото-
рое следует из души говорящего, как его дело, как именно из самой его
сущности возникающее и объяснимое, как его своеобразный способ мыш-
ления и чувствования. Таким образом, искусство понимания заключается
в проникновении, с одной стороны, «в дух языка», $ с другой — в «свое-
образие писателя», «личную самобытность автора,», что позволяет понять
«единство произведения как факт в жизни его автора»294.
Именно язык, с одной стороны, и индивидуальное своеобразие лично-
сти автора произведения (или говорящего) — с другой, представляют аль-
фу и омегу учения об универсальной герменевтике Шлейермахера. Только
с помощью грамматического и психологического методов общая герме-
невтика в состоянии выполнить свою основную задачу — поднять пони-
мание на уровень искусства, «понять речь сначала наравне с автором, а
потом и превзойти его»295. Потому в целом Шлейермахер определяет уни-
версальную герменевтику как учение об искусстве понимания. Искусство
заключается в данном случае в том, чтоб интерпретатор мог «объективно
294 Шлейермахер Фр. Герменевтики. СПб.: «Европейский дом», 2004. С. 176.
295 Там же. С. 64.
Глава 11. Современная западная философия
630 (изучив современный автору язык) и субъективно (изучив его внутрен-
нюю и внешнюю жизнь) уподобиться автору»296 297: Понимаемая таким об-
разом герменевтика формулирует систему общих правил, регулярно при-
меняемых во всех случаях понимания. В силу всеобщности применения
этих правил герменевтика приобретает статус учения.
Не вдаваясь в подробности этой системы правил, укажу лишь на один
из основополагающих принципов универсальной герменевтики Шлейер-
махера — принцип герменевтического круга291', понимание целого исходя
из части и части — исходя из целого. А это значит, по словам Шлейер-
махера, что «словарь автора и историческая эпоха образуют целое, внут-
ри которого отдельные произведения понимаются как части, а целое, в
свою очередь, из частей». И далее: «Совершенное знание всегда движется
по этому мнимому кругу, в котором всякая часть может быть понята толь-
ко из всеобщего, частью которого она является и наоборот»298.
Хотя понимание характеризуется Шлейермахером как беспрерывный
«бег» мысли по замкнутому кругу, последний может быть «разорван» для
того, чтобы начался сам процесс понимания. Всякому процессу понима-
ния предшествует предпонимание (Vorverstehung) — предварительное по-
нимание (знание), каковым и выступает понимание «целого», которое есть
необходимая предпосылка понимания «частного». «Всё единичное, — от-
мечает Шлейермахер, — следует понимать только из целого»299. А потому
первый канон грамматического толкования Шлейермахер формулирует
так: «всё, что в данной речи еще требует уточнения, уточняется только
из языковой области, общей автору и первым читателям. Всё нуждается
в уточнении и уточняется только в контексте»300.
Шлейермахер широко использовал принцип герменевтического круга
при разработке основных правил истолкования. И как было показано вы-
ше, одним из необходимых условий успешного осуществления герменев-
тической процедуры является правило «уравнения» позиций исследователя
и автора: исследователь должен встать на «уровень» автора, т. е. должен
«сравняться» с ним и в знании языка, и в знании его внутренней и внеш-
ней жизни, устраняя тем самым историческую дистанцию между собой и
автором и предавая забвению свою собственную личность и особенности
своей собственной культурно-исторической ситуации* Полностью это
осуществить исследователь может только в процессе работы над текстом,
т. е. его истолкования. Конечным результатом герменевтической процеду-
ры должно стать лучшее понимание исследователем самого автора, кото-
рое, по мнению Шлейермахера, вполне возможно в силу того, что иссле-
дователь, не обладая непосредственным знанием замыслов и намерений
296 Шлейермахер Фр. Герменевтика. СПб.: «Европейский дом», 2004. С. 64.
297 Впрочем, этот принцип оказывается основополагающим и в современной философской
герменевтике Х.-Г. Гадамера.
298 Шлейермахер Фр. Герменевтика. С. 65.
299 Там же. С. 126.
300 Там же. С. 73.
11.4. Сциентистская традиция
автора, вынужден стремиться к осознанию многого из оставшегося для 631
него неосознанным, а, следовательно, и непонятым.
Герменевтическое учение Шлейермахера оказало огромное влияние
на дальнейшее развитие герменевтической философской традиции. Мож-
но сказать, что истоки всех современных герменевтических теорий —
Дильтея, Хайдеггера, Гадамера и др. лежат в универсальной герменевтике
Фр. Шлейермахера, каждая из которых представляет собой определенную
модификацию ее основных принципов.
Герменевтика Шлейермахера оказала продуктивное воздействие пре-
жде всего на философа-неокантианца Вильгельма Дилыпея (1833-1911),
который попытался трансформировать герменевтику как учение об искус-
стве понимания в фундаментальную науку о методологии интерпретации
вообще. Исходной точкой в этом его намерении явился идущий от немец-
кой традиции, в частности от Канта, опыт критического исследования ра-
зума. Но если, как известно, великий кёнигсбергец осуществил «критику
чистого разума», то Дильтей дополнил последнюю «критикой историческо-
го разума», посредством которой разрушил господствовавший до того в
умах интеллектуальных европейцев позитивистский миф о единой методо-
логии для естественных и гуманитарных наук. Эта методология требовала
строить всё научное знание по образцу знания естественно-научного.
Альфой и омегой его фундаментальной философской программы явились
идея принципиального разграничения «наук о природе» и «наук духе» (в его
терминологии), доселе воспринимавшихся как единое целое, и производная
от нее — идея философского, точнее, гносеологического обоснования наук о
духе, опирающегося на реконструкцию «первичного опыта жизни».
Различие «наук о природе» и «наук о духе» проистекает не из специ-
фики изучаемых ими объектов, а из своеобразия установок мышления, на-
личия двух специфических видов опыта: внутреннего — жизненного — и
внешнего — чувственного. «Науки о духе» основываются на жизненном
опыте. Их объект понимается всей полнотой души, он дан через непо-
средственное знание и понимание. Естественные же науки формулируют
свои законы и категории, абстрагируясь от чувственного опыта.
В чем же заключается различие между жизненным и чувственным
опытом? По Дильтею, жизненный опыт — это «совокупность процессов, в
ходе которых мы подвергаем испытанию жизненные ценности и ценности
вещей301..., это,растущее уразумение и рефлексия о жизни»302, иными сло-
вами, это изначальный способ восприятия человеком реальности. Такая
специфическая «осведомленность» человека об окружающем его мире и
самом себе предстает в виде непосредственного, неявного знания, пред-
шествующего всякому дискурсу. Сам его Дильтей именует непосредствен-
ным «переживанием» опыта, которое и составляет фундамент наук о духе.
Поэтому человек есть исходный и конечный пункт их анализа. Науки о
духе изучают духовный, или культурный мир человеческого опыта.
301 Дилыпей В. Сущность философии. М.: Интрада, 2001. С. 67.
302 Там же. С. 129.
Глава 11. Современная западная философия
632 Однако этот, созданный человеком, мир следует отличать от непосред-
ственной природы как противостоящей человеку данности и являющейся
предметом исследования естественных наук. Для него она есть нечто «чу-
ждое» по отношению к той непосредственной «осведомленности», кото-
рая делает столь знакомым окружающий нас культурно-исторический
мир: «Природа чужда нам. Она для нас лишь внешнее, никак не внутрен-
нее. Общество — вот наш мир»303. Исследуемые науками о природе связи
и закономерности основываются на последовательности объективных яв-
лений, управляемых законами причинности. Их объектами выступают фи-
зические процессы, а не проявления человеческого духа. Опыт, к которому
прибегают естественные науки — чувственный опыт.
Такое различие наук о природе и наук о духе обусловливает необходи-
мость использования в них двух абсолютно противоположных методов:
первые имеют в своей основе «объясняющий», вторые — «понимающий»
методы. Эту свою фундаментальную методологическую установку Диль-
тей выразил в ставшей ныне широко известной формуле: «Природу мы
объясняем, душевную жизнь мы постигаем»304. А это значит, что вместо
интерпретации жизни посредством понятийного аппарата традиционной
эпистемологии, вместо попытки понять ее рассудком в качестве необхо-
димой философствование необходимо начинать с самой жизни как на-
чальной и всегда наличной реальности, индивидуальной фактичности305,
которая может быть понята из нее самой. Специфическим методом по-
стижения непосредственной реальности — жизни — выступает «понима-
ние». Так категория «понимание» превращается в ключевую категорию
герменевтической философии Дильтея.
«Понимание» как методологическая установка реализует себя в не-
рефлексивной дотеоретической форме, являясь неотъемлемой частью «ес-
тественной установки» человеческой жизни. Такое «понимание» всегда
имплицитно присутствует в любом акте человеческого опыта. Правда,
стремясь дать определение понятия «понимание», Дильтей сталкивается
со значительными трудностями и в конечном итоге его содержание оста-
ется схематичным и символическим. Примером тому может служить сле-
дующее его определение: «...понимание есть не что иное, как перенос
нашего собственного внутреннего опыта на безжизненную саму по себе
внешнюю фактичность»306.
В науках о духе «понимание» выступает в качестве специфической
методологической процедуры обнаружения смысла, зафиксированного в
различных формах объективации духа. Среди различных форм объектива-
ции внимание Дильтея привлекают наиболее важные из них — те, которые
реализуются посредством языка. В таком случае «понимание» начинается
303 Дильтей В. Введение в науки о духе... С. 313.
304 Дильтей В. Описательная психология. (2-е изд.) СПб: Алетейя, 1996. С. 16.
305 «Жизнь, — пишет Дильтей, — это внутреннее соотношение психических проявлений в
связности личности». —Дильтей В. Сущность философии... С. 129.
306 Дильтей В. Введение в науки о духе... С. 419.
11.4. Сциентистская традиция
с восприятия знаков и символов, обозначающих духовное содержание, и 533
направлено на выяснение зафиксированных в них смыслов. Так в работе
«Возникновение герменевтики» (1900 г.) находим следующее определение
понимания: «Процесс распознавания внутреннего по знакам, даваемым
нам чувствами извне, мы называем разумением»307.
Вслед за Шлейермахером Дильтей допускает в качестве необходимой
предпосылки «понимания» перевоплощение, уподобление понимающего
(читателя) духовному состоянию автора. В этом случае «понимание» есть
реконструкция («переживание») духовной жизни. Но поскольку последняя
понимается Дильтеем как полнота конкретно-чувственных выражений ин-
дивидуальной духовности, то логические средства для ее анализа оказыва-
ются с самого начала непригодными. Во всяком понимании Дильтей видел
нечто иррациональное, что не может быть представлено какой-то логической
формулой. Именно в этом противопоставлении «понимания» рационализму
Г. Риккерт усматривал суть дильтеевской герменевтики: «...Этот философ
(Дильтей. — И. Ш.) одним из первых во многих пунктах восстает против
всякого рационализма, т. е. против мнения, что сущность вещей кроется в
доступном рассудку и объяснимом»308.
В таком понимании герменевтика оказывается той сферой познания,
где открывается отдельному человеку мир, в котором он живет, цель и
смысл его существования. Ее задача состоит в том, чтобы, исходя из жиз-
ни «какова она есть», найти адекватное переживание через сопережива-
ние и сопонимание, из которых и слагается знание наличного человече-
ского и социального бытия. Приобщение одного индивида к «жизненному
опыту» других индивидов становится возможным, по Дильтею, путем со-
отнесения своего «Я» с другими «Я». Но поскольку бытие другого «Я»
дается моему «Я» извне в актах чувствования, поступках и действиях, то
мое «Я» может усвоить опыт другого «Я» лишь при помощи подражания
(или сопереживания), которое переводит данное извне во внутреннее со-
стояние. Этот перевод осуществляется посредством системы знаков, знаки
же эти не раскрывают себя в непосредственной конкретности, они нуж-
даются в определенном истолковании, в интерпретации, дающей возмож-
ность объективировать чужой жйзненный опыт через индивидуальное
понимание. Только через понимание и в понимании достигается обще-
значимое знание. Поэтому само понимание объявляется Дильтеем беско-
нечной задачей герменевтики, решение которой застревает в паутине
субъективных переживаний и оценочных суждений, с которыми оно не-
разрывно связано.
Подводя итог, следует подчеркнуть, что в отличие от своих предше-
ственников, в частности, Шлейермахера, который ограничил свою гер-
меневтику интерпретацией религиозных, классических и других текстов,
Дильтей возводит герменевтику в интерпретацию выражений жизни,
307 Дильтей В. Возникновение герменевтики... С. 238.
308 Риккерт Г. Философия жизни. Киев, «Ника-Центр», 1998. С. 295.
Глава 11. Современная западная философия
634 зафиксированных с помощью письма309. В этом своем статусе герменев-
тика служит методологическим и мировоззренческим основаниями фило-
софии жизни В. Дильтея, давшей начало многим влиятельным течениям
современной философии, и в первую очередь философии экзистенциализ-
ма. Примером может служить экзистенциалистская герменевтика Марти-
на Хайдеггера (1889-1976), которую принято именовать онтологической
герменевтикой и рассматривать как последующую веху в развитии герме-
невтической традиции.
Новый этап в эволюции философской герменевтики наметился уже в
главном труде М. Хайдеггера «Бытие и время» (1927), в котором просле-
живалась тенденция превращения герменевтики в онтологическое фило-
софское учение. Собственно герменевтическим принято считать второй
период творчества Хайдеггера, начиная с его работы «Гёльдерлин и сущ-
ность поэзии» (1935), в которой он сориентировал герменевтику на более
глубинную онтологию, на само бытие вообще.
Суть онтологической герменевтики (или герменевтики фактичности,
как ее именовал сам Хайдеггер) состоит в том, что «уже в факте существо-
вания должно быть заключено понимание и что само существование явля-
ется герменевтическим, истолковывающим»310. Следовательно, существо-
вание само себя проясняет. Такое прояснение, каковым являемся мы сами,
достигается, по Хайдеггеру, только в отличном от самого себя существо-
вании и осуществляется в языке, точнее, в языковой традиции311. Именно
в этом прояснении языка Хайдеггер и видит существо своей герменевтики
фактичности.
Уже из этого понимания герменевтики становится ясным, что отправ-
ным пунктом своего философствования Хайдеггер выбирает вот-бытие
(Da-seiri)312, такое сущее, которому открыто его бытие. Вот-бытие опреде-
ляется им как «сущее, которое, понимая в своем бытии, относится к этому
бытию»313. А это значит, что понимание у Хайдеггера тождественно от-
крытости вот-бытия, онтологично, ибо оно укоренено в бытии человека
(Dasein)314. Соответственно и свою онтологию он именует герменевтиче-
ской в том смысле, что ее методом выступает понимание. Таким образом,
метод соответствует предмету, каковым у немецкого философа является
человеческая экзистенция (Dasein). И предмет, и метод равным образом
309 Именно эта мысль и отражена в его основном определении герменевтики: «Искусство
разумения письменно зафиксированных жизненных проявлений мы называем герменевти-
кой». —Дилыпей В. Возникновение герменевтики. Дополнения из рукописей... С. 255.
310 Гадамер X-Г. Хайдеггер и греки И Логос. Вып. 2., 1991. С. 59.
311 Ученик Хайдеггера Гадамер, интерпретируя эту мысль, пишет: «Всякое мышление мо-
жет обрести прояснение и понятийную ясность исходя из собственной языковой традиции». —
Гадамер X-Г. Хайдеггер и греки. С. 60.
312 Смысл основного понятия хайдеггеровской философии Dasein может быть передан как
«бытие человека», в буквальном переводе оно означает: «здесъ-бытие», «вот-бытие»,
«тут-бытие», «бытие-присутствие» и т. п.
313 Хайдеггер М. Бытие и время. С. 52-53.
314 Суть онтологической герменевтики или герменевтики фактичности.
635
герменевтичны, что, естественно, приводит к так называемой проблеме
круга.
И в самом деле, экзистенциальное понимание (дорефлексивное) со-
вершается не дискурсивно, а есть сам способ человеческого бытия. Фило-
соф — герменевтик, разумеется, не может работать на дорефлексивном
уровне, ибо он излагает всегда свою мысль в дискурсе. Стало быть, его
герменевтика как метод истолкования своего предмета отличается от гер-
меневтики как способа бытия его предмета — Dasein. Чтобы выбраться из
этого порочного круга, Хайдеггер проводит различие между первичным
пониманием, тождественным открытости, и вторичным, которое есть уже
не способ бытия, а один из видов познания. А это значит, что вторичное
понимание возникает на дискурсивном уровне в процессе филологической
интерпретации текстов, имеющей в своей основе первичное понимание.
«... это бытие (вот-бытие [Dasein]. — И. Ш.)9 — пишет в этой связи Хай-
деггер, — конституировано пониманием... Понимание всегда настроено.
Если мы его интерпретируем как фундаментальный экзистенциал, то тем
самым указывается, что этот феномен понимается как основной модус
бытия присутствия (Dasein. — И. Ш.). „Понимание" наоборот в смысле
одного из возможных родов познания среди других, скажем в отличие от
„объяснения", должно вместе с этим последним интерпретироваться как
экзистенциальный дериват первичного понимания.. .»315
Первичное понимание Хайдеггер именует предпониманием, которое
и есть сама открытость человеческого бытия (Dasein), благодаря которой
и возможно познание. Устранение предпонимания привело бы и к устра-
нению познания вообще. Поэтому перед философией ставится задача рас-
крыть сущность предпонимания и показать, что всякое познание в конечном
итоге проистекает из начальной открытости Dasein, как источнику всякой
очевидности.
Отсюда ясно, что всякое познание движется по кругу; что наиболее
заметно в гуманитарных науках. Именно на этом основании, по мнению
Хайдеггера, историческим наукам a priori отказывали в правах строгой
науки: историк всегда находится в плену «предубеждений» своей эпохи,
которыми определяется основная ориентация на предмет его исследова-
ния. «Идеальнее было бы, конечно, — замечает немецкий философ, —
также и по мнению самих историков, если бы круга можно было избежать
и имелась бы надежда создать однажды историографию, которая была бы
так же независима от позиции наблюдателя, как... познание природы»316 317.
Само же стремление историков, подчеркивает далее Хайдеггер, «...видеть
в этом круге порочный и выискивать пути его избежания... значит в
принципе не понимать понимание»311. А потому они уподобляют понима-
ние и толкование определенному идеалу познания, «который сам есть
315 Хайдеггер М. Бытие и время. С. 142-143.
316 Там же. С. 152.
317 Там же. С. 153.
Глава 11. Современная западная философия
636 лишь производное понимания...»318 На самом же деле, как полагает Хай-
деггер, следует не избегать этого герменевтического круга, а пытаться
«правильным образом войти в него»319, поскольку в нем «таится позитив-
ная возможность исходнейшего познания...»320.
Для правильного вхождения в герменевтический круг следует выде-
лить ту сферу, в которой наиболее непосредственно и адекватно выража-
ется предпонимание. Такой реальностью, где явлено предпонимание,
Хайдеггер считает язык, онтологическим фундаментом которого выступа-
ет речь как живое, непосредственное говорение и способ осуществления
понимания. Если язык есть дом бытия предпонимания, то для решения
вопроса о смысле бытия Dasein герменевтической онтологии необходимо
обратиться именно к языку с целью исследовать его герменевтически, что
означает, говоря словами Хайдеггера, «услышать, как в языке говорит са-
мо бытие».
Эта тема «вопрошания языка», а тем самым и бытия, и стала главной
во втором — герменевтическом — периоде философского творчества
Хайдеггера, содержание которого составляют работы 30-60-х гг.: «О сущ-
ности истины», «Учение Платона об истине», «Вещь», «Тезис Канта о
бытии», «Гегелъ и греки», «Слово», «Путь к языку», «Изречение Анакси-
' мандра» и др. Подробнее остановимся на работе о Гёльдерлине, посколь-
ку именно в ней Хайдеггер впервые попытался применить свое герменев-
тическое искусство, основополагающие идеи которого были сформулиро-
ваны уже в «Бытии и времени».
Намереваясь разобраться с сущностью поэзии, Хайдеггер обращается
к работам немецкого поэта-романтика Фридриха Гёльдерлина (1770-1843),
мотивируя этот свой выбор тем, что «поэзия Гёльдерлина несет поэтиче-
ское назначение — собственно сочинять сущность поэзии»321. При этом
он собирается истолковать не отдельные стихотворения Гёльдерлина, а
лишь отдельные ключевые слова поэта о поэзии, «определенный поря-
док... и внутренняя взаимосвязь [которых] должны открыть существен-
ную сущность поэзии»322.
Исходной точкой в рассуждениях Хайдеггера о сущности поэзии
служит его тезис о существовании поэзии в речи, которая есть не только
средство понимания, но и основа бытия («Только там, где есть речь, там
есть Мир.»323), и прежде всего бытия человека: «...речь есть высшее со-
бытие человеческого Вот-бытия [Dasein]...»324. Она (речь) осуществляется
в разговоре, который мы суть: «Мы — люди — суть некий разговор»325,
318 Хайдеггер М. Бытие и время. С. 153.
319 Там же.
320 Там же.
321 Хайдеггер М. Гёльдерлин о сущности поэзии И Логос. Вып. 1,1991. С. 38.
322 Там же.
323 Там же. С. 40.
324 Там же. С. 41.
325 Там же. С. 40.
637
устанавливающий бытие посредством слова и в слове. Это бытие (уста-
новление) посредством слова и в слове Хайдеггер именует поэзией: «Поэт
именует... вещи в том, что они суть»326. Понимаемая таким образом, по-
эзия оказывается тем первоначальным языком, устанавливающим бытие
вещей.
Следовательно, сущность речи может быть понята из сущности по-
эзии как установления бытия, которое связано с намеками богов, ибо, по
словам Хайдеггера, «поэтическое слово лишь тогда наделяется своей име-
нующей силой, когда сами боги приводят нас к речи»327 328. Но равным обра-
зом поэтическое слово есть лишь истолкование «голоса народа», под кото-
рым Хайдеггер, вслед за Гёльдерлином, имеет в виду сказания, в которых
народ памятует о своей принадлежности Сущему. Только в этой двойст-
венной связи поэзии (намеков богов и голоса народа) возможна поэзия как
установление бытия.
Такого рода образцы применения герменевтического искусства можно
найти и в других работах Хайдеггера. Так, в сочинении «На пути к языку»
пытаясь истолковать язык, Хайдеггер приходит к выводу, что «существо
языка есть сказ в качестве такого коза»323, что означает, что язык есть
способ события, «дом бытия»329. Только язык и дарует ту открытость, бла-
годаря которой может быть явлено нам всякое сущее.
Приведенные выше образцы взяты применения герменевтической
процедуры пронизаны одной основополагающей герменевтической идеей
Хайдеггера, высказанной им еще в «Бытии и времени», что понимание
есть первоисток всякого видения, теоретической установки. Именно по-
нимание есть онтологическая основа очевидности, которая производна от
экзистенциального понимания, находящего свое выражение в сфере языка.
Эта хайдеггеровская ориентация герменевтики на язык как основы герме-
невтической онтологии стала определяющей в современной философской
герменевтической традиции, к. анализу которой я и перехожу.
11.4.5.2. Современная философская герменевтика
Х.-Г. Гадамера
Главным теоретиком современной философской герменевтики считаг
ется Ханс-Георг Гадамер (1900-2002), изложивший свою герменевтиче-
скую доктрину в фундаментальном философском труде «Истина и метод.
Основы философской герменевтики» (1960). С выходом в свет этой работы
заметно ожйвились философские дискуссии вокруг проблем философской
герменевтики.
Уже во «Введении» к указанному труду Гадамер ясно очертал контуры
своего герменевтического проекта. В отличие от своих предшественников,
11.4. Сциентистская традиция
326 Хайдеггер М. Гёльдерлин о сущности поэзии // Логос. Вып. 1,1991. С. 42.
327 Хайдеггер М. Указ. соч. С. 44.
328 Хайдеггер М. На пути к языку И Хайдеггер М. Время, и бытие. М.: Республику, 1993.
С. 266.
329 Там же. С. 272.
Глава 11. Современная западная философия
638 в частности Шлейермахера и Дильтея, разрабатывавших герменевтику как
теорию понимания или методологию наук о духе330, Гадамер пытается
выйти за узкие рамки герменевтики как определенной методологии пони-
мания и дать, подобно Канту, трансцендентальное обоснование понима-
ния вообще. Вслед за великим кёнигсбергским философом он формулирует
постановку основного трансцендентального вопроса герменевтики как во-
проса об условиях, делающих возможным всякое понимание вообще, полагая,
что «понимание... очевидным образом относится ко всей совокупности
человеческого опыта в целом... Феномен понимания не только пронизы-
вает все связи человека с миром. Также и в науке он имеет самостоятельное
значение и противодействует всем попыткам превратить его в какой-либо
научный метод»331.
Отсюда ясно, что в герменевтическом опыте речь не идет о каком-то
методе понимания, как это могло бы показаться из названия работы. Свою
задачу Гадамер видит в том, чтобы раскрыть посредством герменевтической
рефлексии условия истины, «раскрыть, — по его словам, — опыт постиже-
ния истины, превышающий область, контролируемую научной методикой,
везде, где мы с ним сталкиваемся, и поставить вопрос о его собственном
обосновании»332. В таком понимании герменевтический опыт преодолева-
ет однозначную ориентацию на науку и сближается с опытом философии
(историко-философской традиции), искусства333, истории. (Иными, слова-
ми, совершается «переход от мира науки к миру жизни». [Гуссерль]).
Лишь исходя из их опыта можно раскрыть, по Гадамеру, суть герменевти-
ческого феномена в его целостном значении. В этом своем намерении дать
целостное понимание герменевтического опыта немецкий философ опи-
рается на феноменологические установки Э. Гуссерля, широту историче-
ского познания В. Дильтея и философских изысканиях М. Хайдеггера,
явившихся результатом удачного соединения предшествующих двух моти-
вов, И в этом смысле герменевтику Гадамера можно рассматривать как
синтез герменевтической традиции, в частности универсальной герменев-
тики В. Дильтея с экзистенциальной герменевтикой Хайдеггера: от первого
был заимствован герменевтический метод анализа культуры и истории, от
второго — герменевтический метод проникновения в феномены индиви-
дуального человеческого существования.
330 Послушаем самого Гддамера по этому поводу: «Герменевтика... о которой пойдет здесь
речь, не является некоей методологией наук о духе... И если мы делаем понимание предме-
том наших размышлений, то целью, которую мы ставим себе, выступает вовсе не учение об
искусстве понимания текстов, к чему стремилась традиционная филологическая и теологи-
ческая герменевтика». — Гадамер Х.-Г. Истина и Метод: Основы философской герменевтики.
М.: Прогресс, 1988. С. 41.
331 ГадамерХ.-Г. Истина и метод... С. 38.-39.
332 Там же. С. 39.
333 Приоритетным в ЭТОМ плане является опыт искусства, ибо оно, по словам немецкого
философа; есть «подлинный органон философии». — Гадамер Х.-Г. Философия и герменев-
тика И ГадамерХ.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991. С. 9. Этим объясняется
столь пристальное внимание Гадамера к искусству, «эстетическому сознанию» в его главном
философском труде,
11.4. Сциентистская традиция
В результате этого синтеза фактически был осуществлен «поворот» рт 639
философской герменевтики к герменевтической философии, выступаю-
щей «как самосознание человека в современную эпоху науки» . А это
значит, что отныне, по словам самого Гадамера, «герменевтический аспект
не может ограничиваться „герменевтическими науками" — искусством,
историей, не может ограничиваться общением с „текстами": универсаль-
ность герменевтической проблемы... относится к совокупности всего ра-
зумного, то есть относится ко всему тому, чем можно договариваться»334 335.
А когда это представляется невозможным (когда люди «говорят на разных
языках»), тогда со всей серьезностью и встает герменевтическая задана
поиска общего языка.
Универсальность герменевтической точки зрения находит свое выра-
жение прежде всего в том, что вне понимания ничто не может иметь зна-
чение для человека, весь мир предстает в его языковом выражении.
«Принцип Герменевтики, — говорит Гадамер, — означает просто, что мы
должны пытаться понять всё, что может быть понято. Это я имел в виду,
утверждая: „Бытие, могущее быть понятым, есть язык"»336.
Следовательно, для Гадамера герменевтика и есть философия, кото-
рая, по его словам, «срослась с языком и только в языке имеет свое бы-
тие»337 338 339. Философия обретает язык в языковом общении людей и никакой
другой области, помимо сферы человеческого общения, у нее нет. Если
предметом философии является человеческая коммуникация, то, очевидно,
что основным философским вопросом должен быть вопрос о взаимопо-
нимании агентов коммуникативного процесса. Таким образом, для Гада-
мера, как и для герменевтиков всех мастей, главной оказывается проблема
понимания. Но в отличие от Шлейермахера и Дильтея, Гадамер, вслед за
Хайдеггером, считает, что понимание реализует себя в ситуации, опосре-
дуемой языком и традицией. Именно через и в язык(е) и традицию(и)
осуществляется понимание. В этом смысле понимание, а тем самым и фи-
лософия, имеют лингвистическую природу. «Язык, — подчеркивает немец-
кий философ, — это универсальная среда, в которой осуществляется са-
мо понимание. Способом этого осуществления является истолкование»333,
что означает, по его словак, что «всякое понимание — истолкование, а
всякое истолкование развертывается в среде языка, который, с одной сто?
роны, стремится выразить в словах сам предмет, с другой же — является
339
языком самого тожователя» . , . ,
Таким образом, за исходную идею в решении проблемы понима-
ния Гадамер принимает сформулированное его предшественниками по-
ложение, согласно которому «всякое понимание есть проблема языковая
334 Гадамер Х.-Г. Истина и метод... С. 621.
335 ГадамерХ.-Г. Философия и герменевтика... С. 14.
336 Гадамер Х.-Г. Эстетика и герменевтика II Гадамер X.-Г. Актуальность прекрасного. С. 264.
337 ГадамерХ.-Г. Философия и литература //Там же. С. 144.
338 Гадамер Х-Г. Истина и метод... С. 452.
339 Там же.
Глава 11. Современная западная философия
640 и что оно достигается (или не достигается) в медиуме языковости (кур-
сив мой. — И. Ш.) ...Все феномены взаимосогласия, понимания и непони-
мания, образующие предмет так называемой герменевтики, суть явления
языковые»340. Однако этот тезис немецкий мыслитель радикализирует, по-
лагая, что «не только процедура понимания людьми друг друга, но и про-
цесс понимания вообще представляет собой событие языка — даже тогда,
когда речь идет о внеязыковых феноменах или об умолкнувшем и застыв-
шем в буквах голосе — событие языка, свершающееся во... внутреннем
диалоге души с самой собой341...»342. Тем самым Гадамер выносит язык за
пределы языковых феноменов, универсализирует его и, вслед за Хайдег-
гером, превращает в «дом бытия», точнее, человеческого бытия. «Всякий
язык, — замечает в этой связи хайдельбергский философ, — есть самоис-
толкование человеческой жизни»343.
Внеязыковая форма существования языка обнаруживается прежде все-
го в таких феноменах, как то, что обычно именуют «молчаливым согласи-
ем», «схватыванием с полуслова», «немотствующим удивлением» или
«немой очарованностью». Данные феномены характеризуются наличием
определенных препятствий, помех на пути к пониманию, и там, где они
есть, понимание «уже дано как предпосылка»344. Всё это, по Гадамеру,
свидетельствует об универсализме языковости понимания, поскольку
именно язык есть то, что несет в себе и обеспечивает общение, общность
мироорентации, которая строится в диалоге, «Все невербальные формы
понимания, — утверждает Гадамер, — нацелены в конечном счете на по-
нимание, достигаемое в диалоге»345 346. Образцом такого диалога хайдель-
бергский философ считает знаменитый сократово-платоновский диалог.
Именно в таком диалоге, в умении усваивать произносимое инакомысля-
щим он и усматривает душу и фундаментальную истину герменевтики,
лингвистическую природу философии.
Диалогический характер герменевтической философии выражает-
ся прежде всего в умении задавать вопросы и видеть их там, где нефи-
лософский ум не способен заметить ничего проблематического. «Дей-
ствительная сила герменевтического сознания состоит в нашей способ-
346
ности видеть то, что сомнительно» — отмечает создатель современ-
ной герменевтики. И хотя на идею связи сущности философствования с
умением вопрошать указывали еще древние греки (вспомним знаменитую
майевтику Сократа), но лишь Гадамер, следуя по пути, указанному Хай-
деггером, первым стал придавать процедуре вопрошания и ответствования
340 Гядамер Х.-Г. Язык и понимание // Гадамер X-Г. Актуальность прекрасного... С. 43.
«...всякое понимание, — замечает Гадамер, — есть в конечном итоге самопонимание». —
Гадамер Х.-Г. Истина и метод... С. 312.
342 Там же. С. 43-44.
343 Гадамер Х.-Г. Хайдеггер и греки // Логос. Вып. 2., 1991. С. 66.
344 Гядамер Х.-Г. Язык и понимание И Гадамер Х.-Г. Актуальность прекрасного. С, 45.
345 Там же. С. 48.
346 Гадамер Х.-Г. Истина и метод... С. 349.
онтологический характер: «способ, которым осуществляется диалектика 641
(читай: диалог. — И. Ш.) есть вопрошание и ответствование.. .»347. .
Однако диалог в понимании немецкого мыслителя не ограничивается g
языковым общением двух лиц. Диалогический характер приобретает так- g
же отношение между исследователем (интерпретатором) и предметом ис- В
следования (текстом). Интерпретируемый текст рассматривается как ответ
на какой-то вопрос, восстановление которого необходимо для того, чтобы |
иметь возможность понять данный исторический текст. В связи с этим Га- g
дамер пишет: «...герменевтическая задача понимает самое себя как вступ- |
ление-в-беседу с текстом... Тот факт, что истолкование, выполняющее эту s
задачу, осуществляется в языковой форме, означает не пересадку в какую- и
то чужую среду, а, напротив, восстановление изначальной коммуникации.
Переданное нам в литературной форме возвращается тем самым из отчу- ~
ждения, в котором оно пребывает, в живое „сейчас" разговора, изначаль-
ной формой осуществления которого всегда является вопрос и ответ...
Литературная форма диалога вновь погружает язык... в исконное движе-
ние живой беседы..* Уже то, что переданный нам текст становится пред-
метом истолкования, означает, что этот текст задает интерпретатору во-
прос. Поэтому истолкование всегда содержит в себе существенную связь с
вопросом, заданным интерпретатору. Понять текст — значит понять этот
вопрос»348 349. А это, по мнению Гадамера, достигается путем прояснения
герменевтического горизонта, который понимается им как горизонт во-
проса, в границах которого определяется смысловая направленность тек-
ста. Отсюда следует, что тот, кто хочет понять текст, должен, спрашивая,
обратиться к чему-то, лежащему за сказанным. Он должен понять текст
как ответ с точки зрения этого вопроса, ответом на который он является.
Поэтому, заключает Гадамер, «логика наук о духе является... логикой во-
349
проса» .
Но вопросы интерпретатора должны быть обращены не к автору тек-
ста, а к самому тексту, поскольку, согласно Гадамеру, важно вовсе не то,
что хотел сказать автор, а то, что фактически говорит сам текст. Герменев-
тический разговор начинается тогда, когда интерпретатор «открывается»
тексту и понимает смысл текста. Только после этого можно обращаться к
автору, пытаясь понять, что «он имел в виду и на что, может быть, текст
служит лишь мнимым ответом»350. Мысль, выраженная в последней фра-
зе, требует пояснения, поскольку в ней явлена одна из фундаментальных
герменевтических идей и точно указана та проблемная ситуация, с кото-
рой сталкивается каждый интерпретатор.
Речь идет прежде всего о том, что язык как универсальная среда по-,
нимания неизбежно отсылает за пределы себя самого, указывая на грани-
цы языковой формы выражения. А это значит, по словам Гадамера, что
347 Гадамер Х,-Г Истина и метод... С. 427.
348 Там же. С. 433-435.
349 Там же. С. 435.
350 Там же. С. 438.
Глава 11. Современная западная философия
642 «язык не тождествен тому, что на нем сказано, не совпадает с тем, что об-
рело в нем слово... Языковая форма выражения не просто неточна и не
просто нуждается в улучшении — она, как бы удачна ни была, никогда не
поспевает за тем, что пробуждается ею к жизни. Ибо глубоко внутри речи
присутствует скрытый смысл, могущий проявиться лишь как глубинная
основа смысла и тут же ускользающий, как только ему придается какая-
нибудь форма выраженности.. .»351
Эту мысль можно пояснить так. Гадамер выделяет две формы, какими
речь отсылает за пределы самой себя: первая — это несказанное в речи и
всё же именно посредством речи приводимое к присутствию, вторая — са-
мой речью утаиваемое. Первая форма — несказаннное в речи — обуслов-
лена самой сущностью речи, ибо любое высказывание имеет не просто од-
нозначный смысл, заключенный в его языковой и логической структуре, но
оно и мотивировано: «стоящий за высказыванием вопрос — вот то единст-
венное, что придает ему смысл... Стало быть, форма, в какой несказанное
показывает себя в сказанном, — это отнесенность к вопросу»352.
Вторая форма — утаиваемое речью — возникает в связи со способно-
стью речи к сокрытию своего собственного содержания, которая обнаружи-
вается в таких речевых феноменах, как ложь353 и ошибка. Больший интерес
представляет для герменевтика первая форма сокрытия — ложь, которая,
по мнению Гадамера, есть вполне безобидный случай утаивания и «обра-
зец самоотчуждения, случающегося с языковым сознанием и требующего
снятия через усилие герменевтической рефлексии»354, и связана с неза-
метным действием в речи предрассудков.
Среди разного рода предрассудков Гадамер особое внимание уделяет
авторитету и традиции как их важнейших и наиболее распространенных
видов. Что касается авторитета, то его признание всегда связано, по мне-
нию хайдельбергского философа, с допущением, что обусловленные им
высказывания не носят неразумно-произвольного характера, но в принци-
пе доступны пониманию. Столь же не противоречит разуму и традиция,
которая есть по своему существу «сохранение того, что есть, сохранение,
осуществляющееся при любых исторических переменах. Но такое сохра-
нение суть акт разума...»355 Рациональность традиции является опреде-
ляющим условием для ее реабилитации в герменевтике. Можно даже ска-
зать, что задача восстановления традиции — одна из существенных задач
герменевтики Гадамера.
Для осуществления этой задачи немецкий философ обращается к хай-
деггеровскому пониманию бытия как времени, которое рассматривает-
ся им как условие адекватного постижения сущности традиции. Соот-
ветственно определением человеческого существования становится его
351 Гадамер X-Г Семантика и герменевтика И Гадамер X.-Г. Актуальность прекрасного. С. 65.
352 Там же. С. 66,
353 Как сказал классик: «Изреченная мысль есть ложь».
354 Гадамер Х.-Г, Семантика и герменевтика. С. 69.
355 Там же. С. 334.
643
конечность356. Конечность человека — это и есть онтологическая предпо-
сылка укорененности его в традиции. В силу конечности человека всякий
человеческий опыт историчен. «При всех обстоятельствах, — замечает по
этому поводу Гадамер, — основным моментом нашего отношения к про-
шлому... является вовсе не дистанцирование от исторически переданного
и не свобода от него. Скорее мы всегда находимся внутри предания, и это
пребывание-внутри... всегда и сразу является для нас чем-то своим, при-
мером или предостережением, самоузнаванием, в котором для наших по-
следующих исторических суждений важно не столько познание, сколько
непредвзятое слияние с преданием»357. Тем самым человек не может нахо-
диться вне исторического времени, стать над ним. Он включен во время,
в историю, и эта включенность есть его онтологическая характеристика.
В герменевтическом опыте человек включен в предание, которое и должно
быть испытано в этом опыте.
Применительно же к интерпретатору это означает, что ситуация, в ко-
торой он находится, не есть дело случая, а исторически обусловлена и в
социальном, и культурном отношении. Поэтому и его интерпретация все-
гда осуществляется в рамках определенной традиции, которая и задает
ему предпонимание. «Как существа конечные, — пишет Гадамер, — мы
принадлежим определенным традициям, независимо от того, разделяем
мы эти традиции или нет, сознаем ли свое вхождение в традицию или на-
столько слепы, что воображаем себя начинающими всё заново, — это со-
вершенно не затрагивает власть традиции над нами... Традиция — не
просто сохранение, а передача, переложение. Она предполагает, что ничто
не остается неизменным..., а господствует стремление понять и выразить
старое по-новому»358. А отсюда ясно, что историческое сознание не есть
нечто радикально новое, оно есть лишь новый момент в рамках изначаль-
ного человеческого отношения к прошлому. Традиция, к которой мы при-
надлежим и в которой мы живем, — это не часть нашего культурного
опыта, не культурное предание, нам постоянно и непрерывно передается
traditur, сам же познаваемый в коммуникативном опыте мир передается
нам как постоянно открытая бесконечности задача. «Повсюду, — подчер-
кивает Гадамер, — где мир испытуется нами..., где совершается усвоение,
усмотрение, постижение..., повсюду совершается герменевтический про-
цесс собирания мира в слово.. .»359.
Герменевтическая сущность бытия и общезначимость традиции в
герменевтическом опыте находят свое выражение и в следующей мысли
11.4. Сциентистская традиция
356 Говоря об опыте вообще и герменевтическом опыте в частности, как основном понятии
своей герменевтической доктрины, Гадамер пишет: «Опыт... есть опыт человеческой конеч-
ности. Опытен в собственном смысле слова тот, кто помнит об этой конечности, тот, кто зна-
ет, что время и будущее ему не подвластны... Подлинный опыт есть тот, в котором человек
осознает свою конечность... Подлинный опыт есть... опыт собственной историчности». —
Гадамер Х.-Г. Истина и метод. С. 420-421.
357 Там же. С. 335.
358 Гадамер X -Г. Актуальность прекрасного. С. 318.
359 ГадамерX-Г. Философия и герменевтика//Гадамер Х.-Г. Актуальность прекрасного. С. 14.
Глава 11. Современная западная философия
644 Гадамера, которая оказывается основополагающей в его герменевтике:
«Само понимание следует мыслить скорее не как действие субъективно-
сти, но как включение в свершение предания, в котором происходит не-
прерывное опосредование прошлого и настоящего»360.
Таким образом, принадлежность к определенной традиции есть не-
пременное условие герменевтического опыта. Но она есть также й усло-
вие, и причина герменевтического круга, вхождение в который оказывает-
ся необходимым для каждого интерпретатора361, поскольку понимание в
контексте круга есть взаимодействие традиции и истолкования, что озна-
чает, что понимание текста всегда предопределено забегающим вперед
движением предпонимания362. Последнее обстоятельство и определяет
близость и чуждость интерпретатору интерпретируемого, которые несет в
себе традиция. «Уготованное нам традицией место, — пишет Гадамер, —
место между чуждостью и близостью есть... промежуток между истори-
чески понятой, отложившейся предметностью и причастностью традиции.
Этот промежуток и есть подлинное место герменевтики»363.
Таким образом, в отличие от Шлейермахера и Дильтея, говоривших о
необходимости интерпретатору «вживаться» в дух времени, мыслить по-
нятиями и представлениями эпохи, Гадамер не только отстаивает идею
временной дистанции и ее значимости для понимания, но, более того, в
этой «промежуточности» видит истинное место герменевтики: только эта
временная дистанция в состоянии, по его словам, «решать настоящую
критическую задачу герменевтики — задачу дифференциации истинных и
ложных предрассудков»364. Именно промежуточное положение, в которое
поставлена герменевтика, и определяет ее главную задачу. Формулировка
последней содержится в постановке основного трансцендентального во-
проса герменевтики — прояснение тех условий, которые делают возмож-
ным понимание, герменевтический опыт.
Осуществленная выше реконструкция структуры и содержания герме-
невтического опыта Гадамера позволяет мне теперь однозначно сформу-
лировать эти условия. Подобно Канту, хайдельбергский философ выделяет
определенные априорные формы, точнее, априорную форму понимания —
предпонимание, конкретным выражением которого являются различного
360 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. С. 345.
361 Поскольку каждый интерпретатор с необходимостью попадает в герменевтический
круг или круг понимания, как его именует Гадамер, то его можно рассматривать как онтоло-
гический структурный элемент понимания.
362 Суть герменевтического круга Гадамер выразил в ясной и образной форме так: «...за
попыткой прочесть и намерением понять нечто „вот тут" написанное „стоят" собственные
наши глаза (и собственные наши мысли), коими мы это „вот" видим». — Гадамер Х.-Г. Фи-
лософские основания XX века И Гадамер Х.-Г. Актуальность прекрасного. С. 19. Иными сло-
вами, поскольку тот, «кто понимает», изначально вовлечен внутрь того, «что понимается»,
постольку невозможно провести четкую границу между пониманием и интерпретацией. Что-
бы нечто понять, его нужно истолковать, но чтобы его истолковать, необходимо уже обладать
его пониманием.
363 Гадамер Х.-Г. 01фуге понимания И Гадамер Х.-Г. Актуальность прекрасного. С. 79.
364 Там же. С. 81.
11.4. Сциентистская традиция
рода предрассудки, в частности авторитет и традиция. Своим анализом 645
герменевтического опыта Гадамер сближается с кантовским априоризмом,
но в отличие от последнего его герменевтический опыт есть не просто
формальное условие индивидуального опыта, а представляет собой посто-
янно модифицируемую в процессе собственной реализации целостность
мировосприятия. Структура герменевтического опыта не исчерпывается
никакой жесткой формальной схемой, типа кантовских таблиц категорий
или чистых рассудочных понятий. Напротив, она являет собой открытый
круг опыта, постоянно создающийся и расширяющийся в результате его
применения.
И тем не менее можно, по-видимому, выявить некоторые универсаль-
ные структурные элементы герменевтического опыта. К таким я хотел бы
отнести следующие: 1) так называемый «герменевтический треугольник»,
2) герменевтический круг (круг понимания), 3) предпонимание. Поскольку
о двух последних элементах уже шла речь, то вкратце рассмотрим то, что
именуют образно «герменевтическим треугольником».
Само это понятие было предложено герменевтиками по аналогии с
понятием «семантический треугольник», с помощью которого философы-
семантики пытались выразить отношение между субъектом, знаком и зна-
чением. Что касается герменевтического треугольника, то он включает в
себя три структурные единицы (стороны): 1) объект исследования —язык
в форме текста или речи; 2) первый субъект — автор текста или говоря-
щий; 3) второй субъект — интерпретатор. Каждая из сторон этого тре-
угольника выражает определенные отношения: (1-2) — фиксация субъек-
том-автором своих мыслей посредством языка в тексте (речи); (1-3) — ин-
терпретация текста (речи) субъектом-интерпретатором; (2-3) понимание
субъекта-автора субъектом-интерпретатором. В соответствии с этими тремя
отношениями возникают и три основных герменевтических вопроса.
Из соотношения (1-2) встает вопрос об адекватности выражения авто-
ром текста (речи) своей мысли. Эта проблема возникает в силу несоответ-
ствия мысли языку, или иначе, неизреченной мысли мысли изреченной.
Такое несоответствие объясняется, видимо, несоответствием форм суще-
ствования этих мыслей: неизреченная мысль существует как факт нашего
сознания в идеальной форме, в то время как мысль изреченная объективи-
рована (овнешнена) в форме текста или речи и существует уже независи-
мо от своего автора.
Соотношение (1-3) приводит к вопросу об адекватности понимания
субъектом-интерпретатором текста (речи). Исходным пунктом в этом отно-
шении оказывается не столько текст, сколько субъект-интерпретатор, соз-
дающий его смысл. Именно в таком ракурсе (как может интерпретатор при-
дать смысл тексту) ставится и обсуждается герменевтическая проблематика
Хайдеггером, Гадамером и другими современными герменевтиками.
И, наконец, соотношением (2-3) был поставлен вопрос об адекватно-
сти понимания одного субъекта другим, который был предметом обсужде-
ния для ранней философской герменевтики, в частности Фр. Шлейер-
махера и В. Дильтея.
Глава 11. Современная западная философия
646 Подводя общей итог реконструкции и анализа герменевтической фи-
лософской традиции, следует подчеркнуть, что, несмотря на новизну своего
объекта исследования и использование в своем арсенале идей экзистен-
циалистского и феноменологического толка, герменевтический способ
философствования в целом осуществляется в общем русле современного
философствования и прежде всего в русле аналитической философской
традиции. С последней герменевтику сближает то, что философия в пред-
ставлении философов-аналитиков есть и может быть только философией
языка, в частности в том ее понимании, какое ей придал ранний Хайдеггер
и особенно поздний Витгенштейн, наиболее близкий из многочисленных
философов-аналитиков к герменевтическим идеям.
Их близость обнаруживается прежде всего по линии уподобления
языка игре. И хотя имя Витгенштейна лишь однажды упоминается на
страницах главного труда основателя современной философской герме-
невтики, тем не менее широко известная концепция языковой игры вели-
кого кембриджского мыслителя во всю была использована Гадамером. Он
прибегает к понятию «игра» в связи с тем, что люди «говорят на разных
языках». В такой ситуации Перед герменевтиком ставится задача найти
общий язык. «Общий язык, — замечает в этой связи Гадамер, — разыгры-
вается между говорящими — они постепенно „сыгрываются" и могут начать
договариваться, а потому и тогда, когда различные „взгляды" непримири-
мо противостоят друг другу, нельзя отрицать возможность договориться
между собой. Относительность языков не служит препятствием для языка,
слово которого общо для всех...»365 Это высказывание примечательно тем,
что в нем по существу нашла свое отражение теория «семейных сходств»
позднего Витгенштейна. Но в отличие от последнего, который понимал
игру как некое методологическое средство для использования слов в языке,
Гадамер придает игре онтологический статус, полагая, что «она обладает
собственной сущностью, независимо от сознания тех, кто играет. Игра
имеет место и там, и даже преимущественно и собственно там, где... нет
субъектов, ведущих себя по-игровому... Игра — это совершение движе-
ния как такового»366. Следовательно, игра выводит играющего за границы
его субъективности, включая его в бесконечную реальность. А это значит,
что собственно субъектом игры является не игрок, а сама игра, которая
вовлекает его и держит367. Игра, в которую вовлечен язык, оказывается, по
Гадамеру, силой, конституирующей мир человека.
Но особенно близок к идеям позднего Витгенштейна, в частности к
его концепции языковой игры, современный немецкий философ, привер-
женец герменевтических идей Карл-Отто Апель (1922 г. р.), с именем ко-
торого связана так называемая философия трансцендентальной прагма-
тики. Последняя представляет собой своеобразный симбиоз трансценден-
тальной философии в ее герменевтической и феноменологической версиях
365 ГадамерX-Г. Философия и герменевтика//ГадамерХ.-Г. Актуальность прекрасного. С. 14.
366 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. С. 148-149.
367 См.: Там же. Q. J52.
11.4. Сциентистская традиция
и аналитической философии в ее англосаксонском варианте. Пытаясь ре- 647
шить фундаментальную философскую проблему — проблему обоснова-
ния, Апель использует витгенштейновскую концепцию языковой игры в
качестве надежного методического средства поиску достоверности368.
Герменевтические идеи плодотворно используются и представителями
других философских традиций. Так, ведущий философ современности
Поль Рикер (1913-2005) выдвинул концепцию феноменологической гер-
меневтики, на основе которой он намеревался разработать обобщающую
философскую теорию человека, вбирающую в себя весь вклад, который
внесли все самые значительные философские течения XX столетия: фе-
номенология, философия жизни, структурализм, экзистенциализм, психо-
анализ, аналитическая философия, герменевтика и др. Предлагая такую
фундаментальную теорию человека, своеобразную философию жизни,
Рикер пытался, по его словам, «привить герменевтический черенок» к фе-
номенологии369. При этом под герменевтикой он понимает «теорию опе-
раций понимания в их соотношении с интерпретацией текстов; слово
„герменевтика44 означает не что иное, как последовательное осуществле-
ние интерпретации»370. Насколько продуктивна герменевтика в таком ее
понимании для истолкования бытия, свидетельствуют замечательные фе-
номенологические, структуралистские и психоаналитические исследова-
ния Рикера371.
Не менее интересными являются и исследования другого современного
немецкого философа-психоаналитика Альфреда Лоренцера по обоснова-
нию психоаналитической теории посредством философской герменевтики.
На основе своей философско-методологической концепции, именуемой
им «глубинной герменевтикой», Лоренцер осуществил оригинальную ре-
конструкцию предыстории и историй психоанализа, вскрыл специфику
психоанализа в качестве науки и его отличие от как «наук о природе», так
и «наук о духе». Для Лоренцера психоанализ является прежде всего гер-
меневтической дисциплиной, он его определяет как «герменевтика телес-
ного», ориентированная на понимание как языковых, так и доязыковых
форм интеракции (коммуникации), называемых им то «жизненными про-
ектами», то «формами жизни», то «практиками». К ним Лоренцер относит
в первую очередь влечения, которые следует понимать скорее как «соци-
альный характер» Э. Фромма372.
В целом можно сделать вывод, что герменевтические идеи являются са-
мыми «модными» в современном способе философствования. Сам факт
368 Подробнее о философской концепции К.-О. Апеля см.: ApelK.-O, Transformation der
Philosophic. 2Bd. Frankfurt a. M., 1973. (Русский пер.: АпельК.-О. Трансформация филосо-
фии. M.: Логос. 2001.)
369 Рикер П. Конфликт интерпретаций. (Очерки о герменевтике). М.: Медиум, 1995. С. 7.
370 Рикер 77. Герменевтика. Этика. Политика. М.: Academia, 1995. С. 3.
371 См.: Рикер 17. Указ, раб; Герменевтика и психоанализ. Религия и вера. М.: Искусство,
1996; Герменевтика. Этика. Политика. М.: Academia, 1995. и др.
372 Подробнее об этом см.: Лоренцер А. Археология психоанализа: Интимность и социаль-
ное страдание. М.: Прогресс-Академия, 1996.
648 их широкого распространения в современной культуре свидетельствует об
актуальности и общезначимости поставленных герменевтикой проблем373,
« а о продуктивности и эффективности предложенных ею решений можно
•е судить по всё более широкому использованию герменевтических устано-
§ вок различными философскими традициями. Кроме того, о значимости
| герменевтического мышления свидетельствуют многочисленные споры и
g дискуссии, развернувшиеся на страницах книг и журналов по герменевти-
| ческой проблематике. Следует еще упомянуть о том, что в последние три-
| дцать лет в философии и методологии науки прослеживается тенденция
м возобновить великий спор о позитивизме, существо которого можно свести
| к краткой формуле: герменевтика против позитивизма. Начало этому спо-
g ру положили дискуссии между критическим рационализмом в лице Карла
Поппера и критической теорией Франкфуртской школы в лице Теодора
(3 Адорно, развернувшиеся в октябре 1961 г. на Тюбенгенском рабочем со-
~ вещании немецкого Социологического общества. Со временем в эти дис-
g куссии включились их выдающиеся ученики — соответственно Ханс Алъ-
§ берт и Юрген Хабермас, испытавший сильное влияние герменевтического
мышления М. Хайдеггера и Х.-Г. Гадамера374.
11.5. Антисциентистская традиция
Уже при самом поверхностном взгляде на антисциентистскую тради-
цию бросается в глаза ее существенное отличие от сциентизма. Это разли-
чие обнаруживается не только в значительном сдвиге в проблемном поле
философствования и способе мышления, но даже во внешней форме и
стиле философских текстов. Впрочем, за некоторым исключением, в анти-
сциентизме отсутствует традиционная форма философских текстов, что
объясняется спецификой обсуждаемых им проблем и стиля мышления.
Если философ — сциентист, продолжающий, как правило, мыслить поня-
тиями и категориями классики, т. е. научно (рационально), как автор тек-
ста представлен лишь опосредованно, он находится как бы за текстом, в
лучшем случае, автор предстает перед читателем лишь своим разумом, то
философ-антисциентист, делающий ставку на не-разум, не-науку (волю,
интуицию, веру и т. п.) как автор текста выступает вр всей своей непо-
средственности и живой целостности. Читатель как бы живет в мире
чувств и настроения автора, охватившего его «здесь-и-теперь», он вступа-
ет в его внутренний мир, единяясь с ним. В целом читатель имеет дело с
мыслями и чувствами, навеянными автору «здесь-и-теперь», с состоянием
его духа, чувств, настроения, с всплеском эмоций, потоком его мыслечув-
ствования.
( 373 Эта актуальность и общезначимость становится очевидной для каждого разумного су-
щества, как только оно вступает в общение с себе подобными и миром культуры.
374 Подробнее об этом споре см.: Шишков И. 3. Немецкий критический рационализм: ис-
тория и теория, проблемы й решения, тенденции развития. М., 1999. С. 342-364; Он же;
В поисках новой рациональности: философия критического разума. М.: URSS, 2003.
11.5. Антисциентистская традиция
Разумеется, человек не способен вернуться к охватившим его когда-то 649
мыслям-чувствам и воспроизвести их заново. Такая разорванность мыс-
лей — чувств (мысле-чувствования) и обуславливает разорванность, фраг-
ментарность, бессистемность текстов антисциентистов. Этим, вероятно,
можно объяснить форму и стиль изложения своих мыслей философами-
антисциентистами: фрагмент, афоризм, бессистемность; формы, которые,
как справедливо заметил Ж. Делёз, «сами по себе подразумевающие но-
вую концепцию философии, новый образ и мыслителя, и мысли»375. Такой
образ мыслителя и мысли являют собой философы-досократики, мышле-
ние которых имело в своей основе единство мысли и жизни, что означает:
образ жизни внушает манеру мысли, «мысль активизируется жизнью, ко-
торую, в свою очередь, утверждает мысль»376. Именно это досократиче-
ское единство мысли и жизни и пытались возродить Б. Паскаль и С. Кьер-
кегор, А. Шопенгауэр и Фр. Ницше, подтверждением чему могут служить
их философские тексты.
Всё это говорит о том, что мотивы и дух способа философствования
антисциентистов определяются во многом не только духом эпохи, време-
ни, в котором они живут, но и особенностями их личности, характеров,
жизни и судьбы. Бесспорным является тот факт, что у многих философов-
антисциентистов истории жизни и судьбы схожи во многом. Вспомним хо-
тя бы жизненную драму Паскаля, Кьеркегора, Шопенгауэра377, Ницше. Их
философия — это истории их жизни и судьбы. Прав был Фихте, сказав:
«Каков философ, такова и его философия». К этому я добавил бы еще: ка-
кова жизнь, таков и философ.
Отсюда очевидно, что при рассмотрении философии представителей
антисциентизма обращение к истории их жизни, фактам биографии ока-
зывается логически необходимым. Разве можно понять пессимистические
мотивы философии Паскаля, Кьеркегора, Ницше, в какой-то мере и Шо-
пенгауэра, оставаясь по ту сторону их жизни, мира чувств и эмоций. Ви-
димо, лишь через сопереживание их внутреннего мира, состояния души,
всплеска эмоций, раскрывающихся на страницах их книг, можно прикос-
нуться и приобщиться к тайнам и кладези их мудрости.
В текстах такого типа мыслителей нет собственно философии, а есть
только жизнь их мыслечувствования, их философия — это переживание
их жизни. Основное требование их философии — это возврат к бытию, к
погруженности в жизнь. Отсюда преобладание у них интуиции над рас-
судком, символичности и художественности над строгостью и научностью.
375 Делёз Ж. Ницше. СПб.: Axioma, 1997. С. 26.
376 Там же. С. 27.
377 Правда, к Шопенгауэру это относится лишь условно, поскольку, как известно, между
его учением и образом его жизни существовало явное противоречие. Все они страдали и жи-
ли в одиночестве, однако, если Паскаль, Кьеркегор и Ницше тяготились своими страданиями,
одиночеством, то Шопенгауэр, напротив, наслаждался ими, он «играл» в одиночество, пес-
симизм, был скорее актером пессимизма, чем действительным пессимистом. В этом нас убе-
ждают факты и образ'его жизни. Подробнее об этом см.: Фишер Куно. История новой фило-
софии: Шопенгауэр. СПб.: Лань, 1999. С. 138-157.
Глава 11. Современная западная философия
650 Их философия покоится на протесте жизни против господствующего по-
ложения рассудка и науки в современном техногенном (машинном) обще-
стве, разрушающем и убивающем в человеке душу и личность.
После такого предварительного замечания перейдем к реконструкции
и анализу основных течений и направлений антисциентистской традиции.
Начнем с первого философа современности — Артура Шопенгауэра.
11.5.1. Метафизика воли А. Шопенгауэра
Для адекватной реконструкции и понимания философской системы
Артура Шопенгауэра (1788—1860) необходимо иметь в виду одно важное
обстоятельство: он был последним философом великой классики и пер-
вым философом современности. Как философ современности Шопенгауэр
предвосхитил культурную ситуацию XX столетия378, основные симптомы
которой — страх, отчаяние, безысходность, ощущение и осознание конеч-
ности человеческого бытия — позволили его ближайшим последователям
поставить основной диагноз современной европейской культуре: ее упадок
и гибель (О. Шпенглер), трагический ее конец («Бог умер!» Фр. Ницше).
Оказавшись на стыке двух культурных эпох, этот «неистовый франкфурт-
ский отшельник» видел свое предназначение «для истинного и единствен-
ного наследника кантовского престола»379. Правда, он не смог, как и мно-
гие до него «великие наследники Канта»380 отстоять этот престол, ибо во-
лею судьбы оказавшись на средостеньи двух культур, он как философ
должен был завершить классику, решив, по его словам, «ту загадку, кото-
рую загадал Кант»381, и открыть путь в будущее философии. И сама исто-
рия его жизни и судьбы подтвердила это: в последнее десятилетие его
жизни (1850-1860) Шопенгауэра прославляли как философа XIX века, а
его учение — как философию будущего.
378 Многое, о чем он писал, осталось непонятым и чуждым, не нашло отклика в душе ни
немецкого обывателя, ни его коллег-философов, подтверждением чему может служить горе-
стное признание самого философа: «Мой век и я не подходим друг другу... Судьба моей фи-
лософии.. , доказывает, какой жалкий и постыдный дух царит в немецкой ученой республике». —
Шопенгауэр А. Новые паралипомены... // Шопенгауэр А. Об интересном. М.: Олимп, 1997.
С. 396, 398. Следующая его мысль еще более характерна: «Для того, чтобы мою философию
можно было излагать с кафедрьх, должны наступить совсем иные времена». — Шопенгауэр А.
Мир как воля и представление. Т. 1. С. 138. Это непонимание объясняется во многом несвое-
временностью его мысли, которая, как уже показал ушедший двадцатый век, оказалась про-
роческой.
379 См.: Фишер Куно. История новой философии... С. 81-82.
380 Вспомнить хотя бы И. Фихте или Я. Фриза.
381 Шопенгауэр А. Новые паралипомены... // Шопенгауэр А. Об интересном. С. 383. Эту
загадку он связывал с вещью в себе, каковой у него выступает тождество субъекта водящего
и субъекта познающего. А поскольку водящий субъект дан самосознанию непосредственно и
его непосредственность должна в конечном счете озарить светом все остальные, опосредст-
вованные, познания, то действительной вещью в себе у франкфуртского затворника выступа-
ет воля как единственная сущность, независимая от закона достаточного основания. Впро-
чем, вещь в себе, по Шопенгауэру, — это не только загадка Канта, но и мировая загадка, дей-
ствительное решение которой дает его философия. См. там же. С. 400.
11.5. Антисциентистская традиция
Эта промежуточная позиция, в которой органически соединились две 651
философские и культурные традиции, — классика и современность —
нашла свое явное и точное выражение в названии его главного философ-
ского труда «Мир как воля и представление» (1818). Однако пропедевтикой
к нему служит его докторская диссертация «О четверояком корне закона
достаточного основания» (1813), которую он рассматривал в качестве
фундамента и методологического основания своей оригинальной фило-
софской системы382.
11.5.1.1. Историко-философские источники
философии А. Шопенгауэра
Решая традиционную для всей классической философии проблему
поиска начал философствования, Шопенгауэр следует, по его собствен-
ным словам, совету «божественного Платона и изумительного Канта» ру-
ководствоваться при выборе метода философствования двумя законами:
законом однородности и законом спецификации3*3. Первый закон требует,
чтобы, выявляя сходство вещей, мы объединяли их в группы, а группы в
роды, пока, в конце концов, не дойдем до высшего всеобъемлющего поня-
тия. Второй же закон представляет собой известный принцип оккамистов,
вошедший в историю философии под образным названием «бритва Окка-
ма»: сущности не должны быть умножаемы сверх необходимости.
Вслед за Кантом Шопенгауэр полагает эти два закона в качестве транс-
цендентальных основоположений нашего разума, a priori постулирующие
соответствие вещей и имеющие в свою очередь основание в главном ос-
новоположении всего познания — в законе достаточного основания, для
выражения которого франкфуртский затворник выбирает следующую фор-
мулировку Хр. Вольфа как наиболее общую: ничто не существует без осно-
вания того, почему оно есть384. Постулировав данный закон, всякая попытка
доказательства которого должна была бы расцениваться как бессмыслица
особого рода и свидетельство о недостатке благоразумия, поскольку любое
382 Следует заметить, что эти две работы после их выхода в свет остались незамеченными.
Первый успех Шопенгауэру принесла работа «О свободе человеческой воли» (1839), а извест-
ность — «Парерга и Паралипомена» (1851), одну из частей которой составляют знаменитые
«Афоризмы житейской мудрости». Слава же, по которой он так долго томился и которая не-
задолго до его смерти начала перерастать в популярность и сделала его в такой степени мод-
ным, что им стали увлекаться не только в философских, но даже в дамских и военных кру-
гах, пришла к нему лишь в старости, в конце его жизненного пути. Но величайшую славу
«это таинственное существо из Франкфурта-на-Майне» (как его назвал однажды Джон Ок-
сенфорд) приобрело, как и пророчествовал сам философ, лишь после смерти. Сказанные ко-
гда-то великим Петраркой слова франкфуртский философ вполне справедливо отнес и к са-
мому себе: «„...вечерняя заря моей жизни будет утренней зарей моей славы“. Я, наконец,
все-таки прибыл и нахожу удовлетворение в том, что в конце моего жизненного пути вижу
начало моего влияния; я уповаю на то, что, согласно старому правилу, оно будет длиться тем
дольше, чем позже оно наступило». — Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1.
М.: Наука, 1993. С. 139.
383 См.: Шопенгауэр А. О четверояком корне закона достаточного основания... М.: Наука,
1993. С. 7.
384 См.: Там же. С. 9.
652 доказательство предполагает доказательность, т. е. уже руководствуется
законом достаточного основания, Шопенгауэр усматривает его корень в
« следующем: «Наше познающее сознание, выступая как внешняя и внут-
е* ренняя чувственность (рецептивностъ), рассудок и разум, распадается
о на субъект и объект и сверх этого не содержит ничего. Быть объектом
| для субъекта и быть нашим представлением — одно и то же. Все наши
g представления — объекты субъекта, и все объекты субъекта — наши
| представления. При этом, однако оказывается, что все наши представ-
g ления находятся между собой в закономерной и по форме a priori опреде-
g ляемой связи, в силу которой ничто для себя пребывающее и независимое,
| а также ничто единичное и оторванное, не может стать для нас объ-
g ектом. Именно эту связь и выражает закон достаточного основания в сво-
ди ей всеобщности»385. Уже из этих слов очевидна связь закона достаточного
(3 основания с нашей способностью представления. Наша способность
~ представления есть корень закона основания: сколько видов имеет эта
g способность, столько же и закон основания. Способность же представле-
§ ния имеет четыре вида, отсюда и четвероякий корень закона достаточного
основания, четыре вида закона основания, для которых Шопенгауэр уста-
навливает следующий систематический порядок: 1) основание бытия
(математическое); 2) основание физических действий, или причинность
(физическое); 3) основание деятельности, или побуждение [мотив] (эти-
ческое); 4) основание познания (логическое).
Каждому из этих оснований соответствует определенный вид спо-
собности представления и закон основания: 1) созерцательная способ-
ность представления (чистая чувственность), имеющая в своей основе
закон достаточного основания бытия; 2) чувственная способность
представления (рассудок), выражающаяся к законе причинности, или за-
коне достаточного основания становления; 3) самосознающая способ-
ность представления (внутреннее чувство, или самосознание), основным
законом которой выступает закон мотивации; 4) мыслительная способ-
ность представления (разум), выражением которой служит закон доста-
точного основания познания. В свою очередь этим четырем видам спо-
собности представления и законам основания соответствуют четыре вида
объектов: 1) чистые созерцательные представления; 2) чувственные созер-
цательные представления; 3) субъект, точнее, водящий субъект как предмет
самосознания; 4) понятия.
Общий итог предпринятого Шопенгауэром исследования закона дос-
таточного основания сводится им к двум результатам. Во-первых, этот за-
кон является основой, матерью всех наук, архимедовой опорной точкой
познания. В каждой науке одна из форм данного закона служит путевод-
ной нитью для других. Например, в чистой математике главной путевод-
ной нитью служит основание бытия, в физике, химии, биологии — закон
причинности. Закон основания познания находит большое применение во
385 Шопенгауэр А. О четверояком корне закону достаточного основания... М.: Наука, 1993.
С. 24.
11.5. Антисциентистская традиция
всех науках, а закон мотивации служит главной путеводной нитью в исто- 653
рии, политике, психологии и т. д.
Во-вторых, общий смысл закона основания сводится в целом к тому,
что «всегда и повсюду каждое есть лишь посредством другого»3*6. Но так
как этот закон во всех своих формах априорен, т. е. коренится в нашем ин-
теллекте, то его нельзя применять к целому всех существующих вещей, к
миру, вместе с интеллектом, в котором он пребывает, ибо «такой пред-
стающий посредством априорных форм мир именно поэтому есть только
явление...»38'А это значит: все, что утверждается о мире вследствие этих
априорных форм, не может быть применено к нему самому, т. е. к пред-
ставляющей себя в нем вещи в себе. Таковы в целом теоретические и ме-
тодологические предпосылки философской системы, сформулированной
пять лет спустя в главном философском труде Шопенгауэра «Мир как воля
и представление».
Указывая на непосредственные источники своей философской систе-
мы, франкфуртский мыслитель настойчиво подчеркивает, что лучшими
сторонами своего развития он обязан, «наряду с впечатлением от созер-
цаемого мира, творениям Канта, священным книгам индусов и Плато-
ну»386 387 388. Кант и Платон, как «два величайших философа Запада», привлекли
внимание Шопенгауэра своими глубокомысленными, загадочными, пара-
доксальными учениями: первый — учением о вещи в себе, второй — уче-
нием об идеях. Между ними хотя и нет полного тождества, но существует
определенное «сходство»:389 и кантовская вещь в себе, и платоновские
идеи существуют независимо от мира и наших форм познания, они со-
вершенно независимы от закона достаточного основания, более того, если
возможно представление кантовской вещи в себе, то это представление
может состоять лишь в том, что Платон назвал идеями. Таким представле-
нием вещи в себе, идеей в платоновском смысле выступает у Шопенгауэра
воля, объективацией которой оказывается явленный нам во всем своем
многообразии мир. Эта первичная воля, будучи независимой и свободной
от всякой множественности и необходимости, есть первосущность, есть
386 Шопенгауэр А. О четверояком корне... С. 122.
387 Там же.
388 Шопенгауэр А. Критика кантовской философии И Шопенгауэр А. О четверояком кор-
не... Т. 1.С. 505.
389 Вот что писал об этом сам Шопенгауэр: «...Платонова идея есть кантовская вещь в
себе... Учение Платона, что действительно существуют не чувственно воспринимаемые
вещи, а лишь идеи, вечные формы, представляет собою иначе выраженное учение Канта, что
время и пространство не присущи вещам в себе, а являются лишь формами моего воспри-
ятия... Тождество этих обоих знаменитейших парадоксов обоих великих философов еще ни-
когда не было замечено: вот доказательство, что со времени Канта ни он, ни Платон, в сущ-
ности, никем не были поняты. Но оба парадокса именно потому, что, выражая совершенно
одно и то же, они, однако, звучат так различно, представляют собою наилучший коммента-
рий друг для друга. Тождество этих обоих великих и темных учений представляет собою
бесконечно плодотворную мысль, которая должна стать одной из главных опор моей фило-
софии». — Шопенгауэр А. Новые паралипомены... // Шопенгауэр А. Об интересном. М.:
Олимп, 1997. С. 78-79.
Глава 11. Современная западная философия
654 всеединое, учение о котором франкфуртский философ обнаружил в Упа-
нишадах Вед. Кроме того, рождаемый этой первичной волей мир полон
беспокойства и боязни, нужды и страдания, он нуждается в искуплении,
которое становится возможным лишь через отрицание воли к жизни. По-
добное мироощущение Шопенгауэр нашел в учении Будды. Такая направ-
ленность рассуждений имела своей целью свести столь различные на-
правления к одному центру, в котором органически соединились два вели-
ких западных и два восточных учения. По мнению Шопенгауэра, между
ними царит удивительное согласие, ибо индуистское учение о Майе, пла-
тоновская притча о пещере и кантовское учение об идеальности всех яв-
лений имеют своим предметом одно, а именно: мир как представление,
подчиненный закону основания.
Но свое первое побуждение к философии, по его собственному при-
знанию, Шопенгауэр получил от Канта, в философии которого коренится
вся философия франкфуртского отшельника. Это корень, по его словам,
«заключается в том, что всякий раз, когда Кант несколько ближе затра-
гивает вещь в себе, она проглядывает через свое покрывало в качестве
воли...»390
Подобно Юму, пробудившему великого кёнигсбергца от догматиче-
ского сна, Шопенгауэра пробудил «изумительный Кант», учение которого,
по словам франкфуртского мудреца-мизантропа, «производит в каждом
постигнувшем его уме фундаментальное изменение, столь большое, что
его можно считать духовным возрождением»391. И хотя Шопенгауэр не раз
заверял, что он единственный достойный наследник кантовского престола,
которому удалось последовательно до конца продумать всю систему сво-
его учителя392, это не мешало ему критически отнестись к ней и говорить
о ее позитивных и негативных моментах.
Говоря о достоинствах кантовской критической философии, франк-
фуртский отшельник видит величайшую заслугу «изумительного Канта»
прежде всего «в различении явления и вещи в себе посредством указания
на то, что между вещами и нами всегда находится интеллект (Intellekt),
вследствие чего они не могут быть познаны такими, каковы они сами по
себе»393. По сути, это различение означает утверждение полной противо-
положности идеального и реального, что с еще большей очевидностью
указывает на несовместимость кантовской критической философии со
всей последующей немецкой традицией в лице прежде всего Гегеля, ут-
верждавшего их абсолютное тождество. Кантовское различение вещи в
себе и явления вполне согласовывалось с истиной божественного Плато-
на: являющийся чувствам мир не есть мир истинного бытия, а есть лишь
390 Шопенгауэр А. Фрагменты к истории философии И Шопенгауэр А. Собрание сочине-
ний в 6 томах. T. 4. Parerga и Paralipomena: В 2 т. T. 1. Parerga. М.: Республика, 2011. С. 103.
391 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1. С. 135.
392 «Моя философия — заявляет Шопенгауэр, — лишь до конца продуманная философия
кантовская».—Шопенгауэр А. Фрагменты к истории философии. С. 103.
393 Шопенгауэр А. Критика кантовской философии... С. 505.
655
вечное становление, а восприятие его — не столько познание, сколько ил-
люзия. Эту мысль, как известно, Платон выразил в своем широко извест-
ном мифе о пещере. Та же самая мысль, хотя и совершенно иначе выра-
женная, по мнению Шопенгауэра, составляет основное содержание ведий-
ского учения о Майе, согласно которому созданный Майей мир есть зри-
мый мир, ускользающий, не обладающий сущностью призрак. Его можно
сравнить с миражем и сновидением, с пеленой, застилающей сознание
людей. Именно в этом строгом изображении призрачности мира франк-
фуртский мудрец и усматривает основу кантовской философии, ее душу и
Величайшую заслугу. Из данного различения вещи в себе и явления и вы-
растает собственно кантовская критическая, или трансцендентальная фи-
лософия, которая, по его словам, «учит, что объективный мир такой, как
мы его знаем, не относится к сущности вещей в себе, а есть лишь их явле-
ние, обусловленное теми формами, которые a priori, находятся в человече-
ском интеллекте (т. е. в мозгу), и поэтому не может содержать ничего,
кроме явлений»394. Однако, указав на этот правильный и единственно воз-
можный путь в философии и показав, что являющийся мир столь же обу-
словлен субъектом, как и объектом, Кант всё-таки, по мнению Шопенгау-
эра, не достиг самого главного, а именно: явление есть мир как представ-
ление, а вещь в себе — воля.
Второе достоинство философии кёнигсбергского мудреца Шопенгауэр
связывает с признанием Кантом морального значения человеческих по-
ступков как нечто совершенно отличного и независимого от законов явле-
ний. Оно нашло свое выражение в кантовском учении о свободе.
Третьей же заслугой Канта Шопенгауэр считает полное ниспровер-
жение схоластической философии, которое стало предметом учения о
трансцендентальной диалектике, составляющего третью часть критики
разума. Здесь Кант доказал невозможность всякой рациональной теоло-
гии и психологии, что стало возможным благодаря тому, что он распро-
странил свои трансцендентальные, или критические воззрения и на ре-
лигию.
Что касается ошибок кантовской философской системы, то Шопенгауэр
выводит их из осуществленной великим кёнигсбергцем революции в фи-
лософии, результаты которой имели лишь негативный характер, посколь-
ку, по его словам, «он (Кант. — И. Ш.) не создал законченной новой сис-
темы, которой могли бы хоть некоторое время держаться его сторонники, и
все чувствовали, что свершилось нечто великое, но никто толком не знал —
что... Образовалась страшная пустота, возникла острая потребность ее
заполнить, всеобщее внимание... было возбуждено. Побужденные этим, а
не внутренним влечением и ощущением своей силы..., люди, лишенные
всякого выдающегося таланта, стали прибегать к многочисленным, неле-
пым... попыткам... Из того, что учение Канта послужило причиной...
кризиса в философии и наступило время чудовищных искажений, можно
11.5. Антисциентистская традиция
394 Шопенгауэр А. Критика кантовской философии... С. 509.
Глава 11. Современная западная философия
656 заключить о незавершенности его дела и многочисленных присущих ему
недостатках»395. Собственно философия Шопенгауэра и есть результат от-
крытия и исправления этих ошибок кантовкой философии.
Первую и наиболее чреватую последствиями ошибку Канта фран-
фуртский затворник связывает с основной предпосылкой критической фи-
лософии, согласно которой источник метафизики не должен быть эмпири-
ческим, ее основные принципы и понятия никоим образом нельзя черпать
из опыта. Это кантовское допущение уже с самого начала, по мнению
Шопенгауэра, несостоятельно, поскольку здесь имеет место логическая
ошибка — предвосхищение основания (допущение недоказанной предпо-
сылки для доказательства). Этим фактически Кант исключил главный ис-
точник познания — опыт — и закрыл путь к истине. На самом же деле,
как пишет Шопенгауэр, «задача метафизики состоит не в том, чтобы пере-
летать через опыт, в котором нам дан мир, а в том, чтобы глубоко понять
его, причем опыт, внешний и внутренний, должен служить главным ис-
точником познания.. .»396.
Как следствие этой ошибки, явился избранный Кантом способ введения
вещи в себе, заключающийся в том, что он основывает свое предположе-
ние о существовании вещи в себе на заключении по закону причинности, а
именно: ощущение должно иметь внешнюю причину. Но Шопенгауэр
справедливо усматривает здесь противоречие, поскольку сам закон при-
чинности, как заметил сам же Кант, известен намг a priori, следовательно,
«есть функция нашего интеллекта и, значит, субъективен по своему про-
исхождению»397. Поэтому ощущение, или эмпирическое созерцание так
же всецело субъективно и ничто, совершенно отличное и независимое от
него не может быть привнесено как вещь в себе или допущено как необ-
ходимое предположение. Таким образом, заключает Шопенгауэр, «эмпи-
рическое созерцание есть и остается только нашим представлением: это —
мир как представление. В сущность этого мира мы можем проникнуть
лишь совершенно иным... путем, посредством привлечения самосозна-
ния, которое показывает нам волю как в себе бытие нашего собственного
явления...»398.
Третьей главной ошибкой Канта было неправильное различение чув-
ственности и рассудка, повлекшее за собой такое же неправильное разли-
чение рассудка, и разума. По мнению Шопенгауэра, эта ошибка связана с
тем, что Кант отошел от традиционного, привычного использования этих
понятий, придав им неоднозначный смысл, всегда зависимый от контек-
ста их применения. Он намерен вернуть им исконный смысл, исправляя
Канта в сторону последовательного идеализма. Вслед за ним Шопенгауэр
различает двоякую познавательную способность: способность созерца-
тельного представления, или чувственность, и мыслительную способность.
395 Шопенгауэр А. Критика кантовской философии.,. С. 512-513.
396 Там же. С. 514.
397 Там же. С. 521.
398 Там же.
657
Но в отличие от Канта и даже в противоположность ему, он именует пер-
вую рассудком, а вторую — разумом. Так что в его понимании понятия
рассудок и чувственное восприятие совпадают. А поскольку последнее
имеет характер «интеллектуальности», то фактически рассудок, чувствен-
ное восприятие и интеллектуальное созерцательное восприятие суть тож-
дественные понятия.
Такого рода тождество должно, по мнению Шопенгауэра, позволить
провести более отчетливую демаркационную линию между рассудком и
разумом, или созерцательным и абстрактным познанием, которые Кант
фактически смешивает, поскольку он, по словам франкфуртского мысли-
теля, «вводит мышление в созерцание... Вместе с тем предмет мышления у
него — отдельный реальный объект, вследствие чего мышление теряет
свой существенный характер всеобщности и абстрактности и объектом
его становятся не общие понятия, а отдельные вещи: этим Кант вносит со-
зерцание в мышление»399. Это смешение приводит к путанице во всей кан-
товской теории познания, в рамках которой кёнигсбергский мудрец разли-
чал: 1) представление, 2) предмет представления, 3) вещь в себе. Первое —
дело чувственности, второй — дело рассудка, третья же находится по ту
сторону познаваемости. Шопенгауэр отвергает эту кантовскую триаду, по-
лагая необоснованным различение представления и предмета представле-
ния, поскольку предмет представления есть представленный объект, а зна-
чит и само представление. Поэтому кантовский предмет представления
неуместен и его следует изъять из сферы критики разума. Свою мысль
Шопенгауэр подытоживает так: «...нельзя найти ничего другого, кроме
представления и веще в себе»400. С устранением предмета представления
оказывается излишним и кантовское учение о категориях, с помощью ко-
торых он примысливается.
Как следствие этого заблуждения Канта явилась, по мнению Шопен-
гауэра, следующая его ошибка, которая состоит в том, что он не дал тео-
рии возникновения эмпирического созерцания, считая его просто данным
и отождествляя его с чувственным ощущением. Но из такого материала,
по Шопенгауэру, еще не возникает объективное представление, оно требует
отношения ощущения к его причине, следовательно, применения закона
причинности, т. е. рассудка, так как без этого ощущение остается субъек-
тивным. А Кант же полагает, что рассудок не может применяться к созер-
цанию: он должен только мыслить.
Реконструировав и устранив основные ошибки кантовской филосо-
фии, Шопенгауэр выразил общий итог своей критики так: «Существенная
разница между методом Канта и тем, которому следую я, заключается в
том, что Кант исходит из опосредованного, рефлективного познания, я же —
из непосредственного, интуитивного... Поэтому для него философия —
наука из понятий, а для меня — наука в понятиях, почерпнутая из созерца-
тельного познания, единственного источника всей очевидности, выраженная
11.5. Антисциентистская традиция
399 Шопенгауэр А. Критика кантовской философии... С. 524.
400 Там же. С. 529.
и фиксированная в общих понятиях»401. В этой фразе в известной степени
содержится указание на главное принципиальное различие между двумя
этими философами. Кроме того, свое отличие от Канта Шопенгауэр ус-
матривает в том, что его учитель не провел строгого различия между
ощущением, созерцанием и мышлением и отождествил созерцание с
субъективным ощущением, а познание же предмета объясняет лишь при-
вхождением отличного от созерцания мышления. «Я же, — подчеркивает
Шопенгауэр, — говорю: Объекты — прежде всего предметы созерцания, а
не мышления, и познание предметов изначально и само по себе есть со-
зерцание; но отнюдь не просто ощущение, в нем присутствует деятель-
ность рассудка. Привходящее же к этому... мышление — лишь абстракция
из созерцания, она не дает в корне нового познания... а только изменяет
форму уже полученного посредством созерцания познания, а именно —
превращает его в абстрактное, выраженное в понятиях... Материал наше-
го мышления — именно сами наши созерцания, а не что-либо иное, не со-
держащееся в созерцании и привнесенное только мышлением...»402
Разумеется, осуществленная выше реконструкция теоретических источ-
ников философии Шопенгауэра, является неполной, поскольку она касается
по существу лишь первой части его системы — мир как представление.
Прямых указаний на теоретические источники второй части его философ-
ской системы — мир как воля — мы не находим. Лишь вскользь об одном из
них Шопенгауэр упоминает в своей «Критике кантовской философии»:
«.. .говоря об идее свободы, Кант вынужден подробнее остановиться на вещи
в себе, появлявшейся до этого лишь на втором плане. После того как мы при-
знали, что вещь в себе есть воля, это нам вполне понятно. Вообще здесь на-
ходится тот пункт, от которого философия Канта ведет к моей или в котором
моя философия выходит из философии Канта, как из своего ствола»403.
Другое указание можно найти в «Новых паралипоменах...»: «Крузий404
обстоятельно изложил и доказал, что самое высокое и самое существенное
в человеке не рассудок, а воля: рассудок, по его мнению, существует только
ради воли... В самом деле, очень интересно, что из всех философов всех
времен Крузий — единственный, который до меня в известной степени
познал эту великую истину... Разложение духа или я на две совершенно
различные части: на нечто первичное, существенное, волю, и нечто вто-
ричное, интеллект, — является основным принципом и основной заслугой
моей философии и основным отличием ее от всех остальных»405.
Конечно, с последней частью этой цитаты трудно согласиться, если не
забывать, что основная мысль Шопенгауэра — о первенстве воли и зави-
симости от нее интеллекта — обнаруживается уже у Канта, установившего
401 Шопенгауэр А. Критика кантовской философии... С. 536.
402 Там же. С. 556-557.
403 Там же. С. 579.
404 Крузий Христиан Август (1715-1775) — последователь догматической метафизики
Христиана Вольфа.
405 Шопенгауэр А. Новые паралипомены... С. 380-381.
659
первичность практического разума и подчиненность ему разума теорети-
ческого. Эту идею затем развивали послекантовские философы — Фихте
и Шеллинг: первый отождествил я с волей, благодаря которой возникает
стремление к представлению, второй же объявил волю прасилой, прабы-
тием. Впрочем, это родство с Кантом и послекантовскими философами не
мог не заметить и отрицать даже сам Шопенгауэр. Уже после первых кри-
тиков он был вынужден умерить свой пыл и не быть столь категоричным.
Его новая позиция сводилась к тому, что хотя Фихте и Шеллинг и выска-
зали основную мысль его учения, которую они позаимствовали у Канта,
но не вывели ее следствий и не развили ее связно и последовательно, по-
этому, по словам Шопенгауэра, «Фихте и Шеллинг заключаются во мне,
но я не в них, т. е. то немногое истинное, что есть в их учениях, находится
в том, что сказал я»406.
Пессимистические нотки своей будущей философии А. Шопенгауэр
усмотрел в философии греческого мыслителя — досократика Эмпедокла,
который, по его словам, «вполне познал горесть нашего бытия, и мир для
него, как и для истинных христиан, — юдоль скорби... В нашем земном
бытии он видит состояние изгнания и горя.. .»407 408
11.5.1.2. От теории познания к метафизике воли
Теперь, после реконструкции теоретических источников философии
Шопенгауэра, можно переходить к оригинальной части его системы —
метафизике воли, суть которой он заключил в следующей фразе: «Всю
мою философию можно формулировать в одном выражении: мир — это
408
самопознание воли» .
Путь к метафизике воли лежит через теорию познания, исходным
пунктом которой служит положение: мир — это мир человека, т. е. мир
есть мое представление. Это понимание мира Шопенгауэр назвал кантов-
ским и именно в нем он видел специфику и оригинальность своего уче-
ния, о котором писал: «С древнейших времен о человеке говорили как о
микрокосмосе. Я перевернул это положение и показал, что мир — макро-
антропос, ибо воля и представление исчерпывают сущность мира и чело-
века. Совершенно очевидно, что правильнее учить понимать мир, исходя
из человека»409. Мир есть мое представление. Что это значит? Послушаем
самого Шопенгауэра: «„Мир — мое представление"; — такова истина, ко-
торая имеет силу для каждого живого и познающего существа, хотя только
человек может привнести ее в рефлективное, абстрактное сознание; и ес-
ли он действительно это делает, у него возникает философское мышление.
Тогда ему становится ясно и несомненно, что он не знает ни Солнца, ни
Земли, а знает только глаз, который видит Солнце, руку, которая осязает
11.5. Антисциентистская традиция
406 Шопенгауэр А. Новые паралипомены... С. 381.
407 Шопенгауэр А. Фрагменты к истории философии // Шопенгауэр А. Собрание сочине-
ний в 6 томах. T. 4. Parerga и Paralipomena: В 2 т. Т. 1. Parerga. М.: Республика, 2011. С. 29.
408 Шопенгауэр А, Новые паралипомены... С. 378.
409 Шопенгауэр А. Об интересном. С. 10.
Глава 11. Современная западная философия
660 Землю; что окружающий его мир существует только как представление...
Нет истины более несомненной, более независимой от всех других и ме-
нее нуждающейся в доказательстве, чем та, что всё существующее для по-
знания, следовательно, весь этот мир, — лишь объект по отношению к
субъекту, созерцание созерцающего, одним словом, представление»410.
Эта цитата примечательна прежде всего тем, что в ней четко обозна-
чена вся философская позиция Шопенгауэра. Хотя он и именует свою ос-
новную гносеологическую установку «мир есть мое представление» кан-
товской, это, безусловно, так, но лишь в известной мере, поскольку его
расхождение с великим кёнигсбергцем оказывается очевидным как только
задаемся вопросом об источниках наших представлений. Как видно из
приведенной цитаты, для Шопенгауэра, как и для Канта, наш чувственный
мир есть не что иное, как явление или представление, он вполне идеален
или феноменален. Но если для последнего источник наших знаний, в том
числе и представлений, находился по ту сторону субъекта, вне его, в част-
ности, в вещи в себе, которая аффицирует наши чувства, то для первого
этот источник внутри нас, внутри самого субъекта, который к тому же сам
есть объект среди других объектов, т. е. является частью нашего мира.
Таким образом, для Шопенгауэра мир есть продукт двух факторов: его
материал состоит из наших чувственных впечатлений или ощущений, он
располагается во времени и пространстве, подчинен закону причинности
и формам нашего рассудка, который составляет функцию мозга. А так как
наши абстрактные или общие представления происходят из чувственных
представлений, которые сами есть результат наших ощущений, то отсюда
следует, что вся наша познавательная деятельность есть продукт нашей
телесной организации. Рассудок же, следовательно, имеет производное и
второстепенное значение и никоим образом не может рассматриваться в
качестве изначальной сущности. «Интеллект и представление — отмеча-
ет в этой связи Шопенгауэр, — слишком слабый, вторичный, поверхност-
ный феномен, чтобы сущность всего данного могла основываться на нем;
хотя мир и представляется в интеллекте, но не исходит из него...»411 По-
этому утверждение «мир есть мое представление» означает, что субъект не
может порвать связанности и обусловленности своего знания собой, по-
знающим. Следовательно, непосредственно мы знаем только свой глаз,
свою руку, свое ухо и т. д., а не сам мир. Итак, мир — этой мой мир, мой в
том смысле, что я его вижу таким, каким мне его позволяет видеть моя
собственная способность представления.
Но если вся познавательная деятельность есть продукт телесной орга-
низации, то логично было бы задаться вопросом: откуда же произошло
само тело? Казалось бы, что ответ на этот вопрос очевиден, если встать на
позицию здравого смысла, т. е. реалистическую, самую, по-видимому,
правдоподобную в данном случае. Но франкфуртский отшельник с порога
отвергает ее, считая реалистическое объяснение не только поверхностным,
4,0 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1. С. 141.
4,1 Шопенгауэр А. Новые паралипомены... С. 159.
11.5. Антисциентистская традиция
но и не являющимся вообще объяснением. Для него указанный выше во- 661
прос принимает более фундаментальный характер.
На первый взгляд представляется, что человеку как части телесного
или чувственного мира, как телу для чисто познающего субъекта, как объ-
екту среди других объектов, его движения и действия известны не более,
чем изменения всех других созерцаемых им объектов. Однако, по словам
Шопенгауэра, «субъекту познания дано слово разгадки, и это слово име-
нуется волей. Оно, и только оно, ведет его к пониманию своей собствен-
ной явленности...»412 Субъекту познания, который в силу своего тождест-
ва с телом выступает как индивид, его тело дано двумя способами: 1) как
представление в созерцании рассудка, как объект среди объектов, подчи-
ненный их законам; 2) как воля. Каждый истинный акт воли есть одно-
временно и движение его тела. Акт воли и действие тела представляют
собой одно и то же состояние, данное только двумя различными способа-
ми: одним — непосредственно, другим — в созерцании для рассудка.
«Действие тела, — замечает Шопенгауэр, — не что иное, как объективи-
рованная, т. е. ставшая представлением, воля... Поэтому можно в извест-
ном смысле сказать: воля — познание тела a priori, а тело — познание воли
a posteriori»413. Следовательно, по Шопенгауэру, знание о моей воле неот-
делимо от знания о моем теле. Я познаю волю не в целом, не как единство,
а только в отдельных актах моего тела, т. е. тело есть условие познания
моей воли. А познавая волю как объект, я познаю ее как тело.
Намеченное здесь тождество воли и тела Шопенгауэр в дальнейшем
именует образцовой философской истиной, которую он выражает так: «мое
тело и моя воля одно и то же...; мое тело — объектность моей воли.. .»414,
т. е. воля, ставшая ощутимой и видимой, объективация воли. Иными сло-
вами, воля есть сущность тела в себе, «вещь в себе», как ее именует сам
Шопенгауэр, используя для этого известный кантовский термин.
Таким образом, ответ на заданную Кантом загадку бытия: в чем суть
вещи в себе, что такое действительно реальное, франкфуртский затворник
нашел в воле, которая и есть подлинная вещь в себе, сущность бытия. Во-
ля как вещь в себе составляет внутреннюю, истинную сущность человека,
но в самой себе она бессознательна, ибо сознание обусловлено интеллек-
том, который есть функция мозга. Последний же есть только плод, про-
дукт остального организма, являющегося объективацией индивидуальной
воли. Следовательно, заключает Шопенгауэр, «интеллект — вторичный
феномен, организм — первичный, т. е. непосредственное проявление во-
ли; воля — метафизична, интеллект — физичен; — интеллект, как и его
объекты, есть просто явление; вещь в себе есть только воля.. .»415
В качестве первичного и метафизического воля лежит в основе интел-
лекта как нечто вторичного и физического, она создает его, управляет им,
412 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1. С. 228.
413 Там же. С. 229.
414 Там же. С. 231.
415 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. T. 2. С. 268.
Глава 11. Современная западная философия
662 побуждает его к деятельности. Интеллект как простое орудие воли под-
вержен истощению, поэтому он охотно предается отдыху. И, напротив, воля
в качестве вещи в себе, по словам Шопенгауэра, «никогда не бывает вялой,
она абсолютно неутомима, деятельность — ее сущность... Воля в отличие
от интеллекта не есть функция тела, а, напротив, тело есть функция во-
ли...»^6 Таким образом, воля составляет в человеке реальное и сущност-
ное, а интеллект только вторичное, обусловленное, созданное. Первич-
ность воли как вещи в себе составляет непосредственный и достоверный
факт, интеллект же есть всего лишь функция мозга и продукт воли.
Из вторичной природы интеллекта и первичного характера воли сле-
дует вывод, который выстраивает шопенгауэровскую систему в одно це-
лое. Если воля независима от интеллекта, то она независима и от форм
рассудка — пространства, времени и причинности, она также независима
и от всякого множества и многообразия мира, существующего в этих фор-
мах рассудка. Вследствие этого воля, лежащая в основе производимых ею
всех явлений, имеет характер всеединства. А это значит, что то, что со-
ставляет нашу внутреннюю сущность, образует также и внутреннюю
сущность всякого другого явления, сущность мира, всеединое. Так Шопен-
гауэр совершает переход от темы «мир как представление» к теме «мир
как воля», развитие которой осуществляется уже не в сфере гносеологии,
а онтологии, точнее, метафизики, предмет которой есть вопрос о сущно-
сти бытия, его основных началах.
Логика этого перехода к метафизике природы имеет в своей основе дале-
ко простирающуюся аналогию между человеческим телом, являющимся од-
новременно и представлением, и волей и всеми другими телами как живот-
ного, так и органического и неорганического мира, которые суть проявления
воли. «Воля, — отмечает в этой связи Шопенгауэр, — это самое глубокое,
ядро всего единичного, а также целого; она проявляется в каждой слепой
действующей силе природы; она же проявляется и в продуманных действи-
ях человека; большое различие между тем и другим заключается лишь в
степени проявления и не касается сущности проявляющегося»417.
Таким образом, в своей сущности воля всеедина, в своих же проявле-
ниях она множественна и многообразна. Ее многообразность выражается
в различии способов ее объективации418: в природе как неорганического,
так и органического мира она проявляется как слепая и непознаваемая ес-
тественная сила, в мире человеческого бытия — как сознательная челове-
ческая деятельность. В этой иерархии проявлений воли и заключается
«мир как объективация воли».
Самый простой вид объективации воли — ее объективация в неорга-
нической природе, где она обнаруживает себя как слепое влечение, слепой * * *
4,6 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. T. 2. С. 279.
4,7 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1. С. 238.
4,8 «Под объективацией, — пишет Шопенгауэр, — я понимаю явление в реальном физи-
ческом мире. Но сам этот мир... всецело обусловлен познающим субъектом, т. е. интеллек-
том, следовательно, вне познания вообще как таковой не мыслим...» — Шопенгауэр А. Мир
как воля и представление. T. 2. С. 304.
663
порыв. Объективируясь со ступени к ступени, от растительного к живот-
ному мирам, в которых воля являет себя как раздражение, воля наконец
достигает той стадии, где становится необходимым, по словам Шопенгау-
эра, «движение по мотивам, а из-за этого и познание, которое... появляется
на этой ступени объективации воли в качестве требуемого вспомогатель-
ного средства, орудия для сохранения индивида... Вместе с этим вспомо-
гательным средством... сразу же возникает мир как представление...»419
Следовательно, познание принадлежит к объективации воли на ее высших
ступенях, а именно: на ступени объектности воли, что означает: воля,
ставшая объектом, т. е. представлением.
Таким образом? рассматриваемый в качестве объективации первичной
воли мир в целом, равно как и в каждой из своих частей выражает сущность
воли, рассматриваемый же с позиций познающего субъекта мир, бывший до
сих пор только волей, есть и представление. «Этот мир, где мы живем и су-
ществуем, — заключает Шопенгауэр, — есть в своей сущности всецело воля
и одновременно всецело представление...»42®. Как таковое представление
предполагает объект и субъект, а следовательно, оно есть явление. После их
устранения не остается ничего, кроме воли, которая и есть подлинная вещь
в себе, т. е. воля и есть вещь в себе, а «вещь в себе — /только воля»421. Таким
образом, мир как явление вещи в себе есть всецело воля.
Это тождество вещи в себе и воли и образует основу шопенгауэров-
ской метафизики природы. Воля как вещь в себе есть первичная воля. Как
таковая она безусловна, а потому абсолютно свободна и всемогуща: сво-
бодна от действия закона основания и тем самым от всякой необходимо-
сти, свободна от всякого множества, в этом смысле она есть всеединое,
тождественная во всех своих явлениях первосутцность. Как всеединое
первичная воля полностью имманентна миру и находится в каждом явле-
нии: поэтому мир производит все явления из своих собственных внутрен-
них сил, т. е. он сам себя создает и производит.
Но как слепая сила, неутомимое «слепое влечение», «темный, глухой
порыв» и «бесконечное стремление» воля является также источником раз-
ногласия и борьбы, поскольку объективирующаяся во всех идеях единая
воля, стремясь к наивысшей объективации, жертвует низшими ступенями
своего проявления, чтобы тем могущественнее проявиться на более высо-
кой ступени. «Нет победы без борьбы: высшая идея, или объективация во-
ли, — как пишет Шопенгауэр, — способная проявиться только преодолев
низшие, испытывает их противодействие... Каждая ступень объективации
воли оспаривает у другой материю, пространство, время... Эта борьба
прослеживается во всей природе, более того, только благодаря ей природа
существует... Ведь сама эта борьба — только проявление сущностного
для воли раздвоения с самой собой»422. Наиболее очевидной эта борьба
11.5. Антисциентистская традиция
4,9 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1. С. 273.
420 Там же. С. 283.
421 Там же. С. 238.
422 Там же. С. 269-270.
Глава 11. Современная западная философия
664 предстает в мире животных, поскольку Каждое животное может сохранять
свое существование только посредством постоянного уничтожения суще-
ствования другого.
«Таким образом, — заключает Шопенгауэр, — воля к жизни постоянно
истребляет самое себя и в различных образах служит своей собственной
пищей...»423. Именно в этой беспрестанной борьбе, в вечном становлении,
бесконечном течении проявляется сущность воли и осуществляется ее са-
мопознание, зеркалом которого выступает весь созерцаемый мир. В мире
как представлении, в котором воля и познает себя, она обретает то, чего
она хочет — жизнь, ибо, по словам франкфуртского затворника, «жизнь не
что иное, как изображение... воления для представления.. .»424 И поскольку
воля есть вещь в себе, внутреннее содержание мира, а жизнь, зримый мир —
только зеркало воли, то мир так же сопровождает волю и неразлучен с
ней, как тело его тень. И если есть воля, будет и жизнь, и мир. Таким об-
разом, заключает Шопенгауэр, воля к жизни гарантирует жизнь, и пока мы
преисполнены воли к жизни, нам нечего беспокоиться о своем существо-
вании, даже при виде смерти.
11.5.1.3. От воли к жизни к нравственной воле
Воля к жизни для Шопенгауэра — не «пустое слово, а единственное
истинное выражение внутренней сущности. Все рвется и тяготеет к суще-
ствованию, если возможно, к органическому т. е. к жизни, а затем к воз-
можному ее усилению; в животной природе становится очевидно, что во-
ля к жизни — это основной тон ее сущности, единственно неизменное и
безусловное ее свойство»425. Тем самым воля к жизни оказывается для
Шопенгауэра нечто первичным и безусловным, предпосылкой всех пред-
посылок, тем, что далее объяснено быть не может, но само лежит в осно-
ве всякого объяснения, она есть самое реальное из всего того, что нам из-
вестно, есть ядро самой реальности, явленной нам в различных формах
объективированной воли к жизни. Ее объективация постигается в вели-
ких зрелищах постоянной суеты, бесконечной борьбы всего и вся. Воля к
жизни проявляется как неутомимый механизм, влечение к заключенному
между рождением и смертью существованию, полное нужды, муки, стра-
даний и страха.
Но такое существование Шопенгауэр связывает уже не с инстинктом
самосохранения, а с половым инстинктом, актом совокупления, сладост-
растием, которое, по его словам, и есть «истинная сущность и ядро всех
вещей, цель и назначение всего существования»426. Удовлетворение этого
инстинкта приводит к появлению нового существования — жизни со всеми
ее тяготами, заботами, бедами и страданиями, правда, для другого индивида,
который должен жить, страдать и умереть за то, что когда-то кто-то дал
423 Шопенгауэр А. Мир как воля... T. 1. С. 270.
424 Там же.
425 Там же. T. 2. С. 391.
426 Шопенгауэр А, Новые паралипомены... С. 280.
665
ему жизнь в наслаждении сладострастием. Именно в акте зачатия Шопен-
гауэр усматривает решительное утверждение воли к жизни и вину за свое
существование. Мера страдания полностью соответствует мере виновно-
сти. Все страдания заслужены, вся жизнь есть искупление и сообразно с
этим мир и должен быть местом искупления и кары: в этом и заключается
вечная справедливость мира. Своим рождением и смертью индивиды пла-
тят дань за все горести и радости своей жизни.
Из познания вечной справедливости становится Очевидным, что освобо-
ждение от искупления и кары возможно лишь при искоренении вины. А так
как всякая вина порождается утверждением воли к жизни, то и искоренить
ее можно только отрицанием воли к жизни. Последнее оказывается дос-
тупным лишь для человека, поскольку в отличие от животного, утвержде-
ние воли к жизни которого осуществляется чисто инстинктивно, в человеке,
одаренном разумом, оно совершается обдуманно: он может решать, следу-
ет ли ему утверждать или отрицать волю к жизни.
Вступая в эту жизнь, каждый из нас исполнен притязаний на счастье и
наслаждение, питает надежду на их осуществление. Однако жизнь нас ни-
когда не может удовлетворить, поскольку она есть не что иное, как простое
отображение воли, ее явление, собственная тень, а не вещь в себе. Мы ви-
дим, что мир полон горя, вражды, злобы, глупости, абсурда. «Жизнь каждого
человека, — пишет Шопенгауэр, — если ее обозреть в целом, представляет
собой трагедию; а рассматриваемая в частности, она комедия»427. Она
такова, потому что мир, а, следовательно, и жизнь существует благодаря то-
му, чего не должно быть.
Живя в таком мире, человек рано или поздно начинает понимать; что
счастье и наслаждение — это мираж, который, будучи видим лишь издали,
исчезает при приближении к нему. В жизни же реальны, напротив, стра-
дание и боль. Как только мы это осознаем, перестаем гоняться за счастьем
и наслаждением и начинаем думать, как оградить себя от боли и страда-
ний. Для этого, по мнению Шопенгауэра есть одно надежное средство —
не требовать для себя большого счастья и вести одинокое, беспечальное,
спокойное, сносное существование. Вполне в духе антиэвдемонистиче-
ской этики Эпикура звучит следующее утверждение франкфуртского мыс-
лителя: «Истинная ценность существования всякий раз измеряется лишь
отсутствием страданий, а не присутствием наслаждений»428.
К отрицанию волю к жизни человек приходит в результате осознания
им того факта, что этот мир есть дело рук какого-то дьявола, который воз-
звал к бытию твари для того, чтобы насладиться созерцанием их мук.
«Жизнь, по существу, — подчеркивает Шопенгауэр, — всегда есть стра-
дание»429, Просветленный страданием, которое есть по сути предназначе-
ние нашего бытия, человек сокрушает волю к жизни, отвращает свою волю
11.5. Антисциентистская традиция
427 Шопенгауэр А, Новые паралипомены... С. 232.
428 Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости // Шопенгауэр А. Свобода воли и нрав-
ственность. М.: Республика, 1992. С. 417,
429 Шопенгауэр А. Мир как воля... Т. 1. С. 412.
Глава 11. Современная западная философия
666 от жизни и тем самым освобождается от мира, являющегося лишь ее ви-
димостью. Только в умерщвлении воли к жизни человек находит свое спа-
сение: освобождение от страдания и смерти; отвращение воли от жизни
кладет конец нашим иллюзиям, избавление от которых позволяет выявить
подлинный смысл бытия.
Таким образом, наполненная страданиями жизнь есть необходимая
предпосылка и условие трансформации воли к жизни и обретения нравст-
венного смысла бытия. Если утверждение воли к жизни имеет в своей ос-
нове себялюбие, эгоистические импульсы, то отрицание воли к жизни не
есть полное отрицание жизни, самоотрицание, самоубийство жизни. На
самом деле рно есть всего-навсего трансформация эгоистических (безнрав-
ственных) импульсов в неэгоистические (нравственные), себялюбия — в
человеколюбие, высшей формой которого у Шопенгауэра выступает со-
страдание, Последнее рассматривается им как акт мистического перево-
площения одного «я» в другое «я», когда, по его словам, «я соощущаю, чув-
ствую не мое страдание как свое и всё-таки не в себе, а в другом... Но это
предполагает, что я до известной степени отождествился с другим, и, сле-
довательно, упразднилась на мгновение граница между „я“ и „не-я“: тогда
только обстоятельства другого, его нужда, его горе, его страдания стано-
430
вятся непосредственно моими» .
Именно в феномене сострадания Шопенгауэр находит полноту бытия и
путь к спасению: в сострадании осуществляется мистерия перевоплощения
нашего «я» в другое страдающее «я». Сострадание освобождает от бреме-
ни заботы о собственной жизни и заставляет заботиться о чужом благе, оно
позволяет обнаружить в нас самих, в глубинах нашего «я» некое идеальное
мерило нашей всечеловечности и всемирности, так что каждый из нас
ощущает на себе вину за страдания всего живущего. Принимая вину на се-
бя, тем самым мы «восполняем» несправедливость жизни.
В целом можно сказать, что у Шопенгауэра феномен сострадания зна-
менует собой «переворот воли»: воля отворачивается от жизни и транс-
формируется в нравственную волю. «Сострадание, — подчеркивает в этой
связи Шопенгауэр, — есть единственный источник таких поступков, если
они должны иметь моральную ценность...»430 431 И далее: «сострадание, бу-
дучи единственно неэгоистичным, есть в то же время и единственный ис-
тинно моральный импульс...»432 Следовательно, сострадание есть основа-
ние морали и источник справедливости и человеколюбия. Подобно тому,
как эгоизм является основанием всех безнравственных поступков, состра-
дание есть основание всех нравственных деяний человека и способ по-
стижения истинного высшего блага.
Кроме сострадания, тождественного по сути любви* к высшему благу
и спасению ведет аскеза, которая есть результат полного самоотречения,
430 Шопенгауэр А. Две основные проблемы этики. Об основе морали И Шопенгауэр А. Сво-
бода воли и нравственность. С. 222.
431 Там же. С. 221.
432 Там же. С. 224.
667
самоотрицания воли к жизни, «полного безволия». Аскеза есть полная
противоположность всякого насыщенного утверждения воли. Если воля к
жизни есть воля к сохранению индивида, господству собственного «я»,
которое находит свое выражение в сладострастии и в безмерном эгоизме,
то аскеза проявляется в совершенном целомудрии, бедности, в готовности
переносить всякую несправедливость, отвечать на несправедливость доб-
рым делом, на оскорбление — смирением и покорностью. «Под... выра-
жением аскеза, — подчеркивает Шопенгауэр, — я понимаю... преднаме-
ренное сокрушение воли посредством отказа от приятного и стремление к
неприятному, добровольно избранную жизнь покаяния и самоистязания
для полного умерщвления воли»433. И если утвервдение воли к жизни на-
ходит свое адекватное выражение прежде всего в половом акте, сладост-
растии, то первый шаг к аскезе или отрицанию воли к жизни Шопенгауэр
видит в целомудрии. Вместе с волей исчезает и центр ее сосредоточения —
половой инстинкт и сладострастие. Поэтому полное целомудрие есть ха-
рактерное проявление аскезы, цель которой добровольная смерть и осво-
бождение от мира, от воли.
Такова была завидная жизнь многих индусских мудрецрв и христиан-
ских святых, у которых внутренняя сущность святости, самоотрицания и
умерщвления воли выражена как полное познание собственной сущности,
ставшее успокоением для всякого воления. Из этого успокоения воли и ис-
ходит полное смирение или святость. Именно в святости проявляется от-
рицание всякого воления и отказ от него, а тем самым и освобождение от
мира, всё существование которого предстает перед нами как страдание.
«Вместе со свободным отрицанием, отказом от воли, — подчеркивает
Шопенгауэр, — упраздняются и все те явления... в которых и посредст-
вом которых существует мир... Нет воли, нет представления, нет мира.
Перед нами в самом деле остается только ничто... С уничтожением воли
исчезает мир и перед нами оказывается только пустое ничто.. .»434
Но, по мнению Шопенгауэра, мы не должны страшиться этого ничто,
ибо то, что противится растворению в ничто и есть только воля к жизни,
есть лишь другое выражение того, что мы так сильно желаем жизни. Это
мрачное впечатление от того ничто, которое царит как последний предел
за святостью, надлежит прогонять посредством созерцания жизни и под-
вижничества святых.
Таким образом, цель аскезы — святость и искупление, которые на-
ступают после исчезновения воли: если исчезает воля, то более уже нет
ничего, что могло бы проявиться, исчезает также и мир. Й тогда наступает
состояние искупления, ибо мировое искупление заключается в искупле-
нии мира. Человек, точнее, святой оказывается искупителем мира, его по-
бедителем.
Крайней противоположностью аскезе, а, стало быть, отрицанию воли к
жизни у Шопенгауэра выступает самоубийство: аскет бежит от наслаждения,
11.5. Антисциентистская традиция
433 Шопенгауэр А. Мир как воля... Т. 1. С. 485.
434 Там же. С. 501.
668 а самоубийца — от страдания жизни, он отрицает жизнь, но при известных
условиях, которые делают ее тяжелой или невыносимой для него, т. е. в от-
к личие от аскета самоубийца желает счастливого, приятного и свободного
•е* от страданий существования для себя. А это значит, по словам Шопенгау-
о эра, что «оно (самоубийство. — И. Ш.) отнюдь не есть отрицание воли,
5 оно, напротив, ее решительное утверждение. Ибо сущность отрицания не в
« том, чтобы отвергать страдания жизни, а в том, чтобы отвергать ее наслаж-
| дения. Самоубийца любит жизнь, он только недоволен условиями, при ко-
g торых она ему дана. Поэтому он отказывается отнюдь не от воли к жизни, а
g лишь от самой жизни.. .»435 Именно сильнейшее утверждение воли к жизни
| влечет его к самоубийству: он перестает жить, потому что не может пере-
§ стать желать. И здесь воля посредством разрушения своего проявления ут-
верждает себя, потому что иначе она уже утвердить себя не может.
5 Следовательно, самоубийство устраняет жизнь, но не саму воля к жиз-
ни, оно не ведет к спасению и избавлению от жизни. Поэтому, по словам
g Шопенгауэра, «самоубийство — торжество искусства Майи, вопиющее
выражение противоречия воли к жизни с самой собой»436.
Этот род самоубийства, вызванный отчаянием, Шопенгауэр строго отли-
чает от добровольно принимаемой на высшей стадии аскезы голодной смер-
ти. Последнюю он выводит не из утверждения воли к жизни, а, напротив, из
ее отрицания: достигший подобного отречения аскет перестает жить только
потому, что полностью перестал волить. Иной вид смерти, помимо голодной
смерти, здесь немыслим, так как намерение сократить мучение было бы, в
сущности, некоторой степенью утверждения воли. Такой род самоубийства
всегда сопровождался религиозным фанатизмом и суеверием.
Кроме сострадания, святости и искупления у Шопенгауэра существует
и четвертый путь к спасению — эстетическое созерцание, эстетическое на-
слаждение прекрасным. Суть его состоит в том, что «вступая в состояние
чистого созерцания, мы на мгновение отрешаемся от всякого воления, т. е. от
всех желаний и забот, как бы освобождаемся от самих себя и, перестав быть
индивидом, познающим ради своего постоянного воления..., превращаемся
в освобожденный от воли, вечный субъект познания...»437 Именно в эстети-
ческом опыте, по мнению Шопенгауэра, человек научается понимать беспо-
лезное, всё, что не связано с нашим ненасытным вожделением, искусство
рассматривает идеи, которые, по словам Шопенгауэра, «представляют собой
непосредственную и адекватную объектность вещи в себе, воли»438. Само
же познание идей есть дело гениального созерцания — созерцания наиболее
одаренных в умственном отношении людей, гениев.
По своей природе гений чужд воле: его существо Шопенгауэр ви-
дит в преобладающей способности к чистому созерцанию, требующе-
му полного забвения собственной личности и всех своих отношений.
435 Шопенгауэр А. Мир как воля... T. 1. С. 490-491.
436 Там же. С. 491.
437 Там же. С. 483.
438 Там же. С. 300.
11.5. Антисциентистская традиция
«Гениальность, — пишет в этой связи Шопенгауэр, — это способность 669
пребывать в чистом созерцании... совершенно не принимать во внимание
свой интерес, свое волнение, свои цели, другими словами, временно пол-
ностью отказаться от своей личности и остаться только чистым познаю-
щим субъектом, ясным оком мира»439. Посредством эстетического экстаза
гений обуздывает свою волю, часто при этом он оказывается на грани бе-
зумия, что приводит его к необдуманному, к аффекту, к страсти. Но по-
скольку счастливые моменты гениального созерцания непродолжительны,
то эстетическое созерцание не может привести к тотальному искуплению,
освобождающему от страдания. Таковы основные пути к спасению, а, сле-
довательно, и к отрицанию воли к жизни.
Подводя общий итог осуществленной выше реконструкции филосо-
фии Шопенгауэра, следует подчеркнуть, что ее основополагающей уста-
новкой, которой она принципиально отличалась от философской классики,
было волевое отношение к миру. Оно нашло свое адекватное выражение в
главных мотивах шопенгауэрианства: воля к жизни, страдание, сострада-
ние, скука, боль, отчаяние, одиночество, аскеза, пессимизм, т. е. в те мотивах,
которые были и остаются определяющими в духовных исканиях европейско-
го человечества на протяжении всего XX столетия и начавшегося XXI века.
В этом смысле можно сказать, что всей своей философией Шопенгауэр
предвосхитил общую картину внутреннего, духовного состояния модер-
нистского и постмодернистского человека, представляющего собой по
существу гибрид декадента и варвара, который зародился из европейского
нигилизма. Последний — главная тема мученических исканий философа-
пророка Фр. Ницше.
11.5.2. Философия неприятных истин Ф. Ницше
Фридрих Ницше (1844-1900) — единственный, видимо, европейский
философ, кто наиболее полно вобрал в себя шопенгауэровский дух фило-
софствования. И хотя у него было множество интеллектуальных куми-
ров, — греки трагической (досократовской) эпохи Дионис440 и Гераклит,
Заратустра и Иисус441, Р. Вагнер и В. Гёте, Паскаль и Достоевский442, —
которых он постепенно, по мере взращивания ростков своего оригинального
миросозерцания, низвергал с высокого постамента своей философии, своим
первым великим учителем и «воспитателем», «наставником» и «дресси-
439 Шопенгауэр А. Мир как воля... Т. 1. С. 301-302.
440 Ницше неустанно подчеркивал, что он — ученик философа Диониса. Разумеется, речь
идет о боге Дионисе — боге-«Разрушителе», который неистово им владел до конца его жиз-
ни. См., например: Ницше Фр. Ессе Ното. Как становятся сами собою // Ницше Фр. Сочине-
ния в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1990. С. 694.
441 У Ницше, как известно, было противоречивое отношение к Иисусу. С одной стороны,
он уважает Христа за искреннюю честность его жизненной практики, с другой — видит в
нем символ упаднического типа человека. И всё же эта поразительная двойственность не
мешала Ницше порой отождествлять себя с Иисусом и в период безумия подписывать свои
записи не только именем Диониса, но и «Распятый».
442 Достоевского Ницше открыл для себя в начале 1887 г.
Глава 11. Современная западная философия
670 ровщиком» — как однажды Ницше назвал Шопенгауэра — он восхищался,
несмотря на все перипетии жизни и мысли, до конца своих дней.
Шопенгауэр пленил Ницше своей простотой и честностью в мышле-
нии и жизни, что для последнего значило быть несвоевременным443, своей
веселостью. В свое время В. Виндельбанд заметил: «Ни один мыслитель
философской литературы всех народов не умел формулировать философ-
скую мысль с такой законченной ясностью, с такой конкретной красотой,
как Шопенгауэр»444. Эти слова с полным правом могут быть отнесены и к
философу-филологу Ницше.
Что касается идейной приверженности Ницше Шопенгауэру, то здесь
можно говорить скорее о философском антиподе, чем о последователе, хотя
у них была одна общая исходная точка: и тот, и другой воспринимали
жизнь как жестокую иррациональность, боль и страдание. Но они полностью
расходились в понимании способов и средств преодоления разрушающего
характера жизни: главной установке человеческого бытия Шопенгауэра —
утверждению и отрицанию воли к жизни (состраданию и аскезе), т. е. чисто
христианской установке Ницше противопоставил свою известную, в своей
сущности антихристианскую, установку — волю к силе (могуществу, пре-
восходству)445.
Как представляется, для правильного понимания и адекватной интер-
претации ницшеанства необходимо иметь в виду следующие обстоятель-
ства. Во-первых, Ницше был профессиональным не философом, а фило-
логом. Только в таком качестве он воспринимался своими современниками.
Даже для своего великого кумира Рихарда Вагнера он оставался всегда
лишь профессором филологии.
Как непревзойденный Мастер языка Ницше требовал от своего читателя
«вслушивания в текст», т. е. «чтения вслух». А это значит, что философия
всегда была для него поэзией, язык которой есть не логика, а палеонтоло-
гия, лабиринт безумствующей мысли, в которой, по собственному призна-
нию Ницше, «есть особенная чувственность, заносчивость, беспокойство,
противоречивость... сатурналии духа... много неблагоразумного и дурач-
ливого, много шаловливых нежностей...»446 Такой стиль требовал быть
«веселым и бодрым среди сплошных жестких истин»447, сиюминутного
перевоплощения, стало быть, располагать целым реквизитом масок.
443 См.: Ницше Фр. Несвоевременные размышления: Шопенгауэр как воспитатель // Ниц-
ше Фр. Странник и его тень. М.: REEL-book, 1994. С. 14.
444 Виндельбанд В. От Канта до Ницше. М.: Канон-Пресс, 1998. С. 357.
445 Общепринятый у нас перевод главной жизненной установки Ницше «der Wille zur Macht»
как «воля к власти» мне представляется неточным и неудачным, поскольку калька с немецкого
«die Macht» как «власть» имеет лишь социально-политический смысл, на самом же деле в не-
мецкоязычной культуре оно используется чаще всего в значении сила, мощь, превосходство.
Предлагаемый мною перевод более точен и соответствует букве и духу ницшеанства, в кон-
тексте которого «воля к силе», так же как и шопенгауэрова воля, имеет чисто метафизический
смысл. Но в дальнейшем во избежание всяких недоразумений я буду следовать устоявшемуся
в отечественной литературе переводу.
446 Ницше Ф. Веселая наука // Ницше Фр. Соч. Т. 1. С. 492.
447 Там же.
11.5. Антисциентистская традиция
Во-вторых, не следует забывать о болезни Ницше, сопровождавшейся 671
жесточайшими приступами, мучительными болями головы, глаз, а в целом
общим ощущением паралича — с головы до ног. В каком смысле болезнь,
или даже безумие (после 1888 года) присутствует в творчестве Ницше?
Разумеется, он никогда не думал, что страдание, недомогание может быть
источником философии. Тем более он не считает болезнь состоянием, из-
вне затрагивающим тело или мозг. Сама болезнь для него была не причи-
ной, а следствием его жизненных сил, по мере возрастания которых к нему
возвращалось здоровье.
Ницше видит в болезни точку зрения на здоровье, а в здоровье — точку
зрения на болезнь. От здоровья к болезни, от болезни к здоровью — сама
эта подвижность позволяет отнести его к типически здоровому человеку.
Но как только эта подвижность изменяет Ницше, когда у него уже нет более
здоровья для того, чтобы делать болезнь точкой зрения на здоровье, насту-
пает помешательство, безумие. И действительно, надо было быть безум-
ным Ницше448, чтобы во весь голос открыто возвести всему христианско-
му миру о великой «переоценке ценностей», к которой он шел последова-
тельно и упорно, начиная с «Рождения трагедии.,.» (1872) и заканчивая
«Волей к власти» (издана посмертно в 1901 г.)
С этой последней работой Ницше связано третье обстоятельство, ко-
торое никоим образом не следует упускать из виду для адекватного истол-
кования его философии. Подготовленная к изданию на основе незавер-
шенных рукописей, которые представляли собой разнообразные планы
будущей работы, множество заметок, сестрой философа Элизабет Фёр-
стер-Ницше, «Воля к власти» оказалась самой скандальной и противоре-
чивой книгой философа-пророка. Эта книга определила на долгие годы
участь ницшеанства, а именно: осуществив его псевдоидеологизацию, на-
ционал-социализм поставил его себе на службу449. И хотя подлинность не-
которых фрагментов этой книги вызывает сомнение, — их фальсифика-
ция450 сестрой философа не осталась незамеченной ницшеведамй — у нас
всё же нет достаточных оснований сомневаться в авторстве Ницше, как
это делает, например, Ж. Делёз, однозначно утверждающий, что «Воля к
власти» не является книгой Ницше451. Я же полагаю, что ее следует рас-
сматривать скорее как своеобразный итог его философского «бунта», заяв-
ленного им впервые уже в «Рождении трагедии...».
Учитывая это обстоятельство, мне представляется необходимым для
адекватного прочтения Ницше, в том числе и «Воли к власти», осуществ-
лять его в контексте всех работ, как самых ранних: «Рождение трагедии...»,
448 И всё же «Воля к власти» не выходит за рамки творчества Ницше, а тем более она не
скомпрометирована его безумием.
449 На самом деле, как будет показано ниже, ницшеанство как философия не только ничего
общего не имеет с идеологией национал-социализма, но прямо противостоит ей.
450 Делёз считает, что фальсификации как таковой не было, а имели место неверные про-
чтения и перестановки текстов в произведениях 1888 года.
451 См.: Делёз Ж. Ницше. С. 71.
672 «Несвоевременные размышления», «Человеческое, слишком человеческое»,
так и работ рокового 1888 года: «Казус Вагнер», «Сумерки идолов», «Ан-
« тихристианин», «Ницше против Вагнера», «Ессе Ното» (из этих пяти
-g- работ лишь небольшое сочинение «Казус Вагнер» было опубликовано до
* о ' помешательства Ницше). Разумеется, вырванные из контекста всей фило-
софии Ницше те или иные его идеи могут быть интерпретированы, как и
« мысли всякого другого мыслителя, как угодно, что собственно и проделали
| его «благодетели» в лице, прежде всего, «любимой сестры» и «единомыш-
§ ленницы» Элизабет Фёрстер-Ницше, поставившей перед собой задачу со-
§ творить из своего брата — низвергателя всех кумиров — нового кумира
я столь ненавистной ему немецкой нации.
s
11.5.2.1. Проклятие христианству
<3 После таких предварительных замечаний можно переходить к рекон-
струкции ницшеанства. Как мне представляется, ключ к нему следует ис-
S кать, прежде всего, в отношении Ницше к христианству, ибо последнее
£ оказывается у философа «рогатых проблем» своеобразной призмой, через
которую преломляется его миросозерцание. Свое проклятие христианству
Ницше выразил со всей характерной для него язвительностью и дерзно-
венностью в «Антихристианине» (1888).
Однако антихристианские мотивы, правда, в скрытой форме, можно
обнаружить уже в его первой книге «Рождении трагедии...», главной иде-
ей которой является положение, что «существование мира (пронизанного
страданием. — И. Ш.) может быть оправдано лишь как эстетический фе-
номен»452: только красота оправдывает мир, жизнь же всегда остается не-
правой, ибо она подрывается силой разума, разумности. Уже этим положе-
нием Ницше утверждает метафизическую деятельность человека, опреде-
ляемую не моралью, а искусством.
Трудно найти чисто эстетическому истолкованию и оправданию мира
более разительную антитезу, чем христианское учение, которое есть и хо-
чет быть лишь моральным и своими абсолютными мерками отталкивает
искусство в область лжи, т. е. проклинает, осуждает его. За этим враждебным
отношением христианства к искусству Ницше ощущает враждебность к
жизни, отвращение к ней. На моральную, в сущности, христианскую,
жизнь Ницше со всей мощью обрушивает свой заступнический инстинкт
жизни, действительное имя которому Дионис как абсолютное воплощение
имени Антихриста. Правда, не только Антихриста. Дионис находится в
оппозиции и Апполона, и Сократа, но родственен Ариадне и Заратустре.
Именно в сопоставлении с ними наиболее полно раскрывается образ Дио-
ниса-Ницше.
Первая оппозиция Дионис-Апполон рассматривается Ницше как два
противоположных начала поступательного движения греческого искусст-
ва: дионисического и аполлонического. Эти два начала являют собой два
452 Ницше Фр. Рождение трагедии... IIНицше Фр. Соч. T. 1. С. 52.
673
разъединенных художественных мира: соответственно мир опьянения и
мир сновидения, В сновидениях впервые предстали душам людей чудные
образы богов. Эта радостная необходимость сновидений и составляет
внутреннюю сущность человеческого бытия, выраженную греками в
Аполлоне. Последний являет собой великолепный божественный образ
принципа индивидуации, «в жестах и взорах которого с нами говорит вся
великая радость и мудрость „иллюзии44, вместе со всей ее красотой»453 454.
И когда объятый покрывалом Майи человек внезапно усомнится в
своем мире фантазии, его охватывает чудовищный ужас и блаженный вос-
торг, опьянение, в котором и выражается сущность дионисического начала.
«Под чарами Диониса, — отмечает Ницше, — ...в пении и пляске являет
себя человек сочленом более высокой общины... в человеке звучит нечто
сверхприродное: он чувствует себя богом, он сам шествует теперь вос-
w w 454
торженныи и возвышенный...»
Дионис как воплощение избытка силы выражает основной факт эл-
линского инстинкта — «волю к жизни». Дионисическими Мистериями эл-
лин гарантировал себе вечную жизнь, вечное возвращение жизни через
соитие, через мистерии половой жизни. Поэтому в половом символе греки
видели подлинный глубокий смысл всего античного благочестия. В сим-
волике дионисий, по словам Ницше, «придается религиозный смысл глу-
бочайшему инстинкту жизни, инстинкту будущности жизни, вечности
жизни, — самый путь к жизни, соитие понимается как священный путь...
воля к жизни, ликующая в жертве своими высшими типами собственной
неисчерпаемости, — вот что назвал я дионисическим.. .»455
Дионисический дифирамб побуждает человека к высшему подъему
всех его способностей, к разрушению здания аполлонической культуры, на
фронтоне которого высятся образы олимпийских богов. Олимпийцы, по
мнению Ницше, служили им заслоном от страха и ужаса существования, в
которых они пребывали. Именно из этого аполлонического стремления к
красоте и развился гомеровский мир грез, разрушенный греческой траге-
дией Софокла, Эсхила, имевшей своей темой исключительно страдания
Диониса. Греческая трагедия наиболее полно вбирает в себя высший му-
зыкальный оргиазм и тем самым приводит музыку к совершенству, яв-
ляющуюся первым свидетелем дионисической способности. Позже рядом
с музыкой трагедия ставит трагический миф, возрожденный из музыки.
Таким образом, музыка и трагический миф образуют материнское лоно
дионисизма, они в одинаковой мере суть выражения дионисической спо-
собности, лежащей по ту сторону аполлонизма.
Греческая трагедия в ее древнейшей форме с господствующим в ней
дионисическим началом была разрушена Еврипидом, который стоял у ис-
токов новейшей аттической комедии. Последняя, по мнению Ницше,
представляла собой выродившийся образ трагедии, в которой «Дионис
11.5. Антисциентистская традиция
453 Ницше Фр. Рождение трагедии... IIНицше Фр. Соч. Т. 1. С. 61.
454 Там же. С. 62.
455 Ницше Фр. Сумерки идолов, или как философствуют молотом И Ницше Фр. Соч. Т 2. С. 629.
Глава 11. Современная западная философия
674 уже был прогнан с трагической сцены, а именно некоторой демониче-
ской силой, говорившей через Еврипида. И Еврипид был в известном
смысле только маской: божество, говорившее его устами, было не Диони-
сом, не Аполлоном также, но... новорожденным демоном: имя ему было —
Сократ, Здесь мы имеем новую дилемму: дионисическое и сократическое
начала.. .»456
С гибелью греческой трагедии был разрушен и греческий миф, без ко-
торого, по словам Ницше, «всякая культура теряет свой здоровый творче-
ский характер природной силы»457. Именно этим немецкий философ объ-
ясняет нетворческий, упаднический характер современной культуры, ко-
торая уничтожила миф, поставив на его место абстрактное воспитание,
абстрактное право, абстрактные нравы. В этой культуре нет ничего свя-
щенного, она осуждена на истощение и скудное питание другими культу-
рами. Это ее пожирающее стремление указывает на утрату ею мифического
материнского лона. Отсюда становится понятной необходимость возрож-
дения в современной культуре мифа, в котором подлинная культура находит
свою адекватную объективацию. В мифе, точнее, трагическом мифе, кото-
рый рождает радость жизни подобно радостному ощущению диссонанса в
музыке, в котором жизнь предстает в своей живой целостности и который
есть единство жизни и мысли, Ницше усматривает силу дионисического
духа, а, следовательно, и силу культуры. «Подарите мне сначала жизнь, а я
уж создам вам из нее культуру!»458 — восклицает неистовый «человек-
динамит». Культуру, которая по его определению, есть «не декорация
жизни, а полная согласованность жизни, мышления, видимости и во-
ли»459. Поэтому будущее культуры Ницше видится только в господстве
мифа. Понимаемая таким образом культура может быть лишь культурой
мифа, культурой мифократии, мифократической культурой.
В отличие от оппозиции Дионис-Аполлон, допускавшей в какой-то
мере единство этих двух противоположных начал, оппозиция Дионис-
Сократ представляет собой именно дилемму, которую можно формулиро-
вать строго однозначно как Сократ против Диониса. В великом греческом
мудреце Ницше видел нового Орфея, восстающего против Диониса.
Образ Сократа — загадочнейшее явление древности. Ключ к нему
Ницше ищет в том, что обычно именуют «демоном Сократа»: в трудных
ситуациях, когда ум Сократа приходил в колебание, он находил себе твер-
дую опору в божественном голосе внутри себя. Этот голос всегда только
отговаривал. По мнению философа-пророка, инстинктивная мудрость ве-
ликого грека обнаруживалась только в том, чтобы противодействовать соз-
нанию. Если у творческих людей инстинкт являет собой утвердительную
силу, а сознание — критикует и отклоняет, то у Сократа инстинкт крити-
кует, а сознание творит, что свидетельствует о чудовищном дефекте всякого
456 Ницше Фр. Указ. соч. С. 102.
457 Ницше Фр. Рождение трагедии... С. 149.
458 Ницше Фр. О пользе и вреде истории для жизни. Ницше Фр // Соч. T. 1. С. 226.
459 Там же. С. 230.
11.5. Антисциентистская фадиция
мистического предрасположения. Так что Сократ воспринимается Ницше 675
как специфический не-мистик, в котором чрезмерно развита, гипертрофи-
рована логическая природа.
Прослеживающаяся в греческой трагедии аполлоническая тенденция
у Сократа перерождается в логический схематизм, диалектику, за которой
скрывается отрицание трагического сострадания и утверждение оптими-
стического мира, нашедшего свое выражение в следующих сократовских
положениях: «добродетель есть знание», «грешат только по незнанию»,
«добродетельный есть и счастливый». В этом оптимистическом мире, в
котором торжествует деспотическая логика, холодная ясность и созна-
тельность, уже нет места дионисическому началу. Для Ницше Сократ
представляет собой «тип теоретического человека,., [которому присуща]
та несокрушимая вера, что мышление, руководимое законом причинности,
может проникнуть в глубочайшие бездны бытия и что это мышление не
только может познать бытие, но даже и исправить его. Эта возвышен-
ная метафизическая мечта в качестве инстинкта присуща науке...»460.
После Сократа неведомая дотоле универсальность жажды знания по-
крыла паутиновой сетью мысли весь земной шар, что и дает Ницше ос-
нование видеть в Сократе одну из поворотных точек и осей всемирной
истории.
Но вместе с тем в Сократе как первообразе теоретического оптими-
ста, приписывавшего знанию и познанию силу универсального лечеб-
ного средства, Ницше видит и прообраз разрушителя искусства, прежде
всего дионисического искусства, утверждавшего вечную радость суще-
ствования. Именно сократовским диалектическим порывом к знанию и
оптимизму науки было выбито из своей колеи древнегреческое искусст-
во, прежде всего, греческая трагедия. Отныне в греческом искусстве
торжествует недионисический дух, из которого исчезла столь характер-
ная для досократиков «греческая веселость», выражающаяся в некото-
рой старческой, непроизводительной жизнерадостности. Утверждаемая
же Сократом новая форма «греческой веселости» — это веселость тео-
ретического человека, которая борется с дионисической мудростью и
искусством, разлагает миф, верит в жизнь, руководимую наукой. Эта
новая форма «греческой веселости» и восторжествовала в современном
мире, что дает основание Ницше назвать нашу современную культуру
сократической.
От Сократа — этого великого моралиста, в котором всецело соеди-
нились, точнее, растворились знание и добродетель, т. е. знание и мо-
раль, и который проповедовал исчезнувшие у греков добродетели — бе-
рут свое начало моральные ценности, рациональностью своей разрушив-
шие досократовскую греческую жизнерадостность, целостность жизни,
волю к жизни. Потому именно в Сократе Ницше усматривает «орудие
греческого разложения, типичного decadenta»461, проложившего прямой
460 Ницше Фр. О пользе и вреде истории для жизни. Ницше Фр // Соч. T. 1. С. 114.
461 Ницше Фр. Ессе Homo... С. 729.
Глава 11. Современная западная философия
676 путь к безусловной, т. е. христианской462, морали, которая со своей
ressentimenton (злобой) по отношению к жизни запачкала грязью начало,
предусловие жизни — половую жизнь, сделав из нее нечто нечистое.
В этом смысле Сократ предстает у Ницше предтечей христианства,
«первым христианином» на земле, задолго до самого Иисуса Христа. Вме-
сте со своим учеником «артистам и великим шарлатаном Платоном» Со-
крат повел греческий мир по пути будущего христианства, утвердившего
взамен разрушенных им аристократических, жизнеутверждающих ценно-
стей ценности упадка. Правда, здание декадентской сократической культу-
ры пошатнулось в великую эпоху — эпоху Ренессанса, попытавшейся воз-
родить великие жизнеутверждающие ценности досократовской Греции. Но
благодаря усилиям «рокового монаха» немца Лютера христианство было
восстановлено в тот момент, когда казалось, что оно повержено навсегда.
После Лютера христианство как религия отрицания воли к жизни основа-
тельно утвердилось на ближайшие несколько столетий, создав тем самым
благоприятную почву для развития сократической культуры.
Но к концу XVIII в. ее устои были потрясены Кантом, а позже и
Шопенгауэром, которые первыми решительно отвергли притязание нау-
ки на универсальное значение и тем самым позволили одержать победу
над скрыто лежащим в существе логики оптимизмом и пробудили в ев-
ропейской культуре дионисический дух. По мнению Ницше, этим про-
зрением положено начало трагической культуры, важнейший признак
которой выражается в том, что на место науки как высшей цели продви-
нулась мудрость.
Волею судьбы задачу пробуждения дионисического духа Ницше воз-
лагает на немцев, которые, по его мнению, по своей природе и предна-
значению призваны были стать носителями великого трагического, дио-
нисического духа, поскольку в своей основе немецкий дух имеет дух
дионисический. Но, к сожалению, немцы в силу разных обстоятельств не
смогли справиться с выпавшей на их долю задачей463. Теперь им предсто-
ит поставить современную культуру перед безошибочным судьей —
Дионисом и тем самым искупить свою вину перед эллинами. По мнению
Ницше, в современном мире, из дионисических основ немецкого духа
возникла сила, не имевшая ничего общего с сократической культурой —
то была немецкая музыка Баха, Бетховена и Вагнера. В области филосо-
фии дионисический дух пробудили Кант и Шопенгауэр, уничтожившие,
по собственному выражению Ницше, «спокойную жизнерадостность на-
учной сократики»464.
462 «Я опознал Сократа и Платона, — писал „человек-динамит", — как симптомы гибели,
как орудия греческого разложения, как псевдогреков, как антигреков... Сократ был недора-
зумением; вся исправительная мораль, также и христианская, была недоразумением...» —
Ницше Фр. Сумерки идолов, или как философствуют молотом // Ницше Фр. Соч. T. 2.
С. 563, 567.
463 Впрочем, этим, по-видимому, объясняется, мягко говоря, нелюбовь Ницше к немцам и
немецкой культуре.
464 Ницше Фр. Рождение трагедии... С. 136.
677
Теперь перейдем к основной оппозиции —Дионис—Христос. Она трак-
туется Ницше неоднозначно: именно в ней проявилось его противоречивое
отношение не только к Христу, но и в целом к христианству. С одной сторо-
ны, философ-пророк с неслыханной резкостью отвергал Христа и христиан-
ство, а с другой — он одобрительно высказывается о Распятом, Библии и
церкви. Эти противоречия не случайны. Они во многом объясняются, как
справедливо отмечает К. Ясперс, «расхождением между требованием и дей-
ствительностью христианства». Его вражда к христианству как действи-
тельности неотделима от его связи с христианством как требованием. Ниц-
ше прекрасно осознает, что именно нравственный импульс христианства
вызвал к жизни волю к истине. Вот почему он призывает не просто отде-
латься от всего христианского, но преодолеть его, опираясь на те силы, ко-
торые принесло в мир само христианство. Именно христианские мотивы во
все времена вызывали борьбу против реального, исторического христианст-
ва, как оно являет себя в церкви и в бытии и поведении христиан.
Рассматриваемое в таком ракурсе христианство действительно пред-
ставляет собой вопиющее противоречие, обнаруживающееся в состоянии
современной эпохи. Рисуя устрашающую картину современного ему мира,
Ницше фактически предвосхищает картину грядущей ему культуры —
культуры XX столетия. Характер современной культуры он определил так:
«Вся наша современная культура уже с давних пор движется в какой-то
попытке напряжения... и как бы направляется к катастрофе...»465 466 467 Это
движение к катастрофе сопровождается появлением и развитием нигилиз-
ма, означающего «то, что высшие ценности теряют свою ценность»*61 и
заменяются ценностями decadence, упадка, нигилистическими ценностя-
ми. Что же явилось причиной этого упадка?
И хотя крушение современной культуры Ницше видится в том, что
образование подменяется пустым знанием, скука заглушается наркотика-
ми и острыми ощущениями, но не это определяет его существо. На самом
деле — это лишь последствия, отголоски величайшего, происходящего в
недрах современной культуры события, которого мало кто замечает и о ко-
тором лишь немногие ведают: «Бог умер» и «вера в христианского бога
стала чем-то не заслуживающим доверия»468. От чего умер Бог? Причина
смерти бога — христианство. Именно христианство разрушило всякую
истину, которой жило человечество до него, прежде всего, разрушило тра-
гическую истину жизни досократовских греков. На ее место христианство
поставило чистые фикции: бога, моральный миропорядок, грех, искупле-
ние, бессмертие. Так что теперь, когда начинает обнаруживаться фиктив-
ность христианского мира, на место фикции не остается Ничего: как толь-
ко были разоблачены христианские фикции человек провалился в Ничто.
Потому нигилизм — закономерный результат всех наших высших ценностей,
11.5. Антисциентистская традиция
465 Ясперс К. Ницше и христианство. М.: Медиум, 1994. С. 6.
466 Ницше Фр. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL-book, 1994. С. 33.
467 Там же. С. 36.
468 Ницше Фр. Веселая наука // Ницше Фр. Соч. Т. 1. С. 662.
Глава 11. Современная западная философия
678 в нем они находят свое завершение, является необходимой логической и
психологической предпосылкой к переоценке ценностей.
Данный Ницше ответ на вопрос: «Отчего умер Бог?», фактически ука-
зывает на то, что немецкий мыслитель придает совершенно новый смысл
всей истории христианства, из которой целиком изымается сам Иисус. По-
следнее обстоятельство, видимо, объясняется тем, что для Ницше христи-
анство с самого начала есть полное извращение того, что было истиной
для Иисуса. Смысл этого извращения он видит в том, что Иисус реализо-
вал жизненную христианскую практику, т. е. «такую жизнь, какою жил
тот, кто умер на кресте...»469, христиане же говорят не о христианской
практике, жизни, а о вере. Потому, заключает Ницше, «на самом деле во-
все не было христиан,., в сущности был только один христианин, и он
умер на кресте. „Евангелие44 умерло на кресте. То, что с этого мгновения
называется „Евангелием44, было уже противоположностью его жизни; дур-
ная весть, Dysangelium. До бессмыслицы лживо в „вере“ видеть примету
христианина.. .»4 .
Таким образом, Иисус отличался от других людей поступками, а хри-
стиане — лишь верою. Он внес в мир новую жизненную практику, а не
новую веру. Вера стала учением, что, по мнению Ницше, означает отрица-
ние христианства, поскольку вера как христианское благоразумие не каса-
лась действительности. Более того, у нее инстинктивная ненависть против
реальности, бегство от которой приводит христианина в мир «иной»,
«лучшей» жизни, в «Царство Божие», где вместо практики жизни предла-
гаются сплошные обряды и догмы, на место действительного Иисуса под-
ставляется выдуманный образ Иисуса. Поэтому христианская вера оказы-
вается, подобно двум другим христианским добродетелям — надежда и
любовь, не чем иным, как христианской хитростью.
Но самое «великое извращение» Ницше находит в христианском по-
нятии о Боге: «Бог, выродившийся в противоречие с жизнью, вместо того,
чтобы быть ее просветлением и вечным и вечным ее утверждением! Бог,
объявляющий войну жизни, природе, воле к жизни! Бог как формула вся-
кой клеветы на „посюстороннее44, для всякой лжи о „потустороннем44! Бог,
обожествляющий „ничто44, освящающий волю к „ничто44!...»471 В целом в
христианском Боге Ницше усматривает гибрид упадка, в котором получи-
ли свою санкцию инстинкты угнетенных: презрение к телу, гигиене, нена-
висть к инакомыслящим, воля к преследованию, смертельная вражда к
«знатным», ненависть к уму, гордости, мужеству, свободе, чувствам, к ра-
достям чувств, к радости вообще.
Извращение понятия о Боге с необходимостью повлекло за собой из-
вращение понятия о морали. Утверждаемый христианством «нравствен-
ный миропорядок» означает, по мнению Ницше, не что иное, как признание
того, что раз навсегда существует Божья воля на то, что человек может делать
469 Ницше Фр. Антихрист. Проклятие христианству // Ницше Фр. Соч. T. 2. С. 663.
470 Там же.
471 Там же. С. 644.
679
и чего не может, что ценность личности измеряется тем, как много или
мало она повинуется Божьей воле, что в судьбах народа и отдельной лич-
ности воля божья оказывается определяющей. И в целом всё, что имеет
свою цену в самом себе, лишается через «нравственный миропорядок»
ценности, становится противоценным.
Но прискорбнее всего, что даже Евангелия, весь Новый Завет есть уже
извращение. Вместе с распятым на кресте Христом было распято и Еван-
гелие, нечистоплотность которого вынуждает надевать перчатки при его
чтении. В Новом завете одни только дурные инстинкты, сплошная тру-
сость, самообман и лицемерие. В устах «первого христианина» «каждое
слово есть ложь, каждый поступок, совершаемый им, есть инстинктивная
ложь...»472 Поэтому всякая книга кажется чистоплотной, если ее читать
вслед за Новым Заветом. Характерным в этом плане оказывается следую-
щий пассаж из «Антихриста»: «Как можно давать в руки детей или жен-
щин книгу, которая содержит такие гнусные слова: „во избежание блуда
каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа... лучше вступить в
брак, нежели разжигаться?44 И можно ли быть христианином, коль скоро
понятием об immaculata conceptio473 474 самое происхождение человека охри-
стианивается, т. е. загрязняется?... Я не знаю ни одной книги, где о женщине
сказано бы было так много нежных и благожелательных вещей, как в книге
законов Ману; эти старые седобородые святые обладают таким искусством
вежливости по отношению к женщинам, как может быть, никто другой. „Ус-
та женщины, — говорится в одном месте, — грудь девушки, молитва ребен-
ка... всегда чисты“. В другом месте: „нет ничего более чистого, чем свет
/- и 474
солнца, тень коровы, воздух, вода, огонь и дыхание девушки » .
Все это побуждает Ницше вынести христианству смертный приговор,
основанный на обвинении в том, что «христианская церковь ничего не ос-
тавила не тронутым в своей порче, она обесценила всякую ценность, из
всякой истины она сделала ложь, из всего честного — душевную низость...
Я называю христианство единым великим проклятием, единой великой
внутренней порчей, единым великим инстинктом мести..., я называю его
единым бессмертным, позорным пятном человечества..., величайшим не-
счастьем человечества.. .»475
11.5.2.2. Опыт переоценки ценностей: воля к власти,
имморализм, сверхчеловек, вечное возвращение
Ницше выносит свой приговор Богу и христианству, чтобы создать
новых богов и новые религии, существо которых определяется его че-
тырьмя великими идеями: воли к власти как метафизической воли, иммо-
рализма в качестве новой морали, сверхчеловека как нового типа человека,
вечного возвращения как онтологической основы мира.
11.5. Антисциентистская традиция
472 Ницше Фр. Антихрист. Проклятие христианству // Ницше Фр. Соч. Т. 2. С. 672.
473 immaculata conceptio (лат) — непорочное зачатие.
474 Там же. С. 683-684.
475 Там же. С. 692,678.
Глава 11. Современная западная философия
680 Начну с идеи воли к власти, ибо в ней, как в фокусе, преломляется вся
доктрина ницшеанства. Детальному анализу этой идеи Ницше посвятил
свой самый скандальный и противоречивый, оставшийся незавершенным
труд «Воля к власти». Следует сразу же заметить, что на. самом деле ею
пронизано все творчество философа-пророка, начиная с его первой работы
«Рождение трагедии.,,» и заканчивая указанной выше его последней кни-
гой. Но наибольшее идейное сходство с «Волей к власти» прослеживается
в первую очередь в произведении, написанном в поэтической форме «Так
говорил Заратустра»,
Воля к власти, или воля к могуществу, силе выступает, равно как и
шопенгауэрова воля к жизни, в качестве воли метафизической. А это зна-
чит, что подобно первой, которая* воплощала собою волю вообще, ницше-
анская воля к власти так же есть воля как таковая, единая воля, она есть
«глубочайшая сущность бытия»476 477, по отношению к которой воля к жизни
есть ее только частный случай. Потому, по Ницше, иметь волю вообще —
это то же самое, что желать стать сильнее. А сама жизнь ценится им как
инстинкт роста, устойчивости, накопления сил, совершенства.
Метафизический характер воли к власти философ-пророк выразил в
том, что он именует перспективизмом. «Я представляю его себе так, —
пишет Ницше, — что каждое специфическое тело стремится к тому, чтобы
овладеть всем пространством, возможно шире распространить свою силу
(его воля к власти) и оттолкнуть всё то, что противится его расширению.
Но тело это постоянно наталкивается на такие же стремления других тел и
кончает тем, что вступает в соглашение („соединяется") с теми, которые
достаточно родственны ему — таким образом, они вместе составляют
тогда заговор, направленный на завоевание власти»411.
Но явнее всего это стремление к силе, могуществу, совершенству об-
наруживается в живых существах, природа которых насквозь «эгоистич-
на». Их «эгоизм» проявляется в самой жизненной силе. Стало быть, жизнь
получает свое выражение, прежде всего, в ненасытном стремлении к про-
явлению власти или в применении власти, пользовании властью как твор-
ческим инстинктом. Тем самым Ницше пытается вывести все влечения
живого из воли к власти478 479, с помощью которой стремящиеся к господству,
образующие, повелевающие силы все время расширяют область своей
власти. Это расширение власти выражается в том, что более слабое вле-
чется к более сильному, оно хочет воспользоваться его прикрытием,
слиться с ним. Более сильное, наоборот, стремится отделаться от него: оно
не хочет из-за этого погибнуть. Потому можно сказать, что воля к власти
обнаруживается «во всякой комбинации сил, обороняющаяся против бо-
лее сильного, нападающая на более слабое... Воля к власти может про-
явиться только тогда, когда встречает противодействие»419.
476 Ницше Фр. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL-book, 1994. С. 330.
477 Там же. С. 298.
478 «Раньше всего, — подчеркивает Ницше, — всё живущее хочет проявить свою силу...» —
Там же. С. 303.
479 Там же. С. 305.
681
Благодаря противодействию осуществляется развитие и совершенст-
вование всего живого, в ходе которого прослеживается не только его ус-
ложнение, но и увеличение, умножение его власти. По отношению к чело-
веку и человечеству в целом Ницше усматривает их совершенствование в
создании наиболее могучих индивидов, орудием которых делаются массы:
«бесчисленное количество индивидов приносится в жертву немногим»4™,
«слабые и неудачники должны погибнуть»480 481.
Вопреки дарвиновской теории эволюции, которая, как известно, ут-
верждает борьбу за существование, в ходе которой вымирают слабые су-
щества, а выживают наиболее сильные, т. е. предполагает постоянный
рост совершенства живых существ, Ницше отстаивает позицию, согласно
которой, во-первых, борьба за жизнь идет йй пользу как слабым, так и
сильным; во-вторых, в ходе этой борьбы никакого совершенства существ
нет, ибо у каждого типа живых существ есть своя граница: за ее предела-
ми нет развития. Потому, по мнению философа-пророка, человек как вид
не прогрессирует, не представляет прогресса в сравнении с каким-нибудь
иным животным.
Стало быть, весь животный и растительный мир, вопреки Дарвину, не
развивался от низшего к высшему. А это значит, что в ходе борьбы за суще-
ствование не существовало отбора в пользу более сильных, не наблюдался
прогресс вида. Этот факт Ницше объясняет тем, что в силу присущности
всем живым существам воли к власти, которая есть последнее основание и
сущность всякого изменения, наиболее сильные оказывались слишком сла-
быми, когда им противостояли организованные стадные инстинкты. Всё это
в конечном итоге и привело к возникновению типов декаданса и к Метамор-
фозу высших моральных ценностей: «средние более ценны, чем исключения,
продукты декаданса более ценны, чем средние, воля к „ничто“ торжествует
над волей к жизни»482. В дальнейшем этот факт и был возведен христианст-
вом в мораль, на которую философ-пророк обрушил с присущей ему смер-
тельной ненавистью свою гнев и проклятие.
Таким образом, вопреки дарвиновской теории эволюции, согласно ко-
торой виды являются носителями прогресса, развитие идет от низшего к
высшему и могучим стимулом в этом развитии выступает инстинкт само-
сохранения, Ницше полагает, что рост власти некоторого вида менее га-
рантирован преобладанием его сильных, чем преобладанием средних и
низших типов. С первыми он связывает скорое вымирание, быстрое
уменьшение численности вида, последние же имеют сильную плодови-
тость, устойчивость. Главной движущей силой развития оказывается не
инстинкт самосохранения, а воля к власти: «все живущее стремится к вла-
сти, к увеличенной власти»4™.
11.5. Антисциентистская традиция
480 Ницше Фр. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL-book, 1994. С. 320.
481 Ницше Фр. Антихрист... С. 633.
482 Там же. С. 325.
Ницше Фр. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL-book, 1994.
С.326-327.
Глава 11. Современная западная философия
682 Это стремление к накоплению, аккумуляции силы, желание сделать-
ся сильным есть единственная реальность, в которой проявляется жизнь.
Не самосохранение, а желание присвоить, стать господином, сделаться
сильнее — вот основные специфические свойства явлений жизни. «Жизнь
как частный случай, — пишет Ницше, — .. .стремится к максимуму чувст-
ва власти, в существе своем она есть стремление к большему количеству
власти; всякое стремление есть не что иное, как стремление к власти; эта
воля остается самым основным и самым подлинным фактом во всём со-
вершающемся»484.
Стремлению всего живого к чувству власти сопутствуют, по Ницше,
не только удовольствие, но и неудовольствие, ибо, как уже отмечалось
выше, стремление к могуществу сталкивается с сопротивлением, проти-
водействием, в которое необходимо входит ингредиент неудовольствия.
Последнее действует как новое возбуждение к жизни и укрепляет волю к
власти. Да и источником самого удовольствия является не удовлетворение
воли, как это могло бы показаться, а то, что воля стремится вперед и каж-
дый раз снова одерживает победу над тем, что становится ей поперек до-
роги. Стало быть, по Ницше, чувство удовольствия лежит именно в не-
удовлетворении воли.
Итак, удовольствия и неудовольствия суть только следствия, сопутст-
вующие явления воли к власти. Неудовольствие как результат стеснения
его воли к власти есть для философа-пророка вполне нормальный факт,
необходимая составляющая всякого жизненного процесса. Человек не ук-
лоняется от него, а, напротив, в нем постоянно нуждается. Так в целом
Ницше представляет себе волю к власти и сопутствующие ей составляю-
щие. Они должны составить высшие ценности человечества и быть про-
тивопоставлены ценностям декаданса, нигилистическим, а по сути, хри-
стианским ценностям.
Второй основополагающей идеей миросозерцания «философа непри-
ятных истин» является идея имморализма, предлагаемая им в качестве
противовеса христианской морали. Свой поход против морали, точнее
христианской морали философ-пророк начал с утверждающей, светлой и
доброжелательной книги «Утренняя заря. (Мысли о морали как предрас-
судке)» [1881]. После того как Ницше разрешил утверждающую часть
своей задачи он перешел к ее негативной половине — великой переоценке
всех ценностей, впервые провозглашенной им в книге «По ту сторону
добра и зла (Прелюдия к философии будущего)» [1886] и нашедшей свое
продолжение в работах «К генеалогии морали. (Полемическое сочинение)»
[1887] и «Воля к власти».
Задачу переоценки ценностей Ницше выводил из необходимости ап-
робировать ценность морали, для чего он ставит эту ценность под вопрос.
Исходной в этом плане является его мысль о том, что мир, в котором живет
человек, небожествен, неморален, «бесчеловечен». Человек в течение дол-
гого времени толковал этот мир ложно и лживо, в угоду своему почитанию,
484 Ницше Фр. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL-book, 1994. С. 329.
11.5. Антисциентистская традиция
а стало быть, в угоду некой потребности, ибо, по словам философа-про- 683
рока, «человек — почитающее животное»485.
Таким образом, человечество уже изначально не находится на верном
пути, оно «управляется вовсе не божественно... напротив, среди его са-
мых священных понятий о ценности соблазнительно господствует ин-
стинкт отрицания, порчи, инстинкт decadence»486, выражающийся в мо-
рали decadence. Последняя, по Ницше, ценится как мораль сама по себе и
заключается в безусловной ценности, приписываемой неэгоистическому
началу и враждебному всякому эгоизму. В физиологическом плане ослаб-
ление и разрушение инстинкта самосохранения свидетельствует о выро-
ждении человеческого организма, в нравственном — о вырождении всего
человечества, в рамках которого такие понятия морали как «душа»,
«дух», «свободная воля», «Бог» теряют всякий смысл, ибо презрение к
телу, т. е. к жизни, нарушает равновесие, что и ведет к христианской мо-
рали самоотречения.
Говоря о психологических аспектах происхождении морали, под кото-
рой имеется в виду, по существу, мораль христианская, Ницше раскрывает
его в трех способах рассмотрения: 1) психология христианства: рождение
христианства из духа злобы (ressentiemenfy 2) психология совести: со-
весть как инстинкт жестокости; 3) происхождение могущества аскетиче-
ского идеала.
Первое рассмотрение связано с предысторией понятий добра и зла.
Она берет свое начало в морали господ, в рамках которой возникает раз-
личение моральных ценностей. Такое различение наблюдается, во-пер-
вых, в душе господствующих родов и каст: кто в состоянии отплачивать
добром за добро и злом за зло, т. е. бывает благодарным и мстительным,
тот называется хорошим; кто бессилен и не может совершать возмездия,
признается дурным. Стало быть, добро и зло означают то же, что знат-
ность и ничтожность, господин и раб. Во-вторых, в душе порабощенных,
бессильных: всякий иной человек считается враждебным, бессовестным,
жестоким, хитрым, будь он знатного или низкого происхождения487.
«Злой» есть здесь эпитет каждого человека и даже каждого живого суще-
ства, например, Бога; человеческое, божественное равносильно дьяволь-
скому, злому.
С пафосом знатности и дистанции, с чувством высшего господ-
ствующего рода в отношении низшего Ницше связывает также начало
противоположности между «хорошим» и «плохим». В морали господ
противоположение «хороший» и «плохой» значит то же самое, что «знат-
ный» и «презренный». Но со временем аристократическое уравнение
485 Ницше Фр. Веселая наука И Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 667.
486 Ницше Фр. Ессе homo. Как становятся сами собою И Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 2.
М.: Мысль, 1990. С. 741-742.
487 См.: Ницше Фр. Человеческое, слишком человеческое (Книга для свободных умов) И
Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 270.
Глава 11. Современная западная философия
684 ценности (хорошее = знатный = могущественный = прекрасный = счаст-
ливый = боговозлюбленный) было вывернуто наизнанку первыми христи-
анскими общинами, представители которых стали утверждать, что только
одни отверженные, только бедные, бессильные, незнатные являются хо-
рошими, только страждущие, терпящие лишения, больные, уродливые
суть единственно благородные, а знатные и могущественные — злые,
жестокие, похотливые.
Если мораль «господ» произросла из торжествующего самоутвержде-
ния, из обращения к самому себе, то мораль рабов измышляет «злого врага».
Исходя из него как антипод он выдумывает и «доброго» — самого себя.
Так, по Ницше, началось восстание рабов морали, в результате которого
победила мораль простолюдина, а мораль «господ» была упразднена.
С победой морали рабов наблюдается общее вырождение человека,
возникло отвращение к человеку, вызванное тем, что людям «нечего боль-
ше страшиться в человеке», который стал «ручным», «пресмыкающимся»,
посредственным. Позволю себе в связи с этим следующий пространный,
но характерный пассаж из «По ту сторону добра и зла»: «Снова появляется
опасность, великая опасность, мать морали... что же должны проповедо-
вать теперь мораль-философы, появляющиеся в это время? Они обнаружат...,
что всё идет к близкому концу, что всё вокруг них портится и наводит пор-
чу, что ничто не устоит до послезавтрашнего дня, кроме одного вида лю-
дей, неизлечимо посредственных. Одни посредственные только и имеют
шансы на продолжение и распложение, — они люди будущего, единствен-
ные, которые переживут настоящее; „будьте такими, как они! сделайтесь
посредственными!“ — вот что повелевает единственная мораль, еще
имеющая смысл и находящая еще уши. — Но как трудно проповедовать
эту мораль посредственности!»488 489
Посредственный человек стал чувствовать себя целью и смыслом ис-
тории, «высшим человеком». Именно в этом нивелировании европейского
человека Ницше видит величайшую опасность, в которой таится рок Ев-
ропы: «вместе со страхом перед человеком мы утратили и любовь к нему,
уважение к нему, надежду на него... Вид человека отныне утомляет... Мы
устали от человека...»№
Мораль рабов выдвинула на первый план такие качества, которые
служат для облегчения существования страждущих. В честь входят со-
страдание, сердечная теплота, терпение, прилежание, кротость и друже-
любие. Эти качества рассматриваются как единственные средства, даю-
щие возможность выносить бремя существования. Потому мораль рабов
есть по существу мораль полезности.
В этих ценностях морали рабов — сострадании, самоотречении, са-
мопожертвовании, наиболее полно отстаиваемых его великим учителем
Шопенгауэром, Ницше усматривает величайшую опасность, грозящую
488 Ницше Фр. По ту сторону добра и зла... С. 387.
489 Ницше Фр. К генеалогии морали... С. 430.
685
человечеству. Они ведут к Ничто. «Мораль сострадания..., — как пишет
Ницше, .— открылась мне как самый жуткий симптом нашей жутью
обернувшейся европейской культуры, как ее окольный путь... к ниги-
490
лизму...»
Содержание второго рассмотрения составляют размышления Ницше
о происхождении таких нравственных понятий как «вина», «совесть» и
«долг». Исходной в этом плане является его мысль о том, что чувство ви-
ны и совести следуют из инстинкта жестокости, заложенного в человеке
самой природой. Она поставила себе относительно человека цель «вы-
дрессировать животное, смеющее обещать»490 491.
При ближайшем рассмотрении оказывается, что реализация этой цели
заключает в себе необходимость сделать человека до известной степени
однообразным, равным среди равных, исчислимым, что и было достигну-
то, по Ницше, в ходе человеческой истории с помощью «нравственности
нравов»492 493 494 и социальной смирительной рубашки.
Основное моральное понятие «вина» Ницше выводит из понятия «ма-
териальных долгов». Здесь жутким образом соединялись идеи «вины» и
«страдания». Страдание в той мере может быть погашением «долгов», в
какой причинение страдания доставляло высочайшее удовольствие. Потому,
заключает Ницше, — «причинять страдание — настоящий праздник...
жестокость составляла великую праздничную радость древнейшего че-
493
ловечества, примешиваясь, как ингредиент, почти к каждому веселью...» .
В дальнейшем уже в рамках высших культур жестокость всё более одухо-
творялась и даже «обожествлялась».
Общий вывод, к которому приходит Ницше, звучит так: «Видеть стра-
дания — приятно, причинять страдания — еще приятнее: вот суровое
правило, но правило старое, могущественное, человеческое-слишком-че-
ловеческое... Никакого празднества без жестокости — так учит древней-
494
шая, продолжительная история человека...»
Таким образом, Ницше больше по душе активный, наступательный,
агрессивный человек. Именно в сфере активных, сильных, агрессивных
людей, в которой утверждалась потребность в праве, практикуется спра-
ведливость, ибо у них сильная власть, а стало быть, на их стороне закон,
который они же сами устанавливают.
Итак, в целом можно сказать, что жестокость как основа морали
господ (аристократов) оказывается у Ницше изначальным и неустра-
нимым фундаментом культуры. Аристократ как обладатель сильной,
11.5. Антисциентистская традиция
490 Ницше Фр. К генеалогии морали... С. 412.
491 Там же. С. 439.
492 Под «нравственностью нравов» Ницше имел в виду ценности, сформировавшие харак-
тер человечества в мировой истории: страдание, жестокость, притворство, месть, отрицание
разума. Этим добродетелям противопоставлялись как опасность хорошее самочувствие, любо-
знательность, радость, сострадание, как оскорбление жалость со стороны, труц, как дар Божий
безумие.
493 Ницше Фр. К генеалогии морали... С. 446.
494 Там же. С. 446-447.
Глава 11. Современная западная философия
686 несокрушимой воли, истинного права создавать ценности имеет в своем
распоряжении и собственное мерило ценности: он сам назначает себе ме-
ру своего уважения и презрения к другим. Он чувствует себя достаточно
сильным, чтобы сдержать даже «вопреки судьбе» данное им слово, и в то
же время у него всегда окажется «наготове пинок» для тех, кто дает обеща-
ние без всякого на то право, и «розга для лжеца», нарушающего свое слово.
То есть его мораль отличается нетерпимостью, которую он даже причисля-
ет к числу добродетели под именем «справедливости». Осознание им своей
исключительной привилегии ответственности, власти над собой и судьбой
становится у него доминирующим инстинктом, который Ницше именует
совестью. Стало быть, совесть, как и чувство вины и долга, проистекает из
инстинкта жестокости как природного начала человека.
Говоря в своем третьем рассмотрении о происхождении могущества
аскетического идеала в человеческой культуре, Ницше указывает на три
его столпа: бедность, смирение, целомудрие. В аскетическом идеале за-
ключена воля, власть аскетического священника, этим идеалом держится
его право на существование. В отличие от своего учителя Шопенгауэра,
видевшего в аскезе и святости проявление самоотрицания воли к жизни,
Ницше усматривает в аскетическом идеале инстинкт воли к жизни. Аске-
тический идеал как раз и служит аскетическому священнику средством
борьбы со смертью, сохранения жизни болезненного типа человека, при-
рученного человека, пресытившегося жизнью.
Эту болезненность человека, который для философа-пророка, есть
«больное животное вообще», Ницше связывает с тем, что аскетические
священники утверждают такие ценности для больных, как «великое от-
вращение к человеку» и «великую жалость к человеку», которые, соеди-
нившись, ведут к Ничто, нигилизму. Для больной паствы аскетический
священник оказывается спасителем, пастырем. Его чудовищная историче-
ская миссия — господство над страждущими, которого он достигает раз-
личными средствами, как «невинными», так и «повинными».
Одно из эффективных «невинных» лечебных средств, применяемых
аскетическим священником для лечения больных — заглушить боль путем
аффекта. Поскольку каждый страждущий инстинктивно ищет виновника
своего страдания, то аскетический священник делает первый намек страж-
дущему относительно «причины» его страдания: он должен искать ее в се-
бе, в какой-то вине. Само же страдание следует понимать как наказание за
вину, за грех. Так у больной паствы зарождается чувство собственной ви-
ны, греха, греховности, так больной становится «грешником».
Сама же трансформация страдания в чувство вины, страха и наказания
дала начало бичеванию изморенной голодом плоти, самоуничижению,
безотчетному страху, воплю об «искуплении». С помощью этой системы
процедур старая болезнь искоренялась, на боль уже не жаловались, боли
жаждали. Таким образом, применявшаяся священником аффектотерапия,
лишь заглушала боль, облегчала страдание, он боролся лишь с самим
страданием, с неудовольствием страдающего, но не с его причиной, не с
болезнью вообще, выступая в роли утешителя. Особенно преуспело в этой
11.5. Антисциентистская традиция
роли христианство, которое Ницше называет «великой сокровищницей 687
остроумнейших утешительных средств, столько всего услаждающего,
смягчающего, наркотизирующего накоплено в нем»495.
Другое средство — борьба с чувством недовольства, которая ведется
посредством гипнотического общего притупления чувствительности, вос-
приимчивости к боли. Кроме того, в арсенале аскетического священника в
борьбе с депрессией можно найти такое средство как машинальная дея-
тельность и всё, что относится к ней, как-то: пунктуальное автоматиче-
ское послушание, единожды и навсегда адаптированный образ жизни,
разрешение на самозабвение.
Еще более почтенным средством в борьбе с депрессией оказывается
предписание священником крохотных доз радости, среди которых Ницше
называет радость причинения радости через благодеяние, одаривание, по-
мощь, увещевание, утешение, похвалу, поощрение, радость «любовь к
ближнему».
К невинным средствам борьбы с недомоганием Ницше относит еще
стадную организацию, пробуждение чувства коллективной власти. Всё это
уже можно найти в начатках христианства, в частности в римском мире, в
котором существовали общины взаимопомощи, общины бедных, больных,
погребальные общины. В них культивировалась радость взаимной благо-
творительности.
Но больший интерес для философа-пророка, исследующего в качестве
психолога корни христианской морали, представляют так называемые
«повинные» средства борьбы с недомоганием. В них речь идет о разгуле
чувств, при использовании которых в качестве обезболивающего средства
боль притуплялась. К такого рода аффектам Ницше относит: гнев, страх,
похоть, месть, надежда, отчаяние, жестокость. Из воодушевления, свойст-
венного разгулу чувств, аскетический священник извлекал для себя выгоду,
прикрывая свою моральную лживость невинностью, за которой в дейст-
вительности скрывалась бесчестная ложь.
Такой разгул чувств, хотя и предписывался страждущему священником
с чистой совестью, всё же усугублял болезнь. Стало быть, заключает фило-
соф-пророк, каждый разгул чувств, причинявший боль, служил впредь по-
беде аскетического идеала священника. Этой системой лечения аскетиче-
ский священник фактически «приручил» человека, делая его еще больнее.
С тренингами покаяния и искупления Ницше связывает темп роста болез-
ненности, возникновение чудовищных эпидемий, массовых психозов смер-
томании в Европе. Потому он называет аскетический идеал «настоящей па-
губой в истории здоровья европейского человека»496, а аскетический священ-
ник своей методикой лечения наводил порчу на душевное здоровье.
Но можно ли противопоставить что-то могуществу аскетического идеа-
ла? На этот вопрос Ницше дает отрицательный ответ. Он не может согла-
ситься с теми, кто видит противовес аскетическому идеалу в современной
495 Ницше Фр. К генеалогии морали... С. 499.
496 Там же. С. 510.
Глава 11. Современная западная философия
688 науке, ибо она, по его словам^ «выступает не антиподом аскетического
идеала, а, напротив, новейшей и преимущественнейшей формой его»491,
она даже способствует процессу его формирования, остается его лучшей
союзницей. Наука так же, как и аскетический идеал, оказывается приста-
нищем для всякого рода унылости, безверия, страдания от дефицита люб-
ви, неудовлетворенности, отвращения от жизни. Всякая наука, продолжает
далее клеймить ее Ницше, пытается разубедить человека в уважении к са-
мому себе. Так же, как и аскетические священнники, ученые далеко не
свободные умы, ибо они верят еще в истину, а для Ницше воля к истине
есть собственно вера в аскетический идеал, в метафизическую ценность,
самоценность истины.
Следовательно, наука и аскетический идеал стоят на одной почве, а
именно, на почве одинаковой преувеличенной оценки истины. В связи с
этим не могу не привести примечательнейший пассаж, в котором фило-
соф-пророк выразил свое сомнение в правомерности статуса науки и ре-
лигии: «Наша вера в науку покоится всё еще на метафизической вере — и
даже мы, познающие нынче, мы, безбожники и антиметафизики, берем
наш огонь всё еще из того пожара, который разожгла тысячелетняя вера,
та христианская вера, которая была также верою Платона, — вера в то, что
Бог есть истина, что истина божественна... А что, если именно это ста-
новится всё более и более сомнительным, если ничто уже не оказывается
божественным, разве что заблуждением, слепотою, ложью, — если сам
Бог оказывается продолжительнейшей нашей ложью? <...> Сама наука
нуждается отныне в оправдании...»497 498
Эту необходимость Ницше связывает с тем, что в науке, как и в фило-
софии, до сих пор не осознали того, что сама воля к истине нуждается еще
в оправдании. В силу тысячелетнего господства аскетического идеала ис-
тина полагалась как сущее, как Бог, как верховная инстанция, оттого она
не ставилась как проблема, не ставилась проблема ценности истины. Сам
философ-пророк поставил, как известно, ценность истины под вопрос,
ибо в самосознании воли к истине он видел погибель морали, а стало
быть, и всего христианства. «...Погибло христианство, — подчеркивает
Ницше, — в качестве догмы — от собственной своей морали; так именно
должно теперь погибнуть и христианство в качестве морали — мы стоим
на пороге этого события»499.
Не противоречит аскетическому идеалу, по Ницше, и получивший
широкое распространение в Европе «безусловный порядочный атеизм»,
который представляет собой лишь одну из последних фаз развития данного
идеала. И хотя Ницше отверг аскетический идеал, всё же он не мог не при-
знать его значимость для человека. Именно аскетический идеал позволил
человеку, страдавшему проблемой своего смысла, осознать свое существо-
вание на земле, придать своему страданию некий смысл. «Бессмысленность
497 Ницше Фр. К генеалогии морали... С. 513.
498 Там же. С. 516.
499 Там же. С. 523.
689
страдания, а не страдание, — возвещает философ-пророк, — вот что было
проклятием, тяготевшим до сих пор над человечеством, — и аскетический
идеал придал ему некий смысл»5™. Всякое страдание подводилось им под
перспективу вины, тем самым человек был спасен им, он приобрел смысл,
спасена была его воля. Ориентированная аскетическим идеалом воля че-
ловека выражала ненависть к человеческому, отвращение к чувствам, к
самому разуму, страх перед счастьем и красотой, стремление избавиться
от перемены, становления, смерти, желания. В сущности это была воля к
Ничто, бунт против фундаментальных предпосылок жизни.
Таким образом, чудовищная власть аскетического идеала, идеала свя-
щенника происходит, по Ницше, оттого, что он был до сих пор единствен-
ный идеал, который придал смысл человеческому существованию. И он
не имел конкурентов, ибо «человек предпочтет скорее хотеть Ничто, чем
ничего не хотеть...»500 501. У философа-пророка такой антиидеал есть — это
Заратустра как воплощение ницшеанского сверхчеловека.
Обнажив психологические корни христианской морали, Ницше прихо-
дит к выводу, что за внешней, казавшейся вполне гуманной формой морали-
зирования христиан кроются, по существу, моральные ценности, природа
которых восходит к естественной имморалъности. Ее истинная природа,
как и природа всего живого, выражается в воле к жизни. А это значит, что
все наши оценки моральных благ определяются ценностью для жизни,
формула понятия которой гласит: «жизнь — это воля к власти, она есть вы-
ражение форм роста власти»502. Но поскольку воля к власти — это ин-
стинктивная воля всего живого, стало быть, все моральные оценки, добро-
детели суть физиологические состояния. Все добродетели, в сущности, не
что иное, как утонченные страсти и повышенные состояния.
Потому все моральные суждения стадной морали как система знаков,
в которой находят свое выражение явления физиологического состояния,
имеют у Ницше внеморальное происхождение, они находятся по сторону
оценок добра и зла. А практикуемая христианско-европейским человече-
ством мораль, которая была, по сути, историей борьбы морали с основными
инстинктами жизни и строилась на основе моральных явлений, оценивае-
мых критериями добра и зла, есть не что иное, как притворство, лицемер-
ная маска, «увертка» для людей, нищих духом. Им мораль говорит: «ты
всё-таки представляешь собою нечто весьма важное». Позволю себе при-
вести следующий характерный пассаж из «Веселой науки»: «Мы, евро-
пейцы, вовсе не можем обойтись без того маскарада, который называется
одеждой. Не должно ли иметь столь же прочные основания и одеяние
„моральных людей", их закутывание в моральные формулы и правила
приличия, вся благонамеренная подтасовка наших поступков под понятия
„долг", „добродетель", „чувство солидарности", „порядочность", „самоот-
верженность"? ...Европеец одевается в мораль, так как он стал больным,
11.5. Антисциентистская традиция
500 Ницше Фр. К генеалогии морали... С. 524.
501 Там же. С. 524.
502 Ницше Фр. Воля к власти... С. 106,336.
690 немощным, увечным зверем, имеющим все основания быть „ручным", так
как он — почти уродец, нечто недоделанное, слабое, неуклюжее... Мораль
* наряжает европейца,., во что-то более благородное, более значительное,
более импозантное, в „божественное".. .»503 А если снять этот маскарадный
g костюм, который именуется моралью, то окажется, что этим моральным
s людям «присуще жало трусливой, скрытой даже от них самих злобы»504.
§ Потому Ницше советует остерегаться таких людей.
| Таким образом, христианская мораль осуществила полную метамор-
g фозу стадной морали: жестокость утончили до трагического сострадания в
g такой степени, что она не признается более за жестокость, рабский дух
| принял форму христианского послушания, унижение — форму смирения,
s В целом можно сказать, что всё, что унижает и губит человека, она Boase-
s’ ла в идеал.
о На самом же деле, по мнению Ницше, за обнаруживающейся в мораль-
ных ценностях воли к власти скрывались три силы: 1) инстинкт стада про-
g тив сильных и независимых; 2) инстинкт страждущих и неудачников про-
£ тив счастливых; 3) инстинкт посредственности против исключений. Эти
три силы фактически разрушили могущество, личностное начало в челове-
ке, его чувство гордости. Чтобы вернуть себе это чувство, почувствовать
свое могущество, он должен впредь руководствоваться волей к власти, дос-
тижению которой содействует не только добро, но и зло, ибо «всякое добро
исходит от зла»505. И далее: «Сила доброго, — подчеркивает Ницше, — за-
ключается в том, что его злое сильно»506. Воля к власти утрачивается, если
опираются исключительно на добродетели, которая достигается такими же
«безнравственными» средствами, как и всякая победа: насилием, клеветой,
ложью, несправедливостью. В этом смысле она есть порок. А потому, за-
ключает «философ неприятных истин», «чтобы человек мог иметь к себе
уважение, он должен быть способным стать также и злым»507. Даже Иисус
из Назарета, по словам Ницше, «любил злых, а не добрых: даже его доводил
до проклятия их морально негодующий вид. Всюду, где вершился суд, он
выступал против судящих: он хотел быть истребителем морали»508.
Стало быть, если христианская мораль делает ставку на добро, то мо-
раль Ницше — на зло, ибо «...зло есть лучшая сила человека... Человек
должен становиться всё лучше и злее»509. В этом собственно и суть новой
морали Ницше — имморализма.
Имморализм призван восстановить натурализм в морали и прежде
всего естественного, «дикого» (на моральном языке — «злого») человека,
503 Ницше Фр. Веселая наука... С. 673.
504 Ницше Фр. Злая мудрость. Афоризмы и изречения И Ницше Фр. Соч. в 2 т. Т. 1. С. 739.
505 Ницше Фр. Посмертные афоризмы (Из времени «Заратустры») И Ницше Фр. Филосо-
фия в трагическую эпоху. М.: REFL-book, 1994. С. 343.
506 Там же. С. 346.
507 Ницше Фр. Воля к власти... С. 122.
508 Ницше Фр. Злая мудрость... С. 737.
509 Ницше Фр. Так говорил Заратустра... С. 208.
691
излечить его от «культуры», читан: от морали, которая утвердила преиму-
щество воли к «ничто» перед волей к жизни, иными словами утвердила
принцип жизни: «лучше не быть, чем быть», т. е. отвергла ценность жиз-
ни. Стало быть, такая противоестественная мораль направлена, по сути,
против инстинкта жизни. Это восстание против жизни стало почти свя-
щенным в христианской морали. Подлинная же, «здоровая» мораль — а
для Ницше таковой является имморализм — подчиняется инстинкту жиз-
ни, изымает из жизненного мира человека такие понятия, как «вина», «на-
казание», «нравственный миропорядок», становится по ту сторону добра
и зла. Последнее оказывается возможным потому, что Ницше отрицает
существование в морали моральных фактов. «Мораль, —: подчеркивает
„философ неприятных истин", — есть лишь истолкование известных фе-
номенов, говоря точнее, лжетолкование... Мораль есть просто язык зна-
ков, просто симптоматология: нужно уже знать, о чем идет дело, чтобы из-
влекать из нее пользу»510. В понимаемой таким образом морали творить
добро и зло может лишь тот, кто разрушает ценности. Только при этом ус-
ловии высшее зло принадлежит высшему благу.
В целом можно сказать, что в слове имморализм заключаются два
отрицания: во-первых, тип человека доброго, доброжелательного, бла-
годетельного; во-вторых, род морали, который как мораль сама по себе
есть мораль декаданса, каковой для Ницше оказывается, по сути, хри-
стианская мораль. Именно христианская мораль «как самая злостная
форма воли ко лжи» испортила человечество, научила его презирать пер-
вичные инстинкты жизни и отрицать жизнь в глубочайших основаниях,
научила ценностям декаданса как высшим ценностям, выдумала «дух»,
«душу», чтобы посрамить тело. Потому философ-пророк дает следую-
щее с присущей ему остротой языка определение морали: «мораль —
это идиосинкразия decadents, с задней мыслью отомстить жизни»511.
Безусловно, под это определение морали попадает, прежде всего, мораль
христианская.
Предлагаемая в противовес ей новая мораль — имморализм — пред-
полагает новый тип человека, обозначаемый Ницше как сверхчеловек.
Свое учение о сверхчеловеке, вызвавшее множество толков, он вложил в
уста «дионисического» Заратустры, истребителя морали.
Если человек как вид есть животное, то между ним и сверхчеловеком
лежит непроходимая пропасть. Человек как раз и есть мост, переход на пу-
ти к цели — сверхчеловеку. Для него человек есть бесформенная масса,
материал, безобразный камень, требующий еще ваятеля. Как пишет сам
философ-пророк: «Человек — это канат, натянутый между животным и
сверхчеловеком, — канат над пропастью»512. Ее можно преодолеть, если
превзойти человека. В этом Ницше собственно и усматривает сущность
11.5. Антисциентистская традиция
510 Ницше Фр. Сумерки идолов, или как философствуют молотом И Ницше Фр. Сочинения
в 2 т. Т. 2. С. 585.
511 Ницше Фр. Ессе Homo... С. 768.
512 Ницше Фр. Так говорил Заратустра... С. 9.
Глава 11. Современная западная философия
692 человека: «Человек есть нечто, что должно превзойти»513. Так понимае-
мый человек есть одновременно и переход, и гибель на пути к сверхчело-
веку, который должен стать смыслом земли и человеческого бытия.
Нынешний человек — человек толпы, «одномерный человек» — стоит
посреди своего пути между животным и сверхчеловеком. Для него «умер-
ли все боги...»514, у него одна надежда на сверхчеловека, ради которого
стоит принести в жертву царство толпы и не щадить своего ближнего.
«Великий человек, — считает философ-пророк, — тот, который ради сво-
его дела отбрасывает прочь от себя сострадание и умеет сокрушить свое
уступчивое сердце: он требует от себя и решается принести в жертву мно-
гих и многое для того, чтобы иметь успех самому...»515.
У человека толпы главной добродетелью выступает сострадание516,
ему чужды сладострастие, властолюбие, себялюбие, которые, по мнению
Ницше, как раз и должны стать основополагающими ценностями нарож-
дающейся новой морали сверхчеловека — имморализма, морали льва. На
смену человеку толпы, утверждавшему, что не существует высших людей,
что перед Богом все люди равны, должны прийти высшие, более сильные,
более веселые, такие, у которых, по словам философа-пророка, «прямо-
угольно построены тело и душа: смеющиеся львы должны прийти»517. На
смену умершему Богу приходит сверхчеловек, царство которого находится
по ту сторону добра и зла. К нему ведут ненависть, отчаяние, отвращение
к человеку, страдание человеком, страх, сердечная мука, скорбь, зло. Для
блага сверхчеловека нужно самое злое. «Человек, — учит устами „диони-
сического“ Заратустры Ницше, — должен становиться всё лучше и злее,
ибо зло есть лучшая сила человека»518. Тем самым «философ неприятных
истин» утверждает превосходство зла, его творческое начало для развития
жизни.
Сила жизни оказывается не в идеалах добра. Трагическое положение
человека в мире доводит его до ужасного осознания, что дело, которому
он отдал всю свою жизнь, не есть дело правды, а есть дело зла, разруше-
ния, неправды. Слова и идеалы, к которым оперирует человек морали,
чтоб утешить себя перед ужасами жизни, не защищают его от действи-
тельности. А потому любовь к року, к тому «Вечному Возвращению», на
которое обречено человечество — вот формула человеческого величия.
Перед лицом необходимости всякая мораль есть ложь. Стало быть, чело-
век не может жаловаться на действительность, «разве всякая жалоба не
есть обвинение?» — вопрошает Заратустра. Отсюда вытекает то «покло-
нение» Ницше пред злом, которым так пугают публику, но которое, в сущ-
ности, разделяется всеми людьми.
513 Ницше Фр. Так говорил Заратустра... С. 8.
514 Там же. С. 57.
515 Ницше Фр. Посмертные афоризмы... С. 357.
516 Согласно Ницше, именно из-за своего сострадания к людям и умер Бог.
517 Ницше Фр. Так говорил Заратустра... С. 204.
518 Там же. С. 208.
693
Сила философии Ницше в ее реалистичности, почерпнутой из самой
жизни. Философ-пророк говорит: «Ты не должен грабить! Ты не должен
убивать!» — такие слова назывались некогда священными; перед ними
преклоняли колена и головы... Но я спрашиваю вас: когда на свете было
больше разбойников и убийц, как не тогда, когда эти слова были особенно
священны? Разве в самой жизни нет грабежа и убийства? И считать эти
слова священными, разве не значит — убивать саму истину! Или это не
было проповедью смерти — считать священным то, что противоречило и
противоборствовало всякой жизни?»519 В жизни есть зло — стало быть,
нельзя его отрицать, проклинать; отрицания и проклятия бессильны. Нуж-
но выбирать между ролью «нравственного» обличителя, против которого
весь мир и вся жизнь, и любовью к року, к необходимости, к жизни, какой
она является на самом деле. И Ницше выбирает правду жизни, ему про-
тивна немощная добродетель, которой учит мораль. Он вынужден оправ-
дывать действительную жизнь с ее ужасами, несчастьем, пороками и
жертвовать редкими островками «добра» в безбрежном океане «зла».
Закон для человека должен исходить из действительной жизни, а не из
морали. А потому то, что люди называют «злом», для Ницше не является
таковым. Более того, в «зле» он находит добро, в «злых людях» — вели-
кую творческую силу. «Добрые люди, — говорит устами Заратустры фило-
соф-пророк, — никогда не говорят правды,,. Всё, что у добрых зовется
злым, должно соединиться, чтобы родилась единая истина, — о братья
мои, достаточно ли вы злы для этой истины?»520
Исходя из горького опыта собственной жизни, Ницше понял, что зло
нужно для жизни не меньше, чем добро, что то и другое являются необхо-
димым условием человеческого бытия. Эта великая истина, таившаяся в
евангельских словах, открылась ему в школе великого страдания, через
которую он прошел. «Мелкое страдание, — заметил как-то Ницше, — де-
лает нас мелкими; великое страдание возвышает нас»521. Безусловно, люди
хотят презирать зло, больше всего боятся страдания. Возможно, Ницше не
пошел бы по пути зла, если бы ему не пришлось испить горькую чашу до
дна, поднесенную ему судьбой. Его имморализм и сверхчеловек — логи-
ческий итог трагической, безмерно несчастной жизни.
Своими идеями имморализма и сверхчеловека Ницше желал утвердить
новые нравы и вести человечество к высшему будущему. В сверхчеловеке
он видел надежду спасения. Только ли надежду? Не есть ли сверхчеловек
иллюзия? Иллюзия или надежда? Трудно ответить на эти вопросы, ибо
чрезвычайно подвижный и восприимчивый ум Ницше не позволяет ему
довести свою мысль до конца. Иногда сверхчеловек представляется ему
вполне возможной реальностью522, а иногда только лирической фантазией,
11.5. Антисциентистская традиция
519 Ницше Фр. Так говорил Заратустра... С. 145-146.
520 Там же. С. 144.
521 Ницше Фр. Посмертные афоризмы... С. 359. х
522 Об этом говорят его полные надежд следующие слова: «Но однажды, в пору более
сильную, нежели эта трухлявая, сомневающаяся в себе современность, он-таки придет, чело-
Глава 11. Современная западная философия
694 которой он забавлялся в часы спокойного и плодотворного состояния. Его
герой Заратустра является предзнаменованием сверхчеловека, пророком
благой вести, в котором проглядывает дионисическая натура. Ее истинным
отличительным признаком являются императив: «станьте тверды!» и глу-
бокая уверенность в том, что все созидающие тверды523. Именно у «дио-
нисического» Заратустры он ищет поддержки и помощи в часы припадков
отчаяния и злобы.
Но с образом Заратустры философ-пророк связывает и другую свою
мысль — идею вечного возвращения, к которой он прибегает для разреше-
ния проблем натуралистической философии. Ницше отверг господствовав-
шую во второй половине XIX в. идею эволюционного развития Спенсера.
Его больше прельщала в этом плане мысль о цикличности развития космо-
са, высказанная его любимыми философами трагической эпохи Греции —*
Гераклитом и Эмпедоклом. Оставаясь верным этим учителям, Ницше упор-
но пытается разгадать тайну бытия, которая полностью поглотила его ум
летом 1881 г. Все эти дни философу-пророку не давала покоя внезапно от-
крывшаяся ему мысль о «вечном возврате». По его словам, она зародилась у
него в тот момент, когда он августовским днем шел вдоль озера Сильвапла-
на через леса и сел отдохнуть у подножия пирамидальной скалы.
Время в своем бесконечном течении, в определенные периоды, долж-
но неизбежно повторять одинаковое положение вещей. Это необходимо;
значит необходимо и то, что всякое явление повторяется. Следовательно,
через бесконечное, неограниченное, непредвидимое количество лет человек,
во всем похожий на меня, сидя, как и я сейчас, в тени этой скалы, найдет в
своем уме ту же мысль, которую нашел сейчас я, и эта мысль будет яв-
ляться в голове этого человека не один раз, а бесчисленное количество раз,
потому что движение, управляющее всеми явлениями, безостановочно.
Если так, то всякая надежда должна быть отвергнута, и мы должны опре-
деленно установить себе, что никакая небесная жизнь не встретит нас, и
что в будущем нас не ждет никакое утешение. Мы только тени слепой од-
нообразной природы, мы пленники минуты. Но надо помнить, что эта
страшная идея, убивающая в нас всякую надежду, облагораживает и оду-
хотворяет каждую минуту нашей жизни: мгновение непреходяще, если
оно вечно возвращается; малейший миг является вечным памятником бес-
конечной ценности524.
Суть этой своей новой великой идеи Ницше выразил в следующей
формуле: «жизнь, как она есть, без смысла, без цели, но возвращающаяся
век-искупитель, человек великой любви и презрения, зиждительный дух, чья насущная сила
вечно гонит его из всякой посторонности и потусторонности, чье одиночество превратно
толкуется людьми, словно оно было бы бегством от действительности... Этот человек бу-
дущего, который избавит нас от прежнего идеала, так и от того, что должно было вырасти
из него, от великого отвращения, от воли к Ничто, от нигилизма..., этот антихрист и антини-
гилист, этот победитель Бога и Ничто — он-таки придет однажды...» — Ницше Фр. К генеа-
логии морали... С. 471.
523 См.: Ницше Фр. Ессе Homo... С. 753.
524 См.: Галеви Д. Жизнь Фридриха Ницше. М.: Советский писатель, 1991. С. 195-196.
11.5. Антисциентистская традиция
неизбежно, без заключительного „ничто44: „вечный возврат66»525. И далее: 695
«Пусть всё беспрерывно возвращается, это есть высшая степень сближе-
ния между будущим и существующим миром: в этом вечном возврате за-
ключается высшая точка мышления»526.
Это вечное возвращение есть не что иное, как бытие становления, не-
обходимость случайного. Его не следует смешивать с возвращением того
же самого, ибо идеей вечного возвращения Ницше утверждает единство
многообразия, становление, стало быть, возвращение тождественно ста-
новлению, а не то же самому Вечное возвращение оказывается, по сути,
избирательным: избирательным как мысль и как бытие.
Вечное возвращение как избирательная мысль выражается в том, что
мысли и верования предопределяют выбор человека в его поступках и
деяниях. Эта мысль преобразует человека, она постоянно ставит перед
ним вопрос: «А точно ли я могу это сделать несчетное количество раз?»
На него Ницше отвечает своей доктриной, которая учит: «Живи так, чтобы
тебе хотелось еще раз прожить свою жизнь, это твоя обязанность: ибо всё
равно тебе предстоит жить заново!»527
Вечное возвращение как избирательное бытие означает, что возвраща-
ется единственно то, что может быть утверждено: возвращается активное
становление, утверждается бытие сверхчеловека. Сверхчеловек в этом
плане есть не что иное, как сосредоточение в человеке всего, что может
быть утверждено, это высшая форма того, что есть, тип, представленный в
избирательном бытии. А всё, что можно отрицать, отвергается в самом
движении вечного возвращения, которое гонит прочь всё, что противоре-
чит утверждению: нечистую совесть, злопамятство, нигилизм, реактивно-
го человека, силы которого соединены с нигилизмом.
И всё же философ-пророк не до конца последователен в проведении
идеи «вечного возврата» как бытия становления. В часы болезненного
томления его охватывает мысль о вечном возвращении как цикле, в кото-
ром всё возвращается назад, в котором возвращается то же самое. Этого
возвращения Заратустра страшится, ибо возвратиться должны нигилизм и
реакция. Вот почему в Заратустре вопиет великое отвращение, великое
презрение, вот почему он вещает, что не может и не хочет говорить о веч-
ном возвращении. Но как только он выздоравливает, происходит перемена
в понимании вечного возвращения: оно есть не цикл, не возвращение то
же самого, а бытие становления.
11.5.2.3. Судьба ницшеанства
Осуществленная выше реконструкция четырех великих идей Ницше
составила основное содержание его опыта переоценки ценностей. Но наш
рассказ о «философе-динамите» был бы не полным без обращения к теме
о посмертных судьбах ницшеанства. Без преувеличения можно сказать,
525 Ницше Фр. Воля к власти... С. 62.
526 Цит. по: Галеви Д. Жизнь Фридриха Ницше... С. 196.
527 Цит. ыу. Делёз Ж. Ницше... С. 125.
Глава 11. Современная западная философия
696 что вся первая половина XX века — это эпоха ницшемании, свидетельст-
вующая о необыкновенно точном пророчестве «философа неприятных ис-
тин». Сбылся, правда, в карикатурном исполнении, подзаголовок книги о
Заратустре: «Книга для всех и ни для кого». Точнее, сбылась первая его
часть — «для всех». Феномен ницшеанства оказался на редкость популяр-
ным и общедоступным. Подмененный «цитатником Ницше», он ворвался
в XX столетие, возвестив о пришествии «белокурой бестии». Канонизация
Ницше началась еще при жизни. И первый шаг в этом направлении был
сделан Элизабет Фёрстер-Ницше, сестрой философа, попытавшейся со-
творить из брата посредством фальсификации его текстов из истребителя
кумиров нового кумира. Фальсифицированными текстами Ницше зачиты-
вались до дыр, они вполне отвечали запросам эпохи и, прежде всего, духу
немецкого юношества, которое, будучи оболваненным идеологией нацио-
нал-социализма, отправлялось на фронт с «цитатником Ницше».
Захлестнувшая в XX веке как западную, так и отечественную литера-
туру тема «Ницше и нацизм» стала одной из излюбленных в обсуждении
феномена ницшеанства. Но насколько правомерна сама формулировка этой
темы? Она мне представляется не только безосновательной, но и бессмыс-
ленной, абсурдной. Ставить рядом на одну чашу весов, сопоставлять эли-
тарную, аристократическую философию Ницше и плебейскую идеологию
нацизма кощунственно, ибо это значит: или возвысить фашизм до элитар-
ной философии, или, напротив, последнюю свести к популистской идеоло-
гии. Отождествлять Ницше с нацизмом всё равно, что связывать поэтиче-
ское мифотворчество с концлагерями. Ницше проповедовал личностность,
индивидуальность, самость, нацизм же — массовость, конформизм.
Величие Ницше в том, что он воспевал культ личности, а нацизм —
культ рабства. Ницше — это пророк, предугадавший вакханалию жестоко-
сти и заблаговременно предупредивший человечество о надвигающейся
опасности обезличивания человека. А потому Ницше вел не к нацизму, а,
напротив, предостерегал от него. Такого рода сопоставление можно было
бы продолжать и дальше. Даже если условно свести высокую, интеллек-
туальную философию Ницше до обычной идеологии, то ее несовмести-
мость с нацистской идеологией становится вопиющей.
Как известно, нацистская идеология имеет в своей основе следую-
щие три основополагающие принципа: 1) пангерманизм, 2) антисемитизм,
3) славянофобия. Если рассмотреть отношение к ним Ницше в контексте
всей его философии, то однозначность его позиции не вызывает никаких
сомнений. Хотя философ-пророк и был наполовину немцем по крови, но всё
же он не любил всё немецкое: ненавидел немцев, немецкую культуру, не-
мецкую философию. Эту его ненависть можно, видимо, объяснить тем, что
он видел в немцах ту нацию, на долю которой волею судьбы возложена за-
дача пробудить дионисический дух в европейской культуре, быть наследни-
ками античного мира528. Именно немцы, как полагал Ницше, должны были
528 Дионисические основы немецкого духа Ницше усматривал в немецкой музыке: Баха,
Бетховена, Вагнера, немецкой философии: Канта и Шопенгауэра, немецкой литературе: Гёте,
697
поставить современную культуру перед безошибочным судьей — Диони-
сом. Этим они искупили бы свой грех перед греками. Но, к сожалению,
немцы не справились со своей исторической миссией. С присущими ему
сарказмом и иронией он бросает в их адрес различные упреки на страни-
цах своих многочисленных работ, начиная с самой ранней «Рождение
трагедии из духа музыки...» и заканчивая скандальной «Воля к власти».
Вот лишь некоторые наугад выбранные цитаты, не требующие каких-
либо комментариев: «Высокомерно неуклюжая и униженная развязная
внешность, которая составляет характерную особенность немца»; «У нем-
цев нет до сих пор никакой культуры, как бы они ни распространялись и
ни важничали на сей счет» {«О пользе и вреде истории для жизни»); «Ста-
вить на первый план немецкое сочинение есть варварство, ибо мы лишены
образцового немецкого стиля» («Человеческое, слишком человеческое»);
«Стоит лишь прусскому офицеру начать говорить и двигаться, как он ока-
зывается самой нахальной и самой противной фигурой в старой Европе»
(«Веселая наука»); «Всюду, где германцы прививали свою кровь, привива-
ли они также и свой порок»; «В нынешней Германии пользуется немалым
спросом всякого рода умничающее мошенничество, это связано с непре-
рекаемым и уже осязаемым запустением немецкого духа, причину коего я
ищу в питании, состоящем сплошь из газет, политики, пива и вагнеров-
ской музыки...» («Кгенеалогии морали»); «Человек ли вообще Вагнер? Не
болезнь ли он скорее? Он делает больным всё, к чему прикасается, он сде-
лал больною музыку... Вагнер — великая порча для музыки»; «Немцы, за-
медлители par excellence в истории, теперь самый отсталый культурный
народ Европы» («Казус Вагнер»); «Немцы — их называли некогда наро-
дом мыслителей, — мыслят ли они еще нынче вообще? Немцы скучают
теперь от ума, немцы не доверяют теперь уму... „Deutschland, Deutschland
uber alles44, я боюсь, что это было концом немецкой философии...»; «Чем
мог бы быть немецкий ум, кто только не размышлял об этом с тоскою! Но
этот народ самовольно одурял себя почти в течение тысячи лет...»; «Гер-
мания слывет всё более плоскоманией Европы»; «Уже известно везде: в
главном — а им остается культура — немцы не принимаются более в рас-
чет»; «Что немцы хоть только выдержали своих философов, прежде всего
этого уродливейшего идейного калеку, какой только существовал, великого
Канта, это дает немалое понятие о немецком изяществе»; «Я не могу про-
стить немцам, что они ошиблись в Канте и его „философии задних дверей44,
как я называю ее...»; «Гёте — последний немец, к которому я отношусь с
уважением» («Сумерки идолов, или как философствуют молотом»);
«Сознаюсь, что это мои враги, эти немцы: я презираю в них всякого рода
нечистоплотность понятия и оценки, трусость перед каждым Да и Нет...
11.5. Антисциентистская традиция
Шиллера, Гёльдерлина и Винкельмана. И если в «Рождении трагедии...» он еще питает на-
дежду на обновление и очищение немецкого духа чарами дионисизма,* * то уже в серии работ
под общим названием «Несвоевременные размышления», последовавшей сразу же после его
первой книги, наступает полное разочарование.
* В «Рождении трагедии...» и «Вагнер в Байрете» Ницше даже воспел гимн вагнеризму.
Глава 11. Современная западная философия
698 Если не справятся окончательно с христианством, то немцы будут в этом
виноваты...» («Антихрист. Проклятие христианству»); «Куда бы ни
простиралась Германия, она портит культуру»; «По-немецки думать, по-
немецки чувствовать — я могу всё, но это свыше моих сил...»; «Первое
нападение (1873)529 было на немецкую кулыуру, на которую я уже тогда
смотрел сверху вниз с беспощадным презрением»; «.. .я испытываю жела-
ние, я чувствую это даже как обязанность — сказать наконец немцам, что
лежит у них на совести. Все великие преступления против культуры за
четыре столетия лежат у них на совести!»; «Лейбниц и Кант — это два
величайших тормоза интеллектуальной правдивости Европы!»; «...Немцы
с их „войнами за свободу44, лишили Европу смысла, чудесного смысла в
существовании Наполеона, — оттого-то всё, что пришло после, что суще-
ствует теперь, — лежит у них на совести: эта самая враждебная культуре
болезнь и безумие, какие только возможны, — национализм, эта nevrose
nationale, которой больна Европа, это увековечение маленьких государств
Европы, маленькой политики: они лишили самое Европы ее смысла, ее
разума — они завели ее в тупик. — Знает ли кто-нибудь, кроме меня, путь
из этого тупика?... Задача достаточно, великая — снова связать наро-
ды?...»; «Немцы вписали в историю познания только двусмысленные
имена, они всегда производили только „бессознательных44 фальшивомо-
нетчиков (Фихте, Шеллингу, Шопенгауэру, Гегелю, Шлейермахеру прили-
чествует это имя в той же мере, что и Канту и Лейбницу; все они только
шлейермахеры»530; «„Немецкий дух44 — это мой дурной воздух: я с трудом
дышу в этой, ставшей инстинктом, нечистоплотности in psychologies, ко-
торую выдает каждое слово, каждая мина немца»; «Слыть человеком, пре-
зирающим немцев par excellence, принадлежит даже к моей гордости.
Свое недоверие к немецкому характеру я выразил уже двадцати лет
(Третье несвоевременное531) — немцы для меня невозможны»; «Но немцы
и есть canaille — ах! Они так добродушны... Общение с немцами унижа-
ет... Я не выношу этой расы, среди которой находишься всегда в дурном
обществе»; «Напрасно я ищу хотя бы одного признака такта, delicatesse в
отношении меня. Евреи давали их мне, немцы — никогда» («Ессе Ното»);
«Мне уже неоднократно возражали, когда я воочию показывал кому-либо
отсутствие немецкой культуры» («Шопенгауэр как воспитатель»); «По
отношению К немецкой культуре у меня всегда было чувство, что она
идет на убыль... Немцы всегда идут позади, с опозданием...»; «Немецкая
культура нашего века возбуждает к себе недоверие» («Воля к власти»);
«Ограниченность в жизни, познании и суждениях — подлинный удел
немцев как настоящих виртуозов филистерства» («Отношение шопенгау-
эровской философии к возможной немецкой культуре»).
529 Имеется в виду первое из четырех «Несвоевременных размышлений» «Давид Штра-
ус, исповедник и писатель» (1873).
530 По-немецки Шлейермахер означает буквально «делатель покрывал».
531 Имеется в виду третье несвоевременное размышление «Шопенгауэр как воспитатель»
(1874).
11.5. Антисциентистская традиция
И хотя Ницше осуждал еврейский народ за то, что он привнес в мир 699
иудейско-христианскую мораль, являющуюся эквивалентом морали дека-
данса и зла, всё же в целом он высоко отзывался о нем. Никакая форма ан-
тисемитизма неприемлема для него. Об этом свидетельствуют его мно-
гочисленные высказывания на страницах различных работ. Вот самые
характерные: «Чем обязана Европа евреям? — Многим, хорошим и дур-
ным, и прежде всего тем, что является вместе и очень хорошим, и очень
дурным: высоким стилем морали, грозностью и величием бесконечных
требований, бесконечных наставлений, всей романтикой и возвышенно-
стью моральных вопросов, — а, следовательно, всем, что есть самого при-
влекательного, самого обманчивого, самого отборного в этом переливе
цветов, в этих приманках жизни, отблеском которых горит нынче небо
нашей европейской культуры... Мы, артисты среди зрителей и философов,
благодарны за это — евреям»; «Евреи же, без всякого сомнения, самая
сильная, самая цепкая, самая чистая раса из всего теперешнего населения
Европы» («По ту сторону добра и зла»); «С евреев начинается восстание
рабов в морали»; «Евреи были тем священническим народом ressentiment
par excellence, в котором жила беспримерная народно-моральная гениаль-
ность»; «Не люблю и этих новейших спекулянтов идеализма, антисемитов,
которые нынче закатывают глаза на христианско-арийско-обывательский
лад и пытаются путем нестерпимо наглого злоупотребления дешевейшим
агитационным средством, моральной позой, возбудить все элементы рога-
того скота в народе» («К генеалогии морали»); «Евреи — это самый заме-
чательный народ мировой истории» («Антихрист»); «Поистине, общест-
во, от которого волосы встают дыбом! ...Ни в каком ублюдке здесь нет не-
достатка, даже в антисемите. — Бедный Вагнер! Куда он попал! — Если
бы он попал еще к свиньям! А то к немцам!» («Ессе Ното»); «Вся про-
блема евреев имеет место лишь в пределах национальных государств...
Раз дело будет идти уже не о консервировании наций, а о создании воз-
можно крепкой смешанной европейской расы, — еврей будет столь же
пригодным и желательным ингредиентом, как и всякий другой нацио-
нальный остаток... Тем не менее я хотел бы знать, сколько снисхождения
следует оказать в общем итоге народу, который, не без нашей совокупной
вины, имел наиболее многострадательную историю среди всех народов и
которому мы обязаны самым благородным человеком (Христом), самым
чистым мудрецом (Спинозой), самой могущественной книгой и самым
влиятельным нравственным законом в мире» («Человеческое, слишком че-
ловеческое»); «Евреи, чувствующие себя избранным народом среди про-
чих народов, и потому именно, что они суть моральный гений среди наро-
дов.*.»; «Европа обязана не малой благодарностью евреям по части логи-
зирования и более чистоплотных привычек головы; прежде всего немцы,
эта прискорбно deraisonnable532 раса, которой и сегодня всё еще не мешало
бы „задать головомойку44. Повсюду, где евреям довелось оказать влияние,
они научили тоньше различать, острее делать выводы, яснее и аккуратнее
532 Deraisonnable (фр.) — безрассудная.
700
писать: их задачей всегда было — привести народ „к raison"»533 («Веселая
наука»); «Было бы, может быть, полезно и справедливо удалить из страны
антисемитических крикунов»; «Встретить еврея — благодеяние, допустив,
что живешь среди немцев»534.
В отличие от своих соотечественников, не чуравшихся открыто гово-
рить о великом германском духе, как, например, Фихте и Гегель, Ницше
постоянно подчеркивал преимущества своего польского происхождения535.
Безусловно, признание философа-пророка в своей симпатии к славянам
могла вызвать у приверженца идеологии нацизма лишь чувство неприязни,
нередко переходящей в патологическую ненависть. Вот некоторые из этих
признаний: «Одаренность славян казалась мне более высокой, чем ода-
ренность немцев, я даже думал, что немцы вошли в ряд одаренных наций
лишь благодаря сильной примеси славянской крови»; «Мелочность духа,
идущая из Англии, представляет нынче для мира великую опасность. Чувст-
ва русских нигилистов кажутся мне в большей степени склонными к вели-
чию, чем чувства английских утилитаристов... Мы нуждаемся в безуслов-
ном сближении с Россией и в новой общей программе, которая не допустит в
России господства английских трафаретов. Никакого американского бу-
дущего! Сращение немецкой и славянской расы»536.
Не будем забывать, что одним из великих кумиров «философа непри-
ятных истин» был Ф. М. Достоевский, которого он считал своим духов-.
ным учителем: «...Достоевского, единственного психолога, у которого я
мог кое-чему поучиться: он принадлежит к самым счастливым случаям
моей жизни...» («Сумерки идолов, или как философствуют молотом»);
«Еще несколько недель назад я не знал даже имени Достоевского... При
случайном посещении книжной лавки мне бросилась в глаза только что
переведенная на французский книга 1’esprit souterrain („Записки из подпо-
лья") — столь же случайно это было со мной в возрасте 21 года с Шопен-
гауэром и в 35 лет со Стендалем! Инстинкт родства (или как его еще на-
звать?) среагировал моментально, радость моя была чрезвычайной: мне
пришлось бы вернуться к моему знакомству с Rouge et Noir („Красное и
черное") Стендаля, чтобы вызвать в памяти одинаковую радость (это две
новеллы, первая в сущности некое подобие музыки, очень чуждой, очень
не-немецкой музыки; вторая — гениальный фокус психологии... »537
И до какой степени нужно оболгать этого «великого гражданина мира»,
великого космополита, великого гуманиста, чтобы связывать его имя со столь
низкосортной, пошлой, популистской антигуманистической идеологией.
533 Raison (фр.) — разум.
534 Цит. по: Свасьян К, А. Фридрих Ницше: мученик познания И Ницше Фр. Сочинения в
2т.Т. 1.С.44,
535 Предки его были польские дворяне, его редко принимали за немца, хотя и мать, и бабка
по отцу принадлежали к чисто немецкому роду. Подробнее об этом см.: Ницше Фр. Ессе Ното.
Почему я так мудр... С. 698-701.
536 Цит. по: СвасьянК. А. Указ. раб... С. 45.
537 Из письма Ницше к Овербеку от 23 февраля 1887 г // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. T. 2.
[Примечания] С. 798.
11.5. Антисциентистская традиция
Безусловно, многое, что звучит из уст философа-пророка, кажется 701
нам, воспитанным на ценностях христианской культуры и морали, кощун-
ственным. И всё же всё сразу становится на свои места, как только мы
признаемся самим себе, что всё сказанное немецким мыслителем — прав-
да. Да, это — горькая правда, но всё же правда. А разве его воля к власти,
точнее к могуществу, превосходству не есть ли выражение одного из ос-
новных инстинктов человека, его эгоистической природы? Кто из людей,
руководствующихся здравым рассудком, здравым смыслом, не стремится к
превосходству над другими, к совершенству? Кто рискнет оспорить эту
правду жизни?
Слишком проницательный и честный по натуре своей, чтобы обманы-
вать себя и других, Ницше в конце концов был принужден остаться лицом
к лицу со всеми ужасами человеческого существования. Он выступил про-
тив добра, сострадания и других христианских добродетелей не потому,
что он был черствый, жестокий, недоступный жалости человек. Он не ус-
тупил бы в гуманности ни одному из христиан, но перед лицом суровой,
жестокой действительности он не мог говорить неправду. В условиях бла-
говоспитанной, пуританской христианской Европы действительно нужно
было стать сумасшедшим, набраться великого мужества, чтобы восполь-
зоваться, как говорил великий Кант, своим рассудком и высказать вслух
европейцам суровую, жестокую правду действительности. И в этом рис-
кованном деле Ницше следовал божественному Сократу, учившему людей
пользоваться своим разумом, мыслить самостоятельно. А его разум гово-
рил ему, что любовь и сострадание, которым учит христианство, ничего не
могут дать человеку перед лицом жестокой действительности. Он учит
быть твердым, чтобы уметь вынести страшный вид жизни, уничтожаю-
щий всякого сострадательного человека. Любовь к ближнему и сострада-
ние оказываются бессильными пред «великим несчастьем». Они скорее
добивают, чем спасают.
Если любовь йе спасает, а сострадание бессильно, то, что делать чело-
веку, который не может ни любить, ни сострадать? Где найти то, что выше
сострадания, выше любви к ближнему? В Боге? Но этого Ницше не мог
допустить, ибо это значило бы отнять у Бога его священные атрибуты и
возвести в божество слабое беспомощное существо. В нравственности?
Философ-пророк надеялся, что она — всемогуща, заменит ему Бога, он даже
искал в нравственности проявлений Бога, но не нашел. И тогда, как справед-
ливо отмечает Лев Шестов, «пришла к Ницше та безумная, на первый взгляд,
мысль..., что Бог не за добро и за добрых, а за зло и за злых.. .»538. В этом и
следует искать корни ницшеанского имморализма.
То, что философ-пророк сделал для европейцев — это великий интел-
лектуальный и нравственный подвиг, который можно поставить в один ряд
с нравственным подвигом великого Сократа и научным подвигом ученого-
мученика Джордано Бруно. И если греческий мудрец пал жертвой афинской
538 Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше И Шестов Л. Избранные сочине-
ния. М.: Ренессанс, 1993. С. 145.
Глава 11. Современная западная философия
702 демократии, а итальянский монах — инквизиции, то на долю философа-
мученика выпала еще более горькая судьба — стать жертвой всего хри-
стианского мира, идущего по стопам «первого дохристианского христиа-
нина» — божественного Сократа, который создал тип «теоретического
человека» и предал забвению «человека нетеоретического», природного,
дионисического. Вытащить из небытия, забвения дионисического человека —
таково было предназначение Ницше. Совершенный им подвиг — свиде-
тельство того, что перед нами личность высочайшей гуманистической куль-
туры; личность, переживающая вместе со своим временем все коллизии
эпохи; личность, открывшая вход в пещеры человеческой души и глубже
всего проникшая в ее патологические тайники; личность пророческая,
предвосхитившая духовную ситуацию нашего времени; личность, предуга-
давшая вакханалию жестокости современного мира; личность, постигшая
идею грядущего обезличивания человека, которого омассовление делает
вульгарным, стадным.
Величие Ницше в его интеллектуальном и нравственном подвиге — в
великой переоценке всех ценностей, — в утверждении культа личности,
личностного начала в человеке, великой индивидуальности, безграничного
индивидуализма, гуманизма, выражающегося в ностальгии по цельному,
гармоничному человеку, который не подавляет свою человечность.
11.5.3. Предтечи экзистенциализма: Б. Паскаль и С. Кьеркегор
11.5.3.1. Б. Паскаль: философ «вне философии»
(«философия сердца»)
В теоретическом плане истоки экзистенциализма восходят к француз-
скому мыслителю-гуманисту XVII века — Блезу Паскалю (1623—1662).
Творчество его многогранно: ученый, философ, методолог, писатель, изо-
бретатель. Вклад его в науку бесспорен. С именем Паскаля связаны такие
открытия и изобретения как: создание проективной геометрии и гидроста-
тики, первой арифметической (счетной) машины, экспериментально обос-
новал и доказал идею, что природа «не боится пустоты», опровергавшую
средневековую догму о «боязни пустоты», заложил основы теории веро-
ятностей, его математические труды дали основание историкам математи-
ки признать в нем ближайшего предшественника Ньютона и Лейбница как
творцов математического анализа.
Что касается его философских изысканий, то здесь вопрос обстоит
намного сложнее. Широко распространено в литературе мнение, ставящее
под сомнение философский характер идейного творчества Паскаля. Тра-
диция «отлучения» его от философии539 берет свое начало от французских
просветителей, затем ее продолжили в XIX и XX веках. Отрицательная
539 Вряд ли стоит всерьез воспринимать мысль о том, что этому отлучению якобы послу-
жили его известные афоризмы: «Пренебрежение философствованием и есть истинная фило-
софия». «Философия не стоит и часа труда». — Паскаль Б. Мысли. М.: REFL-book, 1994. фр. 4.
С. 285, фр. 79. С. 303.
11.5. Антисциентистская традиция
оценка его философских изысканий многими исследователями объясняется 703
парадоксом Паскаля-философа, состоящим в том, что он «имел свою нишу
в философии», был «философом вне философии». Нефилософский харак-
тер философствования «мудреца из Пор-Рояля», как его называли уже при
жизни, видимо, может быть объяснен экзистенциалистским ходом его
мышления, что, разумеется, было чуждо его современникам, следовавшим
догматической и систематической парадигмам философствования.
«Философия сердца» Паскаля вобрала в себя весь спектр экзистенци-
альных мотивов: здесь и своеобразная диалектика, парадоксальное един-
ство человеческого бытия, и трагическое мирощущение, и «жизнь перед
лицом смерти», и «чувство абсурдности» бытия и т. п. Правда, этот факт
не может служить основанием для того, чтобы видеть в Паскале-философе
только экзистенциального мыслителя. Его философия намного шире: пре-
клонение «мудреца из Пор-Рояля» перед наукой, научным познанием вы-
водит его за узкие рамки экзистенциалистской традиции. Выражаясь ма-
тематическим языком, можно сказать, что философия Паскаля в своем
существе есть синтез «философии разума», не укладывающейся в прокру-
стово ложе парадигмы классического рационализма, и «философии сердца»,
предопределившей экзистенциальный характер всей современной анти-
сциентистской философии. В данном случае для нас представляет интерес
как раз вторая составная часть паскалевского миросозерцания.
Свои размышления о человеке Паскаль начинает с мысли о том, что в
науке о человеке всякая отвлеченная наука, в том числе и любимая им ма-
тематика, оказывается бесполезной, ибо связанные с человеком проблемы
нельзя уложить в строгий аксиоматико-дедуктивный порядок, общеприня-
тые философские стандарты. Всемогущество разума, и прежде всего разума
научного, в изучении «внешних вещей» оборачивается полным бессилием
при рассмотрении человека. Сфера человеческого бытия оказывается дос-
тупной только тем, кто «с воздыханием ищет истину»540, т. е. сердцем.
Его первая мысль о человеке:— это мысль о его величии: «Величие че-
ловека так заметно, что доказывается даже самой его немощью»541. В духе
рационалистической традиции он усматривает величие человека в его
способности мыслить. Позволю себе здесь привести знаменитый фрагмент
Паскаля о «мыслящей былинке»: «Человек велик, сознавая свое жалкое со-
стояние...; но это сознание — признак величия. Он жалок потому, что та-
ков и есть на самом деле: но он велик, потому что сознает это. Я легко могу
представить себе человека без рук, без ног, без головы..., но я не могу во-
образить себе человека без мысли... Следовательно, мысль отличает су-
щество человека... Человек самая ничтожная былинка в природе, но бы-
линка мыслящая... Таким образом, все наше достоинство заключается в
мысли... Будем же стараться хорошо мыслить: вот начало нравственности.
Очевидно, человек создан для мышления; в этом все его достоинство, вся
540 Паскаль Б. Мысли... Фр. I. С. 74.
541 Там же. Фр. V. С. 76.
Глава 11. Современная западная философия
704 его Заслуга и весь долг его мыслить как следует... Все достоинство чело-
века в мысли»542.
Наряду с бытийным величием человека у Паскаля можно выделить и
ряд других: познавательное («человек создан для познания истины, он
желает ее горячо»543); нравственное («...в его [человеке. — И. Ш.] приро-
де есть способность к добру... и быть счастливым»544).
Но у человека есть и «вторая природа» — это его многоликое ничто-
жество^ Самое великое ничтожество человека заключается в его бытий-
ной сущности, выражающейся в том, что человек есть «атом», затерянный
в бесконечных просторах космоса: «Да что же такое... человек в природе?
Ничто в сравнении с бесконечностью..., которая его поглощает... Пусть,
придя в себя, человек посмотрит, что представляет он в сравнении со всем
бытием, пусть представит себя как бы заблудившимся в этом далеком
уголке природы... Не нужно вооружаться всей вселенной, чтобы разда-
вить ее (мысляшую былинку. — И. Ш.) Для ее умерщвления достаточно
небольшого испарения, одной капли воды»545. И далее: «Меня ужасает
вечное безмолвие этих пространств»546*
Второй ничтожество человека — познавательное ничтожество, прояв-
ляющееся в невозможности «всё знать» и «всё понимать»: наши познания
предельны, ибо наш разум не способен «познать первые начала, родящие-
ся из ничтожества, и обнять нашим взором бесконечное»547. И хотя чело-
век создан для познания истйны, и «он ищет ее, но в этих поисках он те-
ряет путь, приходит в смущение до такой степени, что добытая истина
легкЬ может быть у него оспариваема»548. И далее: «Мы жаждем истины, а
находим в себе одно сомнение»549.
Другое ничтожество человека — нравственное. Паскаль связывает его
с такими недостатками и пороками человеческого бытия, как? суетность,
выражающаяся в нашем постоянном стремлении приукрасить себя, в по-
гоне за славой, в тщеславии, любознательности; самолюбие, мешающее
человеку избавиться от множества его недостатков: «человек хочет быть
великим, а видит себя малым; хочет быть счастливым, а сознает себя не-
счастным; желает быть совершенным, а находит себя полным несовер-
шенств..., ищем счастья, а встречаем лишь горе и смерть..., мы ненави-
дим правду, и её скрывают от нас; желаем лести, и нам льстят; мы любим,
чтобы нас обманывали, и нас обманывают»550. Потому, заключает из этого
Паскаль, жизнь человеческая есть «не больше, как постоянная иллюзия»,
542 Паскаль Б. Мысли... Фр. VII-IX, XI-XIII. С. 76-78.
543 Там же. Фр. I. С. 112.
544 Там же. Фр. XV. С. 79.
545 Там же. Фр. 206. С. 65,64,78.
546 Там же. Фр. 206. С. 322.
547 Там же. С. 67.
548 Там же. С. 112.
549 Там же. С. 119.
550 Там же. С. 83.
705
а сам человек — химера, «лишь притворство, ложь и лицемерие как по от-
ношению к самому себе, так и к другим»551, парадокс для самого себя.
Антиномичность описанных выше форм величия и ничтожества чело-
века очевидна: они взаимно предполагают, порождают и одновременно
исключают друг друга, образуя парадоксальное единство. Данная антино-
мичность есть, по сути своей, антиномия должного и сущего. Каждый из
нас, вступая в эту жизнь, желает быть счастливым, мечтает реализовать
себя как личность. Но обремененный повседневными делами и заботами,
человеку некогда поразмыслить о самом себе. А даже если и выдается ему
свободная минута, то он использует ее на развлечения. Однако лиши его
развлечений и дай ему возможность углубиться в самого себя, тут же на
ум приходят мысли о неизбежных болезнях и смерти, что приводит чело-
века в смятение и делает его несчастным, он начинает ощущать свое ни-
чтожество. Потому, по словам Паскаля, «человеку нужна суета, Которая
развлекала бы его и не давала места столь неприятным мыслям»552. Людям
кажется, что в суете они и находят свое счастье.
Кроме этого тайного инстинкта, заставляющего людей искать развле-
чения и внешние заботы, Паскаль вскрывает в человеке и другой тайный
инстинкт, связанный с величием нашей первобытной природы и внушаю-
щий ему, что действительное счастье заключается только в покое, а не в
суете. Эти два противоположных инстинкта сливаются в человеке в одно
смутное предчувствие, побуждающее его стремиться к покою через суету.
В этой борьбе покоя и суеты протекает вся жизнь. Коль скоро суета побе-
ждена, покой делается невыносимым, ибо приходится думать о бедствиях,
уже существующих или угрожающих в будущем. Человеком овладевает
скука, тоска, перед ним бездна, Ничто. А если суета и развлечения одер-
живают вверх, то это опять-таки величайшая беда для человека, потому
что они мешают ему думать о себе. Не будь их, он 6bi жил в скуке. Потому,
заключает Паскаль, «состояние человека: непостоянство, скука, беспокой-
ство... Всего невыносимее для человека — это полный покой, без страсти,
без дела, без развлечения. Он чувствует тогда свое ничтожество, свое не-
совершенство, свою зависимость, немощь, пустоту. Немедленно из глуби-
ны души поднимается скука, мрак, горесть, печаль, досада, отчаяние»553
(курсив мой/— И, ILL).
Стало быть, в любом случае жизнь делает человека несчастным. Буду-
чи не в силах избежать смерти, бедствий, люди вознамерились ради сча-
стья совсем не думать о них. Но это утешение очень жалкое, ибо ведет не
к исцелению зла, а к его временному сокрытию, удаляя тем самым всякую
мысль о его действительном исцелении. Таким образом, в силу извраще-
ния человеческой природы, выходит, по словам Паскаля, что «скука, самое
чувствительное для него (человека. — И. Ш.) зло, как будто становится до
некоторой степени его величайшим благом, будучи в состоянии более всего
11.5. Антисциентистская традиция
551 Паскаль Б. Мысли... С. 86.
552 Там же. Фр. 206. С. 104.
553 Там же. С. 108-109.
Глава 11. Современная западная философия
706 остального заставить человека подумать об истинном врачевании. По та-
кой же иронии развлечение, которое он считает своим величайшим бла-
гом, в действительности есть его величайшее зло, ибо более прочего от-
влекает его от искания средства против его зол. То и другое служит заме-
чательным доказательством жалкого и поврежденного состояния человека
и в то же время его величия»554.
В целом величие и ничтожность человека как главная антиномия чело-
веческого бытия свидетельствуют о его противоречивой, парадоксальной
сущности, в которой и заключена тайна человеческого существа. И науке,
и философии, равно как и самому человеку, поврежденному первородным
грехом, не по силе ее разгадать. Ключ к ее разгадке дает лишь Бог, вера,
вера христианская, а именно: первородный грех.
Изначально совершенная природа человека, данная ему Богом, была
разрушена первородным грехом, который вверг людей в пучину ничтоже-
ства. Но наш разум бессилен постичь тайну первородного греха — ответ-
ственность потомков первого человека за его грех. Эта наследственность
вины кажется людям не только невозможной, но и крайне несправедливой.
«Первородный грех, — замечает в этой связи Паскаль, — есть безумие в
глазах людей... Но это безумие мудрее человека»555, ибо без учения о пер-
вородном грехе человеку не познать себя, свое величие и ничтожество.
Лишь от Бога люди могут получить знание о том, что с момента грехопа-
дения в этом (посюстороннем) мире не может быть счастливой жизни, что
все наши удовольствия одна суета, а бедствия бесконечны. Ясно, что в
этой жизни нет иного блага, кроме надежды на будущее, на жизнь в потусто-
роннем мире. Тем счастливее человек, чем ближе к будущей жизни. А при-
близить к ней может только вера в Бога.
С верой в Бога связана знаменитая дихотомия Паскаля — «личный Бог»
и «Бог философов и ученых». Бросая вызов своему веку, — «веку разума»,
исповедовавшему «религию разума» — «мудрец из Пор-Рояля» отстаивает
позицию интимно-личностного постижения Бога, «религию сердца», суть
которой он выразил так: «Сердце чувствует Бога, а не разум. Вот что есть
вера: Бог ощутителен для сердца, а не для разума»556.
Раскрывая Бога сердцем, мы познаем и себя. Однако его постижение,
как и постижение себя, возможно только посредством Иисуса Христа, ибо
он явился искупителем первородного греха. Постигая Его, мы не только
познаем величие и ничтожество человека, но и преодолеваем их. «Позна-
ние Бога,— отмечает в этой связи Паскаль, — без сознания нашей немо-
щи производит гордость. Сознание же нашей немощи без познания Иису-
са Христа ведет к отчаянию. Но познание Иисуса Христа ограждает нас и
от гордости и от отчаяния, ибо в Нем мы обретаем как сознание своей не-
мощности, так и единственный путь к ее уврачеванию... Без Иисуса Хри-
ста человек предоставлен пороку и своей немощи; с Иисусом же Христом
554 Паскаль Б. Мысли... Фр. 206. С. 110-111.
555 Там же. С. 147.
556 Там же. С. 232.
707
человек освобождается от того и другого. В Нем вся наша добродетель и
все наше блаженство; вне Его лишь порок, бедствие, заблуждение, мрак,
отчаяние...»557.
Таким образом, Бог Паскаля — глубоко личный бог, «Бог Авраама,
Бог Исаака, Бог Иакова, Бог христиан, а не бог ученых и философов»558.
Если Бога последних можно узреть одним созерцанием природы, в кото-
рой человека поражает гармония, совершенство, простота, и перед лицом
этого абсолютного бога, чуждого всего человеческого, человек чувствует
лишь свое ничтожество, то Бога христиан можно обрести путями, указан-
ными Евангелием. Само же «Писание есть наука не ума, а сердца»559, рас-
крывающая человеку его величие и ничтожество и научающая его уважать
и презирать себя, любить и ненавидеть. Именно этому и учит христиан-
ская религия, которая, по Паскалю, является единственной истинной ре-
лигией, ибо только ей ведома природа человека, его величие и ничтожество,
причина того и другого.
Человек, обретший христианского Бога, не только познает свою проти-
воречивую, парадоксальную сущность, но и избавляется от первоначальной
природной греховности и приобретенных в суетной жизни скуки, отчаяния,
страха, страдания и обретает добродетель, счастье, блаженство с Богом.
Таков, согласно «мудрецу из Пор-Рояля», путь спасения человека.
Заключая, замечу, что хотя внефилософское философствование Паска-
ля, к сожалению, и не нашло отклика у его современников560, всё же оно
не кануло в историю. Спустя два столетия паскалевские темы и мотивы
философствования вновь зазвучат в творчестве другого «философа-
пророка» — датского религиозного мыслителя и писателя Сёрена Кьерке-
гора (1813-1855).
11.5.3.2. С.Кьеркегор: философотчаяния и абсурда
Духовное родство Кьеркегора с Паскалем обнаруживается не только по
линии их идейного творчества, но и в их жизненной судьбе, полной драмати-
ческих исканий и духовных катаклизмов: оба пережили личную драму, про-
шли через одиночество, страдания и болезни и нашли свое спасение в Боге.
Таков, видимо, удел людей «великого ума и великого сердца» (Л. Толстой).
В отличие от Паскаля, который, подобно Канту, «ограничивает разум,
чтоб дать место вере» («сердцу»)561, Кьеркегор полностью отрекается от
разума, ибо его не к чему приложить: предмет его приложения — природа —
не входит в задачу философии. Как истинный экзистенциальный мыслитель
11.5. Антисциентистская традиция
557 Паскаль Б. Мысли... Фр. 206. С. 219-220.
558 Там же. С. 219.
559 Там же. С. 265.
560 Впрочем, в этом нет ничего странного. Трагизм паскалевского философствования
вполне закономерен и становится понятным, если иметь в виду специфику экзистенциально-
го философствования — мыслечувствование, которое не подчиняется общим законам исто-
рико-философского процесса и в целом канонам рационального мышления.
561 У Паскаля, как было показано выше, разум постигает природу, но он бессилен перед
человеком и Богом, постигаемыми сердцем.
Глава 11. Современная западная философия
708 Кьеркегор ставит в центр философии человеческое существование, следуя
известному указанию Л. Фейербаха: «Не стремись быть философом враз-
рез с человеком, будь только мыслящим человеком; рассуждай не как мыс-
литель...; рассуждай, как живое, реальное существо, каковым ты вверя-
ешься живым и бодрящим волйам житейского моря; мысли в бытии, в мире,
как его член, а не в пустоте абстракции...»562 Очень метко уловил в свое
время суть экзистенциального мышления Кьеркегора Л. Шестов: «он
мыслил, чтобы жить, а не жил, чтобы мыслить»563.
Необычная и совершенно непривычная для XIX века — властителем
дум которого была умозрительная и. спекулятивная философия Гегеля —
экзистенциальная манера мышления Кьеркегора обнаружилась уже в его
магистерской диссертации «О понятии иронии» (1840). В последующих
его работах [«Или-или» (1843), «Страх и трепет» (1843), «Понятие
страха» (1844), «Философские крохи» (1844), «Болезнь к смерти» (1849)]
мрачный, трагический экзистенциальный пафос еще более усилился, стал
еще страстнее и безудержнее.
Экзистенциальная философия «частного мыслителя», как сам себя на-
зывал Кьеркегор, — итог полемики с философией «нового христианства»
романтиков Новалиса, Шлейермахера. Но главный антипод Кьеркегора —
Гегель со своими идеалами рационализма, панлогизма, объективизма и
научности. В этом плане миросозерцание Кьеркегора — вызов, брошен-
ный гегелевскому мышлению, протест против «культа» официального,
придворного философа.
Критика Кьеркегором Гегеля восходит к позднему Шеллингу, на кото-
рого он вначале возлагал большие надежды, слушая его лекции по фило-
софии мифологии и философии откровения. Поздний Шеллинг пленил
Кьеркегора своим отступничеством от Гегеля, в частности, своей трактов-
кой понятия действительности. Если у Гегеля, как известно, содержание
действительности исчерпывалось инобытием идеи564, то Шеллинг вдохнул
В нее эмоционально-эстетическую, жизненную силу, что означало, безус-
ловно, что он ставил искусство, мифологию, жизнь выше философии. Но
вскоре Кьеркегор разочаровался в престарелом философе-романтике, не
сумевшим задеть его «за живое» и оставившим его безразличным к своим
теософическим построениям.
Острие кьеркегоровой критики Гегеля было направлено прежде всего
против идеи построения философской системы как законченной конст-
рукции, полагая, что такая система бытия невозможна. Кроме того, он не
принял гегелевскую идею тождества логики и диалектики, считая их не-
совместимыми. Но главный упрек, который Кьеркегор бросает Гегелю, за-
ключается в игнорировании им конкретного человека, его духовного,
562 Фейербах Л. Основные положения философии будущего И Фейербах Л. Избранные фи-
лософские произведения в 2т. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1955. С. 199.
563 Шестов Л: Киркегард — религиозный мыслитель // Киркегор Сёрен. Наслаждение и
долг. Киев: Air Land, 1994. С. 424.
564 Одно это слово вызывало у Кьеркегора, по его собственному признанию, философские
страдания и муки.
709
внутреннего мира. Царству гегелевской исторической необходимости, в
котором живой целостный свободный индивидуум превращается в марио-
нетку абсолютного духа, он противопоставляет царство свободы, в кото-
ром «внутренняя душевная жизнь индивидуума принадлежит ему одному,
и никакая история, в частности, никакая всемирная история вообще не
должна касаться этой области, составляющей на радость или на горе его
вечную и неотъемлемую собственность. В этой-то именно области и цар-
ствует или-или, но ею-то как раз философия не занимается»565.
Таким образом, в отличие от Гегеля центром кьеркегорова мироздания
является человек, обращенный внутрь себя, т. е. гегелевская действитель-
ность как инобытие идеи вытесняется кьеркегоровой экзистенцией, озна-
чающей человеческое существование.
Исходным пунктом человеческой жизни датский мыслитель считал
необходимость выбора человеком самого себя, ибо «главная задача чело-
века не в обогащении своего ума различными познаниями, но в воспита-
нии и совершенствовании своей личности, своего ,л“566. Стало быть, вы-
бор сам по себе имеет решающее значение для внутреннего содержания
личности: делая выбор, она вся наполняется выбранным, если же она не
выбирает, то чахнет и гибнет. И хотя понятие выбор — понятие этическое,
всё же выбор в понимании Кьеркегора — это не есть выбор между добром
и злом. Кьеркегорово „или-или“ обозначает главным образом не выбор
между добром и злом, но акт выбора, благодаря которому выбираются или
отвергаются добро и зло вместе». То есть суть дела не в самом выборе, а в
желании выбрать, не так важно сделать правильный выбор, как сделать
его с решимостью, страстью. В таком выборе, по Кьеркегору, личность
проявляет всю свою силу и укрепляет свою индивидуальность, проявляет
свою свободу воли, становится самой собой. Даже самый ничтожный че-
ловек есть личность, если он делает выбор, ибо сам акт выбора есть стрем-
ление быть самим собою.
Основное средство самоосуществления человека в жизни — отчая-
ние: «жизнь, в сущности, отчаяние»567, которое понимается Кьеркегором
как подготовительный душевный акт, требующий серьезного напряжения
и сосредоточения всех сил души. Именно в отчаянии человек одерживает
истинную победу над миром, схватывает истинную сущность жизни, по-
знает самого себя, проникается любовью к человечеству и к жизни. В от-
чаянии человек обретает себя как личность. Поэтому следует выбирать
отчаяние, которое «само по себе есть уже выбор, так как не выбирая,
можно лишь сомневаться, а не отчаиваться; отчаиваясь, уже выбираешь, и
выбираешь самого себя»568. В этом требовании выбора отчаяния датский
мыслитель усматривал стержень, нерв своего мировоззрения.
11.5. Антисциентистская традиция
565 Киркегор С. Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этиче-
ских начал // Киркегор С. Наслаждение и долг... С. 249-250.
566 Там же. С. 233.
567 Там же. С. 286.
568 Там же. С. 293.
Глава 11. Современная западная философия
710 В отличие от философов, — каковым, кстати, наш герой никогда себя
не считал — полагавших сомнение в качестве начала мышления, Кьерке-
гор выбирает отчаяние, ибо, по его словам, «сомнение — отчаяние мысли;
отчаяние — сомнение личности», т. е. отчаяние охватывает всю человече-
скую личность, сомнение же — только область мышления. И если для со-
мнения нужен талант, которым не все обладают, то «отчаяние вообще в
воле самого человека, и, чтобы воистину отчаяться, нужно воистину захо-
теть этого... решившийся на отчаяние решается на выбор, т. е. выбирает
то, что дается отчаянием — познание себя самого как человека, иначе го-
569
воря, — сознание своего вечного значения» .
Стало быть, выбирая, человек познает себя как абсолютное, абсолют,
который есть не что иное, как сам человек, в своем вечном значении. А это
значит, что исходной точкой для достижения абсолюта является не сомне-
ние, а отчаяние. «Выбирая абсолют, — отмечает в этой связи Кьеркегор, —
я выбираю отчаяние, выбирая отчаяние, я выбираю абсолют, потому что
абсолют — это я сам; иначе говоря: выбирая абсолют, я выбираю себя; по-
лагая начало абсолюту, я полагаю начало себе»569 570. Именно я сам, абсолют
и может быть абсолютным предметом выбора. А поскольку конкретным
выражением человеческого «я» выступает свобода, делающая его тем, что
он есть, то фактически в акте выбора мы выбираем свободу.
Влечение к свободе заставляет человека выбрать себя самого и бо-
роться за обладание выбранным. Выражением этой борьбы за обладание
является, по Кьеркегору, — раскаяние. Раскаиваясь, человек мысленно пе-
ребирает всё свое прошлое, затем прошлое своей семьи, рода, человечест-
ва и, наконец, доходит до первоисточника, до самого Бога, и тут он обре-
тает самого себя. Только при этом условии человек может выбрать самого
себя, ибо только оно ведет к абсолютному выбору. Таким образом, заклю-
чает Кьеркегор, «лишь выбирая себя грешным, виновным перед Богом,
выбираешь себя абсолютно»571. Стало быть, выбор отчаяния, по сути, есть
лишь оборотная сторона догмата о первородном грехе. Отчаяние оказыва-
ется единственным состоянием прорыва к Богу, единственным средством
душевного спасения. Так, в философствовании «частного мыслителя»,
равно как и у Паскаля, появляется библейская тема греха, точнее, перво-
родного греха, которой посвящена книга «Страх и трепет».
Поскольку, согласно догмату о первородном грехе, греховность при-
роды человека имеет тотальный характер, то таким же тотальным оказы-
вается и отчаяние, которому на различных стадиях человеческого бытия
соответствуют разные типы отчаяния. Как известно, датский мыслитель
выделял всего три основные стадии человеческого существования: стадия
эстетического существования, стадия этического существования и стадия
религиозного существования. Первые две были им впервые рассмотрены
569 Киркегор С. Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этиче-
ских начал // Киркегор С. Наслаждение и долг... С. 295.
570 Там же. С. 296.
571 Там же. С. 300.
11.5. Антисциентистская традиция
в работе «Гярмоническое развитие в человеческой личности эстетических 7Ц
и этических начал», составившей одну из частей его книги «Наслаждение
и долг», третья стала предметом специального исследования в книге
«Страх и трепет».
Стадия эстетического существования характеризуется прежде всего
тем, что выбор эстетика совершается или непосредственно, иначе, неосоз-
нанно, или теряется во множестве предметов выбора. Эстетику трудно ос-
тановить свой выбор на каком-либо одном предмете, поэтому и сам выбор
является не абсолютным, а лишь относительным, по сути, индифферент-
ным, т. е. действительным лишь для данной минуты. Стало быть, его выбор
нельзя назвать истинным выбором: «или-или», «Тот, кто живет эстетиче-
ской жизнью, — отмечает Кьеркегор, — следуя непосредственному влече-
нию своей природы, совсем не выбирает.. .»572 Выбор эстетика определяется
его эстетическим началом, под которым датский мыслитель подразумевает
«то, благодаря чему человек является непосредственно тем, что он есть...
Человек, живущий исключительно тем, благодаря тому и ради того, что
является в нем эстетическим началом, — живет эстетической жизнью»573.
В процессе эстетической жизни человек становится только тем, чем хоте-
ла бы сделать его природа.
Взгляд эстетика на жизнь резюмируется девизом: «Нужно наслаж-
даться жизнью». Основной его категорией выступает непосредственность,
которая кроется не в духовной, а в физической природе человеческой лич-
ности. Цель и смысл жизни такой категории людей определяется чисто
внешними факторами: богатством, властью, почестями, ибо только с их
помощью можно достичь наслаждения жизнью. В этом смысле эстетик
культивирует свою случайную индивидуальность во всей ее парадоксаль-
ности и неправильности, в результате — гримаса, а не человек.
Но есть и другая категория эстетиков,^у которой условия для наслаж-
дения жизнью находятся в их духовной природе — таланте. Их Кьеркегор
именует эстетиками-аристократами, подразумевающими под наслаждени-
ем жизнью удовлетворение всех своих желаний. Несмотря на утонченность
последних, на богатство и многогранность своей натуры, люди данной кате-
гории также живут непосредственной жизнью, ибо они всегда непосредст-
венны в своих желаниях и живут исключительно ради их удовлетворения.
Но поскольку на практике из-за различны^ жизненных условий мало кому
удается достичь желаемого, то ими овладевает отчаяние, обусловливае-
мое тем, что человек основывает свою жизнь на том, что может и быть, и
не быть, т. е. на возможном. Именно в возможном (возможности) и коре-
нится отчаяние эстетика, так как эстетической значимостью в его жизни
обладают возможности, а не действительность: эстетик подменяет в вооб-
ражении свое действительное «Я» другим, вымышленным «Я», обладаю-
щим каким-либо совершенством — здоровьем, красотой, талантом, умом,
572 Киркегор С. Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этиче-
ских начал И Киркегор С. Наслаждение и долг... С. 240.
573 Там же. С. 254.
Глава 11. Современная западная философия
712 силой. Эстетик всюду видит в жизни возможности, обусловливающие для не-
го содержание будущего. Потому отчаяние человека, живущего эстетической
жизнью, Кьеркегор именует отчаянием возможного (возможности).
В рамках отчаяния возможности Кьеркегор выделяет его крайнюю
форму — отчаяние мысли, заключающееся в осознании некоторыми, как
правило, одаренными, эстетиками своей ничтожности, которые как бы за-
стывают в своем отчаянии, осознавая, что жизнь потеряла свой действи-
тельный смысл. Но даже эта форма отчаяния не есть еще истинное отчая-
ние, ибо эстетик, как всякий отчаявщийся человек, который стоит перед
дилеммой: мир или я сам, моя душа, выбирает отчаяние, благодаря кото-
рому обретает весь мир, но теряет себя. Это временное, житейское отчая-
ние вредит человеческой душе. Стало быть, отчаяние, достигаемое эсте-
тиком, — отчаяние, оставляющее человека наедине с миром. Для него
личность всегда неразрывно связана с внешним миром, она зависит от всех
внешних условий, от настроения, сообразно с чем он и смотрит на наслаж-
дение. «Эстетик, — пишет Кьеркегор, — именно стремится отрешиться от
своей личности, чтобы возможно полнее отдаться данному настроению,
всецело исчезнуть в нем — иначе для него и нет наслаждения»574. Потому
самое подходящее определение жизни эстетика таково: «он раб минуты».
Его настроение всегда эксцентрично, поскольку он не обрел самого себя.
Только истинное абсолютное отчаяние приводит человека к обретению
своего «я» как существа свободного. Отчаяние-мысль же является всего
лишь переходной формой к более высокой, нежели эстетическая жизнь,
ступени бытия — этической, в частности, к ее низшей стадии.
На низшей стадии этической формы бытия, по Кьеркегору, находится
эстетическое «я», выбранное этически. Под ним он имеет в виду «я», ко-
торое не только вдумывается в себя, но и сознательно берет на себя ответ-
ственность за всякое свое дело или слово. На этой ступени, человек, обре-
тая себя, впервые познает различие между добром и злом. Кроме того, на
данной стадии душа человека, стоя на перепутье между эстетическим и
этическим воззрениями, подвержена влиянию теории предопределения,
согласно которой земная жизнь ни более ни менее как юдоль скорби и пе-
чали, человек создан для горя, и самый несчастный есть в сущности са-
мый счастливый, так как исполняет свое назначение. Это воззрение на
жизнь подтверждается самой природой и ходом развития человечества:
люди более склонны скорбеть и печалиться, нежели радоваться. Суетность
нашей жизни разрушила веру в радость, а так как нужно же верить во что-
нибудь, то человек и верит в скорбь. А-поскольку радость проходит, а
скорбь остается, то Кто основал свое жизненное воззрение на скорби, дает
жизни прочную основу.
Говоря о скорби, Кьеркегор имеет в виду скорбь не эстетическую, —
требование предаваться безнадежной скорби — а этическую скорбь, по-
нимаемую как раскаяние, в котором выражается истинная любовь к Богу.
574 Киркегор С. Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этиче-
ских начал И Киркегор С. Наслаждение и долг... С. 313.
11.5. Антисциентистская традиция
«У меня, — замечает в этой связи Кьеркегор, — одно выражение для моей 713
скорби — раскаяние, одна надежда — прощение Божие»575.
Требование раскаяния оказывается у Кьеркегора решающим для фор-
мирования подлинного этического воззрения на жизнь, ибо оно ставит че-
ловека в самую близкую связь с окружающим его миром. «При истинном,
этическом выборе, — подчеркивает датский мыслитель, — индивидуум
выбирает себя как многообразную конкретность, находящуюся в нераз-
рывной связи с миром»576.
Но в отличие от жизни эстетика, рабски зависимой от всех внешних
условий, этик знает, что «вся жизнь — одна сплошная сцена, и каждому,
даже самому незначительному человеку, предстоит сыграть в ней свою
роль, причем от него самого зависит сделать ее столь же значительной и
серьезной в духовном смысле, как и роль тех, кому отведено место в исто-
рии»577. Стало быть, этическая жизнь вынуждает человека к высшей сте-
пени ясного и определенного самосознания, благодаря чему он становится
тем, что 6н есть. А это значит, что в противоположность эстетическому
воззрению, согласно которому смысл жизни — в наслаждении, этическое
воззрение сводит смысл к жизни к неуклонному исполнению человеком
долга, под которым Кьеркегор разумеет прежде всего не внешний, а внут-
ренний долг, долг к самому себе, к своей душе.
Этическое понятие долга для отдельного человека есть понятие абст-
рактное, реальное же значение оно приобретает лишь тогда, когда данный
человек олицетворяет собой «общечеловеческое». В этом Кьеркегор ус-
матривает тайну индивидуальной жизни. Стало быть, в отличие от эстети-
ка, стремящегося достичь идеала человеческого совершенства благодаря
своей исключительной индивидуальности, жизненная задача для этика за-
ключается в нем самом: он стремится отождествить свое непосредствен-
ное «я» с «общечеловеческим». И это вполне возможно, ибо человек уже
имеет в себе «общечеловеческое», которое прекрасно уживается с его ин-
дивидуальными способностями. Именно в восприятии в себя всего обще-
го, в полном олицетворении собою общечеловеческого Кьеркегор видит
наивысшее совершенство человека.
Итак, жизнь этика — выполнение долга по отношению к самому себе.
Осознание этого долга Кьеркегор связывает с отчаянием. С этого момента
жизнь человека животворится этим сознанием. А это значит, что этиче-
ское отношение к жизни проявляется не во внешней, а внутренней дея-
тельности личности. Именно в этом самосознании, обусловливающем
твердость и определенность жизненных основ личности, прозрение ею
собственной сущности, познание себя самого, Кьеркегор и усматривает
самое существенное отличие этика от эстетика, видит жизненную задачу
этика. Знаменитое выражение «познай самого себя» для этика означает
575 Киркегор С. Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этиче-
ских начал И Киркегор С. Наслаждение и долг... С. 321.
576 Там же. С. 331.
577 Там же. С. 332.
Глава 11. Современная западная философия
714 свободное размышление над самим собой, самоанализ, являющийся ре-
зультатом свободной внутренней деятельности человека.
Однако это «познание себя самого» отнюдь не конечная цель душев-
ной деятельности этика. На самом деле для Кьеркегора — это лишь нача-
ло, создающее истинного человека: «...индивидуум познает себя, как
Адам, по Писанию, познал Еву; от этого сношения с самим собой индиви-
дуум становится беременным самим же собою и затем самого же себя ро-
ждает. Лишь из себя самого может человек почерпнуть познание себя са-
мого. Познавая себя самого, индивидуум познает свое „я“, являющееся в
одно и то же время и его действительным и его идеальным Познав
себя самого и выбрав себя самого, индивидуум может приступить к во-
площению в себе своего идеального ,,я“...» , которое находится в нем же
самом, а не в другом человеке. Копирование другого «я» оказывается про-
тивоестественным для индивидуума.
И всё же этическая стадия — не высшая, завершающая стадия на жиз-
ненном пути: она так же несовершенна, как и эстетическая. Выбор между
ними не дает адекватного решения проблемы человеческого бытия. Пра-
вильным ответом является не «либо-либо», т. е. выбор либо эстетической,
либо этической стадии, а «ни-ни», т. е. ни та и ни другая, а третья — ста-
дия религиозного существования, которая есть, по сути, результат преодо-
ления первых двух.
Если основной категорией стадии эстетического существования высту-
пает «наслаждение», этического — «долг», то основное содержание стадии
религиозного существования выражается в категориях «вера», «грех»,
«страх», «отчаяние», «страдание». Правда, и на первых двух стадиях бы-
тие человека не свободно от страдания, но в них оно есть нечто случайное,
то, чего может и не быть. На религиозной же стадии существование полно-
стью и постоянно подвержено страданию. Последнее есть должное, необхо-
димое состояние религиозного человека. Религиозный человек — это «ры-
царь веры», олицетворением которого у Кьеркегора выступает библейский
Авраам, готовый принести в жертву Богу своего любимого сына Исаака.
К образу Авраама датский философ неоднократно обращается в своей
книге «Страх и трепет» (1843), обыгрывая в разных ракурсах испытание
Богом Авраама. Его восхождение на гору Мориа, где он должен был по зо-
ву Бога принести в жертву Исаака, до сих пор остается, хотя и трудным
для понимания, но великолепным образцом становления величия человека
через ожидание невозможного. Авраам стал самым великим из всех, ибо
он полагался на Бога, верил, что Бог может сделать невозможное возмож-
ным и сможет вернуть ему его любимого сына Исаака.
Образ Авраама как рыцаря веры являет собой полный контраст между
этической и религиозной стадиями существования. «Этическим выраже-
нием действия Авраама, — замечает в этой связи Кьеркегор, — было
стремление убить своего сына, религиозным же — стремление принести *
578 Киркегор С. Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этиче-
ских начал //Киркегор С. Наслаждение и долг... С. 338.
715
его в жертву»579. Именно в этом противоречии, в этом ужасном парадоксе
датский мыслитель усматривает содержание Авраамовой жизни. «Он ве-
рил, — пишет Кьеркегор, — что Бог не потребует у него Исаака, между
тем как сам он был всё же готов принести его в жертву, если это потребуется.
Он верил силой абсурда... Бог мог дать ему нового Исаака, вновь вернуть к
жизни принесенного в жертву. Он верил силой абсурда»580. Силой абсурда
постоянно осуществляет движение веры. Рыцарь веры говорит: «Я всё же
верю, что получу ее (веру. — И. Ш.)9 именно силой абсурда, силой того, что
для Бога всё возможно»581. Так что вера — это не какое-то эстетическое вол-
нение, но нечто гораздо более высокое; она не есть непосредственное дви-
жение сердца, а — парадокс наличного существования. Посредством веры,
силой абсурда Авраам не отказался от Исаака, а обрел его.
Таким образом, вера оказывается ужасным парадоксом, который «спо-
собен превратить убийство в священное и богоугодное деяние, парадок-
сом, которой вновь возвращает Исаака Аврааму, парадоксом, который не-
подвластен никакому мышлению, ибо вера начинается как раз там, где
прекращается мышление»582.
В вере этическое преодолевается. Повесть об Аврааме содержит как
раз такое устранение этического. Авраам и есть воплощение веры, в нем
она находит свое естественное выражение, в его жизни, которая столь па-
радоксальна, что ее вообще нельзя помыслить, уложить в какие-либо ло-
гические конструкции. «Он (Авраам. — И. Ш.)9 — замечает в этой связи
Кьеркегор, — действует силой абсурда..Силой абсурда он снова обретает
Исаака»583 584. Своим действием — готовностью принести в жертву Исаака —
Авраам перешагивает через этическое, всеобщее и обретает единичное, свою
чисто личную добродетель. Но ради чего Авраам готов принести в жертву
своего любимого сына? Ради Господа и ради самого себя. Он делает это ради
Господа, поскольку Бог требует от него доказательства его веры, и он делает
это ради себя самого, чтобы суметь представить такое доказательство. По сути,
здесь этическое оказывается искушением, которое может удержать Авраама
от исполнения воли Божьей, обозначаемой как долг. Именно в этом долге пе-
ред Богом Кьеркегор и усматривает основу всякого долга.
Однако этот абсолютный долг (долг перед Богом) не может заставить
рыцаря веры — Авраама — отказаться от своей любви к сыну. Только благо-
даря своей сильной любви Авраам может принести в жертву Исаака, ибо
«Именно эта любовь к Исааку есть то, что, будучи парадоксальной противо-
положностью его любви к Богу, превращает его поступок в жертву».
Если категории «вера» как один из главных атрибутов кьеркегорова
анализа религиозной стадии человеческого бытия была посвящена работа
11.5. Антисциентистская традиция
579 Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993. С. 32.
580 Там же. С. 36-47.
581 Там же. С. 46.
582 Там же. С. 52.
• 583 Там же. С. 55.
584 Там же. С. 70.
Глава 11. Современная западная философия
716 «Страх и трепет», то такие фундаментальные категории бытия религи-
озного человека, как «грех», «страх», «вина», «отчаяние», «страдание»
составляют содержание двух других сочинений датского мыслителя: пси-
хологический очерк «Понятие страха» (1844) и последнее крупное про-
изведение «Болезнь к смерти» (1849). В первом из них Кьеркегор поставил
перед собой задачу рассмотреть в психологическом срезе понятие «страх»
в контексте догмата о первородном грехе.
Исходной точкой его рассуждений в этом направлении является
мысль, что грех не может быть предметом исследования ни одной науки,
он есть лишь предмет проповеди, т. е. догматики, полагающей первород-
ный грех в качестве предпосылки. В свою очередь первородный грех име-
ет своей предпосылкой страх, разъясняющий истоки первого.
Исследуя его психологически, Кьеркегор обращает свой взор к со-
стоянию невинности человека, когда он определен не как дух, а душевно,
точнее, как синтез душевного и телесного, когда «дух в людях грезит»585.
Человек, пребывавший в невинности, в знании, обозначающем неведение,
не знал различия между добром и злом, он жил в царстве мира и покоя. Но
в этом царстве пребывало и нечто иное, что Кьеркегор именует Ничто, ко-
торое и породило страх. «Оно (ничто. — И. I1L), — утверждает датский
мыслитель, — порождает страх. Такова глубокая таинственность невинно-
сти: она одновременно является страхом. В грезах дух отражает свою соб-
ственную действительность, однако эта действительность есть ничто, но
это ничто постоянно видит невинность вне самого себя»586. Таким образом,
страх — это определение грезящего духа. У животного невозможно обна-
ружить страх, ибо оно в своей природности не определено как дух.
Именно со страхом датский мыслитель связывал природу первородно-
го греха. Так в своем «Дневнике» он пишет: «Природу первородного греха
часто объясняли, и все же при этом недоставало главной категории — то
есть страха (Angest); а между тем он — самое существенное определение.
Страх — это желание того, чего страшатся, это симпатическая антипатия;
страх — это чуждая сила, которая захватывает индивида, и всё же он не
может освободиться от нее, — да и не хочет, ибо человек страшится, но
страшится он того, что желает. Страх делает индивида бессильным, а пер-
вый грех всегда происходит в слабости... »587
Вместе со страхом в мир через первый грех Адама вошел и грех, точ-
нее, греховность. А вместе с вкушением плода с древа познания, с полага-
нием греха в мир вошло различие между добром и злом, равно как и сек-
суальное различение как порыв. Стало быть, вместе с греховностью была
положена и сексуальность, с которой, по мнению датского мыслителя, на-
чинается история человеческого рода. Эту причинно-следственную связь
между греховностью, сексуальностью и историчностью Кьеркегор усматри-
вает, прежде всего, в изначальном состоянии человека, которое есть не что
585 Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993. С. 143.
586 Там же.
587 Цит. по: Комментарии к: Понятие страха И Кьеркегор С. Страх и трепет. С. 367.
11.5. Антисциентистская традиция
иное, как синтез души и тела, опирающийся на нечто третье — дух, Мож- 717
но допустить существование сексуального различия и до грехопадения, но
его на самом деле как бы и не было, поскольку в состоянии невинности
Адама дух еще не был определен как дух, он оставался духом мечтаю-
щим. И только в то мгновение (момент грехопадения), когда дух устанав-
ливает самое себя, он устанавливает синтез души и тела, который стано-
вится возможным лишь тогда, когда дух пронизывает его различением. Но
крайняя точка телесного (чувственного), по мнению Кьеркегора, есть как
раз сексуальное. Стало быть, человек достигает этой крайней точки только
в то мгновение, когда дух становится действительным. До этого он не
зверь, но и не человек. Только в то мгновение, когда он становится челове-
ком, он становится одновременно и животным. А вместе с сексуальностью
Адама стала возможной и греховность, которая вошла в мир через первый
грех в Адама и прирастает в последующем индивиде, т. е. в количествен-
ной истории рода.
Как уже отмечалось, грех через первый грех Адама вошел в мир вме-
сте со страхом. Но в последующем индивиде как участнике истории рода
«грех также и привел с собою страх»588 589. Страх, который приносит с собою
грех, появляется только тогда, когда индивид сам полагает грех, т. е. когда
человек чувствует себя виновным исключительно в страхе о самом себе,
«страх перед грехом сам создает грех»539. Если страх, который пребывал
в Адаме и принес греховность в мир, Кьеркегор именует объективным
страхом, то страх перед грехом — это субъективный страх, полагаемый
рефлексией человека, В последующем индивиде, т. е. в количественной
истории рода страх становится рефлективней, ибо он выступает выраже-
нием совершенства человеческой природы. По мере роста самосознания
человека, начиная с самого раннего пробуждения индивида, возрастает и
страх, так как человек всё больше отождествляет свою чувственность с
греховностью, смешивает себя самого со своим историческим знанием о
греховности.
Подводя предварительный итог можно заключить, что страх оказыва-
ется у Кьеркегора не только фундаментальной категорией его философст-
вования, но и фундаментальным состоянием человеческого бытия, отли-
чающим его от животного. В отличие от последнего человек способен ис-
пытывать страх: «чем глубже он пребывает в страхе, тем более велик че-
ловек»590. Потому человеку нужно научиться страшиться. Кто научился
страшиться надлежащим образом, тому удастся спасти себя либо оттого,
что ему никогда не было страшно, либо оттого, что он слишком отдается
страху. Только воспитание страхом делает человека свободным. Лишь по-
нимаемый таким образом страх, который не вызван какими-то внешними
обстоятельствами, лежащими за пределами человека, а создается самим
человеком, ведет индивида к вере, которая, в свою очередь, выводит его
588 Цит. по: Комментарии к: Понятие страха И Кьеркегор С, Страх и трепет. С. 154.
589 Там же. С. 171.
590 Там же. Страх и трепет. С. 242.
Глава 11. Современная западная философия
718 к бесконечному, к Богу. Так в человеке осуществляется синтез конечного и
бесконечного, временного и вечного, свободы и необходимости.
Но этот синтез не есть еще определение человека как духа, как Я. «Я, —
замечает в этой связи Кьеркегор, — это отношение себя к себе самому»591,
т. е. Я есть относящееся к себе самому отношение души и тела, получаю-
щее свое оправдание от Бога. Из подобного отношения и порождается от-
чаяние как второе, после страха, бесконечное преимущество человека над
животным. Отчаяние как категория духа применима к человеку в его веч-
ности, ибо «во всякое мгновение, когда человек отчаивается, он подцепля-
ет отчаяние»592. Говоря о существе отчаяния, Кьеркегор определяет его как
смертельную болезнь, которая для христианина есть не физический недуг, а
болезнь к смерти. А быть «больным к смерти — значит не мочь умереть,
причем жизнь здесь не оставляет никакой надежды, и эта безнадежность
есть отсутствие последней надежды, то есть отсутствие смерти... отчая-
ние — это безнадежность, состоящая в невозможности умереть»593.
Стало быть, отчаяние как недуг Я означает вечное умирание, однако же
не умирая, умирать смертью. А умирать смертью означает переживать свою
смерть, а переживать ее даже одно-единственное мгновение — значит пе-
реживать ее вечно. «Для того чтобы умереть от отчаяния как от болезни, —
продолжает далее свою мысль Кьеркегор, — надо, чтобы вечное в нас, в
этом Я, могло умереть, как умирает от болезни тело... В отчаянии „уми-
рать“ постоянно преображается в „жить“. Тот, кто отчаивается, не может
умереть...»594. Таково отчаяние, эта болезнь Я, «смертельная болезнь». От-
чаявшийся — это больной к смерти. Сама смерть не может спасти нас от
этой болезни, ибо здесь болезнь со своим страданием и смертью.
Отчаяние как болезнь духа, или Я, существует у Кьеркегора в трех
формах, образах: 1) отчаявшийся, не сознающий своего Я (неистинное
отчаяние); 2) отчаявшийся, не желающий быть собою (отчаяние-сла-
бость); 3) отчаявшийся, стремящийся быть собой (отчаяние-вызов). Как
следует из классификации, отчаяние так или иначе всегда имеет отношение
к сознанию, к сознанию внутреннему, к Я, соотношение между которыми
Кьеркегор определяет так: чем больше сознания, тем больше Я595.
Не вдаваясь в подробности этих форм отчаяния, сразу замечу, что хотя
они несводимы ни по сути, ни по содержанию друг к другу, всё же их объ-
единяет одно: они есть грех, прежде всего, грех перед Богом, ибо «всякий
грех — это грех перед Богом»596. Последний проистекает из «сгущения»
отчаяния и осознания Я: если отчаяние «сгущается» по мере осознания Я, то
само Я «сгущается» соответственно своей мере, а когда такой мерой явля-
ется Бог, оно концентрируется бесконечно. Только «осознание предстояния
591 Кьеркегор С. Болезнь к смерти И Кьеркегор С. Страх и трепет... С. 255.
592 Там же. С. 258.
593 Там же. С. 259.
594 Там же. С. 259.
595 См.: Там же. С. 267.
596 Там же. С. 308.
719
перед Богом, — продолжает далее свою мысль Кьеркегор, — делает из
нашего конкретного, индивидуального Я бесконечное Я; именно это бес-
конечное Я как раз грешит перед Богом»597 А это значит, что отчаявший-
ся грешит, когда перед Богом он не желает быть собою или желает быть
собою.
Этими своими рассуждениями Кьеркегор фактически подчеркивает
решающую черту греха: быть причастным к отчаянию (ибо грех — это не
проступок плоти и крови, а согласие духа на такой проступок) и быть пе-
ред Богом. Вот почему датский мыслитель не устает повторять на страни-
цах «Болезни к смерти», что отчаяние — это грех, но отчаяние перед Бо-
гом — уже надежда на исцеление, противоположностью же греха является
не добродетельное поведение, а вера, что означает: будучи собою и желая
быть собою, погрузиться в Бога через свое Я598.
Оппозиция Кьеркегора грех — вера имеет в своем основании главный
критерий христианина: существует он или нет перед Богом. Христианская
вера и есть как раз самое надежное средство от греха, от отчаяния как
смертельной болезни, ибо она учит, что только через раскаяние отчаявше-
муся дано отпущение греха. Постоянное, непрерывное пребывание в грехе
лишь возобновляет его, «отсутствие раскаяние после каждого греха — это
новый грех»599. Возобновление, продолжающееся состояние греха усили-
вает, «сгущает» отчаяние, которое перерастает в новое отчаяние — отчая-
ние в собственном грехе. Это продвижение вперед еще глубже погружает
отчаявшегося в грех, с увеличением напряженности которого возрастает
напряженность Я. Высший предел возвышения Я — Я перед лицом Хри-
ста. Однако даже этот уровень осознания Я не дает возможность грешнику
выбраться из плейа отчаяния. v
Подводя общий итог, можно сказать, что главный и единственный ре-
цепт исцеления от «смертельной болезни» Кьеркегор усматривает в способ-
ности и умении стать «подобным Христу», то есть в готовности принять
Христа, несмотря на «возмущение интеллекта». Такова, по сути, высшая
стадия человеческого бытия —религиозное отчаяние. Только оно способ-
но вырвать человеческий дух из абсурда и бессмысленного существования
и вывести его на путь веры как единственный путь, ведущий к истинной
духовности и нравственности, к осознанию истины и подлинного бытия.
Человек жив будет только верой, и всё, что не от веры, — есть грех. В вере
мы обретаем Бога, отрекаясь от разума. Бог берет на себя наши грехи и
уничтожает ужасы жизни600. Таков основной пафос экзистенциальной фи-
лософии Кьеркегора.
Для своего — девятнадцатого — века Кьеркегор остался незамечен-
ным. Его сочинения и назидательные речи не оказали никакого влияния на
11.5. Антисциентистская традиция
597 Кьеркегор С. Болезнь к смерти И Кьеркегор С. Страх и трепет... С. 308.
598 См.: Там же. С. 309.
599 Там же. С. 327.
600 См.: Шестов Л. Киргегард и экзистенциальная философия. (Глас вопиющего в пустыне).
М.: Прогресс-Гнозис, 1992. С. 215.
Глава 11. Современная западная философия
720 современников. И всё же дух экзистенциального философствования витал
тогда в Европе помимо Кьеркегора. В этом столетии экзистенциальную
тематику развивали философы Л. Фейербах, А. Шопенгауэр, философы
жизни В. Дильтей, Ф. Ницше, А. Бергсон. Экзистенциальными мотивами
было пронизано творчество ряда великих русских писателей: Н. В. Гоголя,
Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого.
Возрождение же собственно кьеркегорианства началось в первой чет-
верти XX столетия, чему способствовала, видимо, Первая мировая война.
В послевоенный период датский мыслитель был вытащен из небытия, зано-
во «открыт» западноевропейскими философами, для многих из них он стал
подлинным философским кумиром. Возрождению мотивов и духа кьерке-
горовской мысли способствовали экзистенциально настроенные философы,
стоявшие у истоков западного экзистенциализма XX века.
11.5.4. Западный экзистенциализм XX века
Термин «экзистенциализм» приобрел в современном как научном, так
и обыденном языке столь широкое и расплывчатое значение, что с ним
связывают не только некоторые философские направления, но и ряд лите-
ратурных, художественных позиций, нравственных установок, опреде-
ляющих в значительной степени поведенческие мотивы современного че-
ловека. Более того, существует даже своеобразная экзистенциалистская
мода на одежду среди, если так можно выразиться, «опустившейся» моло-
дежи, бросившей вызов респектабельным элитным слоям современного
общества. И все же это обстоятельство не исключает возможность найти
нечто общее в употреблении данного термина, проявляющееся, прежде все-
го, в постановке и способе решения определенных проблем. Такой сквозной
проблематикой для различного рода экзистенциалистских проектов вы-
ступает тема неустойчивости и зыбкости человеческого бытия, которая
изначально задает и основные ориентиры и средства для ее обсуждения.
Последние находят свое выражение в используемом экзистенциализмом
способе философствования, который ориентирует на анализ экзистенции.
Экзистенция — фундаментальная категория экзистенциалистски ориенти-
рованных мыслителей, понимающих под ней «совокупность ситуаций,
в которых случается оказываться человеку или в которых он обычно или
по большей части находится»601.
Существующие между экзистенциалистами разногласия связаны как
раз с анализом экзистенциальной ситуации. И это вполне закономерно:
если принять их основополагающую установку, что философствование —
это акт экзистенции, которая в своей основе неповторима, индивидуальна,
то, бесспорно, что не существует точек соприкосновения между миро-
ощущениями индивидов. И всё же фундаментальным основоположением
любого экзистенциализма является интенция понимать экзистенцию как
601 Аббаньяно Н. Экзистенциализм в Италии И Аббанъяно Н. Введение в экзистенциализм.
СПб.: Алетейя, 1998. С. 61.
11.5. Антисциентистская традиция
поиск бытия, в который непосредственно вовлечен отдельно взятый чело- 721
век. Каковы пути ее реализации?
История экзистенциалистского философствования602 знает два осново-
полагающих проекта реализации экзистенцией самой себя: 1) экзистенция
как невозможность не быть Ничто (проект М. Хайдеггера); 2) экзистенция
как невозможность быть Бытием (проект К. Ясперса), складывающимся из:
во-первых, из бытия индивида, во-вторых, из бытия мира. В первом проек-
те анализ экзистенции ориентирован на рассмотрение начальной фазы бы-
тия — бытия индивида, замыкающегося в самом себе и ищущего в своей
внутренней обособленности смысл существования. Такое экзистенциаль-
ное философствование можно было бы назвать трансцендентальным эк-
зистенциализмом. Второй проект предметом своего экзистенциального
анализа делает конечную фазу бытия — Бытие Бога как высшей ценности,
с которой должна соотносить себя экзистенция. Трансцендентный харак-
тер Такой экзистенции позволяет говорить об особом экзистенциальном
способе философствования — трансцендентном экзистенциализме.
Безусловно, что обозначенные здесь две основные экзистенциальные
позиции вытекают из природы самой экзистенции, дальнейшие реконст-
рукция и анализ которой должны, как мне представляется, дать в большей
или меньшей степени адекватное представление об экзистенциалистской
манере философствования. Последняя, как известно, была одной из наи-
более влиятельных философских традиций на протяжении всего минув-
шего XX столетия.
115.4.1. М. Хайдеггер: экзистенциальная аналитика бытия
В философском плане точкой отсчета истории западного экзистенци-
ального мышления XX века можно условно считать 1927 год — год выхода
в свет фундаментального классического философского труда Мартина Хай-
деггера (1889-1976) «Бытие и время»603. Отправной точкой экзистенциаль-
ных размышлений604 Хайдеггера выступает основной трансцендентальный
602 В дальнейшем при реконструкции западного типа экзистенциального философствова-
ния я ограничиваюсь рассмотрением только этих двух экзистенциалистских проектовг отвле-
каясь полностью от так называемого французского варианта экзистенциализма Ж.-П. Сартра,
А. Камю, Г. Марселя и позитивного экзистенциализма Н. Аббаньяно.
603 Здесь я отвлекаюсь от отечественной философской экзистенциалистской традиции, у
истоков которой стояли Н. А. Бердяев, Л. Шестов, и ряда западных экзистенциалистски, на-
строенных писателей: Фр. Кафка, Г. Гессе и др.
604 Сразу замечу, что отнесение Хайдеггера к так называемому экзистенциализму условно.
И хотя он был философом одной идеи — идеи бытия, и в этом смысле его можно назвать
философом бытия, все же сам способ ее осмысления был столь многогранным, что его
мысль не укладывается в прокрустово ложе парадигмы экзистенциализма. Более того, не
следует забывать, что сам Хайдеггер принципиально возражал против причисления его к фило-
софам-экзистенциалистам, ибо главный тезис экзистенциализма в его сартровской формули-
ровке: экзистенция предшествует сущности (здесь «экзистенция» и «сущность» употребляют-
ся в смысле метафизики, что прямо противоречит хайдегтеровской мысли) не имеет ничего об-
щего с основополагающим тезисом «Бытия и времени»: человек есть в той мере, в какой он
экзистирует. (На это расхождение с сартровским экзистенциализмом Хайдеггер недвусмыс-
ленно указал в своем знаменитом «Письме о гуманизме»: «...экзистенциализм развертывает
Глава 11. Современная западная философия
722 вопрос кантовской критической философии: как возможна метафизика,
т. е. проблема обоснования метафизики, содержательную основу которой
образует по существу вопрос: «что такое человек». Кантовскому обосно-
ванию метафизики Хайдеггер посвятил небольшую по своему объему ра-
боту — изданную вскоре после «Бытия и времени» — «Кант и проблема
метафизики» (1929), которую он сам рассматривал как дополнение ко
второй части его главного философского труда.
Вслед за Аристотелем и Кантом Хайдеггер формулирует основную
проблему «первой философии», обоснования метафизики как вопрос: что
есть бытие. «Итак, — заключает Хайдеггер в своем Введении к курсу
лекций „Основные проблемы феноменологии", представляющему собой
новое изложение 3-го раздела I части „Бытия и времени", — мы утвер-
ждаем: бытие есть подлинная й единственная тема философии... Это оз-
начает в негативной форме: философия не есть наука о сущем, но наука о
бытии, или, как говорит греческое выражение, — онтология... Философия
есть теоретически-понятийная интерпретация бытия, его структуры и его
возможностей»605.
Уже из этого определения философии становится очевидным, что Хай-
деггер разводит, различает бытие и сущее. Это различение есть то самое,
посредством которого он намерен разработать философию как науку о бы-
тии, тематизировать бытие и выйти за пределы сферы сущего, преодолевая,
трансцендируя ее. Через преодоление, трансцендирование сущего он на-
меревается прийти к бытию. В таком понимании философия как наука о
бытии оказывается у него трансцендентальной, критической наукой в кан-
товском смысле.
Свои рассуждения о бытии Хайдеггер начинает с разграничения пред-
метной области философии и позитивных наук, бытия и сущего: если пред-
метом первой служит бытие, то вторые занимаются сущим, которое дано им
заранее, ими наперед положено (пред-положено) в определенных областях:
природа, история, чистое пространство геометрии и т. д. В любое время
человек может наперед задать себе и представить сущее из какой-то области.
Сущее есть то-то и то-то. Неопределенная форма глагола (логическая связ-
ка) «есть» («ist») в немецком языке выражается словом «sein» («быть»), от
которого и происходит существительное — «das Sein» («Бытие»). Именно
тезис, сформулированный Сартром: „Мы, строго говоря, находимся в измерении, где имеют
место только человеческие существа" Вместо этого, если идти от „Бытия и времени», при-
шлось бы сказать: «Мы, строго говоря, находимся в измерении, где имеет место прежде всего
Бытие"» — Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республи-
ка, 1993. С. 203-204). Поэтому правильнее было бы говорить о присущности некоторых эк-
зистенциалистских мотивов мышлению раннего Хайдеггера, попытавшегося осуществить с
помощью феноменологического метода экзистенциальную аналитику бытия, что дает осно-
вание именовать его версию экзистенциалистской философии феноменологическим экзи-
стенциализмом. Поздний же Хайдеггер, как известно, совершил «поворот» от фундамен-
тальной (феноменологической) онтологии к фундаментальной герменевтике и философской
антропологии.
605 Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. СПб.: Высшая религиозно-фило-
софская школа, 2001. С. 13-14.
11.5. Антисциентистская традиция
в этом употреблении глагола (логической связки) «есть» мы уже помыс- 723
лили бытие.
Вопреки традиционной философии, применявшей глагол-связку
«есть»606, посредством которого мыслится бытие, и тем самым бытие во-
обще как само собой разумеющееся, как простейшее и самоочевиднейшее
понятие, которое не может быть определено, да и в принципе не нуждает-
ся в определении, Хайдеггер полагает, что бытие есть самое запутанное и
самое темное понятие. Потому «привести бытие к понятию — настоя-
тельнейшая задача философии»607. И далее: «Если философия — наука о
бытии, то начальным, конечным и основным ее вопросом оказывается во-
прос: что означает бытие? Исходя из чего вообще следует понимать нечто
подобное? Как вообще возможно понимание бытия?»608 Стало быть, фун-
даментальный вопрос науки о бытии Хайдеггер формулирует как вопрос
о смысле бытия вообще.
Каким же путем можно проникнуть в смысл бытия вообще? Ответ на
этот вопрос Хайдеггер дает в своем знаменитом учении о Dasein (налич-
ном бытии), под которым он разумел сущее, наделенное отношением к
собственному бытию и пониманием этого бытия. В качестве такого суще-
го нам известен лишь человек. Согласно учению о Dasein бытие дается
нам в бытийном понимании609. Суть его Хайдеггер изложил лаконично в
следующем пассаже: «Понимание — это то, что впервые распахивает бы-
тие или... размыкает. Бытие „дано“ только в специфической разомкнутости,
которая характерна для понимания бытия. Но разомкнутость чего-то мы
называем истиной... Бытие имеется только тогда, когда есть разомкну-
тость, т. е. когда есть истина. А истина есть лишь тогда, когда существует
(экзистирует) такое сущее, которое распахивает и размыкает... Таковое
сущее есть мы сами. Dasein само экзистирует в истине. Dasein существен-
ным образом принадлежит некий распахнутый мир и заодно с ним рас-
пахнутость самого Dasein»610.
Таким образом, смысл бытия дается нам в понимании бытия, которое
лежит в основании всякого отношения к сущему. В свою очередь, отношения
606 В традиционной философии вопрос о бытии в смысле «есть» был вытеснен в логику
как дисциплину, стоящую особняком внутри философии, что и способствовало утрате
проблемы связки «есть» (проблемы копулы) своей связи с философией как наукой о бы-
тии. Хайдеггер как раз и поставил перед собой задачу восстановить эту связь, показать,
что проблема копулы сопряжена с основными онтологическими проблемами, точнее, явля-
ется только чисто онтологической проблемой. В частности, он показывает, что «в выска-
зывании о чем-то с необходимостью должно выговариваться понимание бытия, в котором
уже экзистирует высказывающее, т. е. предъявляющее нечто, Dasein...» — Хайдеггер М.
Указ. соч. С. 278.
607 Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. СПб.: Высшая религиозно-
философская школа, 2001. С. 17.
608 Там же. С. 17-18.
609 «Бытие как бы имеет основу в некотором сущем, а именно — в Dasein. Бытие дано
лишь тогда, когда существует (existiert) понимание бытия, т. е. Dasein». — Хайдеггер М. Указ,
соч. С. 23.
610 Там же. С. 22.
Глава 11. Современная западная философия
724 к сущему присущи некоторому определенному сущему, которое есть мы
сами, человеческому Dasein. Потому, по словам Хайдеггера, «понимание
бытия само имеет бытийный способ человеческого Dasein»611. Иными
словами, понимание бытия вообще становится возможным благодаря ана-
лизу бытийного понимания, которое предполагает аналитику Dasein,
имеющую своей целью «установить глубинное устроение человеческого
Dasein и охарактеризовать смысл бытия Dasein»612.
Из всего этого Хайдеггер делает вывод, что проблема обоснования
метафизики «находит свой исток в вопросе о способе существования че-
ловека, т. е. в вопросе о его сокровенном основании, о разумении бытия
как сущностно экзистентной конечности. Этот вопрос о Dasein спрашива-
ет, какова сущность так определяемого сущего. Поскольку его сущность
заключается в экзистенции, вопрос о сущности Dasein экзистенциа-
лен... Таким образом, обоснование метафизики зиждется на метафизике
Dasein»613.
Стало быть, основной вопрос обоснования метафизики Хайдеггер ус-
матривает в проблеме внутренней возможности разумения бытия, которое
и делает возможным экзистенцию в качестве способа бытия. На основании
разумения бытия человек оказывается той конкретной открытостью (Da),
чьим бытием свершается прорыв в сущее.
Ведомая вопросом обоснования, метафизика Dasein должна раскрывать
его бытийный состав, что и составляет онтологию Хайдеггера. Поскольку
основание возможности метафизики — конечность Dasein — положено в
ней в качестве фундамента, то Хайдеггер именует ее фундаментальной
онтологией, основная задача которой сделать возможной экзистенциаль-
ную аналитику Dasein.
Для осуществления экзистенциальной аналитики бытия Хайдеггер при-
бегает к феноменологии, которая есть «понятие некоторого метода... В фе-
номенологии посредством феноменологического метода бытие должно
быть схвачено и постигнуто в понятии»614. Это схватывание и постижения
бытия в понятии предполагает последовательность шагов в подходе к бы-
тию как таковому и разработку его структур.
Первый шаг на пути к размыканию бытия — феноменологический
взгляд на сущее, поскольку бытие всегда есть бытие сущего и становится
доступным, только если в качестве исходной точки выбрано сущее. Ис-
пользуемый Хайдеггером феноменологический метод направлен, прежде
всего, на сущее, но так, что при этом тематизируется и схватывается бы-
тие сущего. То есть постижение бытия хотя и приходит по началу и с не-
обходимостью к некоторому сущему, но потом «определенным образом от
611 Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. СПб.: Высшая религиозно-фило-
софская школа, 2001. С. 19.
612 Там же.
613 Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики. М.: Изд-во «Русское феноменологическое
общество», 1997. С. 133.
614 Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии... С. 24-25.
11.5. Антисциентистская традиция
сущего уводится и возводится к его бытию»6'5. Применяемую при этом 725
основную компоненту феноменологического метода, которая позволяет
возвести исследование от сущего к бытию, Хайдеггер именует феномено-
логической редукцией.
Правда, сходство последней с центральным термином феноменологии
Гуссерля лишь внешнее. Если для Гуссерля феноменологическая редук-
ция — метод возведения феноменологического исследования от естест-
венной установки опыта и теории к «чистому сознанию в его абсолютном
самобытии»6'6, то для Хайдеггера феноменологическая редукция означает
«возведение (Riickfuhrung) феноменологического взгляда от какого бы то
ни было определенного схватывания сущего к пониманию бытия этого
сущего...»615 616 617
Феноменологическая редукция Хайдеггера — не единственная компо-
нента его феноменологического метода. Другой его составляющей является
феноменологическая конструкция, под которой подразумевается «набра-
сывание данного наперед сущего в направлении бытия и его структур»618.
Необходимость этого шага объясняется тем, что доступ к бытию открыва-
ется не так, как доступ к сущему: мы не просто обнаруживаем бытие, но
оно должно, по словам Хайдеггера, «всякий раз быть вброшено в поле
зрения при помощи свободного наброска»619.
Но и этими двумя составляющими феноменологический метод не ис-
черпывается. Третьей его компонентой выступает феноменологическая де-
струкция, задача которой обеспечить подлинность используемых онтологией
понятий. Эта задача обусловлена тем обстоятельством, что любое набра-
сывание бытия осуществляется в редуктивном восхождении, отталкиваю-
щемся от сущего, то есть сущее служит исходной точкой рассмотрения
бытия. Эта исходная точка определяется фактическим опытом сущего и
возможностями опыта, присущими фактичному Dasein, экзистенция кото-
рого исторична. Историчность, временность экзистенции Dasein обуслав-
ливает различие в возможностях доступа к сущему и его истолкования в
различных исторических условиях.
Как свидетельствует история философии, уже в самом начале были
открыты различные области сущего: природа, душа, пространство, но при
этом они не могли быть постигнуты в своем специфическом бытии. Как
правило, использовалось некоторое усредненное понятие бытия, которое
применялось для интерпретации любого сущего, принадлежащего раз-
личным сферам бытия. Иными словами, доступ к сущему задавался опре-
деленной философской традицией, из которой черпались основные фило-
софские понятия, действенность которых ощутима и по сей день. А это
615 Там же. С. 25.
616 Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. М.: Лаби-
ринт, 1994. С. 13.
617 Хайдеггер М. Указ. соч. С. 26.
618 Там же. С. 27.
619 Там же.
Глава 11. Современная западная философия
726 значит, по словам Хайдеггера, что «любой философский разбор... прони-
зан перешедшими к нам понятиями и, тем самым, перешедшими к нам...
точками зрения, по поводу которых вовсе не установлено, что они под-
линно и изначально проистекают из той области бытия..., на постижение
которых они претендуют. Поэтому понятийной интерпретации бытия и
его структур, т. е. редуктивной конструкции бытия, с необходимостью
принадлежит некоторая деструкция, т. е. критический демонтаж пере-
шедших к нам понятий, которые мы поначалу поневоле вынуждены при-
менять... Только посредством деструкции онтология может феноменоло-
гически обеспечить себе подлинность своих понятий»620.
Эти три основные компоненты феноменологического метода — редук-
ция, конструкция и деструкция — содержательно взаимосвязаны и обосно-
вываются одна через другую. Так, конструкция философии с необходимо-
стью есть деструкция, т. е. демонтаж, осуществляемый в возвращении к
истоку, традиции, что вовсе не означает отрицания традиции, но, напротив,
ее позитивное усвоение’ Поскольку конструкции принадлежит деструкция,
философское познание по своей сути есть одновременно и историческое
познание. На этой методологической основе Хайдеггер и осуществляет
экзистенциальную аналитику бытия.
Она находит свое выражение в фундаментально-онтологической кон-
струкции, позволяющей приводить Dasein к его открытости и осуществ-
лять его внутреннюю метафизику. Эта аналитика начинается с анализа ио-
вседневности, под которой Хайдеггер подразумевает способ бытия чело-
века, тяготеющий «по своей сущности к тому, чтобы отставлять Dasein и
его разумение бытия... в забытость»621, в заброшенность. Она властвует
непосредственно над Dasein как таковым, что выражается в обреченности.
На этом уровне бытия Dasein трансцендируется в бытие-в-мире так, что
бытие сущего оказывается преимущественно нерасчлененным, но все же
доступным для понимания. При этом различие между сущим и бытием
остается сокрытым, а сам человек рассматривается как сущее среди дру-
гого сущего.
Трансцендирование Dasein в бытие-в-мире означает открытость бы-
тия: человек здесь выступает в открытость бытия, какою является само
бытие, которое «в качестве броска бросило сущего человека в „заботу44.
Брошенный таким образом человек стоит „в" открытости бытия. „Мир"
есть просвет бытия, в который человек вступает своим брошенным суще-
ством»622. Брошенность означает у Хайдеггера предначертанное судьбой
пребывание в определенной ситуации, которую себе не выбирают, суще-
ствование в пределах данных обстоятельств и отношений.
Бытие человека как бытие-в-мире есть бытие его в том мире, в кото-
ром он окружен не только вещами, которые суть его «инструмент», т. е. то,
620 Хайдеггер М. Указ. соч. С. 28.
621 Там же. С. 136.
622 Хайдеггер М. Письмо о гуманизме И Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика,
1993. С. 212.
727
чем он пользуется, чтобы «позаботиться» обо всем, требующем его забо-
ты623, но и людьми, с которыми он существует в мире. Эти люди — не
простое бытие вещей, а, как и он сам, наличное бытие, которое стоит в отно-
шении к самому себе. Стало быть, существование субъекта в бытие-в-мире
не дано без мира и без других Я. «Другие» здесь означает те, от которых
человек сам себя, как правило, не отличает. На основе этого совместного
бытия-в-мире мир, по словам Хайдеггера, «есть всегда уже тот, который я
делю с другими. Мир присутствия есть совместный-мир. Бытие-в есть со-
бытие с другими»624. Однако co-бытие с другими не значит их присутствие
как наличных лиц. Дело в том, что присутствие экзистенциально опреде-
лено событием и тогда, когда другой фактично не наличен и не воспринят.
Потому одиночество присутствия есть тоже событие в мире. Фактическое
одиночество не снимается тем, что «рядом» со мной случился другой.
Одиночество «среди» многих находит свое выражение в модусе безразли-
чие, и «чужести», т. е. в такой ситуации бытие многих (других) есть их со-
присутствие, в то время как «событие есть определенность всегда своего
присутствия»625. Эти другие — не определенные другие. Любой другой их
может представлять. Именно люди, которые не суть нечто определенное и
которые суть все, предписывают повседневности способ быть.
В таком способе бытия человек самоовеществляется в своем порыве
«быть как все», каждый оказывается другой и никто не он сам, существует
публично, есть никто. Тем самым бытие человека в мире вещей, которые
являются сподручным средством для его вхождения в мир, и людей раз-
рушает его (человека) интимное отношение к бытию, превращая его в
простую вещь среди других вещей, уравнивая все бытийные возможности
и снимая ответственность с повседневности присутствия. Такое растворе-
ние в вещах и людях Хайдеггер именует «бегством» от самого себя, кото-
рое ведет прочь от подлинного бытия. Характер бегства имеет разомкну-
тость бытия, фундированная в страхе.
Страх и делающий его возможным ужас рассматриваются Хайдегге-
ром в качестве онтологической «отмычки» к Dasein в бытии-в-мире, которо-
му присуща такая первоначальная черта как расположенность (настро-
енность), ибо существование всегда как-то «настроено». Такой решающей
основной расположенностью, в которой обнаруживает себя трансцендиро-
вание Dasein в бытие-в-мире, как раз и выступает страх («ужас»), который
«ставит перед „ничто44»626.
Страх размыкает, обнажает Dasein. В страхе человек есть для себя,
мир становится неважным, несущественным. В страхе человек становится
11.5. Антисциентистская традиция
623 Выражения «забота», «озабоченность» используются здесь Хайдеггером в качестве он-
тологического термина для обозначения «бытия возможного бытия-в-мире». В таком пони-
мании они не имеют отношения к «тяготам», «омраченности» и «житейским заботам» как
оптическим понятиям. — Об этом см.: Хайдеггер М. Бытие и время... С. 57.
624 Хайдеггер М. Бытие й время... С. 118.
625 Там же. С. 121.
626 Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики... С. 138.
Глава 11. Современная западная философия
728 одиноким и тем самым приходит к самому себе, выступает как существо,
проектирующее себя в отношении своих возможностей. В этом самопро-
ектировании относительно возможностей, в отношении возможности
своего бытия заключается существование человека. Как раз таким суще-
ствованием человеческая жизнь радикально отличается от жизни живот-
ной. В проектировании себя относительно своих возможностей заключе-
на свобода человека: решиться прожить свою жизнь по-настоящему или
подчиниться господству массы, а тем самым погубить свою собственную
жизнь, — в каждом случае он выбирает свободно. Однако человек выби-
рает в пределах фактического своей экзистенции. Будучи заброшенным в
этот мир, человек проектирует себя относительно своих возможностей.
Под заброшенностью Хайдеггер понимает существование в пределах
данных обстоятельств и отношений. Ситуация, в которую заброшен чело-
век, есть предначертанная судьбой необходимость, в которой ничего
нельзя изменить.
Стало быть, самопроектирование означает свободный выбор человека
в пределах своей заброшенности. Человек может в границах своей забро-
шенности, своей судьбы выбирать себя, тогда он живет подлинно. Или он
может избрать господство «безличного», тогда он отказывается от своего
подлинного существования. В этом смысле самопроектирование в отно-
шении возможности бытия означает направленность человеческой жизни
на будущее. Следовательно, существование всегда относится к чему-то бу-
дущему, оно имеет временной характер. Так мысль Хайдеггера выходит на
временность как основополагающую возможность уразумения бытия су-
щего, которое должно быть осуществлено фундаментально-онтологиче-
ской аналитикой Dasein.
Конкретное прояснение заботы как временности, в которой консти-
туируется бытийный смысл человеческого Dasein, — следующий решаю-
щий шаг экзистенциальной аналитики. Суть его сводится к мысли, что
понимание бытия становится возможным только на основе временности.
В этой перспективе Хайдеггер считает возможным обосновать свой ос-
новной тезис: «горизонт, из которого вообще становится понятным нечто
такое, как бытие, есть время»621. Интерпретация Dasein как временности и
есть собственно цель фундаментальной онтологии, открывающей фунда-
ментально-онтологический смысл вопроса о времени в «Бытии и времени»,
определение которого складывается из спонтанного понимания бытия. Таким
образом, содержание метафизики Dasein, которое разворачивает себя в
фундаментальной онтологии, определяется, по сути, решением проблема-
тики бытия и времени, прояснению которой Хайдеггер и посвятил свой
главный философский труд627 628.
627 Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии... С. 20.
628 Сам Хайдеггер так определил цель своей главной книги: «В конкретной разработке во-
проса о смысле „бытия" назначение нижеследующей работы. В интерпретации времени как
возможного горизонта любой понятности бытия вообще ее предварительная цель». —Хайдег-
гер М. Письмо о гуманизме И Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993. С. 1.
11.5. Антисциентистская традиция
Временность есть для Хайдеггера исходная онтологическая основа 729
экзистенциальности бытия, его исходный бытийный смысл. Лишь из нее
делается экзистенциально понятной структурная целостность («целость»)
Dasein, возможен набросок смысла бытия вообще. Потому прояснению
временности он посвятил весь второй раздел своей книги «Бытие и
время».
Целостность бытия — Dasein, по Хайдеггеру, не достигается заботой
как подлинной возможностью бытия, ибо ею не исчерпывается вся сущ-
ность Dasein. Она предполагает позитивный анализ и других феноменов
экзистенции, к числу ,которых он относит прежде всего бытие к смерти.
Тема смерти оказывается ключевой в экзистенциальной интерпретации
времени. Только в онтологии смерти видится Хайдеггеру возможным ре-
шение вопроса о времени, в горизонте которого осуществляется набросок
смысла бытия вообще и целости бытия-Dasein в частности.
Своей онтологии смерти он предпосылает положение о том, что наря-
ду и до биологической смерти имеется экзистенциальная интерпретация
ее. Экзистенциальное понятие смерти не исчерпывается ее повседневным
понятием, а также смертью в биологическом смысле. Хотя смерть других
есть, по словам Хайдеггера, «тоже болыпе-не-присутствие в смысле
болыпе-уже-не-бытия-в-мире»629, все же она не раскрывает нам экзистен-
циального смысла собственной смерти.
В лучшем случае на смерти других можно постичь на основе сопере-
живания бытийный феномен перехода сущего из бытийного рода жизни к
смерти. Смерть здесь приоткрывается как утрата, но больше как такая, ко-
торую испытывают оставшиеся в живых. Но в этой утрате им недоступна
утрата бытия как такая, какую «претерпевает» умирающий. Говоря словами
Хайдеггера, нам, живым, недоступен «онтологический смысл умирания
умирающего как бытийной возможности его бытия»630. И хотя к бытий-
ным возможностям бытия-в-мире относится заместимость одного бытия
другим, всё же в бытии-к-смерти такая возможность замещения невоз-
можна. «Никто, — подчеркивает в этой связи Хайдеггер, — не может
снять с другого его умирание,,. Смерть, насколько она „есть“, по существу
всегда моя»631.
Бытие человека, пока оно есть, не завершено. Оно завершается смер-
тью. Собственной смертью, как известно, завершается жизненный путь
любого человека. В этом смысле смертность —- экзистенциальная конеч-
ность человека, всё бытие которого проходит под знаком смерти, оно есть
бытие-к-смерти, иными словами, смерть есть предстоящая возможность.
Однако смерть не предстоит так, как многое предстоит в повседневной
жизни: встреча с любимой, ремонт дачного дома и т. п. У предстоящей
смерти бытие иного рода: она предстоит, по словам Хайдеггера, «как воз-
можность больше-не-способности-присутствовать». И далее: «Смерть
629 Хайдеггер М. Бытие и время... С. 238.
630 Там же.
631 Там же. С. 240.
730
есть возможность прямой невозможности присутствия... смерть открывает-
ся как наиболее своя, безотносительная, необходимая возможность»632.
Тем самым смерть, в отличие от другого предстояния, — необходимое
предстояние. И пока человек есть, он заброшен в смерть, она сопровож-
дает его бытие-в-мире. Об этом свидетельствует ужас перед смертью как
ужас «перед» способностью быть633. А это значит, что все то время пока
Dasein экзистирует, оно умирает фактично. Это умирание выражается в
модусе заброшенности, в котором дает о себе знать бегство от не по себе,
т. е. от своего бытия-к-смерти. Таким образом, бытие-к-смерти исходно,
оно, по сути, принадлежит бытию Dasein изначально и может быть выяв-
лено и в повседневности.
В повседневности бытие-к-смерти Хайдеггер связывает с людьми, кото-
рые своим пониманием размыкают его. Врученность людей смерти раскры-
вается в «смертном случае»: тот или этот ближний или дальний «умирает».
Незнакомые «умирают» ежедневно и ежечасно. Такое внутримирно слу-
чающееся событие люди истолковывают так: в конце концов человек
смертен, но самого тебя пока это не касается.
Анализ этого «человек смертен» показывает, что повседневное быти-
к-смерти понимается как неопределенное нечто, которое как-то должно
случиться где-то, но тебе самому пока не угрожает. Тем самым «умира-
ние» нивелируется до происшествия, задевающего бытие, но никого кон-
кретно. Отношение повседневного существования к смерти оказывается,
по сути, отвлекающе-завуалирующим, поскольку люди своим пониманием
смерти искушаются уклониться от своего бытия-к-смерти, совершают бег-
ство от смерти. Последнее обнаруживается в том, что в своем повседневном
существовании «ближние» «утешают» «умирающего» тем, что он избежит
смерти. Такая «заботливость», пытается вернуть вновь умирающего в бы-
тие, лишая его при этом всякой возможности быть самим собой, оттесняя
его бытие-к-смерти. Более того, даже «мысли о смерти» считаются людь-
ми страхом, бегством от мира, потому уже в самом зародыше подавляется
мужество перед ужасом смерти, сам же ужас выдается за слабость. Всяко-
го рода разговоры о смерти считаются непристойными. Такое «возвышен-
ное» равнодушие к смерти в конечном итоге отчуждает бытие от Dasein, а
это значит, что в целом «обыденное бытие-к-смерти есть... постоянное
бегство от нее»634.
Даже эти отвлекающие меры, предпринимаемые повседневным быти-
ем, не могут, по мнению Хайдеггера, скрыть истинную картину бытия: на
самом же деле бегство от смерти свидетельствует о том, что люди уже оп-
ределены как бытие-к-смерти, их существование поставлено перед са-
мим собой. Стало быть, повседневное существование также «экзистиру-
ет» до смерти и является бытием-к-смерти. Но поскольку оно переживает
632 Хайдеггер М. Бытие и время... С. 250.
633 Этот ужас перед смертью Хайдеггер различает от страха перед уходом из жизни как
простого исчезания, околевания.
634 Хайдеггер М. Там же. С. 254.
11.5. Антисциентистская традиция
смерть скрыто, то Хайдеггер именует его несобственным бытием-к-смерти, 731
существующим в «неистине» бытием.
А есть ли собственное бытие-к-смерти, в смысле его фактичного
существования? Согласно Хайдеггеру, оно есть как экзистентная безотно-
сительная возможность существования. Такое бытие-к-смерти как воз-
можность он называет забеганием в смерть, что означает: существование в
своем стремлении понять свою собственную возможность, смерть замы-
кается на самое себя. Забегание в смерть уединяет существование, ориен-
тирует его на смерть как на последнюю возможность. Оно не позволяет
существованию остановиться на уже достигнутых возможностях. В этом
постоянном преодолении достигнутых возможностей, благодаря которому
существование становится самим собой, заключается ужасающаяся сво-
бода к смерти. Стало быть, Dasein, вовлеченное в неопределенное во вре-
мени в забегание в смерть, открывает себя в постоянной угрозе, которая
постоянно кроется в ужасе. Собственное бытие-к-смерти раскрывается в
забегании в смерти, в свободе к смерти.
Эта окончательная характеристика бытия Dasein как бытия-к-смерти
фактически исключает какую-либо иную возможность, за исключением
одной возможности, которая выражает и подытоживает ничтожность всех
других возможностей, — возможност и смерти635. С этой точки зрения,
единственно возможным для человека выбором является выбор жить для
смерти. По отношению к нему другие возможности оказываются непод-
линными. Изначально предполагаемый среди разных возможностей выбор
на самом деле исключается: возможность выбора бытия-к-смерти есть, по
сути, необходимость, ибо возможный выбор лишь один. Единственная
подлинная возможность существования — невозможность экзистйровц-
ния. Таков, по существу, окончательный ответ Хайдеггера на поставлен-
ный вопрос о смысле человеческого бытия.
11.5.4.2. Трансцендентный экзистенциализм К. Ясперса
Экзистенциальное философствование одного из ведущих филосо-
фов Германии XX столетия — Карла Ясперса (1883-1969)636 нашло свое
635 Эту мысль Хайдеггер недвусмысленно выразил в следующем риторическом вопросе:
Есть ли у бытия-в-мире более высокая инстанция его способности быть, чем его смерть? —
Хайдеггер М. Указ. соч. С. 313.
636 Сразу замечу, что свою работу как философа Ясперс предпочитал именовать не «фило-
софией», а «философствованием», подчеркивая этим принципиальную незавершенность акта
философского мышления, посредством которого постигается подлинное бытие человека.
Свой же тип философствования, истоки которого восходят к Кьеркегору и Ницше, он относил
к «экзистенциальному философствованию», полагая, что экзистенциализм как философия
есть скорее призрак, созданный общественным мнением, которое «подвело под эту рубрику
учения тех мыслителей, кто говорил об экзистенции и указывал на связь своих идей с идеями
Кьеркегора». —Ясперс К. Философская автобиография // Западная философия: итоги тысяче-
летия. Екатеринбург: Деловая книга; Бишкек: Одиссей, 1997. С. 118. Собственно с философи-
ей экзистенциализма Ясперс связывал только имя Сартра и в этом он сходился с Хайдеггером.
Свое понимание «экзистенциальной философии» Ясперс лаконично выразил в следующем
пассаже: «„Экзистенциальная философия" — это мышление, использующее всё конкретное
Глава 11. Современная западная философия
732 отражение в таких его значительных трудах, как: Духовная ситуация вре-
мени (1931), Философия (в Зт., 1931-1932), Разум и экзистенция (1935),
Философская вера (1948), Введение в философию (1953), Всемирная исто-
рия философии. Введение (рукопись этой работы относится примерно к
1951-152 гг., опубликована посмертно в 1982 г.).
Исходной точкой экзистенциальных размышлений Ясперса выступает
проблема истоков происхождения философии, с которыми он связывал три
мотива: \) удивление, из которого проистекает вопрос, познание; 2) сомне-
ние (из него берет свое начало критическая проверка и ясная уверенность;
3) потрясение человека и осознание им своей потерянности, ставящих пе-
ред ним вопрос о самом себе, т. е. вопрос о бытии человека и бытии как
таковом.
Философия, как известно, и началась собственно с вопроса: что есть?
Есть разнообразное сущее, вещи в мире, т. е. бесконечное множество всего,
и всё это приходит и уходит. А что же есть подлинное бытие, т. е. бытие,
которое лежит в основании всего, бытие, из которого всего, что есть, про-
исходит? Всё многообразие существующих в истории древней философии
мнений (за исключением, видимо, Парменида) по этому вопросу Ясперс
считает ложными, ибо им был присущ один общий момент: они постига-
ют бытие как нечто, что противостоит человеку как предмет, к которому
мое «Я» относится как к противопоставленному мне объекту. На самом же
деле, по словам Ясперса, «то, что мы мыслим, о чем говорим, — это все-
гда что-то другое по отношению к нам: то, на что мы, субъекты, направле-
ны как на противостоящее, на объект»637. А это значит, что если человек
делает предметом мышления самого себя, то он сам как бы превращается
в других и вместе с тем всегда присутствует как мыслящее Я, которое
осуществляет это мышление самого себя, но всё же само не может быть
помыслено как объект, ибо оно всегда является предпосылкой объектива-
ции. Иными словами, предметы как содержание нашего сознания всегда
находятся перед нами, вне или внутри нас. Это субъектно-объектное раз-
деление свидетельствует, по Ясперсу, что бытие в целом не может быть ни
объектом, ни субъектом, но должно быть «Объемлющим».
Объемлющее проявляет себя в двух способах бытия. Первый — бы-
тие само по себе, которое объемлет человека. Это бытие двойственно: с
одной стороны, — это мир, т. е. бытие, каждая часть которого вовлечена в
наше существо. В таком понимании мир в целом не предмет, а идея: то,
что мы познаем, есть в мире, но никогда не есть мир.
знание о реалиях, но выходящее за его пределы; это мышление, благодаря которому человек
хотел бы стать самим собой. Это мышление, которое постигает не предметы науки, а проясня-
ет бытие того, кто мыслит таким образом и одновременно оказывает реальное воздействие на
это бытие». И далее: «Философия... — это созидание сущности мыслящего человека, который
творит себя сам благодаря соприкосновению с „иным", с трансценденцией». — Ясперс К. Фи-
лософская автобиография... С. 59-60, 121. Краткое определение экзистенциальной филосо-
фии находим в Духовной ситуации времени: «Экзистенциальная философия — это философия
бытия человека, которая вновь выходит за пределы человека». — Ясперс К. Духовная ситуа-
ция времени II Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991. С. 380.
637 Ясперс К. Введение в философию. Минск: Пропилеи, 2000. С. 30.
733
Второй способ бытия объемлющего — бытие, которое есть мы. Его
осознание нами осуществляется на трех уровнях: 1) мы — наличное бы-
тие (наше Я есть внутренний и окружающий мир); 2) мы — сознание во-
обще (только то, что входит в формах предметности в это сознание, есть
для нас бытие; 3) мы — дух (в качестве духа человек преисполнен идеями,
посредством которых он улавливает идущие ему навстречу из вещей объ-
ективные идеи). Дух создает свой язык в творениях искусства, науки и
философии.
На всех этих уровнях бытия «в мире» человек постигается как эмпи-
рическое существо, как предмет междисциплинарных научных исследова-
ний. Несмотря на всю мощь научного разума постичь суть человека наука
не может. Уже на высшем уровне бытия «в мире» — человека как духа —
ощущается ограниченность возможностей науки, становится очевидным,
что в человеческой жизни есть нечто, не схватываемое категориями науки,
а именно: смысл и ценность человеческого бытия. Но сам факт ограни-
ченности] возможностей науки в познании человеческого бытия не может
служить основанием для отказа от нее. Научное постижение человеческого
бытия необходимо дополнить философским, точнее экзистенциальным,
ибо наука и философия неотделимы друг от друга, более того, «наука —
обязательное условие философствования»638.
В отличие от научного познания человека, изучающего его как вид,
понятие, предмет, общий признак, философия ценна своей «ненаучно-
стью», своей способностью непосредственного внутреннего постижения
человека как целостности, непосредственно переживаемой личностью.
Это непостижимое, лежащее за пределами бытия «в мире», за пределами
возможностей науки, бытие и есть подлинное существование человека.
Его Ясперс именует экзистенцией, которую, как будет показано ниже,
можно постичь только на пути философской веры.
Выше уже отмечалось, что Ясперс не отказывался от научного позна-
ния человека, а в целом и от Научного разума. Напротив, движение к разуму,
проистекающее из идеи возможной коммуникации, было главным в его
экзистенциальном философствовании. Иными словами, он стремится со-
единить воедино разум (знание) и веру, Канта и Кьеркегора, утвердить
особую познавательную форму — верознание, в рамках которого знание и
вера человека тождественны его бытию.
Суть верознания Ясперс выразил следующей формулой: «Истина, ко-
торой я живу, существует лишь благодаря тому, что я становлюсь тождест-
венным ей... Истина, верность которой я могу доказать, существует без
меня»639. Это верознание и есть собственно то, что немецкий мыслитель
назвал философской верой.
Понятие философской веры является основополагающим методологи-
ческим средством в экзистенциальном философствовании Ясперса. Сразу
же замечу, что это понятие веры ничего общего не имеет с традиционным
11.5. Антисциентистская традиция
638 Ясперс К. Введение в философию. Минск: Пропилеи, 2000. С. 506.
639 Ясперс К. Философская вера... С. 421-422.
Глава 11. Современная западная философия
734 термином «вера», под которым, как правило, понимается вера религиоз-
ная, стало быть, нечто иррациональное. Своей концепцией философской
веры Ясперс намеревался утвердить единство знания (разума) и веры, нау-
ки и философии. Его веру никоим образом не следует воспринимать как
нечто иррациональное, противоречащее рассудку и лишенное законообраз-
ности. «Признаком философской веры, веры мыслящего человека, — под-
черкивает в этой связи немецкий мыслитель, — служит всегда то, что она
существует лишь в союзе со знанием. Она хочет знать то, что доступно
знанию, и понять самое себя»640. Стало быть, разум входит в философскую
веру как необходимый момент и посредством него она себя познает.
Самопознание философской веры осуществляется посредством дви-
жения во времени, в истории вера удостоверяет, «высвечивает» себя толь-
ко на высшем уровне объемлющего — на уровне экзистенции. Если на
уровне наличного бытия действует нечто, подобное инстинкту, на уровне
сознания вообще — уверенность, на уровне духа — убежденность, то
«подлинная вера есть акт экзистенции, осознающий трансценденцию в ее
действительности»641. В этом осознании трансценденции и кроется под-
линное бытие.
Основным орудием акта экзистенции является разум, направленный
на то, чтобы явить истоки бытия и осуществить прорыв к трансценден-
ции. Последний предполагает связь всех модусов объемлющего, которую
опять-таки осуществляет разум. Благодаря разуму, по словам Ясперса,
«возникает универсальное соучастие в жизни... Разум пробуждает дрем-
лющие истоки, освобождает скрытое... Он настойчиво направляет к еди-
ному, которое есть всё.. .»642 В этом предназначении разума обнаруживается
его коммуникативная функция. «Разум, — подчеркивает немецкий фило-
соф, — требует беспредельной коммуникации, он сам — тотальная воля к
коммуникации»643. А поскольку разум есть необходимый момент фило-
софской веры, то ее Ясперс также именует верой в коммуникацию.
Поскольку из всех модусов объемлющего только экзистенция есть
подлинное существование человека, то в плане обсуждаемой здесь тема-
тики нас, безусловно, интересует в первую очередь именно бытие челове-
ка как возможной экзистенции, осознание своей собственной ситуации,
которая удостоверяется в том, что люди всегда находятся в определенной
ситуации644.
Ситуацией подлинного человека является его духовная ситуация, про-
яснение которой с необходимостью приводит к выводу, что современ-
ный человек находится у тех границ, соприкасаясь с которыми он начинать
понимать себя как существо одиночное. Причину этого Ясперс находит
640 Ясперс К. Философская вера... С. 423.
641 Там же. С. 428.
642 Там же. С. 441-442.
643 Там же. С. 442.
644 Эту основополагающую мысль своего экзистенциального философствования Ясперс
выразил формулой: «Основная ситуация, в которой находит себя человек, есть одновременно
и основной признак его существа». — Ясперс К. Философская вера... С. 443.
11.5. АнтисциентистСкая традиция
в духовной ситуации нашего времени, которую он характеризует, вслед за 735
Кьеркегором и Ницше, как ситуацию, ставящую человека перед ничто.
Истоки ситуации пребывания человека перед ничто Ясперс связывает
прежде всего с так называемым разбожествлением мира, вызванным бур-
ным развитием естественных наук и техники в эпоху Нового времени. Од-
но из ощутимых следствий этого процесса — рационализация, механиза-
ция и математизация мира, устранившие Бога-творца и поставившие на
его место познаваемый в естественных науках механизированный образ.
Фактически начиная с последних веков Нового времени человек, по сло-
вам Ясперса, «заключил планету в сеть своей аппаратуры... прорвал замк-
нутый круг природы, покинул ее, чтобы создать в ней то, что природа, как
таковая, никогда бы не создала»645. Разбожествление и технизация мира
поставили человека перед ничто, вызвали у него ощущение никогда ранее
не испытанной пустоты бытия.
В цедбм Ясперс характеризует нашу духовную ситуациюжак массовое
существование, фундированное на массовом обеспечении посредством
рационального производства на основе технических открытий. В рамках
такого существования люди превращаются просто в функции, их изымают
из «субстанциального содержания жизни» и в целом существование те-
ряет свою историческую особенность. Массовый порядок создает универ-
сальный аппарат существования, который разрушает особый мир челове-
ческого бытия и тем самым высвечивает определенные? границы порядка
существования, за которые желательно не выходить.
Однако на деле стабильное состояние невозможно, жизнь человека ни-
когда не укладывается в границы запланированного порядка существования.
Пространство, выходящее за пределы постоянного порядка существова-
ния, Ясперс именует пограничными ситуациями, в рамках которых возни-
кает собственно духовная ситуация человека646.
Прежде чем перейти к характеристике этих ситуаций следует еще от-
метить, что техникой и массовым существованием не исчерпывается опи-
сание ситуации времени, бытие человека. Дело в том, что единой ситуации
для людей одного времени не существует. В конечном итоге в определен-
ной ситуации находится лишь отдельный человек. В тотальном историче-
ском процессе человечества каждый человек занимает данное определенное
место, а объективное целое составляет тот фон, на котором человек ут-
верждается в своей ситуации. Зная свое время, свой мир, человек обретает
те мысли, которые позволяют ему посредством философствования понять.
сущность человеческого бытия. Поэтому главной целью уяснения ситуации
Ясперс считает возможность сознательно постигнуть человеком собствен-
ное становление в особой ситуации. .
Такой особой ситуацией у Ясперса как раз выступают основопола-
гающие ситуации человеческого существования — пограничные ситуации,
645 Ясперс К. Духовная ситуация времени... С. 300.
646 «Духовная ситуация человека, — отмечает Ясперс, — возникает лищь там, где он ощу,-
щает себя в пограничных ситуациях». — Там же. С. 322.
736
1
£
в которых человек пребывает в качестве самого себя в существовании, ко-
гда оно всё время распадается на антиномии, расщепляется. Стало быть,
человек расщеплен в глубине своей сущности: как дух и плоть, как рассу-
док и чувственность, как душа и тело, как деятельность и мышление, сво-
бода и авторитет. Характер этой расщепленности таков, что друг без друга
они потеряли бы сами себя. Например, свобода превратилась бы в хаос, а
авторитет — в деспотию. И как бы человек ни мыслил себя, он всегда
противостоит самому себе и всему остальному миру. Всё он видит в про-
тиворечиях. Без расщепления нет человеческого бытия. Расщепленность
человека обнажается как раз в пограничных ситуациях, которые Ясперс
определяет как «состояние неустойчивости абсолютной возможности» .
Они остаются неизменными по своей сути, из них человек не может вый-
ти и не в состоянии ничего в них изменить. Но иногда, переживая и ос-
мысляя некоторые факты своего бытия, человек испытывает настолько
сильное потрясение, что оно способно вывести его за пределы бытия «в
мире» , в рамках которого человек потерял свое индивидуальное лицо,
стал «одномерным», и ввести его в сферу экзистенции, в сферу, где закан-
чивается всякое познание человека и раскрываются истоки бытия.
Переход к экзистенции — это переход к подлинному или собственно-
му существованию человека, подвигающему его на поиск возможностей
выявления собственной уникальности и неповторимости. Однако этот ре-
реход не следует понимать как отказ от действительности мира. Напротив,
бытие остается скрытым, оно молчит, если человек противопоставляет се-
бя миру. Только открывая себя бытию мира, которое становится ему дос-
тупным через собственное самобытие, бытие человека может быть самим
собой. «Для того чтобы быть самим собой, — отмечает в этой связи Яс-
перс, — человек нуждается в позитивно наполненном мире... Действи-
тельность мира невозможно игнорировать. Ощутить суровость действи-
тельности — единственный путь, который ведет к себе... Быть действи-
тельным в мире... остается условием собственного существования»647 648 649.
Любая попытка самобытия противопоставить себя миру заканчивается
крушением всякого существования, погружением в пустоту, в которой че-
ловек всё-таки остается в плену у мира. Однако от одиночества спасает не
мир, а самобытие, устанавливающее связь одного человека с другим.
Жизнь человека как такового в мире определяется традициями, позво-
ляющими ему заглянуть в темные глубины своего происхождения. Погру-
женный на долгое время в субстанцию своей историчности, он действи-
тельно присутствует в мире, создаваемом им из полученного наследия.
«Человек, — по словам Ясперса, — не может быть человеком, если он
оторван от своей почвы, лишен осознанной истории, продолжительности
647 Ясперс К. Духовная ситуация времени... С. 379.
648 Бытие «в мире» — это жизнь в мире, открываемом наукой... Этот мир не имеет ничего
общего с интимным миром, в котором человек живет. Мир моего «Я» начинается там, где
кончается наука.
649 Ясперс К. Духовная ситуация времени... С. 399-400.
737
своего существования»650. Именно эта погруженность человека во време-
ни, историю, делает его незавершенным. Для того чтобы быть, он должен
изменяться во времени, подчиняясь всё новой судьбе. Каждый из его обра-
зов с самого начала несет в себе, пребывая в созданном им мире, зародыш
разрушения. Потому как только человек желает быть действительным в
мире, он сразу же оказывается, по Ясперсу, в состоянии напряжения меж-
ду собственным бытием и подлинным самобытием, иными словами, дей-
ствительный мир человека вступает в противоречие с универсальным по-
рядком существования. Это противоречие не может быть снято, поскольку
одно воздействует только через другое, устранение одной из сторон ведет
сразу же к уничтожению другой.
Но как тогда можно быть действительным в мире? Ответ Ясперса
прост: быть — значит быть в пограничной ситуации651. К таким ситуациям
он относит: вину, страх перед жизнью, страдание, случайность, борьбу,
смерть. Эти ситуации приводят нас к отчаянию, которое, в свою очередь,
предъявляет человеку настойчивое требование возвыситься посредством
свободы. Как правило, человек в своем обыденном существовании (бытии
«в мире») закрывает глаза на такие ситуации, обращая внимание только на
конкретные ситуации, с которыми он справляется сам с пользой для себя.
На пограничные ситуации же, по словам Ясперса, «мы реагируем или их
сокрытием, или, если мы их действительно постигаем, отчаянием и по-
следующим избавлением от него...»652. Только в их осознании человек
становится самим собой, только через них человек постигает ненадеж-
ность всего мирового бытия и обретает путь к подлинному бытию, только
в них обнаруживается сущность человека. Охарактеризуем вкратце неко-
торые из этих ситуаций.
Пограничная ситуация вины проистекает, по Ясперсу, из того факта,
что человек лишил себя возможности стать экзистенцией: он закрыл для
себя доступ ко всем возможным коммуникациям. Существенным в вине
как пограничной ситуации является то, что ее нельзя избежать. В этом по-
нимании вины не трудно усмотреть сходство с религиозным догматом о
первородном грехе.
Пограничная ситуация страха перед жизнью возникает в силу успеха
рационализации, универсализации, технизации порядка человеческого
существования, которые фактически превращают существование действи-
тельного, живущего в своем мире, человека в простую функцию. Это на-
пряжение между универсальным порядком существования и действитель-
ным миром человека порождает в сознании человека идею о грозящем
крушении, вплоть до страха утратить всё то, ради чего стоит жить. Однако
еще до осознания этого человека охватывает страх, вызванный тем, что он
11.5. Антисциентистская традиция
650 Ясперс К. Духовная ситуация времени... С. 323.
651 «Сущность человека, — подчеркивает Ясперс, — обнаруживается только в погранич-
ных ситуациях». —Ясперс К. Философская автобиография... С. 138.
652 Ясперс К. Введение в философию... С. 22.
Глава 11. Современная западная философия
738 не может жить оторванным от своих истоков, ощущая себя просто функ-
цией. Современного человека постоянно сопровождает такой никогда ранее
неведомый ему страх перед жизнью: он боится утратить свое витальное
бытие, которое находится под постоянной угрозой со стороны социума.
Кроме того, страх перед жизнью порождается всё увеличивающейся не-
уверенностью в жизнеспособности. Если существование не поддержива-
ется более душевными силами, человек устремляется в свою болезнь, ко-
торая как нечто обозримое охватывает его и защищает.
Принимаемые обществом меры с целью заставить людей забыть о стра-
хе и успокоить их (например, врачи внушают больным, что им не грозит
смерть) не дают положительных результатов, ибо универсальный порядок
существования не может изгнать страх, который ощущается каждым суще-
ством. Такой страх, по словам Ясперса, «подавляется лишь страхом экзи-
стенции за свое самобытие, заставляющим человека обращаться к религии
или философии. Страх жизни должен расти, если парализуется экзистен-
ция. Полное господство порядка существования уничтожило бы человека
как экзистенцию... Более того, именно абсолютизированный порядок су-
ществования создает страх перед жизнью»653.
Пограничная ситуация страдания есть результат невыносимости су-
ществования, проистекающей из пограничных ситуаций вины и страха.
В понятие страдание Ясперс включает наряду с социально, культурно обу-
словленным (эксплуатация, угнетение, техника) также и естественное
страдание (грусть, подавленность). Оно проявляется в болезни, душевной,
духовной и материальной нужде, в неудовлетворенных желаниях.
Страдание может принять форму отчаяния по причине того, что человек
не видит смысла существования. Недолговечность существования может
привести к отрицанию жизни. В страдании человек переживает общую
для всех сомнительность существования. Страдание должно способство-
вать более глубокому пониманию жизни и проложить дорогу к экзистен-
ции и трансценденции, т. е. к Богу.
В пограничной ситуации смерти, точнее, в умении умирать Ясперс
видит главное условие настоящей жизни. Смерть есть радикальное отри-
цание существования, полное признание бессмысленности жизни, оконча-
тельный отказ от жизни. Потому люди к ней относятся с исключительным
страхом. Этот страх столь велик, что люди живут так, как будто им нико-
гда не предстоит смерть. Но смерть неизбежна. А если так, то следует
учиться умирать.
Умиранию, как и жизни, учит философствование, ибо только при вдум-
чивом размышлении человек начинает понимать, что его существования
во времени непрочно, жизнь является постоянным испытанием. В этом
испытании всё зависит от того, чтобы отважиться вступить в жизнь, отдать-
ся жизни, не маскируясь и жить с уверенностью в существовании транс-
ценденции. Только тогда, как полагает Ясперс, в этом существовании,
653 Ясперс К. Введение в философию... С. 22.
11.5. Анти сциентистская традиция
стоящем всегда под вопросом, жизнь впервые становится полнокровной, 739
мир — прекрасным, а само существование — наполненным. Потому нау-
чение жизни есть одновременно и умение умирать, это одно и то же. Уми-
ранию учит философия .
Осознание конечности человеческого бытия означает, по Ясперсу, что
человек конечей, как всё живое, что он «отдан во власть безжалостного
немого и слепого природного процесса; он должен умереть»654 655. Однако в
отличие от животной конечности человеческая конечность не является
замкнутой, завершенной. И эта незавершенность неотделима от знания
человека о ней. Из всего живого только человек знает о своей конечности,
что и делает его свободным. И хотя человек находится в отчаянном поло-
жении, но знание о своей незавершенности требует от него возвыситься
посредством свободы. «Сознавая свою свободу, — продолжает далее свою
мысль Ясперс, — человек хочет стать тем, чем он может и должен быть.
Он рцсует идеал своей сущности»656.
Но поскольку человек не может быть завершен, т. е. не может быть
совершенного человека, то и всякий идеал человека невозможен. Из этого
Ясперс делает вывод, что подлинная сущность человека заключается не в
роде, а в исторически единичном человеке. В качестве единичного каж-
дый из нас приходит к концу своей жизни, не узнав, что, собственно,
есть. Не получив окончательного ответа, он остается на своем пути, кото-
рый только обрывается и не завершается в абсолютной цели. И этот еди-
ничный человек не может быть заменен и замещен, а стало быть, невер-
ной оказывается идея равенства всех людей, доступных психологическому
и социальному исследованию. Сущностное равенство всех людей Ясперс
усматривает исключительно на той глубине, на которой каждому человеку
через нравственную жизнь открыт путь к Богу. Такова пограничная си-
туация смерти.
Решающее значенйе для человека имеет то, как он испытывает ситуа-
ции провала, крушения, ибо состояние отчаяния, охватившего человека в
пограничной ситуации, выводит за пределы мира, «человек ищет освобо-
ждения».
Говоря о путях освобождения от отчаяния, Ясперс в первую очередь на-
зывает человеческую коммуникацию, в которую вовлечен каждый, даже оди-
нокий, человек. Все человеческие страдания объясняются недостающей
коммуникацией. Даже овладевший истиной человек в своем абсолютном
одиночестве не может чувствовать себя уверенно, ибо он существует «толь-
ко с другим, один я — ничто»657. Человек обретает самого себя лишь в ком-
муникации с другими, что никогда не достигается только через посредство
одного знания. «Мы становимся самим собой, — замечает Ясперс, — лишь
654 «Философствование, — утверждает, вслед за древними, Ясперс, — это научение смер-
ти». — Там же. С. 128.
655 Ясперс К. Введение в философию... С. 450.
656 Там же. С. 452.
657 Там же. С. 27.
Глава 11. Современная западная философия
740 в той мере, в какой становится самим собой „другой", и обретаем свободу
только в той мере, в какой обретает свободу „другой"»658.
Таким образом, только в коммуникации человек обретает достовер-
ность собственного бытия, становится самим собой. Более того, коммуни-
кация оказывается у Ясперса по сути даже мерилом, критерием проверки
и испытания всех идей: их следует оценивать с точки зрения того, способ-
ствуют они коммуникации или препятствуют ей.
Но всякая ли коммуникация приводит к обретению человеком самого
себя? Дело в том, что человеческая коммуникация как способ выявления
экзистенции должна иметь свои границы, должна быть прерывной, ибо
при чересчур близких отношениях с другими людьми существует реаль-
ная опасность для человека потерять свою индивидуальность: манера по-
ведения, стиль мышления другого становятся нашими собственными. По
мнению Ясперса, человек может обрести себя только в подлинной комму-
никации, в которой мы можем явить другому свой внутренний мир. Однако
этот разворачивающийся в подлинной коммуникации наш внутренний мир
на самом деле существует до всякой коммуникации, иными словами, наше
подлинное «Я» уже есть до коммуникации. И оно может явить себя на бо-
лее глубоком уровне постижения экзистенции. Таким уровнем у Ясперса
выступает трансценденция, к которой человек приходит лишь посредст-
вом самого себя, находясь в состоянии неустойчивости абсолютной воз-
можности, т. е. через пограничные ситуации. Только подойдя к границе, он
может ощутить свою трансцендентность.
Трансценденция (трансцендирование) есть «перешагивание за реаль-
ность», вхождение в сферу бытия, недоступного непосредственно чело-
веку. Оно «сказывает себя» через шифры. С шифрами как языком транс-
ценденции человек сталкивается при рассмотрении метафизических
предметов, которые проявляются в богатстве исторически сложившихся
мифов, религиозной догматике, метафизике, поэзии, в целом во всем, что
вовлекается в метафизический опыт. Собственно в чтении шифрограмм, а
стало быть, и достижении трансценденции заключается смысл экзистен-
ции. Стало быть, экзистенция всегда соотнесена с трансценденцией,
дающей нам свободу. В этом смысле как возможная экзистенция человек
свободен.
Именно в трансценденции достигается полная уверенность в подлин-
ной действительности. Ею у Ясперса выступает Бог, которого он опреде-
ляет как «трансценденцию над всем миром или до всего мира»659. Он дос-
тупен экзистенции непосредственно, ибо действительное бытие Бога аб-
солютно, безусловно, его бытие ощущаемо непосредственно для каждого
человека, но действительно постигнуто оно никогда быть не может.
Только в Боге как безусловном человек осознает себя тем, кто он есть сам.
«Бог, — замечает в этой связи Ясперс, — есть для меня в той мере, в какой
658 Ясперс К. Философская автобиография... С. 139.
659 Там же. С. 434.
11.5. Антисциентистская традиция
я сам подлинно существую»660. В Боге человек обретает свободу. Свобода 741
дана нам трансценденцией: чем подлиннее свобода человека, тем более он
уверен в Боге. Этой уверенности в абсолютной трансцендентности Бога
противостоит уверенность в незавершенности и бездонности мира, а тем
самым и готовность постоянно вслушиваться во все способы бытия мира,
в события и собственные деяния во временном процессе всегда незавер-
шенной жизни. Бытие мира не есть само по себе. По Ясперсу, оно распо-
знается как язык Божий, в нем осуществляется слово Божье. Потому, наше
бытие есть «встреча экзистенции и трансценденции»661. Но поскольку
встреча экзистенции и трансценденциие есть встреча в мире, то она связа-
на с миром в это время, «здесь» и «теперь».
Стало быть, Богоотношение человека постигается только там, где со-
вершается прыжок в подлинное бытие. Лишь вступая в сферу безусловно-
го (трансцендентного), человек ощущает направляющее руководство Бога.
Но как это возможно, если самого Бога в качестве однозначно определен-
ного, живого не существует? Почему вообще возможна встреча Бога с че-
ловеком?
По словам Ясперса, эта встреча возможна потому, что «трансцендент-
ный Бог имеет личностный аспект. Он — личность, к которой обращается
человек. Существует стремление к Богу, стремление услышать Бога. Из
этого возникает страстное желанйе человека искать личного Бога»662 663, о
чем собственно свидетельствует библейская религия как религия молит-
вы. Молитва в своей чистой форме есть восхваление и благодарение Бога.
Она завершается доверием Богу: Да будет воля Твоя.
Библейская религия и Библия рассматриваются Ясперсом в качестве
основы экзистенциального философствования, ибо они дают человеку по-
стоянную ориентацию и служат источником незаменимого содержания.
«Библия, — по его словам, — хранилище тысячелетних пограничных
опытов человечества. Они озарили дух человека, и он уверовал в Бога, а
вместе с тем и в самого себя».
Завершая реконструкцию экзистенциального философствования Яс-
перса, еще раз подчеркну основополагающие его установки. Исходной яв-
ляется мысль, что хотя человек есть ничто в закоулке бесконечного миро-
здания (эта мысль сходна с известным определением Паскаля человека как
«ничтожной былинки в бесконечном космосе, но былинки мыслящей»),
всё же в своем конкретном бытии человек касается всего того, что есть
над бытием мира и до него. И это бытие человека может быть ухвачено
только в основной (духовной) ситуации, в которой находит себя человек, в
частности, в пограничной ситуации.
Другой фундаментальной мыслью Ясперса является утверждение, что
человек не может быть понят как «развившийся» из животных, его нельзя
660 Ясперс К. Философская автобиография... С. 66.
661 Ясперс К, Философская вера... С. 437.
662 Там же. С. 438.
663 Там же. С. 469.
лава 11. Современная западная философия
742 выводить из чего-то другого, ибо он — непосредственная основа всех ве-
щей. Понимание этого означает свободу человека, которая в любой другой
тотальной зависимости его бытия утрачивается и лишь в этой тотальной
зависимости полностью обретает себя. А это значит, что все виды зависи-
мости в мире не затрагивают самого существа человека, стало быть, вся-
кое знание о человеке есть мнимое знание. Ни одно исследование человека
не может постичь его в целом, ибо, по словам Ясперса, «человек всегда
больше того, что он о себе знает»664.
Третья основополагающая установка состоит в том, что постигая себя,
человек находит в себе то, что он не находит нигде в мире, — нечто непо-
знаваемое, нечто ускользающее от научного разума: свободу, которая ведет
через мир и нас самих к трансценденции. В сфере трансценденции чело-
век обретает опыт не посредством знания, а посредством действования, а
потому то, что есть человек, есть не только содержание знания, но и веры.
Человек как свобода и есть сущность философской веры, высветляющей
конечность человека. Стало быть, свобода человеческого бытия составляет
ядро всех его возможностей при руководстве им трансценденцией. Только
в присутствии трансценденции и будучи открыт для бытия в целом человек
действительно знает себя как человека. Он оказывается единственным су-
ществом в мире, Которому в его наличном бытии открывается бытие.
Четвертая основополагающая мысль экзистенциального философст-
вования Ясперса заключена в утверждении, что человеческое бытие безо-
говорочно сопряжено с готовностью к коммуникации, связанной нерас-
торжимо с философской верой: «только верующие могут осуществить
коммуникацию»665. Такая готовность к коммуникации есть не следствие
знания, а решение вступить на путь человеческого бытия, решение, исхо-
дящее из всеобъемлющей воли сущности философской веры и тотальной
воли разума. Именно разум как тотальная воля к коммуникации требует
безграничной коммуникации. Разум и есть собственно безграничная воля
к коммуникации. Эта идея единства веры и разума, веры и знания, в кото-
рой соединились никак несовместимые по духу и стилю философствова-
ния два великих мыслителя — Кьеркегор и Кант, позволила Ясперсу ут-
вердить в философии особую, вполне рациональную познавательную
форму — верознание, что сближает его в какой-то мере с эзотерической —
как восточной, так и русской — традицией философствования.
11.5.5. Философия классического психоанализа
Основные мотивы ницшеанства и экзистенциального способа фило-
софствования продолжают развивать представители психоаналитической
традиции, основателем которой является один из крупнейших мыслителей
XX столетия — австрийский врач, психиатр, психолог и философ Зигмунд
Фрейд (1856-1939). Он, подобно Ницше, низвергает кумиры, осуществляет
664 Ясперс К. Философская вера... С. 448.
665 Там же. С. 508.
11.5. Антисциентистская традиция
переоценку ценностей, которые разделяла пуританская Европа, и ставит 743
диагноз «болезни» XIX века. Подобно «философу-динамиту», он — вели-
кий разрушитель прошлого, которое погрязло в ложных ценностях и под-
верглось порчи, поразившей души его современников. Подобно «филосо-
фу неприятных истин», он попытался заглянуть в тайники человеческой
души, «душную атмосферу человеческой психики», ее психопатологию,
что, безусловно, было воспринято его современниками как богохульство и
ересь, как дерзкий вызов, брошенный идущей к закату пуританской эпохе,
которая пыталась «выжечь извечный инстинкт сладострастия раскален-
ным железом»666. Девятнадцатое столетие в Европе — это время борьбы с
инакомыслием, «когда предпринимались судорожные попытки с помощью
морализаторства искусственно продлить жизнь анемичным идеалам бюр-
герской добропорядочности»667. Ради их сохранения, спасения морализа-
торских христианских добродетелей девятнадцатый век жертвовал истиной,
прежде всего истинной природой человека, с ее пороками и недостатками.
Вскрыть эту «животную» («сладострастную») природу человека — таково
было предназначение Фрейда, таков его научный демонический подвиг,
которым он фактически «нарушил покой мира» и «вызвал смертный ужас
в кругу коллег». Своим глубоким пониманием темных уголков человече-
ской души, которое по своему значению сопоставимо, видимо, с воздейст-
вием работы Ницше «К генеалогии морали», Фрейд стал одним из великих
критиков культуры XIX века.
Свою психоаналитическую теорию и терапию 3. Фрейд изложил в
многочисленных трудах. Назову лишь некоторые из них: «Этюды по ис-
терии» (1895) [первая психоаналитическая работа, написанная совместно
с Й. Брейером], «Толкование сновидений» (1900), «Психопатология обы-
денной жизни» (1904), «Пять лекций по психоанализу» (1909), «Тотем и
табу» (1912), «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), «Я» и
«Оно» (1923), «Будущее одной иллюзии» (1927), «Недовольство культу-
рой» (1929), «Человек Моисей и монотеистическая религия» (1939).
11.5.5.1. Предыстория психоанализа
Реконструкцию фрейдовской версии психоанализа, именуемой обычно
классической, начну с вопроса о предыстории возникновения психоанали-
тических идей. Как известно, теория психоанализа — это учение о бес-
сознательном, истоки которого восходят к древности. В рамках восточной
традиции, в частности древнеиндийской философии, признавалось суще-
ствование «неразумной души», «неразумной жизни», неподвластной чув-
ствам.
В европейской традиции о неосознанном знании говорил Платон, а в
XVII-XVIII столетиях в философии на передний план была выдвинута
666 Цвейг Ст. Зигмунд Фрейд И Фрейд 3. По ту сторону принципа удовольствия. М.: Про-
гресс, 1992. С. 4.
667 Юнг К. Г. Зигмунд Фрейд как культурно-историческое явление И Юнг К. Г. Феномен
духа в искусстве и науке. М.: Ренессанс, 1992. С. 55-56.
Глава 11. Современная западная философия
744 проблема природы психики. В частности, был поставлен вопрос о том,
следует ли рассматривать человеческую психику как наделенную только
сознанием, или часть процессов, происходящих бессознательно, следует
вынести за пределы человеческой психики? Как известно, глава класси-
ческого рационализма Р. Декарт своей максимой «я мыслю — я сущест-
вую» провозгласил тождество сознательного и психического, которое
сыграло решающую роль для всего последующего развития антрополо-
гических наук.
Однако уже последователь рационализма Декарта Б. Спиноза высту-
пил против абсолютизации власти разумного начала в человеке. Так, ни-
дерландский философ полагал, что «люди скорее следуют руководству
слепого желания, чем разума; и потому естественная мощь, или право
людей, должно определяться не разумом, но тем влечением, которое опре-
деляет их к действию и которым они стремятся сохранить себя»668.
Другой новоевропейский философ Д. Юм прельщал своей психологи-
ческой теорией и гносеологией, согласно которой, «разум есть и должен
быть лишь рабом аффектов и не может претендовать на какую-либо дру-
гую должность, кроме служения и послушания им»669. Идею существова-
ния «смутных» ощущений, восприятий, лишенных свойств сознательно-
сти и разумности, отстаивал основатель новоевропейской эмпирической
традиции Дж. Локк. О «неотчетливых восприятиях», «бессознательных
страданиях» говорил Г. В. Лейбниц, согласно которому «мы в самих себе
можем наблюдать такое состояние, в котором мы ни о чем не помним и не
имеем ни одного ясного восприятия... И так как, однако, придя в себя из
бессознательного состояния, мы сознаем наши восприятия, то последние
необходимо должны были существовать и непосредственно перед тем, хо-
тя бы мы и вовсе не сознавали их... Отсюда видно, что если бы в наших
представлениях не было ничего ясного..., то мы постоянно находились бы
в бессознательном состоянии»670.
В том же русле обсуждается проблема бессознательного и великим
кёнигсбергцем. Так, в работе «Антропология с прагматической точки
зрения» И. Кант проводит различие между смутными и ясными пред-
ставлениями на том основании, что «мы ведь можем опосредствованно
сознавать, что имеем представление, хотя непосредственно и не сознаем
его»671. Эта сфера неосознаваемых нами смутных представлений столь
неизмеримо велика по сравнению с открытыми сознанию ясными пред-
ставлениями, что «на большой карте нашей души освещены лишь немногие
668 Спиноза Б. Политический трактат // Спиноза Б. Избранные произведения в 2 т. T. 2.
М.: Госполитиздат, 1957. С. 291.
669 ЮмД. Трактат о человеческой природе... И ЮмД. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль,
1996. С. 457.
670 Лейбниц Г. В. Монадология // Лейбниц Г. В. Сочинения в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1982.
С. 416-417.
671 Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // Кант И. Собрание сочинений
в 8 т. T. 7. М.: Чоро, 1994. С. 151.
11.5. Антисциентистская традиция
места, — может внушить нам восхищение перед нашим собственным су- 745
ществом...»672
«Ученик» Канта И. Г, Фихте, вопреки сложившейся новоевропейской
традиции, рассматривает бессознательное в качестве первоосновы челове-
ческого бытия, исходного материала, из которого возникает сознание.
«Человеческий дух, — по словам Фихте, — ведут первоначально смутные
чувства»673.
В том же направлении осмысливает проблему бессознательного и другой
видный представитель немецкой классической философии — Ф. В. Й. Шел-
линг. Сознательной, свободно определяющей деятельности он противо-
поставляет деятельность бессознательную, «посредством которой... со-
вершенно непроизвольно и, быть может, даже помимо воли действующе-
го возникает нечто такое, что он сам своим волением никогда бы не мог
осуществить»674. Это объективное воление и есть бессознательно творя-
щая природа, которая, проходя через различные ступени, приходит к со-
знательности. Для Шеллинга бессознательное является порождающим
началом, творящим мир, в котором господствует бессознательная зако-
номерность.
В таком понимании бессознательное оказывается вездесущим: оно
пронизывает собой не только жизнедеятельность человека, но и все потус-
торонние сферы мира, принадлежит к сфере «мирового духа», который
«для сознания разделяется на сознательное и бессознательное..., сам же в
недоступном свете своей обители есть вечное тождество и вечная основа
гармонии между тем и другим»675 676. Таким образом, именно в Абсолюте
достигается тождество бессознательного и сознания, «снимаются» все
противоречия между ними.
Проблеме бессознательного, правда, не в той значительной степени
как Фихте и Шеллинг, уделяет и Г. Гегель. Для него бессознательное есть
первоначально стихийное, из которого в процессе саморазвертывания
«бессознательного духа» осуществляется становление сознания и само-
сознания. Такой первоначальной стихией выступает у него ощущение, ко-
торое есть «форма смутной деятельности духа в его бессознательной и
чуждой рассудка индивидуальности, в которой всякая определенность еще
непосредственна»616.
Современник Гегеля немецкий философ Якоб Фридрих Фриз (1773—1843),
который был одним из самых достойных учеников Канта и имя которого
было незаслуженно предано забвению историками философии, предпринял,
672 Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // Кант И. Собрание сочинений
в 8 т. Т 7. М.: Чоро, 1994. С. 151.
673 Фихте И. Г. О понятии наукоучения, или так называемой философии И Фихте И. Г.
Сочинения в 2 т. T. 1. СПб.: Мифрил, 1993. С. 52.
674 Шеллинг Ф. В. Й Система трансцендентального идеализма // Шеллинг Ф. В. Й. Сочи-
нения в 2 т. T. 1. М.: Мысль, 1987. С. 457.
675 Шеллинг Ф. В. Й Система трансцендентального идеализма // Шеллинг Ф. В. Й Сочи-
нения в 2 т. T. 1. М.: Мысль, 1987. С. 465.
676 Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т 3. М.: Мысль, 1977. С. 104.
вслед за своим учителем, так называемую антропологическую критику ра-
зума. Не согласившись с кантовским решением основополагающего вопро-
са «Критики чистого разума» «Как возможны синтетические суждения а
priori?» в отношении метафизики, Фриз переформулирует его следующим
образом: на каком непосредственном знании основываются те априор-
ные синтетические суждения, которые нельзя доказать? Основания метафи-
зических суждений, по мнению Фриза, должны заключаться независимо от
рефлексии в непосредственном знании, которое содержит в себе абсолют-
ные основания для всех суждений, т. е. для всего опосредованного знания.
Таким непосредственным знанием является не-созерцателъное (метафи-
зическое) непосредственное знание, принадлежащее к классу неосознан-
ных знаний. Фриз отождествляет различие между «ясным» и «темным»
познанием с осознанным и неосознанным познанием. Это «темное» непо-
средственное знание и образует сферу бессознательного, из которой его
можно извлечь, ибо оно является «темным» лишь изначально. В действи-
тельности оно может осознаваться посредством рефлексии над ним.
Среди философов XIX в. значительный интерес для нас в связи с обсу-
ждаемой здесь проблемой представляет А. Шопенгауэр, на которого Фрейд
непосредственно ссылается как на своего предшественника. Как уже отме-
чалось выше677, альфу и омегу его философского учения образует бессозна-
тельная воля, которая является сущностью мира и ядром всех явлений. «Воля
как вещь в себе, — подчеркивает франкфуртский отшельник, — составляет
внутреннюю, истинную и нерушимую сущность человека, но в самой себе
она бессознательна»678. Эта бессознательная воля есть абсолютное первона-
чало, исходный принцип творения бытия, которое суть результат ее объек-
тивации. На самой низшей ступени процесса объективации воля предстает
«как слепое влечение, как темный, глухой порыв.. ,»679
Таким образом, познание, по Шопенгауэру, проистекает из самой
бессознательной воли, в услужении которой находится познание как у
животных, так и у большинства людей. Можно, пожалуй, сказать, что бес-
сознательная воля является всеобщим принципом всей духовной и физи-
ческой жизни, она всё детерминирует, включая и наш разум. «Изначальное
и естественное состояние всех вещей — бессознательность, она, следова-
тельно, основа, на которой в отдельных видах существ возникает как ее
высшее цветение сознание; поэтому бессознательность и здесь всегда
преобладает»680.
Таким образом, бессознательное преобладает над сознанием. Само же
сознание приводится в движение бессознательной волей, которая застав-
ляет своего слугу — интеллект — связывать мысль с мыслью, познавать
существующее. Такова логика рассуждений Шопенгауэра о приоритете
бессознательного над сознанием.
677 См. раздел 11.5.1 «Метафизика воли А. Шопенгауэра».
678 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 2. М.: Наука, 1993. С. 268.
679 Там же. Т. 1.С.272.
680 Там же. Т. 2. С. 222.
11.5. Антисциентистская традиция
В том же духе обсуждает проблему бессознательного и последователь 747
философии Шопенгауэра — Фр. Ницше. Вслед за своим учителем он по-
лагает глубочайшую сущность бытия в воле. И хотя философ-пророк
трактовал волю иначе, всё же, подобно Шопенгауэру, у него воля так же
бессознательна. Как и его предшественники, он утверждает ограничен-
ность сознания и мышления, которые являются всего лишь орудиями воли
и ни к чему не пригодными фикциями. В действительности, многое, с чем
имеет дело человек, «протекает собственно всегда бессознательно ...»63Л и
обусловлено всякими влечениями и вожделениями, из которых затем вы-
растают сознание и логика. Поэтому, по словам Ницше, «сознание играет
вторую роль, оно почти индифферентно, излишне осуждено, быть может,
исчезнуть и уступить место полнейшему автоматизму»681 682 683.
Таким образом, мир сознания в целом, по Ницше, практически не играет
никакой роли в человеческой жизнедеятельности, в действительности челове-
ком руководят глубокие инстинкты, аффекты. Сознание же можно рассмат-
ривать только как средство, орудие, с помощью которого мы можем проник-
нуть в сферу того, что находится за пределы нашего сознания, т. е. в сферу
бессознательного. Само же «сознательное остается на поверхности»633,
оно может быть только «языком знаков» ддя бессознательного.
Стало быть, по мнению философа-пророка, сознательный мир челове-
ка — всего лишь небольшой фрагмент его бытия. А потому этот отрывок,
клочок сознательности не только не может быть целью и смыслом фено-
мена жизни, а, напротив, есть, по Ницше, «только одно лишнее средство
для развития жизни»684.
Говоря о предыстории психоаналитических идей, нельзя не упомянуть
фундаментальный труд немецкого философа Эдуарда фон Гартмана
(1842-1906) «Философия бессознательного», представляющий собой один
из самых значительных проектов иррационалистической метафизики конца
XIX столетия, основу которой образует феномен бессознательного. Труд
Гартмана — результат обобщения прежних представлений о бессознатель-
ном и дальнейшего исследования его на основе переосмысления системы
философии тождества Шеллинга, с одной стороны, и философии Шопен-
гауэра — с другой. Гартман разделяет радикализированную Шопенгауэром
точку зрения Канта, согласно которой реальность есть представление. Но из
этого, как он считает, отнюдь не следует вывод о первичности сознания, а
можно заключить лишь о возможности описать историю возникновения
сознания. На самом деле сознание как определенная категория субстанцио-
нальности представляет собой лишь вид производной субстанции, которая
имеет в качестве своего первоисточника изначальную первосубстанцию —
бессознательное. Это бессознательное и есть воля, которая проявляет себя
в формах реальности и рефлектирует себя в качестве разума. Стало быть,
681 Ницше Фр. Воля к власти... С. 222.
682 Там же. С. 241.
683 Там же. С. 318.
684 Там же. С. 337.
Глава 11. Современная западная философия
748 существует некая предразумная, предсущая основа мира, на которой зиж-
дется воля и наши представления о мире, т. е., по сути, изначально бессоз-
нательными у Гартмана оказываются не только воля, но и представление.
Этим он принципиально расходится с Шопенгауэром, у которого бессозна-
тельной было только воля. «В бессознательном, — подчеркивает он, — воля
и представление связаны в неразрывное единство»635.
Психическому аспекту исследования бессознательного большое внима-
ние уделял известный французский философ Анри Бергсона (1859-1941).
Уже своей первой книгой «Опыт о непосредственных данных сознания»
(1889) Бергсон заложил основы психологической традиции в исследовании
бессознательного, дальнейшему развитию которой значительно содейст-
вовали труды таких известных философов и психологов, как Г.Лебон
(1841-1931), В. Вундт (1832-1920), Т. Липпе (1851-1914). Именно к рабо-
там этих авторов, многочисленные ссылки на которые обнаруживаются в
его различных трудах, неоднократно обращался 3. Фрейд в ходе разработ-
ки им психоаналитических идей.
Этот небольшой историко-философский экскурс показывает, что до
3. Фрейда существовала богатая, как в содержательном аспекте, так и в
плане персоналий, философская традиция в постановке и решении про-
блемы бессознательного. Но в какой мере он опирался на ней, использовал
опыт своих предшественников? Ответить на этот вопрос не так-то просто,
ибо Фрейд упорно «умалчивает» об этом, особенно в своих ранних трудах.
Более того, он считает недопустимой саму мысль о философских предше-
ственниках психоанализа, в лучшем случае он готов признать в качестве
своих предтеч некоторых коллег по медицинскому цеху, и то только в не-
которых частных клинических методиках. А в целом же, как писал сам
Фрейд, «психоанализ — мое творение»685 686. Правда, справедливости ради,
следует отметить, что он не отрицает факт того, что философия постоянно
занималась проблемой бессознательного. Однако, по его словам, «ее пред-
ставители (за немногими исключениями) занимали одну из двух крайних
позиций... Они рассматривали бессознательное как что-то мистическое,
неуловимое и скрытое, отношение которого к психическому оставалось в
тумане, либо же просто отождествляли душевное с сознанием»687.
Чем объяснить это упорное «умалчивание», упорное «вытеснение» из
сознания, «забывчивость» Фрейда, которые как раз и должны насторажи-
вать, если подойти к этому вопросу с позиции самого психоанализа? Ответ
очевиден, если применить в данном случае идею вытеснения к само-
му Фрейду. Он, видимо, пытался «вытеснить» йз своего сознания своих
685 Гартман Э. Философия бессознательного. М., 1902. С. 299.
686 Фрейд 3. Очерки по истории психоанализа... С. 15. Это было сказано им в 1914 г. А до
этого, в 1909 г., в лекциях, прочитанных в США, он заявил: «Если создание психоанализа яв-
ляется заслугой, то это не моя заслуга. Я не принимал участия в первых начинаниях». —
Фрейд 3. О психоанализе. Пять лекций // Хрестоматия по истории психологии. М.: Изд-во
Моск, ун-та, 1980. С. 148.
687 Фрейд 3. Интерес к психоанализу // Фрейд 3. Избранное. Ростов-на-Дону: Феникс,
1998. С. 23.
философских предшественников, чтобы выглядеть в глазах коллег и чита-
телей «строгим, чисто научным рационалистом» (как он предпочитал себя
называть), строящим свои теории не на сомнительных умозрительных
спекуляциях, а на эмпирическом материале, почерпнутом из клинической
практики, из реалий жизни. О неприятии им философии, по крайней мере,
в ранние, студенческие, годы свидетельствует висевший в его комнате из-
вестный лозунг: «Работать, не философствуя».
Эта сложная, порой даже противоречивая ситуация, сложившаяся во-
круг вопроса об отношении Фрейда к философии и истокам психоанализа,
привела к тому, что на сегодняшний день сформировались две в равной
степени правомерные и обоснованные позиции по данному вопросу.
Первая — это традиционная точка зрения, отстаиваемая не только са-
мим Фрейдом и большинством представителей психоанализа, но и неко-
торыми философами. Она состоит в том, что психоанализ имеет в своей
основе и своими истоками факты клинического наблюдения688 и анализ
Фрейдом собственных сновидений. Эту позицию упорно отстаивал в свое
время К. Г. Юнг — один из ближайших и самых известных учеников
Фрейда, создавший в дальнейшем собственную версию психоанализа —
аналитическую психологию. Так, в очерке «Зигмунд Фрейд», опублико-
ванном впервые как некролог, он писал: «Фрейд был „врачом по нервным
болезням" (в самом строгом смысле этого слова) и так и оставался им, за
что бы он ни брался. Он не был ни психиатром, ни психологом и ни фило-
софом. Что касается философии, то он не знал даже элементарнейших ве-
щей, необходимых для того, чтобы заниматься ею... Знать об этом важно,
чтобы понимать своеобразие взглядов Фрейда, для которых, как представ-
ляется, характерно полное отсутствие каких-либо философских предпо-
сылок. В том, как он строит свои теории, безошибочно угадывается врач,
консультирующий в своем кабинете»689. И далее: «Психология Фрейда раз-
вивается в узких границах материалистической предпосылки науки уходя-
щего XIX в.; она никогда не отдавала себе отчет в своей исходной философ-
ской позиции, что, конечно, объясняется недостаточной философичностью
самого мэтра»690. И далее: «Фрейд всего менее теоретик. Он — эмпирик, с
чем согласится каждый, кто до некоторой степени готов углубиться в труды
Фрейда»691. Такого же мнения придерживался и философ Ж.-П. Сартр в
своем известном киносценарии «Фрейд»692.
749
11.5. Антисциентистская традиция
688 Так, биограф Фрейда Джонс назвал пациентку Берту Паппенхейм «истинной первоот-
крывательницей катартического метода». Другой биограф, Люси Фримен, пишет: «Берта Пап-
пенхейм могла бы претендовать на часть тех грандиозных открытий, которые были совершены
Фрейдом». — Цит. по: ЛоренценА. Археология психоанализа. М.: Прогресс-Академия, 1996.
С.144-145.
689 Юнг К. Г. Зигмунд Фрейд // Юнг К. Г. Феномен духа в искусстве и науке. М.: Ренессанс,
1992. С. 66-67.
690 Там же. С. 76.
691 Юнг К. Г. Критика психоанализа. СПб.: Гуманитарное агенство «Академический про-
ект», 2000. С. 76.
692 Подробнее об этом см.: Сартр Ж-П. Фрейд. Киносценарий. М.: Новости, 1992.
лава 11. Современная западная философия
750 Второй позиции, согласно которой психоанализ имеет философские
истоки, придерживаются большинство философов, представляющих со-
временную точку зрения на данный вопрос. Она опирается не только на
ссылках Фрейда на того или иного философа, но и на факты его биогра-
фии. Так, в студенческие годы Фрейд усиленно штудирует философские
работы, посещает философские курсы. Но главным аргументом в под-
держку этой позиции может служить вышедшее в свет в 1985 г. полное
собрание писем Фрейда к своему другу берлинскому врачу В. Флиссу, в
котором содержатся непосредственные указания Фрейда на философский
характер его размышлений над психическими явлениями.
Что касается непосредственной предыстории возникновения психо-
аналитических идей, то сведения о ней можно почерпнуть из работ Фрей-
да «Очерк истории психоанализа» и «Автобиография». По словам самого
Фрейда, предварительной Стадией психоанализа можно считать катарти-
ческий метод, примененный венским врачом Йозефом Брейером (1842-
1925) для лечения истерии. Суть этого нетрадиционного для психотерапии
того времени метода сводилась к положению, что симптомы у истерических
больных зависят от потрясающих, но забытых сцен жизни. Основанное на
этом положении лечение направлено на то, чтобы заставить больных вспо-
минать эти переживания в гипнозе и производить их.
Но сразу же после первого неудачного опыта применения данного ме-
тода над одной истерической девушкой (1880-1882 гг.)693 Брейер отказался
от него и вернулся вновь к нему уже после возвращения Фрейда из Пари-
жа, где он проходил научную стажировку в Сальпетриерской клинике
нервных болезней у «великого Шарко» — главы французской школы нев-
ропатологии. Именно во время пребывания в Париже (1885-1886 гг.) под
влиянием своего учителя Жан-Мартена Шарко (1825-1893) Фрейд остав-
ляет клинические исследования в области анатомии мозга и вступает на
путь, приведший его в область психопатологии. Под влиянием Шарко,
предметом научных интересов которого была проблема истерии, Фрейд
приходит к убеждению, что истерия как болезнь, к которой научная меди-
цина прежде относилась несерьезно, заслуживает научного изучения и
должна получить психологическое объяснение, ибо ее симптомы возни-
кают в результате психической, а не физической травмы.
Вначале Фрейд вместе с Брейером успешно использовал катартиче-
ский метод для лечения истерии. Но вскоре между ними возникло разно-
гласие в вопросе этиологии невроза. Для его решения Брейер предпочитал
физиологическую, теорию, согласно которой раздвоение психики у исте-
рических больных может быть объяснено разобщением между различны-
ми душевными состояниями. Фрейд же придерживался мнения, что обра-
зование истерических симптомов вызывается исключительно психической
защитой, «вытеснением». Правда, какое-то время он пытался допустить
одновременное существование обоих механизмов, но в дальнейшем в ходе
693 Речь идет о знаменитой истории Анны О. (Ее подлинное имя — Берта Паппенгейм).
11.5. Антисциентистская традиция
врачебного опыта он раз и навсегда отверг теорию «гипноидных состоя- 751
ний» Брейера.
Но главной причиной наступившего вскоре разрыва между ними по-
служила нерешительность Брейера в признании сексуальной этиологии
неврозов, на которую решительно настаивал Фрейд. Именно гипотеза сек-
суальной этиологии неврозов повергла в шок венское научное сообщество
и вызвала неприязненное отношение к Фрейду со стороны его коллег.
Дальнейшая врачебная практика Фрейда в Вене в качестве приват-
доцента по нервным болезням способствовала сначала внесению некото-
рых изменений в катартический метод, его преобразованию, а в после-
дующем окончательному отказу от него. Именно с момента отказа от гип-
ноза и начинается история настоящего психоанализа. «Мне следовало
бы, — подчеркивает в этой связи Фрейд, — как и прежде, указать на зна-
чение „Катартического метода44 Breuer’а как предварительной стадии
психоанализа, а началом самого психоанализа считать тот момент, когда я,
отбросив гипнотическую технику, ввел метод свободных ассоциаций»694.
Данное высказывание очень важно для адекватного понимания психоана-
лиза, который задумывался его создателем всего-навсего как определенная
психологическая техника. На эту суть своего детища Фрейд указывает и в
работе «Интерес к психоанализу» (1913), которая начинается со следую-
щего определения: «Психоанализ является медицинским методом, направ-
ленным на лечение определенных форм нервности (неврозы) посредством
психологической техники»695.
Возникшие сразу же после «обнародования» гипотезы сексуальной
этиологии неврозов вокруг Фрейда недоверие, пустота и непонимание
сменились спустя какое-то время заинтересованностью к психоанализу со
стороны его коллег, а в дальнейшем и общим признанием. Начиная с
1907 г. труды Фрейда стали объектом пристального внимания, в психиат-
рических клиниках стала успешно применяться психоаналитическая ме-
тодика для лечения нервных заболеваний. Круг последователей учения
Фрейда быстро расширялся. Уже весной 1908 г. в Зальцбурге состоялся
I Психоаналитический съезд, в 1910 г. в Нюрнберге — II конгресс, завер-
шившийся созданием нескольких психоаналитических школ: Берлинская
(во главе с Абрахамом), Цюрихская (во главе с Юнгом) и Венская (во главе
с Адлером). Но уже на IV конгрессе в Мюнхене в 1913 г. среди психоана-
литиков выявились разногласия, которые в конечном итоге привели к рас-
колу в их лагере. Многие видные ученики Фрейда, в частности Юнг и
Адлер, отошли от учения своего учителя и создали со временем свои вер-
сии психоанализа.
Если пытаться разобраться в причинах раскола в среде психоанали-
тиков, то его корни следует искать, видимо, не только в теоретической,
но и личностной сфере, прежде всего, в личности самого 3. Фрейда и его
694 Фрейд 3. Очерки по истории психоанализа // 3. Фрейд. «Я» и «Оно». Труды разных лет.
Кн. 1. Тбилиси: Мерани, 1991. С. 16.
695 Фрейд3. Интерес к психоанализу... С. 5.
752 ближайших учеников — Юнга и Адлера. Вопрос об их взаимоотношениях
представляет особую тему и требует отдельного обсуждения, выходящего
« за рамки настоящей книги696.
Теперь, после сжатой реконструкции предыстории психоаналитиче-
о ских идей, перейдем к рассмотрению фрейдовской версии психоанализа.
I Для начала реконструируем ее основные теоретические положения.
S
х 11.5.5.2. Теория и практика классического психоанализа
§ Как уже отмечалось выше, учение о бессознательном является тем фун-
g даментом, на котором основывается вся теория психоанализа. Идя от неаде-
= кватной оценки общей ситуации в психологической науке, Фрейд утверждает,
s что до психоанализа ученые придерживались интеллектуального предрас-
g- судка, побуждавшего к привычной всем идентификации сознания и психи-
(3 ки, т. е. фактически понятия «психическое» и «сознательное» использова-
лись как синонимы. Фрейд же исходит из того, что «психические процессы
g сами по себе бессознательны, сознательны лишь отдельные акты и стороны
SI душевной жизни»697. Именно разделение психики на сознательное и бес-
сознательное составляет основную предпосылку психоанализа. «Психо-
анализ, — подчеркивает Фрейд, — не может считать сознательное сутью
психики, а должен смотреть на сознание как на качество психики, которое
может присоединиться к другим качествам или может отсутствовать»698.
Если под сознательным Фрейд понимал представление, имеющееся в на-
шем сознании и нами воспринимаемое, то бессознательной представление
«есть такое представление, которого мы не замечаем, но присутствие кото-
рого мы должны тем не менее признать на основании посторонних признаков
и доказательств»699. Такими представлениями полна жизнь истерических
больных, ими вызываются все симптомы. Бессознательными идеями собст-
венно определяется характерная черта истерического мышления, ибо над
ним властвуют бессознательные представления.
Существо бессознательного лучше всего раскрывается, если прибег-
нуть к широко известной фрейдовской структуре психической личности.
Согласно этой модели структура психического аппарата личности включает
в себя три неравные по значимости и объему сферы: «Оно» (Ид), «Я» (Эго),
«Сверх-Я» (Супер-Эго). Безличное местоимение «Оно» используется Фрей-
дом для выражения основного характера той области души (но йе психи-
ки), которую он именует бессознательным. Под ним понимается психиче-
ский процесс, существование которого допускается на том основании, что
он активизировался сейчас, хотя сейчас о нем ничего неизвестно. Как видим,
696 Заинтересованного читателя отсылаю к следующим специальным работам: Виттелъс Ф.
Фрейд: его личность, учение и школа. — Ленинград: Эго, 1991; Фромм Э, Миссия Зигмунда
Фрейда. Анализ его личности и влияния. М.: Весь мир, 1996; Гловер Э. Фрейд или Юнг.
СПб.: Академический проект, 1999; и др.
697 Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М.: Наука, 1989. С. И.
698 Фрейд 3. «Я» и «Оно» И Фрейд 3. «Я» и «Оно»... С. 352.
699 Фрейд 3. Некоторые замечания относительно понятия бессознательного в психоанализе //
Зигмунд Фрейд, психоанализ и русская мысль. М.: Республика, 1994. С. 29.
11.5. Антисциентистская традиция
это определение бессознательного дано в динамическом отношении и оно 753
не совпадает со структурным описанием психики.
Данное понимание бессознательного предполагает, что большинство
сознательных процессов сознательны только в короткое время. Очень ско-
ро они становятся латентными, но легко могут стать сознательными.
Учитывая эти динамические отношения, Фрейд выделяет в сфере бессоз-
нательного два его вида: предсознательное — то бессознательное, которое
является только латентным и легко становится сознательным (т. е. латент-
ное, но способное к осознанию), и бессознательное, превращение которо-
го в сознательное происходит с трудом, а может и никогда не произойти
(т. е. вытесненное и неспособное для осознания). Стало быть, бессозна-
тельное шире вытесненного: все вытесненное — бессознательное, но не
всё бессознательное вытеснено. Итак, в динамическом, а не в описатель-
ном смысле получаются три термина: сознательное, предсознательное и
бессознательное.
Содержательно описать бессознательное («Оно») очень трудно, по-
скольку, по словам Фрейда, «это темная, недоступная часть нашей лично-
сти», которую можно назвать «хаосом, котлом, полным бурлящих возбуж-
дений»700 701. Определенное понятие о бессознательном можно почерпнуть из
изучения работы сновидений, образования невротических симптомов, уче-
ния о вытеснении. Вытесненное является примером бессознательного. Бла-
годаря влечениям «Оно» наполняется энергией, но не имеет организации,
не обнаруживает общей воли, а только стремление удовлетворить инстинк-
тивные потребности. Для «Оно» не существует логических законов мыш-
ления, нет ничего, что соответствовало бы представлению о времени, в нем
нет никакого изменения психического процесса с течением времени. «Оно»
не знакомы никакие оценки, никакое добро и зло, никакая мораль.
В отличие от «Оно», «Я» и «Сверх-Я», которые отчасти также являются
бессознательными, не имеют таких же примитивных черт. К характеристи-
ке собственно «Я» Фрейд подходит, предварительно обособив его, насколь-
ко это возможно, от «Оно» и «Сверх-Я». «Я» — это система восприятия-
сознания, обращенная к внешнему миру. Во время ее функционирования в
ней возникает феномен сознания. В сущности своей «Я» является той ча-
стью «Оно», которая модифицировалась благодаря влиянию внешнего ми-
ра. Отношение к внешнему миру для «Я» стало решающим, ибо оно взяло
на себя задачу представлять его перед «Оно» для блага «Оно», которое в
слепом стремлении к удовлетворению влечений не смогло бы избежать
уничтожения, если бы не считалось с «Я». Пользуясь популярными выра-
жениями, Фрейд определяет существо «Я» и «Оно» так: «Я в душевной
жизни представляет здравый смысл и благоразумие, а „Оно“ — неукроти-
701
мые страсти» .
«Сверх-Я» — это особая инстанция внутри «Я», функцией которой яв-
ляется совесть. И хотя «Сверх-Я» — инстанция в «Я», всё же Фрейд считает
700 Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции... С. ?45.
701 Там же. С. 347.
Глава 11. Современная западная философия
754 ее самостоятельной инстанцией, ибо «Сверх-Я» как совесть противопос-
тавляется и отделяется от «Я», имеет собственные намерения и черпает
свою энергию скорее из не «Я», а «Оно». «Сверх-Я» представляет собой
требование морали.
Образование «Сверх-Я», т. е. возникновение совести, Фрейд выводит
из противопоставления его детской сексуальной жизни. Поскольку, по
мнению мэтра психоанализа, маленький ребенок аморален, у него нет
внутренних тормозов против стремления к удовольствию, то эту роль
позднее берет на себя сначала внешняя сила в виде родительского автори-
тета. Родительское влияние на ребенка основано на проявлениях знаков
любви и угрозах наказаниями, которые сами по себе должны вызывать
страх. Этот реальный страх является предшественником более позднего
страха совести. Только впоследствии образуется вторичная ситуация, ко-
гда внешнее сдерживание уходит вовнутрь. Тогда на место родительской
инстанции появляется «Сверх-Я», которое точно так же наблюдает за «Я»,
руководит им и угрожает ему, как раньше это делали родители в отноше-
нии ребенка.
Трансформация родительского отношения в «Сверх-Я» осуществляется
на основе идентификации, т. е. уподобления «Я» чужому «Я». Так, мальчик
идентифицирует себя с отцом, он хочет быть, как отец. Введение в действие
«Сверх-Я» Фрейд описывает как удачный случай идентификации с роди-
тельской инстанцией. Это новообразование «Сверх-Я» теснейшим образом
связано с судьбой Эдипова комплекса. С устранением последнего ребенок
отказывается от интенсивной привязанности к родителям. Для компенсации
этой утраты значительно усиливаются давно имевшиеся идентификации с
родителями, которые заменяются «Сверх-Я». В процессе развития на
«Сверх-Я» влияют также те лица, которые заместили родителей, т. е. воспи-
татели, учителя, авторитеты.
Кроме того, что «Сверх-Я» персонифицирует совесть, оно является
также носителем «Я-Идеала», с которым «Я» соизмеряет себя, к которому
оно стремится. Этот «Я-Идеал» есть отражение старого представления о
родителях, выражение восхищения их совершенством, которое им ребенок
тогда приписывал.
Из рассуждений о возникновении «Сверх-Я» Фрейд заключает, что
оно обусловлено длительной зависимостью ребенка от своих родителей и
Эдиповым комплексом, которые внутренне связаны между собой. «Сверх-
Я» оказывается в конечном итоге представителем всех моральных ограни-
чений, поборником стремления к совершенствованию.
Предлагая новую модель психики, Фрейд не довольствовался лишь
описанием ее структуры. Очень важным в этом плане оказался его дина-
мический подход к ней, который позволил ему вскрыть сложный механизм
взаимодействия между основными составляющими психики. Широко из-
вестна аналогия, которую Фрейд использовал для выражения этого взаи-
модействия: «В своем отношении к „Оно“ оно („Я“. — И. Ш.) похоже на
всадника, который должен обуздать превосходящего его по силе коня;
разница в том, что всадник пытается сделать это собственными силами,
1L5. Антисциентистская традиция
а „Я“ — заимствованными. Если всадник не хочет расстаться с конем, то 755
ему не остается ничего другого, как вести коня туда, куда конь хочет; так
и „Я“ превращает волю „Оно“ в действие, как будто бы это была его соб-
ственная воля»702.
Уже из этой аналогии видно, что определяющим в человеческой пси-
хике является бессознательное. Как уже отмечалось выше, в динамическом
отношении «Я» и «Сверх-Я» отчасти также являются бессознательными.
Самым зависимым среди составляющих психики оказывается «Я», кото-
рое служит трем строгим властелинам, стараясь привести их притязания и
требования в согласие между собой. Этими тремя тиранами являются:
внешний мир, «Сверх-Я» и «Оно».
В этих соотноешниях «Сверх-Я» оказывается независимым от созна-
тельного «Я» и тесно связано с бессознательным «Оно». Самым несчаст-
ным существом в этих соотношениях является «Я», которое страдает от
угроз, исходящих из внешнего мира, либидо «Оно» и суровости «Сверх-Я».
В качестве пограничного существа «Я» хочет быть посредником между
миром и «Оно», хочет сделать «Оно» уступчивым в отношении мира. «Я»
предлагает «Оно» в качестве объекта либидо — самое себя, а его либидо хо-
чет направить на себя. Оно не только помощник «Оно», но и его покорный
слуга, добивающийся любви своего господина. Где только возможно, «Я»
старается остаться в добром согласии с «Оно» и покрывает его бессозна-
тельное поведение своими предсознательными рационализациями. Вследст-
вие своего серединного положения между «Оно» и реальностью, «Я» слиш-
ком часто поддается искушению стать угодливым и лживым.
Самой интересной является зависимость «Я» от «Сверх-Я». За каж-
дым шагом «Я» наблюдает строгое «Сверх-Я», которое предписывает ему
определенные нормы поведения и наказывает его в случае непослушания
напряженным чувством неполноценности и чувством вины. Так «Я», дви-
жимое «Оно», стесненное «Сверх-Я», отталкиваемое реальностью, прила-
гает все усилия для установления гармонии между силами и влияниями, ко-
торые действуют в нем и на него. Если «Я» чувствует свою слабость, в нем
возникает страх, реальный страх перед внешним миром, страх совести пе-
ред «Сверх-Я», невротический страх перед силой страстей в «Оно». Тера-
певтический усилия психоанализа как раз и направлены, по словам Фрейда,
на то, чтобы «укрепить „Я“, сделать его более независимым от „Сверх-Я“,
расширить поле восприятия и перестроить его организацию так, чтобы оно
могло освоить новые части „Оно“. Там, где было „Оно“, должно стать
,,Я“»703. Такова, по Фрейду, структура психической личности.
Признание существования бессознательных психических процессов
имело для науки и в целом для ориентации в мире далеко идущие по-
следствия. Одним из них было второе смелое утверждение Фрейда, на-
талкивающееся на морально-эстетический предрассудок: первостепен-
ную роль в возникновении нервных и психических заболеваний играют
702 Фрейд 3. «Я» и «Оно»... С. 363.
703 Фрейд3. Введение в психоанализ. Лекции... С. 349.
Глава 11. Современная западная философия
756 детские сексуальные, иначе либидозные влечения. В свою очередь, в основе
детского либидо лежит Эдипов комплекс™4 у мальчиков (сексуальное вле-
чение сына к матери) и комплекс Электры™5 у девочек (либидозное вле-
чение дочери к отцу и ревнивая установка по отношению к матери).
Возникновению Эдипова комплекса способствуют, по Фрейду, два
момента: треугольная структура Эдипова комплекса и бисексуальность
конституции индивида. Уже в самые ранние годы мальчик развивает в от-
ношении матери загрузку объектом, которая исходной точкой имеет мате-
ринскую грудь (первичная примитивная оральная фаза проявления детско-
го либидо). Отцом же мальчик овладевает путем идентификации. Оба эти
отношения некоторое время идут параллельно, но затем вследствие уси-
ления сексуальных влечений в отношении матери и осознания, что отец
является главным препятствием для них, возникает Эдипов комплекс.
Идентификация с отцом принимает враждебную окраску, обращается в
желание его устранить, чтобы занять его место к матери. С этого момента
отношение к отцу амбивалентно.
Амбивалентная установка к отцу и нежное объектное стремление к
матери составляют содержание простого позитивного Эдипова комплек-
са, который скорее соответствует упрощению или схематизации. В своей же
клинической практике — в лечении истерии — психоаналитики чаще стал-
киваются с полным Эдиповым комплексом, являющимся двояким: пози-
тивным и негативным, в зависимости от бисексуальности ребенка. То есть
у мальчика не только амбивалентная установка к отцу и нежный выбор
объекта-матери, но одновременно он ведет себя и как девочка — проявля-
ет нежную женственную установку к отцу и соответствующую ей, ревни-
во-враждебную к матери.
Другим, наряду с учением о детской сексуальности, фундаментальным
положением психоанализа, полученным из психоаналитических исследо-
ваний и наблюдений, является учение о вытеснении и сопротивлении, под
которым понимается механизм перенесения некоего момента, содержаще-
гося в сознании, в сферу бессознательного. К этому учению Фрейд при-
шел в результате отказа от гипноза и применения технического нововве-
дения — метода свободных ассоциаций.
В ходе клинической практики лечения неврозов, ставившего целью за-
ставить больного вспомнить и вновь пережить подавленное влечение,
Фрейд пришел к выводу, что только на первый взгляд кажется, что боль-
ной окончательно утрачивает память об испытанном. На самом же деле
оказалось возможным в бодрствующем состоянии пробудить с помощью
свободных ассоциаций воспоминание об испытанном. Стало быть, забытые
воспоминания не исчезли. Больной владел еще этими воспоминаниями, и * *
704 См. широко известный древнегреческий миф о царе Эдипе в: Софокл. Царь Эдип (пер.
С. В. Шервинского) // Софокл. Трагедии. М.: Художественная литература, 1954.
705 Древнегреческий миф об Электре, согласно которому она совершила кровомщение над
своей матерью Клитемнестрой за мужеубийство, лишившее ее любимого отца Агамемнона.
См.: Софокл. Электра // Древнегреческая трагедия. Эсхил. Софокл. Еврипид: Сборник. М.: Ху-
дожественная литература, 2000.
757
они готовы были вступить в ассоциативную связь с тем, что он знает, но
какая-то сила препятствовала тому, чтобы они сделались сознательными, и
заставляла их оставаться бессознательными. О существовании такой силы
свидетельствовало напряжение, которое ощущалось, когда психоаналитик
пытался привести бессознательные воспоминания в сознание. Чувствова-
лось сопротивление больного.
На этой идее сопротивления Фрейд построил свое понимание психи-
ческих процессов при истерии. Для выздоровления оказалось необходи-
мым уничтожить это сопротивление. По механизму выздоровления Фрейд
составил себе представление и о процессе заболевания. Те самые силы,
которые теперь препятствуют забытому войти в сознание, в свое время
были причиной забвения и вытеснили из памяти соответствующие пато-
генные переживания. Этот процесс он назвал вытеснением и считал его
доказанным неоспоримым существованием сопротивления. Но каковы эти
силы и условия вытеснения?
Исследование Фрейдом патогенных переживаний показало, что у боль-
ного возникало какое-либо желание, которое было несовместимо с этиче-
скими и эстетическими взглядами личности. Был непродолжительный
конфликт, в результате которого представление, которое возникло в созна-
нии, как носитель этого несовместимого желания подпало вытеснению и
вместе с относящимися к нему воспоминаниями устранялось из сознания
и забывалось.
Однако, как показали исследования истеричных больных, им не до
конца удалось вытеснить идею, с которой связано несовместимое желание.
Они устранили ее из сознания и из памяти, но в бессознательном вытес-
ненное желание продолжает существовать и ждет только первой возмож-
ности сделаться активным, чтобы послать от себя в сознание искаженного,
ставшего неузнаваемым заместителя. Фрейд выделяет несколько, как он
их именует «ошибочных действий», окольных путей для обхода вытесне-
ния, окольных путей, которыми пользуется в бессознательном вытеснен-
ное желание: сновйдения, оговорки, описки, очитки, ослышки, остроты,
забывание.
Здесь я ограничусь детальным рассмотрением лишь сновидений, ибо,
как заметил Юнг, «сновидение — это via regia706 к бессознательному»707.
Для Фрейда их изучение — «не только лучший способ подготовки к иссле-
дованию неврозов, само сновидение тоже невротический симптом, кото-
рый к тому же... проявляется у всех здоровых»708. Основатель психоанали-
за разработал, исходя из самоанализа, который он провел с помощью ряда
собственных сновидений, и сновидений своих пациентов, фундаменталь-
ную теорию сновидений. Она тесно связана с его учением о вытеснении и в
истории психоанализа занимает особое место, знаменуя собой поворотный
11.5. Антисциентистская традиция
706 Via regia — царская дорога (лат.).
707 Юнг К. Г. Зигмунд Фрейд И Юнг К. Г. Феномен духа в искусстве и науке... С. 72.
708 Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции... С. 50.
Глава 11. Современная западная философия
758 пункт. Благодаря ей психоанализ сделал шаг от психотерапевтического
метода к глубинной психологии.
Изложению своей теории сновидений Фрейд предпосылает истори-
ческий обзор работ других авторов (начиная с труда Аристотеля «О сно-
видении и толковании сновидений»), а также рисует картину современ-'
ного состояния проблемы сновидений в науке. Причины пренебрежения
в научных кругах сновидениями Фрейд объясняет тем, что оно является
реакцией на слишком высокую оценку сновидений в древние време-
на, когда в них видели знаки будущего, искали в них предзнаменования.
А потому, разрабатывая свою теорию сновидений, основатель психоана-
лиза, по сути, встает на путь предрассудков древних и идет по стопам
античных толкователей сновидений, в частности, Аристотеля, который
как-то заметил, что видеть сновидения во время сна является душевной
жизнью, которая имеет известные аналогии с таковой в состоянии бодр-
ствования и в то же время обнаруживает резкие отличия от нее. Стало
быть, сновидение является промежуточным состоянием между сном и
бодрствованием.
В психологическом плане сон — это состояние, в котором «засыпает»
сознание, т. е. человек теряет интерес к миру. И, казалось бы, во сне не
должно быть никакой душевной деятельности. И всё же она происходит,
ибо на нее действуют раздражители, и она на них реагирует. Стало быть,
от остатков душевной деятельности нельзя полностью освободиться. Эти
остатки и есть, по Фрейду, сновидения.
Опираясь на опыте древних, Фрейд исходит в своей теории сновиде-
ний из двух предположений: во-первых, что «сновидение является не со-
матическим, а психическим феноменом»709; во-вторых, что в душе челове-
ка существует что-то, о чем он знает, не зная, что он о нем знает. Техника
психоанализа как раз и заключается в том, чтобы дать видевшему сон воз-
можность обнаружить это знание и сообщить его психоаналитику, вскрыть
смысл своего сновидения. Эту практическую работу психоаналитика
Фрейд именует толкованием сновидений, задача которого — превратить
явное сновидение в скрытое, относящееся к бессознательным душевным
актам. Тем самым толкование сновидений дает широкий доступ к знанию
бессознательной душевной жизни. Наряду с этой практической частью в
работе психоаналитика имеется и теоретическая часть, которая должна
объяснить предполагаемый процесс работы сновидения, направленный на
перевод скрытого сновидения в явное. Именно в процессе работы снови-
дения Фрейд усматривал суть сновидения. Рассмотрим вкратце эти две
составляющие его террии сновидения.
Необходимость толкования сновидения Фрейд объясняет прежде все-
го тем, что понимание элементов сновидения не совпадает с его собствен-
ным содержанием, а является заместителем чего-то другого, недоступного
сознанию видевшего сон, точнее, заместителем чего-то, о чем видев-
ший сон знает, но это знание ему недоступно. Техника психоанализа
709 Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции... С. 61.
759
состоит в том, чтобы с помощью свободных ассоциаций вызвать к элемен-
там сновидения другие замещающие, или сознательные, представления, из
которых можно узнать скрытое.
Таким образом, заключает Фрейд, «сновидение в целом является ис-
каженным заместителем чего-то другого, бессознательного, и задача тол-
кования сновидения — найти бессознательное..., сделать бессознательное
710 ~ >
сознательным» , приити от явного сновидения к его скрытым мыслям.
Тесная, связь теории сновидений с теорией вытеснения становится оче-
видной в процессе толкования сновидений. Работа по толкованию сновиде-
ний* 711 происходит вопреки сопротивлению, ибо мысли, которые пытается
подавить, вытеснить испытуемый, оказываются самыми важными, ре-
шающими для раскрытия бессознательного. В ходе толкования сновидений
психоаналитик постоянно наталкивается на сопротивление, когда он пыта-
ется от заместителя, являющегося элементом сновидения, проникнуть в его
бессознательное. Можно предположить, что за заместителем скрывается
что-то значительное. Если сопротивление незначительно, то и заместитель
не столь отличен от бессознательного. И, напротив, большое сопротивле-
ние приводит к большим искажениям бессознательного, что существенно
усложняет обратный путь от заместителя к бессознательному.
В содержании сновидений Фрейд выделяет явное содержание снови-
дения и скрытые мысли сновидения, к которым психоаналитик приходит,
следуя за возникающими мыслями. На этом основании он различает явные
(в них искажение отсутствует или оно очень незначительно) и скрытые
(искаженные) сновидения, отношения между которыми могут быть раз-
личными. Но как раз самое главное, то, что является центром бессозна-
тельных мыслей, в явном сновидении отсутствует.
К первым он относит детские сновидения, анализ которых позволил
ему на первых порах сделать следующие предварительные выводы о сущ-
ности сновидений в целом.
Во-первых, сновидение является реакцией душевной жизни во сне на
переживания, впечатления, испытанные в бодрствующем состоянии, и ос-
тавшиеся неисполненными желания.
Во-вторых, поскольку детские сновидения в какой-то мерс лишены
искажения и, стало быть, явное и скрытое сновидение в этом смысле сов-
падают, то искажение сновидения не есть проявление его сущности.
В-третьих, сновидение есть прямое, неприкрытое исполнение нереали-
зованного в бодрствующем состоянии желания^ подтверждением чему
могут служить так называемые «сны наяву», которые являются деятельно-
стью, связанной с удовлетворением. Этот смысл сновидения обнаружива-
ется во многих известных поговорках, например: «свинье снится желудь,
гусю — кукуруза», и выражениях типа: «прекрасно, как во сне», «я бы не
мог себе это представить даже в самом дурном сне».
11.5. Антисциентистская традиция
’ 710 Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции... С. 70.
711 Под ней Фрейд понимает работу, имеющую целью от явного сновидения добраться до
скрытого, т. е. работа толкования стремится устранить работу сновидения.
Глава 11. Современная западная философия
760 В-четвертых, из этого понимания сущности сновидения очевидным
становится и его функция как стража сна. Сновидение, будучи реакцией на
психическое раздражение, устраняет последнее, сохраняя этим сон. Стало
быть, заключает Фрейд, «сновидение является не нарушителем сна, как это
ему приписывается, а оберегает его, устраняет нарушения сна»1п.
В-пятых, главной чертой сновидения является то, что оно побуждается
желанием, исполнение этого желания становится содержанием сновиде-
ния и его основной характерной чертой.
В-шестых, сновидение не просто выражает мысль, а представляет со-
бой галлюцинаторное переживание исполнения желания, или, как тонко
подметил Юнг, оно есть «символическая завеса вытесненных желаний,
противоречащих личным идеалам»712 713 714. А потому различие между скрытым
и явным сновидением, искажение скрытой мысли сновидения остается и в
детских сновидениях, и это превращение мысли в переживание.
Общий вывод, к которому Фрейд пришел в ходе анализа им детских
сновидений, звучит так: «Сновидения являются устранением нарушаю-
щих сон (психических) раздражений путем галлюцинаторного удовлетво-
714
рения»
Однако эти характерные для детских сновидений черты, хотя и пред-
полагались вначале Фрейдом как общие, нашли свое подтверждение затем
только для определенного вида сновидений, в частности, для класса неис-
каженных сновидений, объяснение которых не нуждается в психоанали-
тической технике. Во всех же других сновидениях, относящихся к классу
неясных (искаженных), искажение воздвигает преграду на пути их истол-
кования, что, безусловно, требует для раскрытия их подлинного смысла
привлечения бессознательного и психоаналитической техники.
Поскольку сновидения взрослых отличаются от детских, в первую
очередь, своей неясностью в силу их искажения, то Фрейд поставил своей
ближайшей задачей разобраться в феномене искажения, в частности, ис-
следовать его причины, динамизм и механизм. Одной из главных причин
искажения сновидения Фрейд считает то, что он назвал цензурой сновидения.
В состоянии бодрствования цензура зорко следит за скверными желания-
ми. В ночное же время эта цензура, как и все другие стороны душевной
жизни, сильно расслабляется, «засыпает», в силу чего запретные желания
снова оживают. Но всё же «одним своим оком» она следит за бессознатель-
ным, заставляя его «хитрить». Этим, видимо, можно объяснить пропуски,
встречающиеся в явном сновидении. Но особенно ощутимо действие цен-
зуры в неясных сновидениях, для искажения которых она пользуется таки-
ми средствами, как пропуск, модификация, перегруппировка материала.
Последние два Фрейд именует «смещением».
Свой анализ Цензуры сновидения Фрейд заключает мыслью, что ис-
кажение сновидения является следствием цензуры, которая осуществляется
712 Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции... С. 79.
713 Юнг К. Г Критика психоанализа... С. 189.
714 Там же. С. 84.
761
признанными тенденциями «Я» против злых, неприличных, неприемле-
мых, бессознательных побуждений и влечений, испытываемых человеком
во сне. Однако цензура — не единственный фактор, вызывающий искаже-
ние сновидения.
Другим, не менее значимым в этом плане, фактором выступает симво-
лика сновидения, которая есть самая примечательная часть фрейдовской
теории сновидения. Под символикой подразумевается постоянное отно-
шение между элементами сновидения и его перевод на язык символов
бессознательной мысли сновидения. В этом смысле она представляет со-
бой определенную технику, которая отнюдь не заменяет метод свободных
ассоциаций, а является только дополнением к нему и может быть эффек-
тивной лишь в сочетании с ним.
Символическое толкование, которое имеет дело с символами, выра-
жающими только определенные элементы скрытых мыслей сновидения,
Фрейд, как правило, направляет на объекты, взятые из области сексуальной
жизни, ибо, как он полагает, чрезвычайно большое количество символов в
сновидении являются сексуальными символами, в сновидении символы
используются исключительно для выражения сексуальных объектов и от-
ношений.
В подтверждении достоверности своей мысли о сексуальном характе-
ре символов в сновидении, которая, впрочем, побудила в дальнейшем пси-
хоаналитиков отойти от классического варианта психоанализа, Фрейд
ссылается йа различные источники: сказки, мифы, шутки и остроты,
фольклор, результаты исследований гуманитарных наук, мифологии, ре-
лигиоведения, языкознания, этнологии и этнографии. Так, в Новом завете
сказано: женщина — сосуд скудельный. Муж жалуется, например, в слу-
чае отсутствия девственности, что нашел дверь открытой. От мифологов
можно узнать, какую роль мать-земля играла в представлениях и культах
древности. В качестве других символов женщины в мифе фигурируют за-
мок, дворец, крепость. Распространенное у столь многих народов обрезание
является эквивалентом кастрации. В Австралии, например, примитивные
племена вводят обрезание в качестве ритуала при наступлении половой
зрелости, в то время как другие, живущие по соседству, вместо этого акта
вышибают один зуб.
Таким образом, используемая Фрейдом сексуальная символика уходит
своими корнями в древность: мифы, сказки, фольклор. С другой стороны,
именно мифологические темы находят свое объяснение в толковании сно-
видений. Эта параллель между символикой, используемой в мифах и сказ-
ках, народных поговорках и песнях, и символикой сновидения раскрывает
характерную особенность психоанализа, благодаря которой он становится
предметом всеобщего интереса. При психоаналитической работе завязыва-
ются отношения со многими гуманитарными науками, мифологией, языко-
знанием, этнографией, этнологией, религиоведением. Тем самым символика
сновидений выводит психоанализ за рамки чистой психиатрии и психоло-
гии, открывает ему путь на широкие просторы метафизического и культу-
рологического пространства, превращая его тем самым в фундаментальную
11.5. Антисциентистская традиция
Глава 11. Современная западная философия
762 философскую теорию. Именно этим можно объяснить обращение позднего
Фрейда к мировоззренческим вопросам, затрагивающим область филосо-
фии и религии, социологии и политики, культурологии и мифологии.
Как уже отмечалось выше, работа сновидения под влиянием цензуры
переводит скрытые мысли в другую форму выражения, которая остается
для нас непонятной, ибо она возвращается к тем состояниям нашего ин-
теллектуального развития, которые относятся к раннему детству. Поэтому
Фрейд именует этот способ выражения работы сновидения архаическим.
В самом же сновидении он выделяет несколько архаических черт.
Первой такой архаической чертой является возможность распоряжаться
забытым материалом детских лет. Детству, как известно, присуща странная
амнезия. Одна из задач психоанализа как раз и заключается в проникнове-
нии в тайну амнезии и доведении до сознательного воспоминания содер-
жащихся в них проявлений ранней детской сексуальной жизни. Из пустоты
воспоминаний, охватывающей первые детские годы, всплывают отдельные
хорошо сохранившиеся, по большей части наглядные воспоминания, со-
хранять которые нет никаких оснований. Эти детские воспоминания Фрейд
именует покрывающими воспоминаниями. Путем основательного анализа
психоаналитик пытается извлечь из них всё забытое.
При психоаналитическом лечении врач-психоаналитик посредством
методики свободных ассоциаций стремится восполнить пробел в детских
воспоминаниях. И это ему часто удается, ибо детские впечатления, как
отмечает Фрейд, «никогда по-настоящему не забываются, они были только
недоступными, скрытыми, принадлежали к бессознательному. Но само по
себе случается и так, что они всплывают цз бессознательного, и происхо-
дит это в связи со сновидениями. Оказывается, что жизнь во сне умеет на-
ходить доступ к этим скрытым инфантильным переживаниям»715.
Вторая архаическая черта сновидения связана с происхождением на-
ших сновидений. В качестве побудителей сновидений Фрейд называет
злобно-энергичные и безудержные сексуальные желания, истоки которых
восходят к индивидуальному прошлому ребенка, который реагирует эди-
повой установкой на, чувства родителей. Стало быть, душевная жизнь де-
тей со всеми своими особенностями, эгоизмом, инцестуозным выбором
объекта любви продолжает существовать для сновидения, т. е. в бессозна-
тельном. Сновидение возвращает нас на инфантильную ступень.
Этот аспект сновидения позволяет Фрейду изменить и расширить свои
представления о бессознательном. «Таким образом, — заключает он, —
...бессознательное душевной жизни есть инфантильное... Бессознатель-
ное — это не только название временно скрытого, бессознательное — это
особая душевная область со своими собственными желаниями, собствен-
ным способом выражения и свойственными ему душевными механизмами,
которые иначе не действуют»716. Бессознательное, соединяясь с остатками
715 Юнг К. Г. Критика психоанализа... С. 126.
7,6 Там же. С. 133.
763
дневных впечатлений, относящихся к нашей сознательной жизни, и обра-
зует, по Фрейду, сновидение. Между этими двумя частями — бессозна-
тельным и сознательным — и развертывается, по существу, работа снови-
дения. Более того, возникающий между ними конфликт вообще управляет
нашей психической жизнью.
Таким образом, самым существенным в сновидении является работа
сновидения, которая воздействует на материал мыслей. Можно сказать,
что сутью сновидения является процесс работы сновидения. Он не огра-
ничивается только тем, чтобы перевести эти мысли в архаическую форму
выражения. Но он постоянно прибавляет что-что, не имеющее отношения
к дневным скрытым мыслям. Это неизбежное добавление и есть бессоз-
нательное желание, для реализации которого преобразуется содержание
сновидения. А потому, заключает Фрейд, сновидение всегда будет «ис-
полнением бессознательного желания и только им»717, точнее, сновидение
является попыткой исполнения желания718. Дневное скрытое желание
сновидение представляет исполненным с помощью бессознательного же-
лания.
Подводя общий итог анализа сновидений, Фрейд, вслед за Аристотелем,
подчеркивает, что жизнь сновидения — это способ работы нашей души в
состоянии сна. Само же состояние сна представляет собой отход от реаль-
ного внешнего мира, и этим создается условие для развития психоза. При
психозе отход от реальности возникает двояким образом: или когда вытес-
ненное бессознательное становится сверхсильным настолько, что берет верх
над зависящим от реальности сознательным, или когда реальность несет в
себе столько невыносимого страдания, что подвергнутое угрозе «Я» в отча-
янном протесте бросается в руки бессознательных влечений.
Осуществленная выше реконструкция классического варианта психо-
анализа показывает, что он основывается на следующих четырех столпах:
1) учении о бессознательном, основное содержание которого раскрывается
в структуре психической личности; 2) учении о детской сексуальности;
стержень которого образует постулат об Эдиповом комплексе; 3) учении о
вытеснении и сопротивлении как теоретическом основании технического
нововведения Фрейда — метода свободных ассоциаций; 4) теории снови-
дений как ключе к тайне бессознательного и неврозов. Все эти основопо-
ложения классического психоанализа являются результатом как теоретиче-
ской, так и практической (клинической) исследовательской научной работы
3. Фрейда. Научный характер последней многие критики психоанализа с
самого начала ставили под сомнение, а некоторые еще и сегодня отказыва-
ют ему в научности. Более того, против психоанализа неоднократно выдви-
гали обвинения в разных грехах, в частности, в том, что психоаналитики
являются членами тайного общества и занимаются какой-то тайной нау-
кой. Но насколько обоснованы такого рода обвинения?
11.5. Антисциентистская традиция
717 Юнг К. Г. Критика психоанализа... С. 142.
718 Эту существенную поправку Фрейд внес спустя пятнадцать лет в новых лекциях
1932-1933 гг.
Глава 11. Современная западная философия
764 Хотя сам Фрейд прекрасно осознавал, что, его учение не совсем уклады-
вается в прокрустово ложе науки, что оно одной или несколькими нитями
связано с такими темными вещами, как мир мистики и оккультизма719, всё
же он считал себя ученым, строгим научным рационалистом. И это его
мнение вряд ли можно оспорить. Безусловно, психоанализ как наука вы-
ходит за границы традиционной (классической) науки, классического по-
нятия рациональности вообще и научной рациональности в частности.
Например, такой критерий научности как верифицируемость не применим
к психоанализу, ибо в последнем нет независимых от теории данных опыта,
которыми можно было бы верифицировать или фальсифицировать теорию.
В психоанализе отсутствует самое наблюдение за поведением пациента,
психоаналитик слышит только речь. Сообщения пациента он не имеет ни
возможности, ни права (это запрещено этосом психоанализа) проверить на
истинность. Также неприменим к психоанализу и такой универсальный
критерий научности как интерсубъективность: и пациент с его проблема-
ми, и терапевт незаменимы. Хотя пациент и может поменять психоанали-
тика, но вместе с тем может радикально измениться диагноз, толкование
его симптомов и сновидений. Одним из необходимых условий эффективного
лечения истерии являются доверительные отношения между пациентом и
психоаналитиком, которые закладываются в процессе длительного общения.
В какой-то степени длительность психоаналитических сеансов, которая ис-
числяется несколькими годами, а порой даже и десятилетиями, объясняется
как раз данным обстоятельством — необходимостью создания довери-
тельных отношений. Доверие — это основная составляющая этоса пси-
хоанализа.
Если психоанализ и является наукой, то совсем иной, чем науки о
природе и науки о культуре. Он принципиально отличается, например, от
исторических наук. У психоаналитика нет документов, свидетельств дру-
гих лиц (это запрещено врачебной этикой). Высказывания пациента вооб-
ще не проверяются на истинность и ложность, психоаналитика интересует
не их истинность, а значимость для пациента смысловых образований.
Рассматриваемый в таком плане психоанализ оказывается наукой особого
рода, работающей на уровне смысловых, а не каузальных связей, являю-
щихся предметом традиционной науки. Первое, что должен установить
психоаналитик в диалоге с пациентом, это связность сообщаемой ему ин-
формации. Сообщения должны быть вообще осмысленными. С этой точки
зрения работа психоаналитика напоминает деятельность герменевтика. На
уровне «логического понимания» психоаналитик входит в герменевтиче-
ский круг: если в классической герменевтике филолог или историк имеют
дело с пробелами в текстах, которые нужно понять из смысловых связей
целого, т. е. из контекста, то психоаналитик сталкивается с пробелами,
причины которых лежат за пределами языковой коммуникации. Психоана-
литик, подобно герменевтику, работает на уровне языка: он оперирует
719 См. тридцатую лекцию «Сновидение и оккультизм» в: Введение в психоанализ. Лек-
ции... С. 317-334.
11.5. Антисциентистская традиция
языком, чтобы выйти к той сокрытой реальности, которая уже или еще не 765
имеет языковой формы. Этой сокрытой реальностью оказывается бессоз-
нательное.
Психоанализ существенным образом отличается от традиционной
науки еще и тем, что он имеет своим объектом рассмотрения не нечто об-
щее, а субъективные психические структуры, отдельного конкретного че-
ловека. Своим делом психоаналитик занимается тогда, когда он лечит кон-
кретного пациента, а не рассуждает о «больном обществе», которое якобы
можно исцелить на кушетке у психоаналитика.
Таковы некоторые особенности психоанализа как науки. Сам факт того,
что он не вписывается в рамки традиционной науки, не может служить осно-
ванием для того, чтобы его вообще «выносить за скобки» научной деятель-
ности и тем, более считать его иррациональным занятием. В деятельности
психоаналитика, как мы видели, нет ничего иррационального, мистического.
Напротив, вся история психоаналитического движения свидетельствует о на-
учном, рациональном характере деятельности психоаналитиков. Правда, в
контексте психоанализа сами понятия «научность», «рациональность» при-
обретают новый смысл, который вполне укладывается в представления о
современном культурно-историческом типе рациональности.
Идеалы и образы неклассического типа рациональности далеко выхо-
дят за рамки традиционного (классического) типа рациональности и пред-
полагают целый комплекс непривычных для представителя классической
науки критериев, таких, как: критикабельность, фаллибилизм, поссиби-
лизм (всевозможность), толерантность, плюрализм, альтернативизм и др.
В целом же можно сказать, что существо этого типа рациональности оп-
ределяется выходом последней за узкие границы традиционного научного
знания и включением в ее сферу всего того, что делает возможным бытие
человека в современном мире. А это значит, что содержание современного
культурно-исторического типа рациональности задается прагматичным
характером нашей культуры и самой человеческой природы. Стало быть,
разумными (рациональными) могут считаться любые формы знания и дея-
тельности, которые удовлетворяют естественному желанию человека бо-
лее или менее оптимально ориентироваться и «сносно» жить в нашем
турбулентном мире. Иными словами, для данного типа рациональности
важен лишь результат, а не способы и средства его достижения.
П.5.5.3. Философия культуры 3. Фрейда
Реконструкция и анализ классического психоанализа едва ли были бы
полными, если не ответить на вопрос, который напрашивается самим собой
с самого начала знакомства с учением Фрейда: если психоанализ является
всего-навсего медицинским методом, направленным на лечение неврозов
посредством психологической техники, то почему он воспринимается в со-
временном сознании (как обыденном, так и научном) как одно из влиятель-
ных течений философской мысли XX столетия, а его основатель — Зигмунд
Фрейд — считается одним из величайших философов современности. Его
Глава 11. Современная западная философия
766 имя ставят в один ряд с такими мэтрами философии, как Фр. Ницше,
М. Хайдеггер, К. Маркс, М. Вебер, К. Поппер и др.
Всё дело в том, что психоанализ в своей истории развивался в сле-
дующем направлении: от терапии неврозов и методики исследования бес-
сознательных психических процессов к психологии и метапсихологии как
общей теории человеческой психики, которая в дальнейшем послужила
фундаментом для применения психоаналитического учения в различных
областях человеческого знания: мифологии, этнографии, социальной пси-
хологии, культурологии, религиоведении, социологии, эстетике, этике и т. д.
Справедливости ради, следует заметить, что философские интенции Фрейда
обнаруживаются уже в его ранних работах (например, в «Толковании сно-
видений») в ходе обсуждения им специальных проблем психиатрии и ме-
дицинской психологии, в частности, проблемы сновидения. Но специально
к проблемам культуры, нравственности, искусства, мифологии, религии
Фрейд обратился в своих поздних трудах, как: «Тотем и табу» (1912),
«Будущее одной иллюзии» (1927), «Недовольство культурой» (1930), «Чело-
век Моисей и монотеистическая религия» (1939).
Первую попытку со стороны Фрейда применить точку зрения и ре-
зультаты психоанализа к проблемам психологии народов, культуры, рели-
гии, в частности к психологии первобытной культуры и религии, находим
в его работе «Тотем и табу». Основанием для такого исследования по-
служил параллелизм онтогенетического и филогенетического развития в
душевной жизни: фантазии некоторых душевнобольных удивительным
образом совпадали с мифологическими космогониями древних народов.
Такое сходство Фрейд обнаруживает прежде всего в системе тотемизма,
составляющей непременную фазу культуры всех народов, основу социаль-
ной организации и нравственных ограничений древнего человека. Большое
количество обычаев и нравов в различных древних и современных обще-
ствах Фрейд понимает как остатки тотемической эпохи. Тотемизм рас-
сматривается им как религиозная и социальная система. С религиозной
стороны он выражается в отношениях почитания и заповедности между
человеком и его тотемом, с социальной стороны — в обязательствах чле-
нов клана друг к другу и к другим племенам.
Пытаясь постичь сущность тотемизма, Фрейд обращается к вопросу о
его происхождении. Заняв критическую позицию по отношению к суще-
ствовавшим в его время теориям происхождения тотемизма: номинали-
стической, социологической, психологической в силу того, что в своих объ-
яснениях тотемизма они пренебрегают связью с экзогамией, в лучшем
случае последняя рассматривается как часть тотемистической системы,
возникшая намного позже самого тотемизма, Фрейд обращается к исто-
рической теории Ч. Дарвина (1809-1882), который не только указал на
связь экзогамии с тотемизмом, но и попытался объяснить происхождение
инцеста из первичного социального состояния человека.
Исходя из присущего высшим обезьянам чувства ревности, Дарвин
предположил, что и человек первоначально жил небольшими группами,
767
малыми ордами, в пределах которых ревность самого старшего и самого
сильного самца не допускала полового смесительства. Эти условия дар-
винской первобытной орды практически осуществляли экзогамию моло-
дых мужчин. Каждый из изгнанных младших самцов мог основать такую
же орду, в которой имело силу такое же запрещение полового общения,
благодаря ревности главы. С течением времени из этих обстоятельств
сложилось осознанное, как закон, правило: никакого полового общения с
товарищами по очагу. С возникновением тотемизма это правило приняло
другую формулировку: никакого полового общения в пределах тотема.
Этим предположением, что первобытной формой человеческого общества
была орда, в которой неограниченно господствовал сильный самец, Дар-
вин фактически утверждает примат происхождения инцеста над тотемиз-
мом, что вполне согласуется с психоаналитическим опытом Фрейда.
В дальнейшем, идя от данной гипотезы Дарвина, основатель психо-
анализа попытался показать, что судьбы первобытной орды оставили в ис-
тории человеческой эволюции неизгладимые следы и в особенности, что
развитие тотемизма, заключающего в себе зачатки религии, нравственно-
сти и социальной организации, связано с насильственным умерщвлением
отца первобытной орды и превращением ее в братскую общину. Одной из
реакций на отцеубийство было установление тотемистской экзогамии, за-
прещение каких бы то ни было сексуальных отношений с женщинами се-
мьи. Вследствие этой экзогамии чувственные потребности мужчин долж-
ны были довольствоваться чужими женщинами.
В своем понимании происхождения тотемизма Фрейд исходит из ана-
логии, существующей между отношением ребенка к животному и отно-
шением примитивного человека к животному. В детские годы ребенок еще
не проявляет того высокомерия, которое побуждает впоследствии взросло-
го культурного человека отделить свою собственную природу от всякого
другого животного. Бессознательно ребенок предоставляет животному
полную равноценность. Однако в этом прекрасном согласии между ребен-
ком и животным нередко наступает дисгармония. Ребенок вдруг начинает
бояться определенной породы животных и оберегает себя от того, чтобы
прикоснуться или увидеть животное этой породы. Возникает, по словам
Фрейда, клиническая картина фобии животных, одна из самых распро-
страненных среди психоневротических заболеваний.
Фобия обычно касается животного, к которому до того ребенок прояв-
лял особенно живой интерес. Этот феномен — фобию животных у детей —
Фрейд объясняет с позиции психоанализа так: страх по существу относил-
ся к отцу и только перенесся на животное. Ребенок переносит часть своих
чувств с отца на животное. Ребенок находится в двойственной направлен-
ности чувств к отцу и находит облегчение в этом амбивалентном кон-
фликте, перенося свои враждебные и боязливые чувства на суррогат отца.
Однако сдвиг не может разрешить этот конфликт так, чтобы привести к
полному разделению нежных и враждебных чувств. Поэтому конфликт
переносится и на объект сдвига, в данном случае амбивалентность чувств
передается и на животное.
11.5. Антисциентистская традиция
Глава 11. Современная западная философия
768 Эту психоаналитическую картину Фрейд затем переносит и на тоте-
мизм, который имеет две общие черты с психоаналитическими наблюде-
ниями: 1) полное отождествление с животным тотемом; 2) амбивалентная
направленность чувств к тотему. На основании этого сходства Фрейд из-
меняет формулу тотемизма: на место животного — тотема он ставит муж-
чину-отца. И такая трансформация вполне правомерна, тем более, что
примитивные народы называют тотема своим предком и праотцем. Исходя
из этой замены, Фрейд и пытается объяснить тотемизм.
По его мнению, основное содержание тотемизма образуют два закона,
выражающиеся в двух важных запретах табу: 1) не убивать животного то-
тема; 2) закон экзогамии: члены одного и того же тотема не должны всту-
пать друг с другом в половые отношения, следовательно, не могут также
вступать между собой в брак. Этот последний строго соблюдаемый дика-
рем запрет свидетельствует о его боязни инцеста, которую Фрейд истол-
ковывает как типичную инфантильную черту и удивительное сходство с
душевной жизнью невротиков: первый сексуальный выбор мальчика ин-
цестуозен, направлен на запрещенные объекты — мать и сестру. Откры-
тый первоначально в системе психоанализа комплекс невроза отношения к
родителям Фрейд переносит затем и на дикие народы, которые чувствова-
ли угрозу в своих ийцестуозных желаниях.
В результате этой замены Фрейд приходит к следующему объяснению
возникновения тотемизма. Если животное-тотем представляет собой отца,
то оба главных запрета тотемизма, образующие его ядро, — не убивать то-
тема и не пользоваться в сексуальном отношении женщиной, принадле-
жащей к тотему, — по своему содержанию совпадают с обоими преступ-
лениями Эдипа, убившего своего отца и взявшего в жены свою мать, и с
обоими первичными влечениями ребенка, недостаточное вытеснение ко-
торых составляют основу всех психоневрозов. Таким образом, заключает
Фрейд, тотемистическая система произошла из условий Эдипова комплек-
са. Для подтверждения правильности этого вывода основатель психоана-
лиза обращается к рассмотрению особенностей тотемистической системы,
или так называемой тотемистической религии.
Первую значительную составную часть тотемистической системы обра-
зует тотемистическое пиршество. Самой древней формой жертвы была
жертва животного, мясо и кровь которого поедались вместе — богом и ве-
рующими. В этом акте жертвоприношения, в котором каждый участник по-
лучал свою долю в трапезе, происходило соединение верующих с их богом.
Такое жертвоприношение было общественным торжеством, праздником це-
лого клана. Жизнь жертвенного животного ценилась так же высоко, как и
жизнь самих членов клана. Священная мистерия смерти жертвы оправды-
валась тем, что только этим путем можно установить священную связь, со-
единяющую участников жертвенной трапезы между собой и с их богом. Это
жертвенное животное и было древним животным-тотемом, примитивным
богом, убийством и поеданием которого члены клана утверждали свое бого-
подобие. Именно в этом периодическом умерщвлении и поедании тотема
Фрейд видит значительную составную часть тотемистической религии.
11.5. Антисциентистская традиция
Тотемистическое пиршество, по мнению основателя психоанализа, это 769
одновременно и шумнейший радостный праздник, когда дается воля всем
влечениям и разрешается удовлетворение всех их, и печаль по поводу
смерти жертвенного тотема. Чем можно объяснить эту амбивалентность
чувств? Праздничное настроение Фрейд объясняет тем, что члены клана
восприняли в себя священную жизнь, носителем которой является суб-
станция тотема. А для объяснения печали по поводу смерти животного-
тотема Фрейд обращается к дарвиновской гипотезе о первичном состоя-
нии человеческого общества, согласно которой жестокий ревнивый отец,
приберегающий для себя всех самок, изгоняет подрастающих сыновей.
В один прекрасный день изгнанные братья соединились, убили и съели
отца и положили таким образом конец отцовской орде. Жестокий праотец
был, несомненно, образцом, которому завидовал и которого боялся каж-
дый из братьев. В акте поедания они осуществляют отождествление с ним,
каждый из них присвоил себе часть его силы. Устранив отца, утолив свою
ненависть и осуществив свое желание отождествиться с ним, сыновья долж-
ны были попасть во власть усилившихся нежных душевных движений.
Это приняло форму раскаяния, возникло сознание вины, совпадающее с
испытанным всеми раскаянием.
Из сознания вины возникли два основных табу тотемизма, с которых,
по Фрейду, начинается нравственность. Первый запрет — не убивать жи-
вотное-тотем — основан всецело на мотивах чувства и с ним Фрейд свя-
зывает право тотемизма считаться первой попыткой создания религии.
Второй же запрет — запрещение инцеста — имело мощное практическое
основание, так как он послужил основой социальной организации. Дело в
том, что если братья и заключили союз для того, чтобы одолеть отца, то по
отношению к женщинам каждый оставался соперником другого. Каждый,
как отец, хотел овладеть ими для себя, и в борьбе всех против всех погиб-
ла бы социальная организация. Стало быть, братьям, если они хотели
жить вместе, не оставалось ничего другого, как установить инцестуозный
запрет, благодаря которому все они одновременно отказались от желанных
женщин, ради которых они прежде всего и устранили отца. Этим они
спасли социальную организацию.
Таким образом, заключает свои рассуждения Фрейд, «тотемистиче-
ская религия возникла из сознания вины сыновей, как попытка успокоить
это чувство и умилостивить оскорбленного отца поздним послушанием.
Все последующие религии были попытками разрешить ту же проблему...,
все они преследовали одну и ту же цель — реакцию на великое событие,
с которого началась культура и которое с тех пор не дает покоя человече-
ству»720. Амбивалентность чувств по отношению к отцу, проявившаяся
в религии тотемизма, была перенесена затем и на религию как таковую.
К религиозно обоснованному запрещению убивать тотем со временем
присоединилось социально обоснованное запрещение убивать брата, ко-
720 См. тридцатую лекцию «Сновидение и оккультизм» в: Введение в психоанализ. Лек-
ции... С. 334.
Глава 11. Современная западная философия
770 торое, в свою очередь, спустя длительное время будет трансформировано
и оформлено в заповедь: неубий. «Религия, — таков окончательный вывод
Фрейда, — покоится на сознании вины и раскаяния»721.
Осуществив реконструкцию генезиса тотемистской религии, Фрейд
затем переходит к вопросу о возникновении идеи божества. С этой целью
он вновь обращается к уже знакомой нам психоаналитической схеме, со-
гласно которой каждый создает бога по образу своего отца и что бог, в
сущности, является не чем иным, как превознесенным отцом. Стало быть,
доля отца в идее божества очень значительна. В положении примитивного
жертвоприношения отец замещается дважды: первый раз как бог, во вто-
рой — как тотемистское жертвенное животное. Это становится возмож-
ным, по Фрейду, в силу того, что между богом и жертвенным (священным)
животным существуют различные взаимоотношения: 1) каждому богу
обычно посвящается какое-нибудь животное; 2) во время священных жерт-
воприношений богу приносили в жертву именно посвященное ему живот-
ное; 3) бога часто почитали в образе животного и это божеское почитание
животных сохранялось еще долгое время после эпохи тотемизма, о чем
свидетельствуют мифы: в мифах бог часто превращается в животное, не-
редко в посвященное ему животное.
Таким образом, заключает из этого Фрейд, бог сам является животным-
тотемом, он развился из животного-тотема на более поздней ступени рели-
гиозного чувствования. Но поскольку сам тотем есть, по существу, не что
иное, как замена отца, то он является первой формой замены отца, а бог —
позднейшей, в которой отец снова приобрел свой человеческий образ. Ста-
ло быть, старый отцовский идеал вновь ожил созданием богов.
С возникновением отцовского божества животное теряет свою святость,
а жертвоприношение — связь с тотемистическим праздником. Жертвопри-
ношение превращается в простое приношение божеству. Сам бог теперь
уже настолько возвысился над людьми, что общение с ним возможно толь-
ко через священнослужителя. Христианство как религия в данном случае
представляет собой, по Фрейду, особый путь искупления чувства вины:
Христос принес в жертву свою собственную жизнь и этим освободил
братьев от первородного греха. В христианском мифе о первородном грехе
Фрейд видит прегрешение против Бога-отца. Если Христос освобождает
людей от бремени первородного греха, жертвуя собственной жизнью, то
этим грехом было убийство. Таким образом, заключает Фрейд, в «христи-
анском учении человечество самым откровенным образом признается в
преступном деянии доисторического времени, потому что самое полное
искупление его оно нашло в жертвенной смерти сына»722.
Если в работе «Тотем и табу» Фрейд поставил перед собой задачу
проследить возникновение одного из ранних первобытных верований —
тотемизма, то в более поздних своих трудах, как «Будущее одной иллюзии»
721 См. тридцатую лекцию «Сновидение и оккультизм» в: Введение в психоанализ. Лек-
ции... С.335.
722 См.: Там же. С. 343.
11.5. Антисциентистская традиция
и «Недовольство культурой» он намеревался дать с позиций психоанализа 771
общую картину возникновения и сущности религии и культуры как тако-
вых. А его последняя работа «Человек Моисей и монотеистическая рели-
гия» (1939) — блестящий образец методологического применения техники
психоанализа для реконструкции генеалогии единобожия.
Вслед за Ницше Фрейд ставит современный культуре диагноз — тя-
желое заболевание, выражающееся в кризисе. В контексте психоанализа
этот диагноз формулируется так: «...каждый отдельный индивид вирту-
ально является врагом культуры... Культура должна поэтому защищать
себя от одиночек»723. Психоаналитический диагноз культуры становится
очевидным, если иметь в виду, что культура строится на принуждении и
запрете влечений. Именно данным обстоятельством Фрейд и объясняет
недовольство культурой.
Это его понимание существа культуры имеет в своей основе антаго-
низм «естественного» (Оно) и «культурного» (Сверх-Я) в индивиде, кото-
рый в силу аналогии между психологией индивида и психологией масс
логически перерастает в антагонизм индивидуальных стремлений и целей
культуры, главная из которых — защита людей от природы. На языке пси-
хоанализа данную функцию культуры можно обозначить как репрессив-
ную, ибо культура призвана в конечном итоге обеспечить совместную
жизнедеятельность людей путем ограничения их асоциальных (первич-
ных) влечений и предоставления «запасных (социальных) выходов» для
вытесненных желаний. А поскольку отдельный индивид не может пода-
вить своим сознанием многочисленные позывы влечений, а должен обуз-
дывать их актами вытеснения, за которыми, как правило, стоит мотив
страха, то его культурное развитие невозможно без невроза. Подобно это-
му, человечество как целое в своем культурном развитии впадает в со-
стояния, аналогичные неврозам.
Отсюда становится очевидным существо культуры и религии. Если
под первой Фрейд подразумевал «всю сумму достижений и учреждений,
отличающих нашу жизнь от жизни наших животных предков и служащих
двум целям: защите людей от природы и урегулированию отношений ме-
жду людьми»724, то последнюю он именует «общечеловеческим навязчи-
вым неврозом, который подобий соответствующему детскому неврозу, ко-
ренится в Эдиповом комплексе»725.
Конфликт культуры с «животной» природой человека выражается
прежде всего в том, что одним из главных устремлений культуры является
создание общественной жизни, точнее, собирание людей в общности, не-
возможное без ограничения либидозных влечений, ибо любовь замыкает
человека в узкие рамки пары: мужчина-женщина или семьи. Тем самым
любовь находится в постоянном противоречии с культурой: с одной сторо-
723 Фрейд 3. Будущее одной иллюзии И Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура. М.: Ре-
нессанс, 1992. С. 19. 1
724 Фрейд 3. Недовольство культурой // Фрейд 3. Указ. соч. С. 88.
725 Фрейд 3. Будущее одной иллюзии... С. 53.
Глава 11. Современная западная философия
772 ны, любовь вступает в противоречие с интересами культуры, с другой —
культура угрожает любви ощутимыми ограничениями. Она ограничивает
сексуальную жизнь, отнимает у сексуальности значительную часть психи-
ческой энергии для собственных целей. Культура если и допускает сексу-
альность, то лишь в качестве незаменимого средства размножения.
Но культура ограничивает не только сексуальность. Ее дальнейшие
ограничения неизбежны и потому, что существует еще одно влечение че-
ловека — склонность к агрессии, в которой культура находит сильнейшее
препятствие. Изначальная агрессивность людей (homo homini lupus est —
человек человеку — волк) как потомок и главный представитель инстинк-
та смерти угрожает человеческому сообществу распадом и поэтому она
серьезным образом подавляется культурными запретами. Стало быть, лю-
ди, которым приходится в интересах культуры жертвовать своей сексуаль-
ностью и своими агрессивными склонностями, не могут считать себя ею
осчастливленными. Первобытный человек в этом плане был более счаст-
ливым, ибо он не знал никаких ограничений на свои влечения. Правда, не
надо забывать, что в первобытной орде такой свободой удовлетворения
влечений обладал только ее глава. Всё это дает основания считать, что
культура в целом носит по отношению к каждому человеку и к человечест-
ву в целом репрессивный характер, порождая у них недовольство ею. И по
мере роста культуры растет и недовольство ею. Но действительно ли куль-
турный человек чувствует себя в большей безопасности, чем человек пер-
вобытной орды?
Безусловно, развитие техники сделало существование человека более
комфортным. Но и в современной техногенной цивилизации человек чув-
ствует себя неудовлетворенным. Более того, «большую часть вины за наши
несчастья, — настойчиво проводит свою мысль Фрейд, вслед за великим
Руссо, — несет наша так называемая культура; мы были бы несравнимо
счастливее, если бы от нее отказались и вернулись к первобытности»726.
Мы несчастны, потому что культура подавляет наши влечения, а обеспе-
чение счастья каждого человека задается принципом удовольствия. Однако
реализации этого принципа, по мнению Фрейда, препятствуют множество
факторов, причиняющих людям лишь одни страдания. Последние угро-
жают нам с нескольких сторон: во-первых, со стороны нашего бренного
больного тела; во-вторых, со стороны внешнего мира, который обрушивает
на человека свои мощные разрушительные силы; и, наконец, со стороны
взаимоотношений людей в семье, государстве и обществе, регулируемых
социальными учреждениями.
Под давлением этих потенциальных страданий люди несколько уме-
ряют свои притязания на счастье. Теперь они, вслед за эпикурейцами, счи-
тают себя счастливыми, если им удалось превозмочь страдания, избежать
несчастья. Тем самым изначальное стремление к удовольствию вытесня-
ется на второй план задачей избежать страдания. Для ее реализации
726 Фрейд 3. Недовольство культурой... С. 85-86.
11.5. Антисциентистская традиция
Фрейд видит несколько путей, которые можно считать, по сути, основны- 773
ми путями понижения недовольства культурой.
Мэтром психоанализа было предложено несколько видов защиты от
страдания, направленных на аппарат ощущений (химическое воздействие,
наркотическое воздействие) и душевный аппарат. Среди методов защиты,
обращенных на душевный аппарат, наиболее эффективным оказывает-
ся путь сублимации, суть которого состоит в видоизменении (смещении)
либидо. Благодаря сублимации своего либидо человек повышает уровень
наслаждения от психической и интеллектуальной работы. Хотя этот путь
оказывается основным и наиболее подходящим для смягчения конфликта
между человеком и культурой, всё же у него есть ряд недостатков. Во-пер-
вых, сублимация недостаточно интенсивна, чтобы полностью исчерпать
первичные влечения, во-вторых, она доступна лишь немногим людям, так
как способность к сублимации — это врожденная способность, которая,
как и всякое дарование, встречается крайне редко. Сублимацию влечений
Фрейд рассматривает в качестве основополагающей черты культурного
развития, ибо она делает возможными высшие формы психической дея-
тельности — научной, эстетической, философской, идеологической.
Таковы некоторые пути понижения недовольства культурой. Ни один
из них не может обеспечить желанного результата, ибо счастье, по словам
Фрейда, «есть проблема индивидуальной экономии либидо... каждый
должен кроить себе счастье на собственный фасон»727. Такова общая по-
зиция Фрейда по вопросам религии и культуры.
Подводя общий итог, следует отметить, что хотя создателем психоана-
лиза и был предложен оригинальный подход к обсуждению вопросов ре-
лигии и культуры, всё же его общая культурфилософская позиция, по сути,
не выходит за рамки той широко распространенной традиции, истоки ко-
торой восходят к древним грекам, в частности кинику Диогену Синопскому.
От нёго, «Диогена в бочке», она затем перешла собственно в европейскую
классическую культуру и твердо в ней закрепилась благодаря усилиям ве-
ликого Руссо и изумительного Канта. Существо этой традиции, как из-
вестно, определяется противопоставлением природы и человека, с одной
стороны, и культуры — с другой, точнее, «природного» человека с его жи-
вотными инстинктами и влечениями й человека «культурного» с его соци-
альными устремлениями. Интенция Фрейда объяснить такие социальные
феномены, как религию и культуру с позиций чистого биопсихологизма
является, по сути, редукционистской.
В целом можно сказать, что редукционизм — это общая основопола-
гающая установка, в соответствии и на основе которой Фрейд осуществля-
ет все свои психоаналитические изыскания. Редукционистскими Оказались
по сути и все его усилия разобраться в существе человеческой психики.
Предложенная им модель человеческой психики фактически не выходит за
рамки биологизма, отвергающего воздействие каких-либо культурных и
социальных факторов на формирование психической структуры. Напротив,
727 Фрейд 3. Недовольство культурой.., С. 83.
Глава 11. Современная западная философия
774 именно последняя, как было показано выше, оказывается у него той сис-
темообразующей установкой, на основе которой возникают все социаль-
ные и культурные феномены. Этот существенный недостаток классиче-
ской версии психоанализа был в дальнейшем преодолен ближайшими
учениками Фрейда в ходе критики ими его учения. К.-Г. Юнг и А. Адлер, а
позже ранний Э. Фромм и К. Хорни в своих психоаналитических исследо-
ваниях сделали акцент на социальные и культурные составляющие в по-
нимании человеческой природы и природы психической личности.
* * *
Разумеется, осуществленная выше реконструкция основных философ-
ских традиций современной западной мысли является далеко неполной.
Вне поля нашего внимания осталось — так же не менее влиятельных и
известных — множество школ, течений и даже философских традиций.
Например, в рамках сциентистской традиции не была затронута весьма
влиятельная школа, во мйогом определявшая дискуссионное поле фило-
софии конца XIX — нач. XX столетий, — неокантианство Марбургской
(П. Наторп, Г. Коген) и Баденской (В. Виндельбанд, Г. Риккерт) школ.
В рамках этой же традиции была обойдена вниманием сформировавшаяся в
первой половине XX века во Франции и Швейцарии и ставшая очень влия-
тельной в современной западной философии и методологии науки филосо-
фия неорационализма, которая представлена Г. Башляром, Ф. Гонсетом,
Э. Мейерсоном.
Что касается антисциентистской традиции, то здесь из поля зрения вы-
пали не только отдельные значительные философские фигуры как В. Диль-
тей, А. Бергсон, Г. Зиммель, О. Шпенглер, X. Ортега-и-Гассет, которых, на-
ряду с Фр. Ницше, относят традиционно к философии жизни, К. Г. Юнг,
А. Адлер, Э. Фромм, К. Хорни, предложившие собственные версии психо-
аналитической программы, но и целое философское течение, основанное
австрийским философом Э. Гуссерлем, — феноменология. Феноменологи-
ческая философия была столь значимой, влиятельной, широкомасштабной
на протяжении всего XX столетия, что ее можно, видимо, рассматривать
как отдельную философскую традицию, к которой тяготели фактически
все классические течения современной философии. Феноменологиче-
ская процедура успешно ими использовалась для осмысления различных
философских проблем. Кроме того, феноменология Э. Гуссерля и ее после-
дователей в лице М. Мерло-Цонти, П. Рикера и др. оказала, хотя и опосредо-
ванным образом, воздействие на становление такой самостоятельной фило-
софской дисциплины, как философская антропология, основное содержание
которой образуют размышления о человеке Э. Кассирера, М. Шелера,
А. Гелена, X. Плеснера и др.
К сожалению, в этой книге не нашлось места и постмодернизму как
одной из наиболее популярных и модных форм западного самосозна-
ния последних десятилетий XX века, приложившей огромные усилия для
775
утверждения деструктивного стиля мышления в современной культуре.
Философским стержнем постмодернизма стала философия постструкту-
рализма, связанная с творчеством таких мыслителей, как Ж. Ф. Лиотар,
Ж. Бодрийар, Ж. Батай, Ж. Деррида, Ж. Лакан, Ж. Делёз, М. Фуко. Проводи-
мая ими деструктивная критика западной классической метафизики при-
вела к фундаментальной переоценке европейской традиционной культуры
и современной техногенной цивилизации.
Но самое значительное здесь упущение — это религиозно-философ-
ская традиция, представленная следующими влиятельными в современной
религиозной философии течениями, как неотомизм (Ж. Маритен, Э. Жиль-
сон), французский персонализм (Э. Мунье, М. Недонсель, Ж. Лакруа и др.),
различные доктрины неортодоксальной теологии, в частности диалекти-
ческая теология (теология кризиса): К. Барт, Р. Нибур, П. Тиллих, Р. Бульт-
ман, М. Бубер и др.
Безусловно, все указанные выше школы, направления и течения со-
временной философии должны были бы занять свое достойное место в
настоящей книге. Но в силу разных обстоятельств как объективного (ог-
раниченность объема данного учебного пособия), так и субъективного
(симпатии и антипатии автора этих строк к тем или иным философским
парадигмам) характера они не нашли в ней отражения. И всё же, несмотря
на эти значительные пробелы, я надеюсь, что реконструированные выше
философские традиции, школы, направления могут дать приобщающемуся
к современной философии человеку более или менее системное, целост-
ное представление о ней, могут стать для него надежными ориентирами в
безбрежном океане западного философского мышления.
11.5. Антисциентистская традиция
Глава 12
Русская философия
12.1. Проблема начала русской философии
Обращение к теме «Русская философия» сопряжено с целым рядом
весьма сложных вопросов, самый значимый из которых ставится в рито-
рической форме: «А есть ли вообще русская философия?». На первый
взгляд этот вопрос представляется нелепым, а в лучшем случае — празд-
ным. Но если вдуматься в него, то оказывается, что это один важнейших
вопросов русской духовности, ибо он тесно увязан с необходимостью оп-
ределить, что именно подразумевается под «философией», т. е. ответ на
него предполагает решение фундаментального вопроса философии, ка-
сающегося существа, сущности самой философии как таковой, вопроса о
том «что есть философия?»
Как представляется, для ответа на данный вопрос следует воспользо-
ваться широко известной методологической установкой, существо которой
можно выразить так: сущность объекта, логическое может быть по-
стигнуто лишь через историческое, через историю развития исследуемого
объекта. Применительно к сформулированному выше вопросу это озна-
чает, что существо русской философии может быть раскрыто лишь через
реконструкцию ее истории. Стало быть, вопрос о сущности русской фило-
софии трансформируется в вопрос о ее генезисе, начале.
По вопросу о начале истории русской философии в отечественной ли-
тературе нет единой, общей позиции. Диапазон мнений столь широк, что
порой встречаются прямо исключающие друг друга позиции. Так, А. И. Вве-
денский (1861—1913) связывал возникновение русской философии с годом
открытия Московского университета, т. е. с 1755 годом. При этом он счи-
тал, что до открытия Московского университета преподававшаяся до той
поры в духовных академиях Москвы и Киева под именем философии
«безжизненная схоластика» не могла «дать России даже и формально-ло-
гическую подготовку к философскому мышлению, какую давала схола-
стика на Западе»1. Примерно к этому же времени относит возникновение
философии в России и А. Ф. Лосев, который отмечал, что «впервые фило-
софские интересы пробуждаются в России в XVIII веке, когда русский ум
был затронут идеями французского Просвещения и одновременно идеями
1 Введенский А. И. Судьбы философии в России И Введенский А. И., Лосев А. Ф., РадловЭ. Л.,
Шпет Г. Л Очерки истории русской философии. Свердловск, Изд-во Урал, ун-та, 1991. С. 28.
12.1. Проблема начала русской философии
просвещенного абсолютизма»2. Этой же позиции придерживается и 777
Э. Л. Радлов (1854-1928), считавший, что «потребность в философии на
Руси до восемнадцатого века была невелика»3. Со второй половиной XVIII в.
связывает первые начатки самостоятельного творчества в области филосо-
фии в России известный историк русской философии В. В. Зенъковский
(1881-1962). Так, в своем известном труде по истории русской философии он
отмечал: «До XVIII в. мы не находим в России никаких самостоятельных
трудов или набросков философского характера, — ив этом смысле история
русской философии должна начинать свое исследование лишь с XVIII века»4.
Еще более категоричен в этом плане Н. А. Бердяев: «Только XIX век был у
нас веком мысли и слова. До него народ русский был почти бессмыслен-
ным и бессловесным... До Петра древня Русь знала высокую пластиче-
скую культуру, зодчество, иконопись, культуру быта и исключительно на-
родную литературу. Были у нас великие святые и культ святости. Но мысли
религиозной, богословской и философской у нас не было...»5
Этой позиции противостоят мнения некоторых современных отечест-
венных историков русской философии. Так, М. Н. Громов и Н. С. Козлов
полагают необходимым начинать историю русской философии с древне-
русского периода, с допетровской Руси, а именно с XI века. Этого же мне-
ния придерживаются А. А. Галактионов и П. Ф. Никандров, считая, что
«философия в России... возникла вместе со становлением классового об-
щества на территории нашей страны»6, что хронологически соответствует
периоду Киевской Руси, т. е. периоду христианизации.
Безусловно, данная точка зрения чрезмерно философизирует средневе-
ковую русскую культуру, пытаясь выявить в ней то, чего собственно в ней
не существовало никогда. Прав был в этом отношении Г. Г. Шпет (1879-
1937), когда он характеризовал духовность средневековой Руси как «неве-
гласив» (т. е. невежество), которое не только не способствовало зарождению
философии, но даже не давало оснований для развития богословия7.
Если попытаться понять, почему философия в России возникает с та-
ким отставанием, с чрезмерной запоздалостью только в XVIII столетии, —
в столетии, которое в Европе обычно именуют веком разума, веком торже-
ства философского и научного разума, в столетии, когда властителем фи-
лософских дум европейцев был великий И. Кант, а классическая наука и
философия триумфально шествовали по Европе — то причины, корни
этой «философской запоздалости» России, вероятно, следует искать в са-
мобытности, оригинальности русской духовности.
2 Лосев А. Ф. Русская философия // Введенский А. И., Лосев А, Ф., Радлов Э. Л., Шпет Г Г.
Очерки истории русской философии. С. 68.
3 Радлов Э, Л. Очерк истории русской философии И Там же. С. 101.
4 Зенъковский В. В. История русской философии. T. 1. Ч. 1. Л.: Эго, 1991. С. 31.
5 Бердяев Н. А. О характере русской религиозной мысли ХЕХ века И Н. Бердяев о русской
философии. Ч. 2. Свердловск: Изд-во Урал. Ун-та, 1991. С. 3.
6 Галактионов А, А, Никандров П. Ф. Русская философия ЕХ-ХЕХ вв. 2-е изд. Л.: Изд-во
Ленинградского ун-та, 1989. С. 20.
7 См.: Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии // Введенский А. И.... С. 225-260.
Глава 12. Русская философия
778 1 2.2. Особенности русского стиля
философствования
Безусловно, мышление человека едино, оно не имеет ни государствен-
ных, ни национальных границ. И, тем не менее, философия как «квинтэс-
сенция эпохи», культурной эпохи всегда несет в себе колорит националь-
ной культуры. Именно особенности русской культуры, ее самобытность
наложили свой отпечаток и на русское философствование, на националь-
ное своеобразие русской философии.
В свою очередь своеобразие, самобытность русской культуры были
детерминированы особенностями русской истории, а именно: особенностя-
ми российской государственности, экономики, которые во многом опреде-
лялись особым географическим положением России. Широта географиче-
ских просторов России, которые протянулись на многие тысячи километров
с Запада на Восток и с Севера на Юг, нанесли национальные штрихи За-
пада и Востока на общий облик России, который очень тонко и точно вы-
разил Н. А. Бердяев (1874-1948): «Россия есть целая часть света, огром-
ный Востоко-Запад, она соединяет два мира»8. И далее: «Россия стоит в
центре Востока и Запада, она — Востоко-Запад»9. В этом смысле можно
говорить о России как о русском Востоке и русском Западе.
Эти своеобразия, самобытность России предопределили и важнейшую
проблему русской духовности, которая, как сквозная проблема, красной
нитью проходит через всю историю русской культуры. Эта проблема —
проблема судьбы России. Славянофилы рассматривали эту проблему в
свете антитезы «Восток и Запад». Не случайно русская мысль в течение
всего XIX в. вращалась вокруг споров славянофильства и западничества.
В таком направлении русской мысли нашла свое выражение идея о том,
что для русского сознания основная тема — тема Востока и Запада, тема о
том, является ли западная культура единственной и универсальной и не
может ли быть другого и более высокого типа культуры?
В отличие от таких крупных европейских государств, как Германия,
Франция, Великобритания, которые изначально связывали судьбы своих
стран с общей мировой исторической судьбой всего человечества, рус-
ское национальное самосознание в лице славянофилов уже в самых сво-
их истоках было мессианским: русскому человеку издавна было присуще
чувство, что Россия имеет особенную судьбу, что русский народ — на-
род особенный, что ему предначертана особая судьба в истории челове-
чества.
В глубине народного сознания была заложена мессианская идея пра-
вославного царства, призванного хранить в мире истинную веру. Однако
оригинальность русской мысли не исчерпывалась одним мессианизмом.
С последним тесно связана историософическая тема русской философии:
8 Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. Философы
русского послеоктябрьского зарубежья. М.: Наука, 1990. С. 44.
9 Бердяев Н. А. Судьба России. М.: Советский писатель. 1990. С. 122.
12.2. Особенности русского стиля философствования
она пытается разгадать, что помыслил Творец о России, каков путь Рос- 779
сии и русского народа в мире, какова судьба человека, всего человечества?
Мессианизм и историософия, задавшие основные ориентиры русской
мысли, наложили свой отпечаток и на характер, способ русского фило-
софствования. Если европейская философия — философия разума, а вос-
точная — философия чувства, созерцания, то русская философия не есть
ни то, ни другое, она, скорее есть их синтез. И как их синтез ее можно бы-
ло именовать философией мыслечувствования, в которой своеобразно
преломляются и сочетаются черты западного и восточного способа фило-
софствования. Этот срединный путь развития русской философии тонко
подметил В. Ф. Эрн (1882-1917): «Русская философия занимает среднее
место между философской мыслью Запада, находящейся в неустанном те-
чении и порыве, и философской мыслью Востока, парящей в орлиных вы-
сотах и находящейся в неустанной напряженности вдохновенного созер-
цания»10. На эту характерную черту русской философии указывал и
А. Ф. Лосев (1893-1988), который усматривал ее основание в метафизиче-
ском и божественном Логосе, В связи с этим он писал, что «русская само-
бытная философия представляет собой... борьбу между западноевропей-
ским абстрактным ratio и восточно-христианским, конкретным, богочело-
веческим Логосом»11. Стало быть, она зиждется на столкновении между
Рацио и Логосом, являя собой сверхлогическое, интуитивное творчество.
Это столкновение у каждого мыслителя выражалось по своему: у одного
на первый план выходил Разум, у другого — Логос. В одном случае имели
дело с абстрактным рационализмом, в другом — с интуитивизмом, скорее,
с алогическим мистицизмом.
Интуитивный, даже можно сказать, мистический характер русской фи-
лософии делает ее бессистемной. Даже такой величайший русский фило-
соф Владимир Соловьев (1853-1900), которому принадлежат фундамен-
тальные работы по основным вопросам философии, не оставил после себя
завершенной философской системы, мы находим у него скорее только об-
щий план системы. Причину такой бессистемности русской философии
многие усматривают во внутреннем строении русского философского
мышления. Так, Н. А. Бердяев, характеризуя творчество теоретической гла-
вы славянофильства А. С. Хомякова (1804-1860), отмечал, что философия
основателей славянофильства была отрывочной, полна глубоких интуиций,
ибо «духовная жизнь России рождает из своих недр высшее постижение
сущего, высшую, органическую форму философствования»12.
Таким образом, русская философская мысль не была систематической и
совершенной по форме, она фрагментарна и отрывочна. Русская филосо-
фия — это протест против созерцательности, отвлеченности, абстрактности,
10 Эрн В. Ф, Нечто о Логосе, русской философии и научности И Эрн В. Ф. Сочинения.
М.: Правда, 1991. С. 82.
11 Лосев А. Ф. Русская философия И Введенский А, И., Лосев А. Ф.9 Радлов Э. Л. Шпет Г. Г.
Очерки истории русской философии. Свердловск, Изд-во Урал. Ун-та, 1991. С. 73.
12 Цит. по: Лосев А. Ф. Русская философия. С. 70.
лава 12. Русская философия
780 схематизма. В отличие от европейской философии ей чуждо стремление к
чисто интеллектуальной систематизации взглядов, она суть чисто внут-
реннее, интуитивное познание сущего, которое может быть постигнуто не
в логических понятиях, а в образе посредством силы воображения и внут-
ренней жизненности.
Эта «живость» русской философии предопределила и ее основной
жанр. Подобно европейскому Возрождению, в рамках которого, как из-
вестно, философия существовала преимущественно в форме искусства, в
основном в виде живописи, русская философия находит свое выражение в
таком искусствоведческом жанре, как художественная литература, кото-
рая, по словам А. Ф. Лосева, «является кладезем самобытной русской фи-
лософии»13.
Есть ли это ее недостаток? Напротив, как представляется, художест-
венная форма русской философии — это не ее недостаток, а преимущество.
Западноевропейской философии, имевшей в своем распоряжении разви-
тый понятийный философский аппарат, проще было разрабатывать и раз-
решать фундаментальные философские вопросы. Русской философии же,
в типичной литературной форме которой, по словам С. Л. Франка, «отра-
зилась юношеская непосредственность, так сказать, внешняя незрелость
русского духа»14, для разрешения великих философских вопросов прихо-
дилось схватывать всеобщность сущего посредством художественных об-
разов. Иными словами, она была вынуждена выражать абстрактное через
конкретное, что, безусловно, требует неимоверных усилий и большого ис-
кусного мастерства. Именно потому своей вершины русская философская
мысль достигает не в философии как таковой, а в великой русской лите-
ратуре, которая есть величайшее творение русского национального духа.
А величайшим его творцом, величайшим русским метафизиком и наибо-
лее экзистенциальным был Ф. М. Достоевский (1821-1881), в котором вся
русская философия. Его величие в том, что он наиболее тонко уловил и
выразил позицию русского духа в области душевного как «духа симфони-
ческой соборности»15. Именно Достоевский показал, что проникнуть в
тайны и темные бездны человеческой души, в его бесконечные глубины
можно лишь на пути метафизического постижения бытия как такового.
Таким же метафизическим духом было пронизано и лирическое творчест-
во поэта-мыслителя Ф. И. Тютчева (1803-1873).
Поскольку русская мысль была более религиозной философией, чем
богословием, то она была религиозно направленной и обоснованной.
Но ее религиозность следует понимать не как личную религиозность
русских философов, а как религиозность первопринципа их способа
философствования. И как таковая она существенно антирационали-
стическая и антисхоластическая. И хотя русское мышление абсолютно
13 Лосев А. Ф. Русская философия. С. 71.
14 Франк С. Л. Русское мировоззрение И Франк С. Л. Духовные основы общества. М.: Рес-
публика, 1992. С. 474.
15 Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М.: Канон, 1996. С. 279.
781
антирационалистично, это отнюдь не значит, что оно иррационалистич-
но, оно — эмпирично. Но его эмпиризм особый, он принципиально от-
личается, например, от английского эмпиризма, для которого опыт
идентичен с чувственной, непосредственной данностью, очевидностью.
Для русского мышления же опыт есть прежде всего живой, жизненный
опыт, получаемый посредством сопереживания в себе данных чувст-
венного восприятия. Стало быть, предмет осваивается не внешним об-
разом, а в его живой целостности, достигаемой посредством его сопе-
реживания, которое понимается как особое интимное, физиологическое
состояние субъекта познания. Так, один из самых оригинальных рус-
ских философов В. В, Розанов (1856-1919) считал, что истина, истинное
знание — то, чем можно умиляться и любоваться, а ложь — это холод,
голод, пустынность. Даже Бог как верховная истина познается «физио-
логически»: «Бог есть самое теплое для меня. С Богом никогда не скуч-
но и не холОдно»16.
Стало быть, постижение бытия не возможно посредством ни чувст-
венного восприятия, ни рационального мышления. Для подступа к сущему
необходимо внутреннее свидетельство бытия, являющее себя в непосред-
ственной очевидности, в мистическом проникновении. Только таким пу-
тем возможно достичь подлинного знания, пронизанного жизненностью.
Это истинное, полное знание один из первых теоретиков славянофильства
И. В. Киреевский именовал «живознанием», противопоставляя его тради-
ционному абстрактному познанию.
С понятием жизненного опыта, живознания С. Л. Франк связывает
другую характерную черту русского мышления как тяга к реализму, точ-
нее, к онтологизму. Онтологизм проявляется в том, что русская филосо-
фия, в отличие от новоевропейского гносеологизма, утверждает принци-
пиальную обусловленность гносеологии онтологией. В этой своей на-
правленности русская философия выступила с притязанием преодолеть
рационализм европейской философии, декартовское «cogito ergo sum» и
утвердить взамен него путь от «sum» к «cogito». А это значит, что прежде
чем что-то познать, необходимо быть. Именно через это совершенно не-
посредственное и первичное бытие и постижимо всякое бытие. Стало
быть, человек познает постольку, поскольку он сам есть, что он постигает
бытие через реальное укоренение в него, которое возможно сквозь призму
жизненного опыта. То есть реальная связь между «я» и бытием осуществ-
ляется через жизнь. Отсюда понятно, почему понятие жизненного опыта
как основы подлинного знания тесно связано с онтологизмом. Согласно
последнему, бытие открывается лишь целостной жизни духа, лишь разуму,
органически соединенному с волей и чувством, как любил говорить
А. С. Хомяков, «волящему разуму» и «разумной воле».
Другая характерная черта русской философии — отрицание субъекти-
визма и любовь к объективному, познанию действительности, а не явлений
12.2. Особенности русского стиля философствования
16 Франк С. Л. Указ. соч. С. 485.
лава 12. Русская философия
782 только, познанию абсолюта. Только этим можно объяснить, почему фило-
софия Канта не смогла прижиться на русской почве и отсутствие интереса
к наукоучению И. Фихте и вместе с тем значительный интерес к натур-
философии, эстетике и философии откровения Ф. Шеллинга и в целом к
философской системе Г. Гегеля.
Очень важной чертой русского мышления, выделяемой традиционно
русскими философами — «предубеждение против индивидуализма и при-
верженность к определенного рода духовному коллективизму»17 18. Послед-
ний ничего общего не имеет с экономическим коллективизмом, характер-
ным для коммунизма. Этот коллективизм отнюдь не враждебен понятиям
личной свободы и индивидуальности. Суть его наиболее полно выражает-
ся таким характерным для русской духовности понятием, как соборность
(А. С. Хомяков) или, общинность (И. В. Киреевский). Понять смысл этого
своеобразного для русской мысли понятия можно, если исходить из его
противоположности западноевропейскому духу, который, как известно, по
преимуществу (за исключением «я» и «ты» Л. Фейербаха и М. Бубера) ис-
ходит из «Я», индивидуализма. Соборность же предполагает в качестве
отправной точки духовной жизни не «я», а «мы», в котором каждое «я» не
растворяется целиком в «мы», а содержится в нем и в каждом «я» внут-
ренне содержится «мы». Стало быть, соборность можно определить как
внутреннюю гармонию между живой личной душевностью и надындиви-
дуальным единством, как «единство во множестве». Очень тонко уловил
суть соборности А. С. Хомяков, определив ее как «хоровой принцип» рус-
ской жизни. Соборность противостоит как индивидуализму, разрушаю-
щему человеческую солидарность, так и коллективизму, нивелирующему
личность. Она противостоит западному культу «разумно эгоистической»
личности. Как «единство во множестве» соборность оберегает человече-
скую общность и в тоже время сохраняет неповторимые черты каждого
отдельного человека. В дальнейшем это славянофильское понятие собор-
ности, которое было введено А. С. Хомяковым в качестве основного
принципа деятельности православной церкви как органического целого13,
трансформировалось в понятие всеединства как метафизической основы,
философии Вл. Соловьева.
Как уже отмечалось выше, соборность отнюдь не исключает индиви-
дуальность, а раскрывается через личность и в личности. В этом смысле
можно говорить о своеобразном персонализме как характерной черте рус-
ской философии.
Следующая характерная черта — преимущественный интерес к эти-
ческим вопросам, притом не теоретическим, а именно к применению эти-
ческих теорий на практике, к переустройству жизни согласно принятым на
веру теоретическим принципам. Все русские мыслители — моральные
17 Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М.: Канон, 1996. С. 57.
18 «Соборность, — отмечал Н. О. Лосский, — означает сочетание единства и свободы мно-
гих лиц на основе их общей любви к богу и всем абсолютным ценностям». — Лосский Ц. О.
История русской философии. М.: Советский писатель, 1991. С. 474.
12.2. Особенности русского стиля философствования
проповедники и среди них великий морализатор Л. Н. Толстой. В этом 783
смысле слова русское мышление — практическое: оно всегда рассчитано
на улучшение мира, мировое благо и никогда — лишь на одно понимание
мира. Оно никогда не является «чистым познанием», бесстрастным тео-
ретическим пониманием мира, но всегда эмоционально-страстным по-
знанием, схватывающим конкретно-онтологическую живую истину как
конечную цель духовного поиска. А потому знаменитая хпинозовская
максима: «не плакать, не смеяться, но понимать», совершенно чужда
русскому духу.
Эмоционально-страстное постижение бытия тесно сопряжено с рели-
гиозным поиском спасения, в котором выражена, по сути, религиозная
сущность русского духа. Религиозность пронизывает все внешние и внут-
ренние сферы духовной жизни. В этом смысле, по словам. С. Л. Франка,
«русский дух... насквозь религиозен. Он, собственно, не знает ценностей,
помимо религиозных, стремится только к святости»19. Всё мораль, наука,
искусство, право и т. д. — как таковое, само по себе не имеет для русского
никакой ценности. Оно обретает свою ценность лишь благодаря своему
отношению к Абсолюту, Абсолютному В этом состоит принципиальный
радикализм русского духа. Он не знает середины: либо всё, либо ничего —
вот девиз русского духа. А потому если не существует Бога как абсолют-
ной ценности и абсолютного мерила всего, то всё дозволено. «Русскому, —
по словам С. Л. Франка, — не приходит в голову, что можно чувствовать
себя связанным автономными моральными, правовыми и государственны-
ми...»20 Характерен в этом плане анекдот про русского офицера, расска-
занный Достоевским: русский офицер, прислушавшись к атеистическим
речам, в состоянии глубочайшего сомнения спрашивает себя: «Но если
нет Бога, как я могу оставаться майором?». Стало быть, для него выпол-
нение им своего офицерского долга и обязанностей имеет смысл только в
связи с Богом.
Религиозность как канва, на которой разворачивается русский дух, ха-
рактерна для всех русских мыслителей, которые были одновременно рели-
гиозными философами и богословами: не профессиональными богосло-
вами, а светскими свободными мыслителями и писателями.
Наряду с религиозностью другим центром, вокруг которого развора-
чивается русское мышление, является человек. Русская философия глубо-
ко антропоцентрична. Человек, его судьба^ смысл человеческой жизни —
центр духовных интересов, философских изысканий русских мыслителей.
Величайшим антропологом был Ф. М. Достоевский, который совершил
великие открытия в области постижения человека, заложив тем самым ос-
новы новой антропологии — метафизику человека. Ядро этой метафизики
образует экзистенциальная диалектика, раскрывающая противоречивую и
трагическую природу и сущность человека.
19 Франк С. Л. Указ. соч. С. 491.
20 Там же.
Глава 12. Русская философия
784 12.3. П. Я. Чаадаев как предтеча
русской философской традиции
Русская мысль, по словам Н. А. Бердяева, «пробудилась в Чаадаеве»21.
И это пробуждение началось с историософии, краеугольной проблемой
которой был вопрос о путях развития России, о ее судьбе. Основные ори-
ентиры и дух русской историософической мысли были заданы Петром
Яковлевичем Чаадаевым (1794-1856) — первым западником, с которого
принято начинать историю западничества. Правда, Чаадаев стоит у исто-
ков не только идеологии западничества. Им были поставлены ряд про-
блем, впоследствии получивших свое развитие в идеологии западничества
и славянофильства.
Свою историософскую концепцию, которая представляла собой пер-
вый такого рода опыт в России, Чаадаев изложил в первом, единственно
опубликованном при жизни «философическом письме» (1836 г.)22, главной
темой которого была проблема России, ее прошлое, настоящее и будущее.
Именно с первого «философического письма» началось пробуждение са-
мобытной, оригинальной русской мысли, ибо в полемике, поднявшейся
вокруг этого письма, славянофилы и западники окончательно разделились
на враждебные лагеря. Основной пафос первого письма — отрицание
культурно-исторического значения России, былого и настоящего России,
противопоставление католической церкви православной. Говоря об осо-
бенностях русской цивилизации, Чаадаев подчеркивает, что бытие России
есть «недоразумение», «пробел в плане мироздания», она не принадлежит
ни к Западу, ни к Востоку, она не имеет традиции ни того, ни другого, она
находится как бы вне времени, вне истории, не имея ни прошлого, ни бу-
дущего. Россия как незаконнорожденное дитя не имеет никакого наслед-
ства, все, что есть в русской культуре, всецело заимствованное и подража-
тельное. Россия ничего не дала миру, ни в чем не содействовала движению
вперед человеческого разума. Свое представление об аномальной России
Чаадаев резюмирует в следующих словах: «Про нас можно сказать, что
мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к од-
ним из них, которые как бы не входят составной частью в род человече-
ский»23. Иными словами, Россия для Чаадаева как бы проклята историче-
ской судьбой.
Причину такого плачевного, ужасного состояния России, народ кото-
рой «без истории», «без идеи», Чаадаев видел в том, что Россия приняла
православие от «жалкой Византии», от восточной церкви, вышедшей из
«всемирного братства». Ей следовало безоговорочно принять западное
христианство, т. е. католичество, поскольку в нем с наибольшей силой
осуществляется Божий Промысел, Царство Божие. Только через построе-
ние этого Царства можно войти в историю.
21 Бердяев Н. А. О характере русской религиозной мысли XIX века. С. 7.
22 Главный труд всей жизни Чаадаева «Философические письма» включает восемь писем.
23 Чаадаев П. Я. Философические письма. Письмо первое И Чаадаев П. Я. Полное собра-
ние сочинений и избранные письма. T. 1. М.: Наука, 1991. С. 326.
785
Из различия католичества и православия Чаадаев выводит неодинако-
вость европейской и русской цивилизаций. Когда Запад был вдохновлен на
развитие христианством, Россия всё еще оставалась языческой. К моменту
крещения Руси единая церковь раскололась. Католичество сохранило ис-
тинное христианство, а православие стало религией одряхлевшей Визан-
тии, которая его окончательно исказила. Россия, приняв византийское пра-
вославие, тем самым обрекла себя на отсталость и оказалась в стороне от
европейской цивилизации.
На первый взгляд может показаться, что такое крайне критическое от-
ношение Чаадаева к России, ее обличение, его разочарование в ней, ее уни-
чижительная характеристика могли быть даны только человеком, питавшим
чувство нелюбви к свою отчизне. Напротив, мысли Чаадаева о русской ис-
тории, о прошлом России выражены с глубокой болью, это был крик отчая-
ния человека, страстно любящего свою родину24. Как тонко заметил
Г. В. Плеханов, «оно (первое письмо. — И. Ш.) написано кровью сердца»25.
«Я предпочитаю бичевать свою родину, — писал Чаадаев, — предпочитаю
огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать... я всегда
любил свое отечество в его интересах, а не в своих собственных»26. Види-
мо, в этом бичевании России был определенный позитивный смысл, ибо
русское самосознание должно было пройти через это горькое, жестокое са-
моотрицание, чтобы получить толчок к развитию русской идеи.
По мнению Чаадаева, главным сподвижником, реформатором России
был Петр I, который «хорошо понял, что, стоя лицом к лицу с европейской
цивилизацией... мы должны спонтанным порывом наших внутренних сил,
энергетическим усилием национального сознания овладеть предназначен-
ной нам судьбой»27. Судьбу России великий реформатор связал с Европой
и Западом. Именно оторванность России от Запада является главным ис-
точником всех самых горьких наших бед. Чаадаев восхвалял Европу за ее
благоустроенность, нравственную воспитанность. Отличительную черту
европейского общества он видел в христианских ценностях, сплотивших
западный мир и поставивших его во главе цивилизованного человечества.
Западное христианство — католичество было объявлено Чаадаевым фак-
тором, задавшим магистральный ориентир развития цивилизации. Для
России не существует никакого иного пути развития, кроме западноевро-
пейского. Эта ее участь предрешена тем, что она — страна христианская,
а потому у нее нет ничего общего с Востоком.
Публикация первого «философического письма», проникнутого са-
мым полным пессимизмом насчет исторической судьбы России, имела
12.3. П. Я. Чаадаев как предтеча русской философской традиции
24 Так, А. И. Герцен писал: «,,Письмо“ Чаадаева — безжалостный крик боли и упрека
петровской России». — Герцен А. И. Былое и думы И Герцен А. И. Соч. в 2 т. Т 2. М.: Мысль,
1986. С. 221.
25 Плеханов Г В. Избранные философские произведения. Т. IV. М.: Изд-во соц.-экономи-
ческой литературы, 1958. С. 750.
26 Чаадаев П. Я. Отрывки и разные мысли И Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и
избранные письма. Т. 1. М.: Наука, 1991. С. 469,478.
27 Чаадаев П. Я Апология сумасшедшего И Там же. С. 526.
Глава 12. Русская философия
786 эффект разорвавшейся бомбы. По словам А. И. Герцена, «„Письмо" Чаадае-
ва потрясло всю мыслящую Россию»28. Против «мрачного обвинительного
акта» Чаадаева вступили многие интеллектуалы России: А. С. Пушкин29,
П. А. Вяземский, В. Ф. Одоевский, М. И. Муравьев-Апостол и многие
другие, которые увидели в нем рьяного ниспровергателя национальных
святынь. М. И. Муравьев-Апостол считал, что писать о России так, как это
сделал «басманный философ», мог лишь сошедший с ума человек. Чаада-
ев был объявлен сумасшедшим императором Николаем! и посажен на
один год под домашний арест.
Иной была реакция на первое «Философическое письмо» у ранних сла-
вянофилов А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, К. С. Аксакова, Ю. Ф. Са-
марина. Они согласились с Чаадаевым, что настоящее России невыноси-
мое, но отвергли его тезис о том, что Россия — «лист белой бумаги». Они
не могли согласиться с идеей Чаадаева об исторической ничтожности Рос-
сии. Можно сказать, что это письмо послужило одной из главных причин
раскола между западниками и славянофилами.
Отрицательное, критическое отношение Чаадаева к России, которое
так сильно было выражено в его первом «Философическом письме» не-
сколько было сглажено в «Апологии сумасшедшего» (1837). В этой работе
в интерпретации России «басманный философ» делает несколько иной
акцент: хотя Россия и не имеет истории, но ее отсутствие может быть сво-
его рода преимуществом. Теперь он считает, что некоторые из тех недос-
татков, за которые он так бичевал Россию, могут послужить залогом ее
будущего величия. Поскольку силы русского народа не были реализованы
в истории, то они остались как бы в потенциальном состоянии. Они могут
стать залогом возможности великого будущего России. Чаадаев верит в
мистическую миссию России: она может еще занять высшее положение в
духовной жизни Европы, сможет сказать новое слово миру. Русский на-
род, не будучи скованным затвердевшими формами жизни, обладает сво-
бодой духа для реализации великих планов грядущего. Если раньше, до
1835 г. Чаадаев говорил о России со злой иронией, что «мы — пробел в
нравственном миропорядке»30, то теперь новые исторические задачи, ко-
торые стоят перед миром, мыслятся им как будущая задача России. Клю-
чевую роль в будущем России может сыграть православие, которое сохра-
нило сущность христианства во всей его изначальной чистоте. Призвание
России состоит в осуществлении религиозного синтеза. Россия, выражает
надежду Чаадаев, станет центром интеллектуальной жизни Европы при
условии, что она усвоит всё, что есть ценного в Европе.
Таким образом, в «Апологии сумасшедшего», как и в других публи-
кациях середины 30-х годов уже нет нигилистического, пессимистиче-
ского отношения к истории России, нет оснований предсказывать России
28 Герцен А. И. Указ. соч. С. 222.
29 Пушкин, который во многом соглашался с первым Письмом, всё же вел с Чаадаевым
полемику по вопросу оценки русской истории.
30 Чаадаев П. Я. Философические письма. Письмо первое. С. 330.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
бесславную судьбу, можно даже сказать, что звучат некоторые славяно- 787
фильские, точнее, «предславянофильские» нотки. «Россия, если только она
уразумеет свое призвание, должна принять на себя инициативу проведения
всех великодушных мыслей, ибо она не имеет привязанностей, страстей,
идей и интересов Европы... у нас другое начало цивилизации»31. И Чаадаев,
и славянофилы сходились в самом главном — в признании мессианской бу-
дущности России, ее особого культурно-исторического предназначения.
Подводя итог реконструкции «философических» представлений Чаа-
даева, следует подчеркнуть, что он не сводил вопрос о «пути России» к
простому западничеству. Отказав Росси в социально-экономической само-
бытности, он тем не менее глубоко верил в ее духовный мессианизм. Зна-
чение и место «басманного философа» для русской мысли определяется
тем, что он поставил ряд фундаментальных проблем, тем, которые задали
основные ориентиры в последующем развитии российской духовности,
хотя предложенные им решения не нашли своих сторонников. Возможно,
только славянофилы по достоинству оценили его историософские конст-
рукции, позаимствовав у него возвышенные прогнозы будущности рус-
ской цивилизации.
В целом можно сказать, что мысль Чаадаева описала своеобразный
круг: из крайнего западника, ненавистника России он стал чуть ли не про-
роком всемирно-исторического призвания России, то есть он приблизился
к славянофилам, хотя так и не стал славянофилом.
12.4. Славянофильство и западничество
как основная антитеза
русской духовности XIX века
По мнению большинства историков русской философии, развитие фи-
лософской мысли в России начинается с Григория Сковороды (1722-1794),
«русского Сократа», как обычно его именуют, который, по словам Б. Яко-
венко, «высится одинокой фигурой на безлюдном развитии российского
философствования XVIII столетия». Именно Сковорода считается обык-
новенно родоначальником русской философии. Он был провозвестником
своеобразной, самобытной русской философии в XVIII веке, которая затем
была прервана значительными заимствованиями из западноевропейской
мысли32. Они стали возможными в силу подвижнической деятельности
Петра I, которая распахнула двери русской культуре, науке и философии с
целью приобщиться к достижениям западноевропейской мысли. Как в
XVIII, так и в XIX столетиях основные течения русской философии были
повернуты в сторону таких западноевропейских философских школ, как
вольфианство, немецкая классическая философия и позитивизм. Наибольшее
31 Чаадаев П. Я. Письма И Чаадаев 77. Я. Указ, соч. Т. 2. С. 96,98.
32 «Наша философия, —- отмечал А. И. Введенский, — как и вся наша образованность,
заимствованная». —Введенский А. И. Судьбы философии в России. С. 27.
Глава 12. Русская философия
788 влияние русская философия испытала со стороны учений И. Канта, И. Фихте
и особенно Ф. Шеллинга, натурфилософское учение которого было осо-
бенно популярным среди русской интеллектуальной элиты и наложило
глубокий отпечаток на всё русское миросозерцание.
Самобытная, оригинальная русская философия была вновь возрождена
в 30-х годах XIX века, в так называемое «осевое время» русской филосо-
фии, время философского пробуждения России. Именно в это время начи-
нают появляться философские кружки — молодых русских шеллингианцев
и гегельянцев (кружки «любомудров»). В этих кружках и произошел пер-
вый раскол между двумя мировоззрениями — национально-религиозным
и религиозно-философским (славянофилами) и — космополитическим и
социальным (западниками). Можно сказать, что самостоятельная, ориги-
нальная философская мысль начинается именно с этого раскола. Само
разделение мыслящей русской интеллигенции на западников и славяно-
филов было, по словам С. А. Левицкого, «и следствием и стимулом про-
буждения русской мысли — первым пробуждением после почти что тыся-
челетней умственной спячки»33.
Таким образом, 30-е гг. — это период первого пробуждения самостоя-
тельной русской мысли, время образования основных идейных течений —
«славянофильства» и «западничества», представители которых долгое вре-
мя были «властителями дум» русской интеллигенции XIX века. Следует
сразу заметить, что термины «славянофильство» и «западничество», как
уже неоднократно отмечалось в литературе, очень неточные, они служат
только поводом для ложных толкований и недоразумений. Видный западник
П. Милюков отмечал, что название «славянофильство» не имеет ничего об-
щего с существом этого учения и было принято по случайному признаку.
12.4.1. Философия и идеология ранних славянофилов
(А. С. Хомяков, И. В. Киреевский)
Первый толчок к пробуждению Россия испытала со стороны славяно-
филов, которые, по словам В. В. Розанова, «положили остов русского ми-
ровоззрения»34, с которых, как тонко заметил А. И. Герцен «начинается
перелом русской мысли»35.Рождение славянофильства Н. А. Бердяев рас-
сматривал как явление, имеющее общенациональное значение: «Славяно-
фильство — первая попытка нашего самосознания, первая самостоятельная
у нас идеология. Тысячелетие продолжалось русское бытие, но русское
самосознание начинается с того лишь времени, когда Иван Киреевский
и Алексей Хомяков с дерзновением поставили вопрос о том, что такое
Россия, в чем ее сущность, ее призвание и место в мире»36. Сразу следует
33 Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М.: Канон, 1996. С. 49.
34 Розанов В. В. Алексей Степанович Хомяков. К 50-летию со дня кончины его И Роза-
нов В. В. О писательстве и писателях. М.: Республика, 1995. С. 465.
35 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Соч. в 2 т. T. 2. М.: Мысль, 1986. С. 246.
36 Цит. по: Хомяков А. С. Сочинения в 2 т. T. 1. Работы по историософии. М.: Медиум,
1994. С. 7.
заметить, что славянофильство, будучи первоначальной, «детской» стади- 789
ей национального самосознания, с самого начала зародилось как опреде-
ленное «умонастроение», как философия и лишь позже оформилось в s
идейное течение. Философия славянофильства стала образцом для всего §
последующего русского способа философствования. Славянофилы в лице |
прежде всего И. Киреевского и А. Хомякова первыми выразили внутренний £
синтез русского народного духа и религиозного опыта византизма. В то же «
время они освоили и западную культуру в полном объеме, прежде всего |
учений Шеллинга и Гегеля. Именно от них русская религиозная философия
получила первые толчки, вследствие которых она, по словам Н. А. Бердяева л
«пробудилась от долгого сна мысли»37. Киреевский в начале 30-х гг. писал: |
«Нам необходима философия, всё развитие нашего ума ее требует... но g
откуда она?... конечно, из страны, которая в умозрении определила другие 2
народы»38. Безусловно, Киреевский в данном случае имеет в виду Герма- «
нию. И первым вдохновителем русской мысли явился Шеллинг, наиболее g
романтический философ немецкого идеализма, который душевно более 8
всего импонировал русским философам. я
Условно датой формирования славянофильства принято считать f
1839 год — год выхода в свет 2 статей: статьи А. С. Хомякова «О старом и Я
новом» и статьи И. Киреевского «В ответ Хомякову». Правда, у старших |
славянофилов был философский предшественник — князь Владимир Фе- g
дорович Одоевский (1803-1869). В его работах 20-30-х гг. содержались |
уже в зародыше основные идеи славянофильства, выраженные в 40-х гг.
Хомяковым и Киреевским. В. Ф. Одоевский был первым русским шеллин- |
гианцем. Для него Шеллинг «трансцендентального периода» стал высшим g
философским авторитетом. Так он писал: «Вы не можете себе предста- Ч
вить, какое действие произвела в свое время Шеллингова философия, ка-
кой толчок она дала людям, заснувшим под монотонный напев Локковых
рапсодий! В начале XIX века Шеллинг был тем ?ке, чем Христофор Ко-
лумб в XV»39. Безусловно, он не слепо подражал немецкому мыслителю,
его философские воззрения несут на себе яркий индивидуальный отпеча-
ток. В них можно найти идей, которыми в дальнейшем вдохновлялись Хо-
мяков и Киреевский. Так, он выступал против засилья рассудка, предлагая
дополнить его интуицией, возведенной в степени разумности. Первым
сформулировал легшую в основу славянофильства идею мессианизма,
идею об особой миссии «славянского Востока», считая, что Россия при-
звана спасти душу Европы. Кроме того, высказал мысль о русской идее
как о синтетическом примирении всех идей, говоря о «всеобъемлющей
многосторонности русского духа», о «стихии всеобщности». Таким образом,
37 Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала
XX века // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьско-
го зарубежья. М.: Наука, 1990. С. 182.
38 Киреевский И. В. Девятнадцатый век. Киреевский И. В. Полное собрание сочинений в
2 т. T. 1.М., 1911. С. 92.
39 Цит. по: Каменский 3. А. Московский кружок любомудров. — М.: Наука, 1980. С. 15.
Глава 12. Русская философия
790 Одоевского по справедливости можно считать основным предшественни-
ком славянофильства или, «славянофилом до славянофильства»40.
Термин «славянофил» был введен западниками в ироническом смысле,
сами же славянофилы называли себя «московское и православное направ-
ление». Следует заметить, что поскольку единой славянофильской док-
трины не было, то правильнее было бы говорить, как справедливо заметил
В. В. Зенъковский, не о философии славянофильства, а о философии славя-
нофилов, которые были единомышленниками со своими разнонаправленными
духовными интересами. Так, А. С. Хомяков — богослов, И. Киреевский —
философ, Ю. Самарин интересовался крестьянским вопросом, братья И. С. и
К. С. Аксаковы41 — литературная критика, Ф. И. Тютчев — политическая
философия. А потому можно сказать, что славянофильство было только
относительно единым течением. Есть одно общее, что связывало всех сла-
вянофилов, — это религиозный интерес и вера как источник знания. В ос-
тальных вопросах они весьма значительно расходились. Даже недоверие к
Западу едва ли может быть отнесено к общей черте славянофилов, осо-
бенно к старшему поколению славянофилов.
Одной из особенностей московской славянофильской группы было то,
что члены ее и их ближайшие единомышленники находились в тесных
родственных связях. Так, А. С. Хомяков по материнской линии состоял в
тесном родстве с братьями И. В. и П. В. Киреевскими: мать Хомякова была
урожденная Киреевская. Этот факт родственного строения кружка славя-
нофильских деятелей объясняет тесную их сплоченность каким-то особен-
ным дружелюбием, которого не было в кружках западников, опир<авшихся
на единство в теоретической программе. Видимо, только этой особенно-
стью можно объяснить, кажущуюся на первый взгляд странной, узость
границ распространения славянофильских идей. Не будет преувеличением
сказать, что граница признания славянофильства почти совпадала с гра-
ницей родства славянофилов.
Теоретики раннего славянофильства — А. С. Хомяков и И. В. Кире-
евский — получили свою философскую подготовку в «Обществе москов-
ских любомудров»42, в котором в центре внимания которого находилась ис-
ключительно немецкая философия, и прежде всего учение Ф. Шеллинга, в
частности система «философии откровения». Без преувеличения можно
сказать, что в этом «Обществе...» царил философский культ Шеллинга,
наиболее романтически настроенного философа того периода.
Главой раннего славянофильства, каковым он был признан еще при
жизни и своими единомышленниками, и идейными противниками, принято
считать Алексея Степановича Хомякова (1804-1860). Он был по выражению
40 Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М.: Канон, 1996. С. 47.
41 Вся жизнь Константина Аксакова была, по словам Герцена, «безусловным протестом
против петровской Руси, против петербургского периода во имя непризнанной, подавленной
жизни русского народа». — Герцен А. И. Былое и думы. С. 240.
42 Председателем этого Общества был князь В. Ф. Одоевский.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
А. И. Герцена, «Ильей Муромцем православия и славянизма»43, «вели- 791
чайшим идейным борцом за святую Русь», «властителем славянофильских
дум», «самым чистым и самым благородным из великих людей новой рус-
ской истории»44, как его назвал П. Флоренский, «Колумбом, открывшим
Россию», «гений мысли»45, по словам В. В. Розанова. И далее: «Его мысль...
стоит в уровень, по качеству и силе, с Шопенгауэром и Ницше»46. Хомяков
олицетворял собой натуру редкую, связанную с русским родом, бытом,
народом. Даже своим внешним видом он представлял русскую народ-
ность: ходил в народном костюме, кафтане, носил бороду.
Среди своих единомышленников Хомяков был наиболее авторитетной
фигурой и собственно славянофильство ассоциируется в первую очередь с
его именем. Он был «идейным центром и руководителем славянофильской
мысли»47. По словам В. В. Розанова, «навсегда он (Хомяков. — И. Ш.) был и
останется самою высокою вершиною, до которой достигала так называемая
„славянофильская мысль“»48. По справедливому замечанию. П. А. Флорен-
ского, «всякий вопрос о славянофилах и славянофильстве на три четверти,
кажется, обращается в вопрос о Хомякове, и самая славянофильская группа
мыслится как ^Хомяков и другие44»49. По признанию И. С. Аксакова, благо-
говевшего перед Хомяковым, как и все члены кружка славянофилов, «нико-
гда не становясь в позицию главы партии или учителя, Хомяков, конечно,
был не только нашим вождем и учителем, но и постоянным неисчерпаемым
источником живой силы духовной, мыслей жизненных, плодотворных...
Мудрец с младенческой простотой души, аскет, постоянно озаренный свя-
тым веселием души, поэт, философ, пророк, учитель церкви.. .»50
Погрузившись в стихию русской действительности, он попытался
объяснить ее в духе и смысле этой самой действительности. В результате
он отмечает ситуацию «разброда и шатания в умах», вызванную с одной
стороны, господством рационализма в интеллектуальной среде общества,
с другой — пренебрежением православия к духовным и социальным за-
просам людей. Причину подобного состояния он видел в отсутствии в
России самобытной философии, способной преодолеть эти недостатки.
Развитие русской философской мысли, по его мнению, возможно двумя
путями: первый — «рабское подражание» западной мысли, которое не
может дать ничего позитивного; второй — создание собственной ориги-
нальной философии. Сам Хомяков вступает на второй путь.
43 Герцен А. И. Былое и думы. С. 235.
44 Флоренский П. А. Около Хомякова И Флоренский П, А. Сочинения в 4 т. Т. 2. М.: Мысль,
1996. С. 281,286,310.
45 Розанов В. В. Алексей Степанович Хомяков. К 50-летию со дня кончины его И Розанов В. В.
О писательстве и писателях. М.: Республика, 1995. С. 456.
46 Там же.
47 Флоренский П. А. Около Хомякова. С. 286.
48 Розанов В. В. Алексей Степанович Хомяков. С. 457.
49 Там же. С. 286.
50 Там же. С. 326.
лава 12. Русская философия
792 Основной труп Хомякова — объемистая и незаконченная «Семирамида»
с подзаголовком «И<следдвание> и<стины> и<сторических> и<дей>»51.
Этот труд считается главной историософской работой не только самого
Хомякова, но всей русской историософии. Основу славянофильского уче-
ния Хомякова образует идея об особенностях русской жизни, русского бы-
та и духа, русской истории и русской веры, мессианская идея о высоком
призвании русского народа и вера в самобытную национальную культуру,
которая предельно им идеализируется.
Свое величайшее открытие в исследовании особенностей русской ве-
ры Хомяков лаконично выразил в формуле: «Русские — христиане». Это,
видимо, следует понимать как то, что в натуре русских есть нечто, что де-
лает русских настоящим христианским народом. Этим нечто у Хомякова
оказывается чувство православия, но православия не официального, а на-
родного, деревенского, бытового, наполненного жизненной, житейской,
бытовой «теплотой».
Истоки этих идей лежат в общей философской позиции Хомякова, ко-
торая складывалась под влиянием философии Шеллинга и Гегеля. Как из-
вестно, система гегелевского панлогизма была логическим итогом разви-
тия немецкого идеализма. Из осознания того, что гегелевский панлогизм
фактически заводит в тупик и превращает бытие в ничто, Хомяков делает
вывод о необходимости перейти от абстрактного идеализма к конкретному
спиритуализму. Именно последний и делает Хомякова родоначальником
самобытной русской философии. В противовес худосочной теории позна-
ния Гегеля Хомяков провозглашает общую соборную, т. е. церковную гно-
сеологию. После Хомякова все русские мыслители ясно осознали, что для
них есть только один единственный путь, ведущий к познанию сущего, —
это путь спиритуализма.
Будучи «рыцарем веры», по выражению Бердяева, Хомяков в своих
философских построениях исходил из церковного сознания. Хомяков видел
истинный критерий познания в церковном общении, в любви, именно в
Церкви он видел источник и полноту истины. В этом смысле Хомяков был
в подлинном смысле «христианским философом», как он сам себя называл.
Хотя Хомяков и поражал своих современников своей энциклопедичностью,
она не исключала в нем единства одного общего начала, каковым было на-
чало религиозное, В основании его внутреннего мира лежала вера как ос-
новная и первичная реальность. «Мера просвещения, — подчеркивал Хо-
мяков, — характер просвещения и источники его определяются мерою, ха-
рактером и источником веры... ложная или истинная, она (вера. —И. LLL)
в себе заключает весь мир помыслов и чувств человеческих»52. Стало быть,
истинное русское просвещение Хомяков связывал с православной верой
как основой прошлого и будущего России.
51 Так в шутку друзья Хомякова называли его труц. В оригинале он называется «Мысли по
вопросам всеобщей истории».
52 Хомяков А. С. Семирамида И Хомяков А. С. Указ. соч. Т. 1. С. 119,148.
С религиозным, церковным сознанием Хомякова тесно связана его гно-
сеологическая концепция, которая явно ориентирована на онтологизм, по-
нимаемый как принятие реальности от Бога. Из учения о церковном соз-
нании следовало для Хомякова основное положение его гносеологии о том,
что познание истины посредством разума невозможно, овладение ею вве-
рено Церкви. В этом смысле, по словам П. Флоренского, «славянофильство
есть мировоззрение, по замыслу своему непосредственно примыкающее к
Церкви»53. Только «церковный разум» является органом познания всецелой
истины. Для того чтобы достичь истинного знания, нужно «соборование»
«многих», необходима целостная обращенность души к знанию. Характер
соборности живого знания означает, что духовная община верующих —
хранительница высших истин. «Для уразумения истины, — пишет Хомя-
ков, — самый рассудок должен быть согласен со всеми законами духовного
мира..., в отношении ко всем живым и нравственным силам духа. Поэтому
все глубочайшие истины мысли доступны только разуму, внутри себя уст-
роенному, в полном нравственном согласии со всесущим разумом»54.
По Хомякову, эта целостность духа необходима в тех первичных ак-
тах, которыми начинается процесс познания. Эти первичные акты он име-
нует верой, которая есть «зрячесть разума». Данные веры являются тем
первичным материалом, из которого строится всё наше знание. Эти пер-
вичные данные образуют «жизненное сознание», не нуждающееся в дока-
зательствах и доводах. Первичное «знание веры» есть знание живое в
высшей степени. Это живое знание требует постоянной цельности и со-
гласия в душе человека. Само по себе живое знание не есть еще всецелый
разум, ибо всецелый разум есть вершина познавательного процесса, кото-
рый начинается в вере, продолжается в работе рассудка и находит свое
завершение во «всецелом разуме».
Итак, цельное знание, или, «живознание» состоит из трех элементов:
\)вера (как разумная зрячесть), придающая живое содержание разуму,
2) воля, точнее, водящий разум, воплощающий мысли бога в действитель-
ность; 3) рассудок как логическая способность, обнаруживающий в содер-
жании знания отвлеченный закон. Ключевая роль в познании принадлежит
вере. Главная задача, стоящая перед философией, состоит в том, чтобы разум
поднять до уровня веры. Однако индивидуальный человеческий разум, даже
дополненный верой, не может постигнуть Бога как сущность мира. Для этого
необходим коллективный «соборный» разуму соединенный в церкви на осно-
ве нравственной любви. Стало быть, только там, где достигнута гармония
веры, воли и рассудка имеется «всецелый разум», «живознание».
Именно онтологический характер процесса познания, характеристика
первичных актов знания («живознания») как актов «веры», утверждение
соборной природы познания — всё это плодотворно сказалось на даль-
нейшей развитие отечественной гносеологии. В учении Хомякова, как
793
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
53 Флоренский П. А. Около Хомякова. С. 286.
54 Цит. по: Зенъковский В. В. История русской философии. Л.: Эго, 1991. Т. 1. Часть 1.
С. 207-208.
794 хранителя корней святой Руси, современники видели залог будущего Рос-
сии, «первый росток народного самосознания... одним словом зарю новой
g культуры, которою воссияет человечеству Славянство»55.
•g* Говоря о вкладе А. С. Хомякова в сокровищницу русской мысли, от-
о мечу, что его главные заслуги лежат в области богословия и социальной
| философии, т. е. историософии. В области богословия он был первым рус-
g ским светским философом, попытавшимся выразить в философских кате-
о гориях дух православия, православия не официального, а народного. Как
тонко подметил В. В. Розанов, всей своей деятельностью Хомяков «покач-
ен нул... русское сознание в сторону народности, земли, в сторону большего
g внимания к своей истории...»56
св
£ Иван Васильевич Киреевский (1806-1856) наряду с А. С. Хомяковым
является родоначальником философии славянофилов. Именно Киреевский,
который преимущественно занимался собственно философской проблема-
тикой и обладал философски более углубленным умом, сформулировал
ряд основополагающих философских идей, Любовь к философии состав-
ляла его главную творческую страсть. Среди своих соратников он был
наиболее философски образованным человеком. Во время своего загранич-
ного путешествия слушал Гегеля, Шеллинга, Фр. Шлейермахера. В самом
начале своей творческой деятельности Киреевский находился под влияни-
ем романтизма, преклонялся перед Шеллингом, философию которого, в
первую очередь его «философию откровения», он рассматривал в качестве
самой удобной ступени для перехода к самостоятельному философствова-
нию, отправной точки для создания русской философии. Правда, даже
система «положительной философии» имела существенные изъяны мето-
дологического и гносеологического характера. В частности, в своем мето-
де понимания Шеллинг не поднялся, по словам Киреевского, «до цельного
сознания верующего разума»57.
Как мыслитель, Киреевский начинал с консервативного западничест-
ва, с восхищения западным просвещением. Как тонко подметил Н. А. Бер-
дяев, Киреевский прошел «чрез искус и соблазн „европеизма"»58. В начале
30-х гг. вышла его первая большая статья «Девятнадцатый век» (1832 г.),
в которой он, сопоставляя русскую и западноевропейскую культуру, отда-
ет предпочтение последней и высказывается за приложение ее результатов
к русскому быту. Кроме того, он проводил в ней мысль, что скептическому
восемнадцатому веку приходит конец и что новый, девятнадцатый век явит-
ся веком духовного возрождения, причем России суждено играть в этом
возрождении ключевую роль. Публикация этой статьи в журнале «Евро-
пеец» стала причиной его закрытия за «чересчур высокую оценку запад-
55 Флоренский П. А. Около Хомякова. С. 287.
56 РозановВ. В. Памяти А. С. Хомякова И Розанов В. В. Около церковных стен. М.: Рес-
публика, 1995. С. 419-420.
57 Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии // Ки-
реевский. Указ. соч. Т. 1. С. 264.
58 Флоровский Г Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 253.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
ных идей». Его статья во многом созвучна с первым «Философическим 795
письмом» Чаадаева. Но в конце 30-х гг. под влиянием Хомякова, вдохнов-
ленный трудами отцов церкви он совершает поворот к славянофильству, о
чем свидетельствует написанная им в 1838 г. статья «Ответ А. С. Хомя-
кову». Можно сказать, что в статье «Девятнадцатый век» Киреевский хотел
лишь отдать должное Западу с тем, чтобы уже в следующей статье вы-
ступить апологетом истинно русских начал, защитником славянофильства.
В 1852 г. Киреевский опубликовал свою главную статью «О характере за-
падноевропейского просвещения в его отношении к просвещению в Рос-
сии», в которой он вступил с развернутой программой славянофильской
философии.
Правда, сам Киреевский открещивался от «славянофильской» позиции
и предпочитал относить свои воззрения к «славянско-христианскому» на-
правлению59 60. Так, в «Письме к Хомякову» (от 2 мая 1844 г.) Киреевский
писал: «Может быть, вы считаете меня заклятым славянофилом... этот
славянский образ мыслей я разделяю только от части, а другую часть qtq
считаю дальше от себя, чем самые эксцентрические мнения Грановского»™
(видного западника). О некоторой «цельности духа» Киреевского свиде-
тельствует и А. И. Герцен: «Киреевский — славянофил, но хочет как-то и
с Западом поладить»61. Следы его западнических симпатий сохранились
до конца жизни. По справедливому замечанию Г. Флоровского, Иван Ки-
реевский был «самым „западным" среди старших славянофилов»62. В этом
и заключалось своеобразие Киреевского среди славянофилов, открыто вы-
ражавших свою нетерпимость к западничеству.
И всё же Киреевский целиком и полностью отстаивал идею православ-
ной культуры, которая должна прийти на смену западной культуре. Как было
показано выше, у Хомякова центральным понятием его философии было
понятие Церкви, у Киреевского таким понятием выступает понятие духовной
жизни. Как и Хомяков, Киреевский пытался осмыслить духовную жизнь в
ее прямом противопоставлении западному христианству, границы которого
укладывались в систему рационализма. Увлекшись вначале темами и идея-
ми Запада, западным просвещением, Киреевский очень скоро приходит к
мысли о необходимости «освободить умственную жизнь православного
мира от искажающих влияний постороннего (читай: западного. — И. Ш.)
просвещения»63, которое «не „ищет" центра духовного бытия»64.
59 См.: Киреевский И. В. Обозрение современного состояния литературы И Киреевский И. В.
Полное собрание сочинений в 2 т. Т. 1. М., 1911. С. 173.
60 Киреевский И. В. Письмо Хомякову И Киреевский И. В. Полное собрание сочинений в 2 т.
Т. 2. М., 1911. С. 233.
61 Герцен А. И. Из дневника 1842-1845 гг И Герцен А. И. Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 479.
62 Флоровский Г Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 254.
63 Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии И Ки-
реевский И. В. Указ. соч. T. 1. С. 252.
64 Киреевский И. В. О характере Просвещения Европы и о его отношении к Просвещению
России И Киреевский И. В. Указ. соч. T. 1. С. 201.
Глава 12. Русская философия
796 Противопоставление подлинного православного просвещения и запад-
ного просвещения, зиждущегося на рационализме, — это та канва, на кото-
рой выстраивается вся мыслительная конструкция Киреевского. Принци-
пиальное различие между двумя системами Просвещения он описал срав-
нительным образом так: «Христианство проникало в умы западных наро-
дов через учение одной Римской церкви, в России же оно зажигалось на
светильниках всей церкви Православной; богословие на западе приняло
характер рассудочной отвлеченности, в православном мире оно сохранило
внутреннюю цельность духа; там раздвоение сил разума, здесь стремление
к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логиче-
ского сцепления понятий, здесь стремление к ней посредством внутреннего
возвышения самосознания к сердечной цельности и средоточию разума;
там искание наружного, мертвого единства, здесь — стремление к внут-
реннему, живому... там рассудочное и школьное изучение высших истин,
здесь — стремление к их живому и цельному познаванию; там взаимное
прорастание образованности языческой и христианской, здесь — постоян-
ное стремление к очищению истины... там законы исходят искусственно из
господствующего мнения, здесь они рождались естественно из быта... раз-
двоение и цельность, рассудочность и разумность будут последним выра-
жением западноевропейской и древнерусской образованности»65.
Если обобщить осуществленное выше Киреевским сопоставление за-
падноевропейской и русской систем просвещения и образованности, то
можно сказать, что его главный аргумент против западного просвещения —
это отрыв отвлеченного рассудка от целостного разума, отрыв просвеще-
ния умственного от просвещения нравственного. Русское просвещение и
образованность же должны строиться на совершенно иных основаниях,
«снимающих в себе» недостатки западной системы. Корень русской обра-
зованности и остов русского просвещения — это русский народ и право-
славная церковь, в которых христианское учение выразилось в самой пол-
ноте и чистоте. В этом русский мыслитель видел главную особенность
России, главную силу ее образованности. Русская, православно-христи-
анская образованность заложила особенный склад русского ума, стремя-
щегося к внутренней цельности мышления, и создала особенный характер
русских нравов.
Но критическая оценка Киреевским западной образованности отнюдь
нельзя понимать как отказ от нее. Напротив, он пытается их примирить
посредством мышления, основание которого заключает в себе корень
древнерусской образованности и которое подчиняет западную образован-
ность господствующему духу православно-христианского философство-
вания. Такое примирительное мышление могло бы стать началом новой
умственной жизни в России. Стало быть, путь русской философии лежит
не в отрицании западной мысли, а в восполнении ее тем, что раскрывается
в цельности духа.
65 Киреевский И. В. О характере Просвещения Европы и о его отношении к Просвещению
России И Киреевский И. В. Указ. соч. Т. 1. С. 201. С. 216-218.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
Сделав ставку на цельность и разумность как основу русской образо- 797
ванности, Киреевский с необходимостью столкнулся с целым рядом фило-
софских проблем, основная из которых — это проблема познания. И хотя
он почтительно относился к западной философии, в то же время он глубоко
сознавал, что укоренная в христианстве русская мысль должна исходить
из иных начал. Этому вопросу он посвятил свою работу «О необходимо-
сти и возможности новых начал для философии» (1856).
Анализируя западную философию, Киреевский видит ее порок в от-
влеченном, систематическом мышлении, которое было оторвано от той
действительности, от тех значительных общественных событий, кото-
рые переживал мир в 40-х гг. XIX в. Проложенный несколько столетий
назад Декартом философский путь — путь «рационального самомыш-
ления» — в своем историческом развитии в XIX в. дошел до того пре-
дела, когда, по словам Киреевского, «ум европейского человека уже не
может... не изменить совершенно своего основного направления», ибо
его разум не может идти «далее того воззрения, где всё бытие мира яв-
ляется ему прозрачной диалектикой его собственного разума, а его ра-
зум самосознанием всемирного бытия»66. И как итог логического разви-
тия Гегелем декартовской системы «рационального самомышления»67 —
это ослабление интереса к философским системам, точнее, к школьному
построению таких систем, но не уменьшение роли любомудрия в жизни
человека.
По мнению Киреевского, у западной философии наряду с декартов-
ским путем было возможно и другое направление развития мысли, кото-
рое наметил Блез Паскаль. Его философия открывала «новые основания
для разумения нравственного порядка мира, для сознания живого отно-
шения между Божественным Промыслом и человеческой свободой»68,
но, к сожалению, она пренебрегла учением святых Отцов о внутренней
жизни. Если бы Паскаль соединил свою философию с этим учением, то,
как полагает Киреевский, этим синтезом было бы положено начало для
новой самобытной французской философии, которая бы спасла Францию
от безверия.
Обобщая свои размышления на эту тему, Киреевский заключает, что у
тех народов, духовная жизнь которых проходила в лоне Римской церкви,
самобытная философия была невозможна. Раздробив цельность духа на
части и предоставив высшее постижение истины логическому мышлению,
западная философия в глубине своего самосознания оторвалась от дейст-
вительности. Как философ Киреевский видит свою задачу в том, чтобы
66 Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии // Кире-
евский. Указ. соч. Т. 1. С. 223-224.
67 Истоки этой системы Киреевский находит в философии Аристотеля, система которого,
по его словам, «разорвала цельность умственного самосознания и перенесла корень внут-
ренних убеждений человека, вне нравственного и эстетического смысла, в отвлеченное соз-
нание рассуждающего разума». —Киреевский И. В. Указ. соч. С. 237.
Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии И Кире-
евский. Указ. соч. Т. 1. С. 231.
Глава 12. Русская философия
798 найти точку опоры для построения такой теории познания, которая бы не
отрывала человека от действительности. И такую точку опоры он находит
в цельности духа, которым и должна направляться философия. Характер
последней зависит от характера веры, от которой и происходит в конечном
итоге философия. «Философия — отмечает в этой связи Киреевский, —
всё-таки рождается из того особенного настроения разума, которое сооб-
щено ему особенным характером веры»69. Этим отношением веры и разу-
ма определяется различие между Православной церковью и церковью
Римской, которое, по мнению Киреевского состоит в том, что в первая, в
отличие от второй, не смешивает Божественное Откровение и человече-
ское мышление.
Такая неприкосновенность Божественного откровения, с одной сторо-
ны, ограждает учение православной церкви от неправильных толкований
естественного разума, с другой — ограждает разум от неправильного
вмешательства церковного авторитета. И чем неприкосновеннее границы
Божественного Откровения, тем сильнее потребность согласовать понятие
разума с учением веры. Согласованный с верой разум Киреевский именует
«верующим разумом». Верующий разум — это разум, «возвышенный до
сочувственного согласия с верой»70.
Главное условие для такого возвышения разума Киреевский видит в
том, чтобы «разум постоянно искал в глубине души того внутреннего корня
разумения, где все отдельные силы сливаются в одно живое и цельное зре-
ние ума»71. Только посредством такого цельного разума можно достичь
цельной истины. Рассматриваемая через призму верующего разума, фило-
софия есть, по словам Киреевского, «общий итог и общее основание всех
наук, и проводник мысли между ними и верою»72. И далее: «Где есть вера,
и нет развития разумной образованности, там и философии быть не может.
Где есть развитие наук и образованности, но нет веры, или вера исчезла, —
там философские убеждения заменяют убеждения веры, и, являясь в виде
предрассудка, дают направление мышлению и жизни народа»73. Итак,
главная задача философии состоит в согласовании веры и разума. «Что за
вера, которая не совместима с разумом?» — вопрошает Киреевский.
Для согласования веры и разумной образованности философия, по мне-
нию Киреевского, должна перейти в живое убеждение, развиться из живого
взаимодействия разнообразных убеждений, стремящихся к одной цели. На-
полненная только живым знанием («живознанием»), которое, по словам
Киреевского, «приобретается по мере внутреннего стремления к нравствен-
ной высоте и цельности»74, философия сможет подчинить образованность
69 Киреевский И. В. О-необходимости и возможности новых начал для философии // Кире-
евский. Указ. соч. T. 1. С. 246.
70 Там же. С. 249.
71 Там же. С. 231.
72 Там же. С. 252.
73 Там же. С. 253.
74 Киреевский И. В. Отрывки И Киреевский И. В. Указ. соч. Т. 1. С. 266.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
цельному сознанию верующего разума. Основную функцию верующего ра- 799
зума Киреевский видит в его стремлении «собрать отдельные части души
в одну силу, отыскать то внутреннее средоточие бытия, где разум и воля,
и чувство, и совесть, и прекрасное, и истинное, и удивительное, и желанное,
и справедливое, и милосердное, и весь объем ума сливается в одно живое
единство, и таким образом восстановляется существенная личность челове-
ка в ее первозданной неделимости»75. А первозданная неделимость челове-
ка— это его вера.
Подводя общий итог реконструкции размышлений Киреевского по во-
просу о возможностях начал новой философии, отмечу, что эти «новые
начала» он связывает с восточно-христианской традицией, которая коре-
нится в идее цельности духа. Цельность духа достигается согласованием
веры и разума, точнее, разумной образованности. «Безмятежность внут-
ренней цельности духа», согласие веры и разума явило собой глубокое,
живое и чистое любомудрие Святых Отцов восточной церкви. Любомуд-
рие святых Отцов, имевшее своим источником «античную мудрость»,
должно стать зародышем будущей русской философии. Последняя должна
включить в себя в качестве подчиненного начала преобразованную вос-
точной патристикой языческую философию. И только в таком преобразо-
ванном виде ее можно использовать как «орудие христианского просве-
щения». Всё это в итоге позволит в будущем православному просвещению
овладеть всем умственным развитием человечества. Залогом этому может
послужить «живая вера народа в Православную Церковь»76.
Таким образом, философские воззрения Киреевского, взросшие на
благодатной почве шеллингианства и гегельянства, строились на глубоко
религиозных, православных основаниях. Этими незыблемыми основа-
ниями служили для него Писания святых отцов церкви. Святые отцы сле-
довали той полноте и цельности умозрения, Которые составляют отличи-
тельный признак христианского любомудрия. Из этих Писаний Киреевский
черпал свою основную идею — идею цельности духа, свободной как от
отвлеченного рационализма, так и от романтической экзальтации.
Цельность духа или верующий разум — важнейшее понятие славяно-
фильской философии И. Киреевского. В цельности он видел главное дос-
тоинство русского ума и характера. Даже вера раскрывает себя через
призму этой цельности и понимается как вера в «живое и цельное зрение
ума». И хотя Киреевский не оставил после себя цельной, законченной фи-
лософской системы, всё же идеей цельности духа, идеей «живознания» он
задал основные ориентиры дальнейшего развития русской философской
мысли. По проложенному им пути пошел Вл. С. Соловьев и вся христиан-
ская философия в лице князей С. Н. и Е. Н. Трубецких, П. А. Флоренского,
С. Н. Булгакова, Н. А. Бердяева и многих других мыслителей религиозного
ренессанса XX века.
75 Киреевский И. В. Отрывки // Киреевский И. В. Указ. соч. Т. 1. С. 275.
76 Там же. С. 271.
Глава 12. Русская философия
800 В своем дальнейшем развитии славянофильство выродилось и приня-
ло крайние формы в виде почвенничества («родственного единения на-
родом») Ф. М. Достоевского («русский народ — народ богоносец»), поре-
форменного славянофильства Н. Я. Данилевского, национализма.
12.4.2. Философия и идеология западничества
Возникновение западничества обычно связывается с деятельностью
так называемого московского кружка Николая Владимировича Станкевича
(1813—1840), очень напоминавшего по своим интересам и направлению
кружок любомудров77. Своей теоретической направленностью «кружок
Станкевича» создал стену отчуждения в отношениях его членов с участ-
никами другого московского кружка — кружка Герцена и Огарева, имев-
шего исключительно политическое направление. По воспоминаниям со-
временников, Станкевич был душой кружка, человек, «чьи устремления
были возвышенны и идеальны, он искал всё обобщить, во всём дойти до
идеи, до начала знания»78. Своих друзей он пленял постоянным согласием
с самим собой, он был, по словам поэта Кольцова, «лучшим в кружке дру-
зей». В кружок входили В. Г. Белинский, какое-то время К. С. Аксаков, поэт
А. В. Кольцов, М. Ю. Лермонтов, М. А. Бакунин, М. Н, Катков, Т. Н. Гра-
новский, К. Д. Кавелин, В кружке они изучали философию Шеллинга и
Гегеля. Несмотря на его увлечение философией Гегеля, гегельянцем он так
и не стад. Как мыслитель, он был типичным западником, подобно Белин-
скому и Герцену.
Место Станкевича в истории русской философии определяется тем,
что он был вдохновителем идей для ряда молодых русских мыслителей.
Он способствовал распространению среди московских любомудров лю-
бовь к немецкой философии» которая была привита Московскому универ-
ситету профессором MX Павловым* А. И. Герцен видел значение Станке-
вича в том, что он, «одаренный необыкновенными способностями... увлек
большой круг друзей в своей любимое занятие (философией. — И Ш.).
Круг этот чрезвычайно замечателен... Белинский, Бакунин, Грановский»79.
Многие из круга его друзей открыто признавались в том, что «многим
ему обязаны и в умственном и в нравственном отношении»80. По призна-
нию Т. Н. Грановского, «никому на свете не был я так много обязан; его
(Станкевича. — И. Ш.) влияние на меня было бесконечно и благотворно»81.
После смерти Станкевича Грановский писал: «Ему (Станкевичу. — И, Ш.)
77 Следует заметить, что в XIX веке деятельность московских и литературных кружков
имела колоссальное значение, ибо в них, по словам западника К. Д. Кавелина, «зародилось и
созрело все наше последующ^ умственное движение». — Кавелин К Д. Наш умственный
строй. М.: Правда, 1989. С. 2§§.
78 Добролюбов Н. А. Николай Владимирович Станкевич // Добролюбов Н. А. Избранные
философские сочинения в 2 т. T. 1. М.: Госполитиздат, 1945. С. 140.
79 Герцен А. И. Былое и думы. С. 190.
80 Добролюбов Н. А. Николай Владимирович Станкевич. С. 140.
81 Там же. С. 152.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
было 27 лет, а в голове более гения, чем у всех русских ученых, вместе 801
взятых»82.
Западничество — это общая идейная позиция по одному из ключевых
вопросов русской культуры и исторри, вопросу: «Россия и Запад». Пер-
воначальное единство западников, или европейцев, как их называли сла-
вянофилы, основывалось на ориентацию на общечеловеческие ценности,
на необходимости осуществления европеизации. В идейном развитий за-
падничества принято выделять два течения: умеренное (либеральное), к
которому принадлежали П. В. Анненков, Т. Н. Грановский, К. Д. Кавелин,
И. С. Тургенев, и революционное (социальное), представителями которого
были В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. П. Огарев. Отношения между дву-
мя этими течениями были достаточно-таки сложными. Как отмечал
А. И. Герцен, «до ссылки между нашим кругом и кругом Станкевича не
было большой симпатии. Им не нравилось наше почти исключительно по-
литическое направление, нам не нравилось их почти исключительно умо-
зрительное. Они нас считали фрондерами и французами, мы их сентимен-
талистами и немцами»83.
Идейную основу умеренного течения образует либерализм, под кото-
рым понимается «общественное течение, отстаивающее индивидуальную
свободу, ее максимальную независимость от социальных коллективов и
государства, частную собственность, рыночную экономику, с минималь-
ным участием в ней государства»84.
У истоков идеологии либерализма стоит Павел Васильевич Анненков
(1812—1887). В 40-х гг. был близок к кругу друзей Белинского и Герцена,
в идейной атмосфере которого сложились его западнические воззрения.
В основе его воззрений лежат ценности западноевропейской культуры, к
которым он относил гуманистическое отношение к человеку, утверждение
справедливости, создание общественных отношений на базе разума и вза-
имной выгоды. Россию Анненков оценивал в основном с позиций европей-
ской культуры. Он считал, что, несмотря на многовековую изолированность
России от Запада, к середине XIX в. она целиком «стоит в европейской ци-
вилизации».
Будучи страной консервативной и косной, Россия может развиваться
под влиянием Запада, культурные ценности которого могут служить
внешним источником для ее прогресса. Как убежденный западник, Ан-
ненков критически отнесся к спорам между славянофилами и западника-
ми. Идеологии и тех, и других представляют собой две стороны единого
процесса пробуждения русского самосознания, стремящегося понять
смысл исторической судьбы России. Указывая на единый идейный источник
западников и славянофилов (любовь к Отечеству, стремление к либераль-
ным изменениям), на достоинства каждого из направлений, Анненков за-
тем вскрывает их недостатки. Так, «революционных западников», Белинского
82 Цит. по: Каменский 3. А. Тимофей Николаевич Грановский. М.: Мысль, 1988. С. 73.
83 Герцен А. И. Былое и думы. С. 190.
84 История русской философии / Редкол.: М. А. Маслин и др. М.: Республика, 2001. С. 156.
Глава 12. Русская философия
802 и Герцена он подвергает критике за то, что они ошибочно связывают бу-
дущее России с воплощением идей западноевропейского социализма.
Славянофилов же он критиковал за их якобы ложное положение об уни-
кальности и автономности «русской цивилизации».
Другим идейным вдохновителем либерального направления в запад-
ничестве был Тимофей Николаевич Грановский (1813—1855). В лице Гра-
новского, по словам А. И. Герцена, «московское общество приветствовало
рвущуюся к свободе мысль запада, мысль умственной независимости и
борьбы за нее»85. Грановский прочно закрепился в русском общественном
сознании как Учитель и наставник, Лучший выразитель гуманизма в исто-
рической мысли России. Он активный участник страстных идейных сра-
жений западников и славянофилов. Будучи членом московского кружка,
Грановский испытал сильное влияние Станкевича, во многом определив-
шего его историческое мировоззрение. В основе последнего лежала диа-
лектика Гегеля.
Он критически относился к историко-философским конструкциям сла-
вянофилов. Он был убежденным противником славянофилов, о которых он
отзывался в очень нелицеприятной форме. Так, незадолго до своей смерти,
подводя итог своему отношению к славянофильству, Грановский писал:
«Эти люди, в лице Аксаковых, Самариных и братии противны мне, как гробы.
От них пахнет мертвечиною. Ни одной светлой мысли, ни одного благород-
ного взгляда. Оппозиция их бесплодна, потому что основана на отрицании
всего, что сделано у нас в полтора столетия новейшей истории... Последнее
слово их системы — православная патриархальности, не совместная ни с
каким движением вперед»86. Грановский подверг резкой критике один из ус-
тоев славянофильского учения — идею исключительности русской общины.
В своих публичных лекциях по истории Западной Европы, которые он чи-
тал в Московском университете, Грановский не противопоставлял «цвету-
щую Россию гниющему Западу», не говорил о величии православия и во-
обще мало говорил о христианстве. Он выступал как проповедник общече-
ловеческого единства народов Европы. В своих западнических симпатиях
он отводил большую роль Петру I в русской истории.
Вместе с тем у него обнаружились серьезные теоретические разногла-
сия и с «революционными западниками» Белинским, Герценом и Огаревым.
Он очень скептически относился к симпатиям Герцена к славянофилам, к
его заигрываниям с ними. Если революционные западники в конце концов
пришли к материализму и атеизму, то Грановский продолжал следовать
идеалистическому «романтизму», сохраняя личные религиозные убежде-
ния о бессмертии души.
Споры Грановского со славянофилами свидетельствуют о его ориги-
нальных взглядах на историю России. Они были отличны от построений
славянофильских, а в некоторых отношениях и ординарно западнических
воззрений на прошлое России.
85 Герцен А. Я. Былое и думы. С. 231.
86 Цит. по: Каменский 3. А. Тимофей Николаевич Грановский. М.: Мысль, 1988. С. 56.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
По своим теоретико-методологическим установкам Грановский был 803
близок духу немецкой классической философии, в частности Гегеля.
Вслед за великим немецким философом он видел главный смысл челове-
ческой истории в «развитии духа рода человеческого», а главной силой
исторического процесса он считал «верховный нравственный закон»87. Но
русский мыслитель не следовал слепо Гегелю. В отличие от него Гранов-
ский считал, что история — самостоятельная от философии наука, которая
не должна «вступать на службу системы», ибо у нее есть определенная
«собственная задача». Ее содержание составляют факты, данные опытом,
ее форма не есть чисто отвлеченная мысль, но живое созерцание. Давая
оценку гегелевской философии истории и намечая вехи своего видения
истории, Грановский писал: «Слабая сторона философии истории... заклю-
чается, по нашему мнению, в приложении логических законов к отдельным
периодам всеобщей истории... Но сверх логической необходимости есть в
истории другая, которую можно назвать естественною, лежащая в основа-
нии всех важных явлений народной жизни. Ей нет места в умозрительном
построении истории»88.
Определяя место Грановского в истории русской культуры, следует
отметить, что его концепция философии истории стала одним из теорети-
ческих источников историософского учения «революционных западни-
ков». Но в отличие от них, занимавшихся философией истории наряду с
другими областями духовной культуры, Грановский был сосредоточен на
истории и философии истории, разрабатывая их систематически и в из-
вестной степени академически.
У истоков революционного, или социального течения стоит видный
западник, представитель так называемого левого западничества Виссари-
он Григорьевич Белинский (1811—1848) — «самая деятельная, порывистая,
диалектически страстная натура бойца»89 — по словам А. И. Герцена. Как
отмечал Бердяев, Белинский — «русский до мозга костей, возможный
лишь в России, он был страстным западником»90. Г. В. Плеханов же назвал
его «нашим Моисеем», «прирожденным философом». Интерес «неистово-
го Виссариона» (Н. Станкевич) к философии был столь огромен, что кн.
В. Ф. Одоевский смог сказать о нем, что «Белинский был одною из выс-
ших философских организаций, какие я когда-либо встречал в жизни»91.
Его тяга к философии связана не с ее «отвлеченностью» от жизни, а, на-
против, с ее жизненностью. В философии ему была чужда ее отвлеченная
и формальная сторона. Его интересовала правда о человеке, личность. Бе-
линский видел в философии путь к счастью своих ближних, к благу своего
87 См.: Грановский Т Н. Неопубликованные лекции 1848/49 г И Грановский Т Н. Лекции
по истории Средневековья. М.: Наука, 1986. С. 299-302.
88 Грановский Т.Н. О современном состоянии и значении всеобщей истории И Камен-
ский 3. А. Тимофей Николаевич Грановский. (Приложение). С. 176.
89 Герцен А. И. Былое и думы. С. 194.
90 Бердяев Н. А. Русская идея. С. 93.
91 Цит. по: Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. Т. IV. С. 435.
Глава 12. Русская философия
804 Отечества. И, подобно Моисею, он пытался избавить себя и своих ближ-
них по духу от египетского ига абстрактного идеала.
Такая жизненная ориентация «философского таланта» Белинского
сближала его с членами «кружка Станкевича», однако «великомученик
правды» был левее их. Под влиянием гегелевской философий Белинский в
первый период своего философского развития стоял на позиции «примире-
ния с действительностью» (Гегель). Но в 40-е гг. он порывает с консерва-
тивными идеалами Гегеля и отныне решение социальных вопросов связы-
вает с идеей социализма, которая, по его словам, стала «идеей идей, бытием
бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания»92. Если в
«примиренческий период» все надежды России 'он возлагал на просвеще-
ние, то теперь свободы России он Связывал тблько с борьбой за социа-
лизм. Правда, его не удовлетворяла отвлеченная идея социализма, он ее
конкретизировал в «субстанции» русской жизни, которая враждебна лю-
бым прогрессивным стремлениям. Он не видел в современной ему России
ни одного объективного начала, способного привести к отрицанию «гнус-
ной русской действительности».
Расставшись с гегелевской идеей «примирения с действительностью»,
раскланявшись «с философским колпаком Егора Федоровича» (выражение
«неистового Висариона» и так называли Гегеля в кругу западников), Бе-
линский перешел на позицию ее отрицания, что имело решающее значе-
ние для решения им «пресловутого» вопроса о судьбах России. Он стал
отрицать русскую «действительность», которая в своем развитии еще не
привела народ к самосознанию. А потому он объявляет такую действи-
тельность призраком. Россия стала казаться ему «призраком» в том смысле,
что он не видел в ней «здоровых» элементов, способных к дальнейшему
«здоровому» развитию. Он подверг жесточайшей критике И. В. Киреев-
ского и А. С. Хомякова за их идеализацию прошлого России, сельской об-
щины, за осуждение ими реформ Петра I, которого он всегда идеализиро-
вал. В идеализации славянофилами старого он видит попытку оправдать
существующее положение вещей. Он протестует против отрицательного
отношения многих из славянофилов к западной цивилизации, его оттал-
кивают некоторый националистический «налет», оттенок в их взглядах, их
мистическая теория об особой роли православной России в судьбе других
народов. Стремление славянофилов отгородить русский народ от других
наций, он считает обидным для русских. «Бедна та народность, — писал
Белинский, — которая трепещет за свою самостоятельность при всяком
соприкосновении с другой народностью! Наши самозваные патриота не
видят..., что беспрестанно боясь за русскую национальность, они тем са-
мым жестоко оскорбляют ее»93.
Таким образом, Белинский хвалил то, что бранили славянофилы; он
восхищался тем, что в них возбуждало негодование. Так, касательно факта
того, что государства на Западе основались на завоевании, которого не
92 Цит. по: История русской философии: Учеб, для вузов. М.: Республика, 2001. С. 167.
93 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. T. 7. М., 1953-1959. С. 436.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
было в России, Белинский соглашался со славянофилами в том, что завое- 805
вание послужило исходным пунктом всего социального и духовного раз-
вития Западной Европы. Но между тем как славянофилы считали ход это-
го развития чем-то вроде печальной ошибки или несчастья, Белинский
признавал его разумным и видел в нем источник духовного богатства.
Точно так же он соглашался со славянофилами в том, что Россия завоевания
не знала. Но если славянофилы видели в этом отсутствии некий драгоцен-
ный подарок судьбы, Белинский находил в нем причину нашей духовной
бедности. Он полагал, что источником богатого духовного развития Запа-
да послужила борьба социальных слоев. В России же этого источника не
было. Такой движущей силой в России должна стать сила русской нацио-
нальности, т. е. русского народного духа. И в этом он сближался со славя-
нофилами. Но вместе с тем он и принципиально расходился с ними, ибо
считал, что русский народный дух для своего развития нуждается во
внешнем толчке и что необходимый для него внешний толчок должен
прийти с Запада.
В своей критике славянофилов Белинский более всего не принимал их
философию, прежде всего ее мистицизм, связь с религией и догматизм.
Стало быть, отношения Белинского со славянофилами были не столь
простыми и очевидными, как могло бы показаться на первый взгляд. В этих
идейных схватках со славянофилами Белинский, по словам Плеханова,
«был диалектиком до конца ногтей»94.
Александр Иванович Герцен (1812—1870) — «Вольтер XIX столетия»,
«русский Вольтер», «Дидро XIX века», «самый блестящий из людей 40-х
годов», «гражданин мира», «наш национальный герой», «общепризнан-
ный властитель дум» — вот лишь немногие эпитеты, которыми современ-
ники определяли место Герцена в русской культуре.
Приобщение Герцена к русской философской и общественной мысли
началось со студенческой скамьи. В пору его студенческих лет в Москов-
ском университете вокруг Герцена и его самой близкого студенческого
друга Н. П. Огарева образовался товарищеский кружок, вошедший в исто-
рию русской культуры как знаменитый кружок Герцена и Огарева. В отличие
от не менее знаменитого кружка Станкевича, имевшего по преимуществу
философское направление, кружок Герцена—Огарева был, по сути, полити-
ческим кружком. Как отмечает Плеханов, «философы довольно высокомер-
но посматривали на „политиков", подозревая их в отсутствии основательно-
сти. Тем не менее, к „философам" столько же, сколько и к „политикам"
применимо то замечание Герцена, что тогдашняя учащаяся молодежь, инте-
ресуясь вопросами теории, не отворачивалась от вопросов жизни»95.
Философское миросозерцание Герцена формировалось типичным для
русской философии путем: сначала оно вбирало в себя отдельные элемен-
ты из философских конструкций западных мыслителей, опирается на них,
94 Плеханов Г, В. Избранные философские произведения. Т. IV. С. 562.
95 Там же. С. 612.
806 а затем уходит в проблемы, на которых концентрируются все творческие
искания.
g Мировоззрение Герцена складывалось под влиянием немецкой фило-
е* софии, прежде всего рационалистической системы Г. Гегеля. Но это увле-
о чение «философским колпаком» Гегеля, закалившее его ум, было недол-
гим. В отличие от Белинского, пережившего в период увлечения Гегелем
§ этап гегелевского «примирения с действительностью», Герцену удалось
3 избежать этого «примирения». Его мысль, уже изначально ориентирован-
£* ная на политику, была критически настроена по отношению к Гегелю. Он
2 отвергает гегелевский формализм, который увлекалось большинство сла-
g вянофилов и западников, и выражает свое несогласие с выведением дейст-
вительности из логического движения понятия. Так, в одном из писем к
своему студенческому другу Н. П. Огареву Герцен писал: «Я ненавижу аб-
стракции и не могу в них долго дышать... Меня беспрестанно влечет
жизнь»96. Уже в цикле статей под общим названием «Дилетантизм в науке»
(1842—1843) Герцен проводит мысль о «развитии в жизнь философии», об
«одействотворении» философии, ее «перевода» в действительность. Эта
мысль характерна не только для его философии, но и для него самого. Его
философия была философией человека деятельного по преимуществу.
Критический настрой к Гегелю, не мешал Герцену увидеть стержень,
«рациональное зерно» его философии — диалектику, ставшую в дальней-
шем методологической основой его самых известных философских трудов
«Дилетантизм в науке» и «Письма об изучении природы». Опора Герцена
на диалектику способствовала сближению его философии с естествознани-
ем, этим он принципиально расходился со славянофилами, которые ратова-
ли за соединение философии с религией. Идея союза фидософии и естест-
вознания и стала краеугольной его «Писем об изучении природы».
Существо гегелевской философии Герцен выразил в широко извест-
ной фразе: «Философия Гегеля — алгебра революции, она необыкновенно
освобождает человека и не оставляет камня на камне от мира христианско-
го, от мира преданий»97. Философия как алгебра революции, освобождаю-
щая идейно человека, позволила Герцену увидеть в исторической действи-
тельности процесс диалектического развертывания разума человечества.
Разумность истории только и могла быть порукой осуществимости его
общественного идеала.
Этим положением о подчиненности истории единым законам разума
Герцен противопоставлял себя славянофилам, которые отрицали идею
единства исторического развития всех народов.
До духовной, точнее, душевной драмы 1848 года Герцен верит в буду-
щее русского народа, у него преобладает светлый взгляд на будущее Рос-
сии, который поддерживается верой в будущее западноевропейского мира.
Эта вера в будущее составляет у него даже что-то вроде категорического
96 Герцен А. И. Соч. в 2 т. T. 1. М.: Мысль, 1985. С. 432.
97 Герцен А. И. Былое и думы. С. 195.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
императива: «вера в будущее своего народа есть одно из условий одейс- 807
творения будущего»98.
Правда, духовная драма Герцена, порожденная революцией 1848 г.
вследствие неудачного ее исхода, привела к разочарованию в западной
культуре. Крушение веры в Западную Европу привело его «на край нрав-
ственной гибели» и к коренному пересмотру им своих взглядов на исто-
рию. От «нравственной гибели» его спасла, по собственному признанию,
«вера в Россию». Вера в Россию стала нужнее Герцену после того, как у
него установился почти безнадежный взгляд на Западную Европу. Основ-
ной диагноз нравственной болезни, который он ставит Западу — это ме-
щанство. Мещанство он считал болезнью всего европейского общества,
состоящей в оскудении духовных идеалов. Европейскому мещанству, ос-
корблявшему Герцена, он противопоставил поземельную общину, которая,
по его мнению, парализует силу мещанства.
Чем сильнее было разочарование Герцена в Западной Европе, тем
большее нравственное значение приобретала для него вера в Россию. И эта
его позиция вполне была созвучна со славянофильской мыслью, что Запад
уже изжил самого себя. Правда, следует заметить, что Герцен не принял
полностью славянофильское учение о гниении Запада. Правильнее было
бы говорить, что у него иногда проскальзывают нотки, созвучные с этим
учением. И они явились результатом не национальной исключительности,
а тяжелого нравственного, душевного кризиса, сохранившего его веру в
принципы западной цивилизации. Ведь, порицая Европу, Герцен любил и
дорожил ее цивилизацией.
Выражаясь образно, можно сказать, что первый акт душевной драмы
Герцена завершился крушением веры в Запад и духовным возвращением в
Россию. Иными словами, душевное развитие Герцена можно выразить
схематично так: увлечение Западом, доходящее до полного отрицания все-
го русского, разочарование в Западе, не уничтожающее, однако, полного
признания его культурной мощи, вера в будущее России, в ее народ, кото-
рая коренится в метафизических основаниях миросозерцания нашего
мыслителя. Стержень его душевной драмы составляет разочарование в
Западе, при органической невозможности для Герцена от казаться от за-
паднической идеологии.
В работах, написанных уже после революции, Герцен постоянно под-
черкивает неподвластность исторической действительности разуму. Ход
истории представляется ему во многом алогичным. «Тут есть своя логика,
безумная, но логика»99 — пишет Герцен. Этим фактически он проводит
мысль о самобытности истории. Ее истоки он усматривает в «почве», а
«почва» эта — жизнь народа.
Усмотрение реального основания исторического процесса в жизни на-
родов явилось основой для оригинального идейного поиска Герцена, в хо-
де которого он пришел к концепции так называемого русского социализма.
98 Цит. по: Плеханов Г. В. Указ. соч. С. 627.
99 Герцен А. И. Соч. в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1985. С. 52.
Глава 12. Русская философия
808 Характерной чертой герценского социализма была унаследованная им от
славянофилов вера в крестьянскую общину. Суть ее сводится к следую-
щему. Несмотря на значительную отсталость России от Европы, она, по
мнению Герцена, в наибольшей степени способна к социальным преобра-
зованиям, ибо русский народ, не отягощённый, как западные, вековыми
традициями исторической жизни, сохранил свою могучую душу, свой ве-
ликий национальный характер. Особенность духа русского народа Герцен
находит в сельской крестьянской общине. Именно в патриархальной об-
щине он усмотрел спасение России, средство радикального общественно-
го преобразования, реальны^ элемент социализма. Деревенская община
означала для него крестьянский коммунизм. Как раз на платформе социа-
лизма Герцен считал возможным примирение со славянофилами. «А со-
циализм, — вопрошал Герцен, — который так решительно, так глубоко
разделяет Европу на два враждебных лагеря, — разве не признан он сла-
вянофилами так же, как нами? Это мост, на котором мы можем подать
друг другу руки»100. И далее: «Нам нечего заимствовать у мещанской Ев-
ропы, — пишет Герцен, — Мы — не мещане, мы — мужики... село — вся
Россия, Россия народная»101. Нашу особенность, самобытность составляет
деревня со своей общиной, с мирской сходкой. С этой точки зрения упре-
ки некоторых западников, в частности И. С. Тургенева, в адрес Герцена за
то, что его воззрение на Россию созвучно со славянофилами, были совер-
шенно обоснованы. Герцен никогда не порывал с народом, с Россией. Он
дорожил интересами русского народа и он, по словам Плеханова, «был
русским до конца ногтей»102. Прав был, видимо, И. С. Аксаков, называя
Герцена «непоследовательным славянофилом». Его симпатии славянофиль-
ству были очевидны. Герцен был едва ли не единственным западником, кто
воздал должное своим идейным врагам: он весьма высоко ценил И. В. Кире-
евского и А. С. Хомякова.
Во взглядах на сельскую общину, русский народ Герцен действительно
сближается со славянофилами, однако «не имеет их религиозных основ»103.
Если для славянофилов община была проявлением христианского духа брат-
ства, то для Герцена община была проявлением социалистического инстинк-
та русского народа. Живучесть крестьянской общины являлась для него за-
логом того, что в русском народе живет идея социальной справедливости.
Но последуем дальше за его рассуждениями: поскольку в общине
личность «поглощается миром», то необходимо «оплодотворить» кресть-
янский «мир» западной наукой. При этом он развил мысль Чаадаева о том,
что отсталость России может стать ее преимуществом, нбо, усвоив дости-
жения западноевропейской науки, она сможет избежать тех негативных
моментов, которые сопутствовали движению западного общества.
100 Герцен А. И. Московский панславизм и русский европеизм И Герцен А. И. Соч. в 2 т.
Т. 2. С. 153.
101 Цит. по: Плеханов Г В. Указ. соч. С. 634.
102 Цит. по: Там же. С. 739.
103 Бердяев Н. А. Русская идея. С. 135.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
Резюмируя вышесказанное, можно заключить, что развитие русской 809
мысли в направление к социализму Герцен видел на пути взаимодействия
крестьянской общины и просветительской деятельности кружков образо-
ванной молодежи, призванной привнести в крестьянский духовный мир
достижения западноевропейской науки. Стало быть, Герцен отнюдь не
идеализировал крестьянскую общину и потому говорить о некотором его
повороте от западничества к славянофильству нет никаких оснований.
Анализируя русский народный быт, Герцен находит в общине залог осу-
ществимости социальных идей, выработанных на Западе. Он сходится со
славянофилами только во взгляде на Запад и на значение русской общины.
В целом у Герцена сложился взгляд на Россию, как на страну, могущую
прийти к осуществлению социалистического идеала самобытным путем,
непохожим на путь общественного развития Западной Европы.
Разочарование в Западной Европе, вызванное духовным ничтожеством
мещанства, его духовным оскудением, подменой духовных ценностей ма-
териальными, наложило на миросозерцание Герцена трагический, нигили-
стический оттенок. Он верил, что русский мужик спасет мир от торжест-
вующего мещанства. Его бунт против мещанского упоения материальными
благами привел его к «переоценке ценностей», к внутреннему перелому.
Отныне архимедовой опорной точкой стала для него защита личности.
Как справедливо замечает в этой связи В. В. Зеньковский, «персонализм и
принципиальный алогизм в историософии соединяются у Герцена в свое-
образную философему»104.
Заключая можно сказать, что мысль Герцена вобрала в себя всё самое
лучшее, что явила в себе русская духовность XIX столетия в лице славяно-
филов и западников. По образному замечанию С. Н. Булгакова, «его (Гер-
цена. — И. Ш.) голова подобна вершине, озаряемой лучами двух солнц...
заходящего солнца западной цивилизации и восходящего — восточной; от
той и другой он собрал самые лучшие цветы и зрелый плод»105. Очень тон-
ко уловил духовный настрой Герцена С. А. Левицкий, по словам которого
Герцен был западником по убеждению и славянофилом по инстинкту106.
Этой раздвоенностью между западническими идеалами и верой в Россию и ее
великую миссию и определяется своеобразие миросозерцания А. И. Герцена.
12.4.3. Славянофильство и западничество
как антитеза русской духовности
Русское национальное самосознание рождалось в спорах славяно-
фильства и западничества в начале 40-х гг. Спор славянофилов и западни-
ков был спором о судьбе России и ее призвании в мире. Герцен называл
славянофилов и западников «двуликим Янусом», «двуглавым орлом»: они
смотрели в разные стороны, в то время как были не мыслимы друг без
104 Зеньковский В. В. История русской философии. Т. 1.4. 2. С. 80.
105 Булгаков С. Н. Душевная драма Герцена И Булгаков С. Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Наука,
1993. С. 95.
106 Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. С. 92.
810 друга. По словам западника Герцена, «у нас был одна любовь»107: и у тех,
и у других было «чувство безграничной, обхватывающей всё существова-
g ние любви к русскому народу, русскому быту, к русскому складу ума»108,
•е* И те, и другие любили Россию, «славянофилы, как мать, западники, как
О дитя»109. Хотя западники не меньше, чем славянофилы, любили Россию,
| желали для нее блага, всё же к этой любви у них примешивалась нена-
g висть к отрицательным чертам русского быта и к русскому невежеству,
о И, тем не менее, не будет преувеличением сказать, что между славя-
£ нофилами и западниками было больше сходства, нежели различий. И те, и
сч другие признавали факт своеобразия русской истории, ее неадекватности
g западноевропейской истории. В отношении к прошлому, в понимании на-
ч стоящего, которое они ненавидели, они были едины. Они расходились во
u мнениях о будущем. Столкновение между ними произошло прежде всего
по вопросу: «Есть ли исторический путь России тот же, что и Западной
Европы, т. е. путь общечеловеческой цивилизации, и особенность России
лишь в ее отсталости, или у России особый путь и ее цивилизация при-
надлежит к другому типу?»
Принципиальное, сущностное различие между славянофильством и
западничеством заключается прежде всего в их отношении к западноев-
ропейской образованности, просвещению. В отличие от славянофилов, ко-
торые считали необходимым искать в образованности, науке истинную
народность, а не заимствовать западноевропейские образцы, западники с
порога отвергали возможность существования какой-то «народной науки».
С этих дискуссий о «народности науки» спор постепенно переключался на
историософскую проблематику, в частности, на вопрос о соотношении
общечеловеческого и национального в историческом процессе. В отличие
от славянофилов, которые крайне преувеличивали роль народного, нацио-
нального фактора в истории, западники принимали идею первенства об-
щечеловеческого начала.
Основное мировоззренческое различие между ними касалось отноше-
ния к духовным традициям православия. Западники мечтали о Европе как
идеале для России, как единственном типе мировой культуры. Они считали,
что Россия просто отстала от ведущих европейских стран и что ей нужно
продолжать учиться у Запада. Они целиком приняли реформы Петра и бу-
дущее России видели в том, что чтобы она шла западным путем.
Славянофилы же считали, что под влиянием реформ Петра Россия не
утеряла полностью свое собственное культурное лицо и что ей надлежит
воскресить в себе древнерусские начала быта и культуры, чтобы быть в
состоянии сказать миру новое слово. Призыв славянофилов вернуться в
допетровский быт не следует понимать буквально. Киреевский и Хомяков
считали, что Россию нужно вернуть к началам православного русского
быта, хранящего на себе печать восточного любомудрия, с тем, чтобы затем
107 Герцен А. И. Былое и думы. С. 247.
108 Там же»
109 Бердяев Н. А. Русская идея. С. 76.
12.4. Славянофильство и западничество как антитеза русской духовности
развить эти начала, беря у Запада все его положительные достижения. Их 811
движущей силой была вовсе не ненависть к Западу, а борьба за русскую
самобытность. Более того, они верили, что будущая русская культура впи-
тает в себя и все положительные начала европейской культуры, но асси-
милирует их на основе православия. И вместе с тем они противопоставля-
ли Россию Европе как более высокий духовный тип культуры, верили в
особый тип культуры, возникающий на духовной почве православия.
Своей основной задачей славянофилы поставили определить позитив-
ные начала русской жизни, вскрыть коренное различие исторических пу-
тей России и Запада, доказать самобытную исключительность русского
народа, исходя из неодинаковости внутренних «начал» русской и западно-
европейской жизни. Их идейные противники же, западники, разрешали ту
же задачу, только отрицательно. При этом славянофилы вовсе не думали,
что западники отрицают русскую действительность. Они только ставили
западникам в упрек, что последние, сравнивая русскую жизнь и действи-
тельность с европейской и не находя в ней того, что они считали жела-
тельным, указывали на эти недостатки как на отличительные характерные
признаки русской действительности. Славянофилы видели в этих призна-
ках, напротив, выражение самобытного склада русской жизни. Стало
быть, то, в чем западники видели недостаток, славянофилы, напротив, на-
ходили достоинство.
За «начала» русской и европейской жизни принимались формы религи-
озного мировоззрения: в первом случае — православие как истинное христи-
анство, оплодотворившее Русь, во втором — католицизм, в котором учение
Христа подверглось искажению. Началом, основанием всего русского и сла-
вянского быта славянофилы считали общинное начало. Общинный быт славян
основан на свободном и сознательном отказе от своего полновластия. Сла-
вянская община приняла в себя начало общения духовного.
По мнению славянофилов, реформа Петра и европеизация петровской
эпохи были изменой России. Для западников же реформы Петра были, по
существу своему, расширением нашего умственного кругозора. В основе
этой ключевой идеи славянофилов была положена гегелевская мысль о
призвании народов, и то, что Гегель применил к германскому народу, они
применили к народу русскому. С этой точки зрения славянофильство пра-
вильнее было бы называть русофильством, или «православным русизмом»
(термин С. А. Левицкого). Славянофильскими идеалами были прежде всего
идеалы частной, семейной, бытовой жизни русского человека. Ранние сла-
вянофилы не отрицали полностью Запад, они не говорили о гниении Запада.
Хомяков даже называл Западную Европу «страной святых чудес».
Русская, или национальная, идея была, по сути, только у славянофи-
лов, только они признавали реальность народной души. «Славянофилы, —
по словам Н. А. Бердяева, — что-то почуяли в русской национальной душе,
по-своему выразили впервые это русское самочувствие»110. Для западни-
ков же не существовало народной души, они не признавали национального
110 Бердяевы. А. Судьба России. С. 132.
Глава 12. Русская философия
812 самосознания. Идея славянства была им чужда. В основе славянской идеи
лежит русская всечеловечность, русское искание Града Божьего.
Русская идея славянофильства имеет в своей основе три составляю-
щие, которые в своем время были сформулированы Министром народного
просвещения С. С. Уваровым: 1) православие; 2) самодержавие; 3) народ-
ность. Русская народность понимается в неразрывной связи с православ-
ной верой. На этих трех столпах Россия должна развивать православную
культуру. Славянофилы действительно превыше всего ставили правосла-
вие и стремились возвеличить русский народ. Для славянофилов именно
народ является единственным и постоянным деятелем истории, основу ко-
торого составляет крестьянство. Они стремились к возрождению право-
славного духа, который, по их вере, хранился в народе, и к созданию нацио-
нально-православной русской культуры. Светом православной культуры
славянофилы мечтали о возрождении Запада.
В социальной сфере соборное начало наиболее воплощается в сель-
ской общине как религиозном и нравственном братстве. В нем гармонич-
но сочетаются личные и общественные интересы. Славянофилы считали
необходимым сделать общинный принцип всеобъемлющим и для этой це-
ли создать общины в промышленности. Общинное устройство должно
быть положено и в основу государственной жизни. По мере распростране-
ния «общинного принципа» в обществе всё более будет господствовать
«дух соборности».
Православие и общинность порождают своеобразие русской истории,
ее принципиальное отличие от развития западной цивилизации. По мне-
нию Хомякова, Россия, в отличие от Запада, развивается органически, что
находит свое выражение в следующих моментах: 1) в основе европейских
стран лежит завоевание, они «искусственные создания», русская же земля
«не построена, а выросла»; 2) на Западе господствует «дух индивидуализ-
ма», Россия же строилась на соборных началах; 3) западная цивилизация
ставит во главу угла «вещный элемент», а в русском обществе главную
роль играют духовные ценности.
Если славянофилы защищали православие и национальность, то запад-
ники отвергали и то и другое. Если для славянофилов русский народ пре-
имущественно народ православный, т. е. наиболее христианский, «наибли-
жайший к веси небесной», то для западников, русский народ преимущест-
венно социальный, т. е. наиболее близкий к осуществлению «земной веси».
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
Логика развития классического западничества и классического славяно-
фильства привела к тому, что первое дало начало идеологиям русского на-
родничества П. Л. Лаврова, П. Н. Ткачева111 и революционного демократизма
111 Как известно, из русского народничества вырос народнический анархизм М. А. Баку-
нина и П. А. Кропоткина.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова, Д. И. Писарева. Второе же — 813
славянофильство — выродилось и приняло крайние формы в виде почвен-
ничества Ф. М. Достоевского, пореформенного славянофильства Н. Я. Да-
нилевского^2, русского консерватизма Н. М. Карамзина, русского «визан-
тизма» К Н. Леонтьева, объединяемых под одним общим названием ре-
лигиозного реформаторства. В дальнейшем последнее породило русское
богоискательство, или «духовный ренессанс» конца XIX - начала XX вв.
Истинным выразителем религиозных исканий этого периода был «ве-
личайший русский мыслитель» (по словам Н. А. Бердяева) Владимир Сер-
геевич Соловьев (1853-1900), в творчестве которого русская философия
достигает своего апогея. Соловьев — основатель самостоятельной тради-
ции русской философии. Его заслуга состояла в том, что, по словам его
друга Л. М. Лопатина, «он (Соловьев. — И. Ш.) первый у нас стал зани-
маться темами или предметами самой философии, а не мнениями об этих
темах западных философов; и через это стал первым русским филосо-
фом... Все они, русские философы, до Соловьева, были как бы отделами
энциклопедического словаря по предмету философии, без всякого интерес
а и без всякого решительного взгляда на что бы то ни было. Соловьев,
можно сказать, разбил эту собирательную и бездушную энциклопедию и
заменил ее правильной и единоличной книгой... По этому одному он и
стал „философом"»112 113.
Философия Владимира Соловьева — это «вершина» русской фило-
софской мысли. В лице Соловьева, по образному выражению С. А. Левиц-
кого, «русская философия принесла свой первый зрелый и полноценный
плод»114. Соловьев, по выражению В. В. Розанова, — «самый яркий... све-
точ нашей философской и философско-религиозной мысли»115.По словам
Е. Н. Трубецкого, «как философ, Соловьев стоит на конце целого цикла
философского развития. Характерная черта современного ему состояния
европейской философии заключается в утомлении и истощении мысли,
которое сопровождается соответственным упадком философского творче-
ства»116 *. Философское творчество Соловьева приходится на так называе-
мый «век философского отчаянья», в котором, по словам Е. Н. Трубецкого,
«отражается жизненное разочарование целой общественной среды, ду-
шевное состояние человека, утратившего цельного своего существа»111.
Понятно, что в условиях утраты универсальной целостности, всеобщего
смысла жизни насущным и центральным становится вопрос о смысле
жизни, ибо только универсальный, всеобщий смысл жизни может объеди-
нять людей в одно целое. Эта характерная для западной философии «утрата
112 Известную книгу Н. Я. Данилевского «Россия и Европа», которая завершает собой сла-
вянофильское учение, Н. Н. Страхов назвал «катехезисом или кодексом славянофильства».
113 Цит. по: Розанов В. В. Об одной особенной заслуге Вл. С. Соловьева // Розанов В. В.
Около церковных стен. С. 433.
114 Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. С; 214.
115 Розанов В. В. Памяти Вл. Соловьева И Розанов В. В. О писательстве и писателях. С. 64.
116 Трубецкой Е. Н. Миросозерцание В. С. Соловьева. Т. 1. М.: Медиум, 1995. С. 46.
1,7 Там же. С. 50.
Глава 12. Русская философия
814 цельности» и общее разочарование в западноевропейской культуре в целом
и западной рационалистической мысли в частности заставили Соловьева
преодолеть западную философию. Поскольку же оно может быть достиг-
нуто только путем синтеза всего того, истинного, что она в себе заключает,
то его переход к славянофильской точке зрения, в рамках которой раздво-
енной европейской мысли противопоставлен идеал цельности жизни, был
вполне закономерен. Встав на славянофильскую позицию, Соловьев тем
самым стал реализовать идею ранних славянофилов сформировать систе-
му «цельного знания». И хотя Соловьев «спорил» до гнева с А. Хомяко-
вым, он в существенном продолжал его: он, как и Хомяков, начал выво-
дить русскую мысль к подлинным темам религии, философии, разрушая
царящий вокруг них формализм. Духовная близость с А. Хомяковым обна-
руживается особенно в ранних сочинениях Вл. Соловьева, посвященных
природе знания. Его воззрения на задачи философии, на роль веры и т. д.
целиком укладываются в рамки философских конструкций первых славя-
нофилов А. Хомякова и И. Киреевского. Уже заглавие двух ранних работ
Соловьева «Философские начала цельного знания» и «Критика отвлечен-
ных начал» указывают на то, что он следует славянофилам, противопола-
гая цельное знание логическому отвлеченному мышлению. Точно так же,
как старшие славянофилы, Соловьев смотрит на роль западной философии.
Вслед за Хомяковым он считает, что «философия в смысле отвлеченного
познания» исчерпала себя, ушла безвозвратно в прошлое. Для Соловьева,
так же, как и для его предшественников, задача философии состоит в со-
гласовании веры и знания, религии и науки.
Идя по проложенному Хомяковым пути Вл. Соловьев сформулировал
фундаментальную идею классической русской философии — идею все-
единства, которая, по словам С. Н. Булгакова, «составляет основное нача-
ло всей философии Соловьева, ее альфу и омегу»118. На этой идее деятели
«серебряного века» Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, П. А. Флоренский, братья
С. и Е. Н. Трубецкие, В. В. Розанов и другие строили свои философские
конструкции.
Но теоретическая философия Вл. Соловьева имеет в своей основе не
только философские идеи старших славянофилов. Ее историко-философская
база весьма обширна, начиная с древнегреческой философии и заканчивая
современными источниками: Платон, прежде всего, с его учением об эй-
досах, неоплатонизм с его учением о первоедином, средневековая патри-
стика в лице Августина и Оригена, теософско-гностико-мистическая
традиция, представленная работами Парацельса, Якоба Бёме, Сведенборга
(этих великих западных мистиков он считал «настоящими людьми», пред-
шественниками его учения), критика картезианского методического со-
мнения, Спиноза с его учением о единой субстанции, антикантианская
гносеология, Фр. Шеллинг с его критикой абстрактного рационализма и
формльно-логической метафизики, с его философией откровения как син-
теза веры и знания, а также с поставленным им диагнозом «кризиса за-
118 Цит. по: Зенъковский В. В. История русской философии. Т. 2. Ч. 1. С. 18.
падной философии», а именно «кризиса теоретической науки», Гегель с его
приверженностью к построению категориальной системы, позитивизм
О. Конта с его учением о человечестве и принципом относительности
человеческого знания, А. Шопенгауэр с его историко-философским анали-
зом бессознательной воли и идеей о том, что источник зла и страдания ко-
ренится в «самоутверждении» воли, и, наконец, Эдуард фон Гартман с
учением о бессознательном. Наметившееся в учениях А. Шопенгауэра и
Э. Гартмана пессимистическое отчаяние с необходимостью вело Соловье-
ва к религиозной вере, к задаче углубления религиозного сознания.
Сразу следует отметить, что пытливый, критический ум Вл. Соловьева
уже изначально требовал от него критического отношения к этим источни-
кам, которые в свете его фундаментальной идеи всеединства определялись
как философские односторонности. Положив в основу своего историко-
философского анализа принцип историзма, Соловьев приходит к выводу о
том, что ни одна философская система не может целиком игнорироваться,
но вместе с тем она всегда есть только односторонность, которая найдет
свое соответствующее место в системе «философии цельного знания».
В соответствии с этой методологической установкой все указанные вы-
ше историко-философские источники как бы находят свое место в теорети-
ческой философии Соловьева. Но при этом вряд ли можно говорить о ка-
ких-нибудь прямых заимствованиях, ибо он строит свои философские рас-
суждения столь самостоятельно и критически, что данные источники начи-
нают жить своей самостоятельной жизнью, органически вплетаясь в его
философскую систему. Как справедливо заметил в этой связи А. Ф. Лосев,
«получается тот исторический парадокс, что Вл. Соловьев весьма близок
ко многим философам...; но он мыслит настолько самостоятельно, как
будто бы этих философов не существовало или как будто бы он с ними не
был знаком»119.
Проникнутый сознанием вездесущей Истины, Соловьев искал и нахо-
дил ее везде. Поэтому неудивительно, что в его миросозерцании объеди-
нились самые разнообразные направления религиозной и философской
мысли. Едва ли можно найти какого-либо видного европейского философа
или крупного философского направления, которое не нашло бы своего от-
клика в его учении. Как было показано выше, в философии Владимира
Соловьева органически сочетаются различные элементы платонизма и нео-
платонизма, философии патристики и гностицизма, Шеллинга и Гегеля,
мистицизма и рационализма величайших мыслителей. И хотя эта единая
рациональная философия вобрала в себя столь различные элементы, всё
же она пронизана одним единственным духом, одной единственной мыс-
лью — идеей всеединства. Такая широта критического ума русского фи-
лософа позволила ему создать фундаментальную философскую систему,
которая по своей масштабности превосходила даже всеобъемлющую сис-
тему Гегеля, но по ее глубине она значительно ей уступала, ибо строилась
и излагалась она художественным языком, несмотря на некоторое засилье
815
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
119 Лосев А. Ф. Владимир Соловьев и его время. М.: Прогресс, 1990. С. 207-208.
Глава 12. Русская философия
816 рациональных схем его способа философствования. Соловьев в своем
творчестве был прежде всего поэтом, даже в своей философии он им ос-
тавался. Интуиция всеединства делает его философию универсалистской,
ориентированной всегда на целостность, на получение целостного знания,
что сближает его с Гегелем и немецкими романтиками. Но в отличие от
них для Соловьева гносеология и даже сама онтология не имеют никакого
самостоятельного значения, его гносеологические и онтологические изы-
скания развиваются в контексте решения сугубо социально-политической,
религиозной и нравственной проблематик.
В творческой деятельности В. С. Соловьева принято выделять три пе-
риода. Первый период (1873-1882) — подготовительный. В этот период
философ полностью посвящает себя разработке проблем теоретической
философии и обоснованию начал своего философского и религиозного
миросозерцания.
Во второй период (1882-1894) Соловьев занимается преимущественно
вопросом о способах осуществления христианского идеала целостной
жизни, которым определяется вся жизненная задача философа.
И, наконец, последний период его творчества (1894-1900) — период
разочарования и отчаяния, период крушения его теократической утопии.
Эта стадия представляет собой естественное, логическое завершение ду-
ховного развития Соловьева. И в этот период христианский идеал целост-
ной жизни не только не отвергается, но доводится до конца. Соловьев
окончательно убеждается в том, что истинная целостность жизни достига-
ется во всеобщем воскресении, которое выражает собою конец мира.
Как уже отмечалось выше, фундаментальная, системообразующая
идея теоретической философии Вл. Соловьева — идея цельного знания,
которой посвящена одна из его первых больших работ «Философские на-
чала цельного знания» (1877). «Цельное знание» — это идеал познания и
истинное содержание нашей мысли. В учении Соловьева это значит, что
высшая задача мысли — понять всё как одно целое в Абсолютном — мир
как всеединство. Из самого понятия Абсолютного как всеединого следует,
что высший идеал познания есть великий синтез, т. е. объединение всех
частных познаний в одном цельном знании. Но не для одного только по-
знания, а для всей вообще жизни всеединство должно послужить идеалом
и нормой.
Исходя из убеждения, что западная философия, опираясь на данные
положительных наук, утверждала в форме рационального познания те же
самые истины, которые в форме веры и духовного созерцания демонстри-
ровали теологические учения Востока, Соловьев ратовал за осуществле-
ние «универсального синтеза науки, философии и религии». Это означало
создание «цельного знания».
Исходный момент этой идеи — это понятие развитие. Что значит раз-
виваться? Это значит, быть чем-то и быть этим чем-то во все моменты
своего развития. Развитие всегда предполагает развивающегося, которое,
безусловно, не может представлять собой механический агрегат элементов
или частей. По словам Соловьева, подлежать развитию может «только
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
единое существо, содержащее в себе множественность элементов, внут- 817
ренне связанных между собой, то есть живой организм»™.
В дальнейшем такое понятие раз вития Соловьев применил как к ис-
тории человечества, так и к бытию в целом. Развитие как жизнь есть
единство и цельность, следовательно, всё бытие тоже есть единство и
цельность. Эту цельность Соловьев понимает не натуралистически, а мис-
тически, а это значит, что под цельностью подразумевается общая органи-
ческая действительность, которую нельзя охватить ни методами эмпиризма,
ни методами рационализма. С позйций такого понимания целостности, ко-
торое в системе философии Соловьева выполняет в первую очередь ме-
тодологическую функцию, анализируются и такие фундаментальные кате-
гории, как сущее, бытие, идея.
Понятие сущего вводится Соловьевым как понятие о безусловном все-
единстве, Безусловного, или Всеединого (ибо безусловное есть то, в чем всё
и все — едино). Он признает сущим только «единое во всей множествен-
ности вещей»120 121. Условием такого понимания сущего является его отличие
от понятия бытия. Согласно Соловьеву, «настоящий предмет философии,
как истинного знания, есть сущее в его предикатах, а никак не эти предикаты,
отвлеченно взятые»122. Это значит, что философия имеет своим предметом
«не бытие вообще, а то, чему бытие вообще принадлежит, то есть безус-
ловно-сущее или сущее, как безусловное начало всякого бытия»123.
Общее понятие сущего Соловьев определяет по отношению ко всякому
бытию, потому что «всякое бытие есть одинаково его предикат... сущее не
есть бытие... оно само не может быть предикатом ничего другого... оно
есть начало всякого бытия»124. Стало быть, сущее не есть ни бытие, ни не-
бытие, оно есть «то, что имеет бытие или обладает бытием»125. Это
сущее, которое «имеет в себе положительную силу всякого бытия»126,
Соловьев именует сверхсущим, поскольку оно выше всяких признаков и
свойств, выше всякой множественности. Наряду с этим в сущем есть и от-
рицательная потенция бытия —• первоматерия, или Хаос.
Стало быть, сущее есть «ничто и всё — ничто, поскольку оно не есть
что-нибудь, и всё, поскольку оно не может быть лишено чего-нибудь»127.
Трактовка сущего как небытия или ничто означает, что мир и всё сущест-
вующее несводимы к отдельным вещам. «Ничто» обнимает всё сущест-
вующее в виде единого и цельного организма. Это единое не есть какая-то
отдельная вещь, будучи вне всех вещей. Это единое, являясь принципом
120 Соловьев В. С. Философские начала цельного знания // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т.
Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 141.
121 Соловьев В. С. Критика отвлеченных начал // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 620.
122 Там же. С. 700.
123 Там же.
124 Соловьеве. С. Философские начала цельного знания. С. 219-220.
125 Там же. С. 220.
' 126 Соловьев В. С. Критика отвлеченных начал. С. 701.
127 Там же. С. 704.
Глава 12. Русская философия
818 всего организма только и может осмыслить всякую отдельную вещь. Ины-
ми словами, всё существует во всем. Это и есть принцип всеединства.
Единое как абсолютное первоначало всего существующего, сущего
Соловьев именует абсолютно-сущим, или истинно-сущим, что следует
понимать как то, что в сущности, всё что есть, есть единое и это единое не
есть какое-то существование или бытие, оно глубже и выше всякого бы-
тия. Определение сущего или сверхсущего как абсолютного начала всяко-
го бытия есть первый, высший принцип философской системы цельного
знания Вл. Соловьева.
Что касается категории бытия, то Соловьев выделяет в ней как мини-
мум три смысла: 1) бытие — то, что противоположно сущему, т. е. суще-
ствующее раздельно; 2) бытие — идеальное, существующее с необходи-
мостью, т. е. сущность; 3) бытие — реальное, действительное, которое он
именует природой.
Сущее расчленяясь, становится идеей, или Логосом. А эта идея или
Логос, осуществляясь, создает реальную действительность. Категория Логос
также используется в трех смыслах. Поскольку Логос расчленяет абсо-
лютно-сущее, а последнее нерасчленимо, то Соловьев вводит понятие
скрытого Логоса, которому противопоставляется Логос открытый. Третий
Логос — воплощенный или конкретный Логос, именуемый Соловьевым
Христос, так христианство мыслит Христа как воплощение Логоса в чув-
ственной материи. Этому конкретному Логосу соответствует конкретная
идея, или София.
Поскольку идея цельности предполагает существование всего во всем,
то в каждой из трех указанных выше категорий повторяются те же самые
три категории. Свою теорию цельного знания Соловьев резюмирует в сле-
дующей таблице категорий128:
1) Сущее (Абсолютное) 2) Бытие (Логос) 3) Сущность (Идея)
1) Абсолютное... Дух Воля Благо
2) Логос... Ум Представление Истина
3) Идея... Душа Чувство Красота
Как следует из данной таблицы, «абсолютное осуществляет благо чрез
истину в красоте»129. Для цельного знания важны прежде всего категории
благо, истина и красота, ибо они привносят некий дух жизненности в таб-
лицу в высшей степени абстрактных категорий и явно олицетворяют собой
идею цельности. В свете последней истина возможна только в том случае,
если признается вся действительность, беря ее в целом, то есть максималь-
но обобщенно и максимально конкретно. «Знание же истины, — отмечает
128 См.: Соловьев В. С. Критика отвлеченных начал. С. 261.
129 Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве И Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. T. 2.
М.: Правда, 1989. С. 104.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
в этой связи Соловьев, есть лишь то, которое соответствует воле блага и 819
чувству красоты... иными словами: истинным в настоящем смысле этого
слова, т. е. самою истиною, может быть только то, что вместе с тем есть
благо и красота»130.
Стало быть, истина не понимается Соловьевым традиционно только
как цетина логическая, у него она оказывается органическим синтезом до-
бра (блага) и красоты, т. е. она несет в себе элемент нравственного и эсте-
тического начала, что соответствует современному пониманию рацио-
нальности. Если в классической культуре в целом и науке в частности ра-
циональность исчерпывалась научностью, а в рамках последней Истина
сводилась к истине логической, то современное понимание рационально-
сти значительно расширилось: рациональность вышла за узкие рамки на-
учности, трансформировав при этом классические критерии научности,
включая и классическое понятие истины. Современный культурно-исто-
рический тип рациональности, который является по сути прагматичным,
требует оценивать сегодня истинное знание не только с точки зрения ис-
тины логической, но и его нравственной и эстетической составляющей.
Так что «триединая формула» Соловьева (благо, истина и красота) в ка-
кой-то мере предвосхитила современное понимание рациональности.
В свете этой триединой формулы Соловьева предметом философии
может быть не мир явлений, сводимых к нашим ощущениям, и не мир
идей, сводимых к нашим мыслям, а «живая действительность существ в
их внутренних жизненных отношениях; эта философия занимается не
внешним порядком явлений, а внутренним порядком существ и их жизни,
который определяется их отношениями к существу первоначальному»131.
Основой такой истинной философии, которую Соловьев цменует мисти-
ческой, должно быть мистическое знание (читай: цельное знание), полу-
ченное только в результате органического синтеза теологии, философии и
опытной науки. Вне его и наука, и философия, и теология суть только от-
дельные части или стороны знания. «Цельное знание, — подчеркивает
Соловьев, — вообще есть синтез философии с теологией и наукой»132.
Этому синтезу должен предшествовать соответствующий ему более тес-
ный синтез внутри самой философии, в частности, между тремя ее на-
правлениями: мистицизмом, рационализмом и эмпиризмом. Мистицизм
соответствует теологии, эмпиризм — положительной науке, а рациона-
лизму — философия.
В своем историческом развитии философия проходит через три глав-
ные состояния: первое состояние характеризуется господством мистициз-
ма; на второй фазе философия распадается на три отдельные направления,
а именно: односторонний мистицизм, односторонний рационализм и од-
носторонний эмпиризм; на третьей фазе они приходят к внутреннему син-
тезу и находят свое выражение в цельном знании.
130 Соловьев В. С, Философские начала цельного знания. С. 191.
131 Там же. С. 192.
132 Там же. С. 193.
Глава 12. Русская философия
820 Философскую систему цельного знания Соловьев разделяет на три ор-
ганические части: логику, метафизику и этику. К сожалению, эти три части
не были исследованы Соловьевым специально. У него лишь был замысел,
который так и оказался нереализованным до конца. Первой части — логи-
ке, которую Соловьев предпочитает именовать органической логикой, и
предметом которой является абсолютно-сущее, посвящена часть работ
«Философские начала цельного знания» и «Критика отвлеченных начал».
Вторую часть — метафизику — он предполагал рассмотреть в специаль-
ном труде «Оправдание истины», заготовкой которой служит небольшая
работа «Теоретическая философия» (1897-1899). Третьей части — этике —
посвящен трактат «Оправдание добра» (1899).
Идею цельности знания можно рассматривать как своеобразную
методологическую установку, посредством которой Соловьев решал фун-
даментальные проблемы философии, морали, культуры, религии. Так, в
магистерской диссертации «Кризис западной философии (против позити-
вистов)» (1874) он применил эту методологическую парадигму для анали-
за историко-философского процесса и показал, что западная философия
оказалась ограниченной в силу одностороннего преобладания в ней «рас-
судочного анализа, утверждающего отвлеченные понятия в их отдельно-
сти и вследствие этого необходимо их гипостазирующего»133.
В истории философии Соловьев различает: 1) век господства авторитета
веры; 2) век приравнивания разума и веры; 3) веке преобладания разума
над авторитетом веры. Все эти века для Соловьева являются преодолен-
ным прошлым. Основной вывод этого произведения Соловьев формулиру-
ет так: никакая предыдущая ступень философии не может полностью иг-
норироваться. Но она всегда есть только односторонность, которая найдет
свое соответствующее место лишь при условии освобождения от односто-
роннего характера всей западной философии и привлечения авторитета
веры. В свете этой веры только и можно осмыслить все эти односторонно-
сти западной философии. Правда, следует заметить, что при этом речь
идет не о доразумном авторитете, а об авторитете веры, тесно связанным
со всей последующей западноевропейской философией разума. Начиная
со схоластики и кончая новейшими системами, Соловьев находит во всей
западной философии развитие одного и того же изначального свойства за-
падноевропейской мысли — ее рассудочности.
Соловьев считает, что именно Фр. Шеллинг своей оценкой «кризиса
западной философии»134 положил начало идеи о том, что философия как
только теоретическая наука исчерпала свое содержание и закончила свое
развитие. Шеллингом был совершен поворот от рационализма к христи-
анской философии и поставлена задача синтеза откровения и знания. Им
133 Соловьев В. С. Кризис западной философии (Против позитивистов) // Соловьев В. С.
Сочинения в 2 т. T. 2. С. 84.
134 Правда, справедливости ради следует заметить, что то, что у Шеллинга описывается
как кризис рационалистической философии, у славянофилов (А. Хомякова и И. Киреевского)
В. С. Соловьева предстает как кризис западной философии вообще.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
закончилась для западной философии эпоха «отвлеченно-философского 821
мышления». После него стало очевидным, что наступила пора преодолеть
эту теоретическую отвлеченность и заявить свои права на «начала жизни»,
т. е. на жизненную ориентацию, на человеческое бытие. По словам Соловь-
ева, «только когда воля и ум людей вступят в общение с вечно истинно-
сущим, тогда только получат свое положительное значение и цену все ча-
стные формы и элементы жизни и знания»135. Такого рода ориентацию на
жизнь, на синтез элементов рационального и эмпирического знания Со-
ловьев обнаруживает в философии А. Шопенгауэра и особенно в «фило-
софии бессознательного» Э. Гартмана, которая делает ставку на два пер-
воначала — волю и идею. И Шопенгауэру, и Гартману удалось осознать
односторонность западного рационализма и эмпиризма, избежать крайно-
стей «пустого рационализма» и «бессмысленного эмпиризма» и обратить
свой взор на мудрость и религии Востока и осуществить тем самым пер-
вые шаги для универсального синтеза науки, философии и религии. Такого
рода синтез, по словам Соловьева, должен быть «высшею целью и по-
следним результатом умственного развития»136.
В «Чтениях о Богочеловечестве» (1877-1881) Соловьев применил идею
цельного знания для поиска подлинной религии. Для реализации этой цели
он предварительно подверг критике как первобытные формы религии, так
и будущие. Богочеловечество как* вера в Бога и вера , в человека Соловьев
находит до христианства, поскольку Богочеловечество как универсальный
принцип объединяет в органическом синтезе положительное содержание
всех религий. Правда, до христианства как религии богочеловеческой че-
ловечество еще только стремилось к Богу. Целью всего до-христианского
развития был богочеловек. А с появлением христианства оно стремится не
просто к Богу, но к еще материально воплощенному Богу (Христу). После
явления Христа целью развития является человекобог, т. е. человек, вос-
принявший Божество. Но воспринять Бога человек может не в одиночест-
ве своем, а в совокупности со всем. «Человекобог необходимо есть чело-
век коллективный и универсальный, т. е. всечеловечество или Вселенская
Церковь»137. Если Богочеловек индивидуален, то человекобог универсален.
В явлении Христа находят свою полноту и удовлетворение как историче-
ский Восток — представитель божественной основы, так и исторический
Запад — представитель человеческого начала. В этой мысли выражена
теократическая проповедь Соловьева. Теократия для него есть царствие
Божие в его земном осуществлении. Весь мир должен стать царствием
Христовым: оно должно осуществиться на небе и на земле.
Богочеловеческому процессу предшествует длительная история разви-
тия религиозного сознания, в которой Соловьев выделяет три ступени. На
первой ступени божественное начало скрыто за миром природных явлений.
135 Соловьев В. С. Философские начала цельного знания. С. 173.
136 Соловьев В. С. Кризис западной философии (Против позитивистов). С. 122.
137 Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве. С. 169.
Глава 12. Русская философия
822 На этой ступени предметом религиозного являются существа и силы, непо-
средственно действующие в природе. Первая ступень, именуемая ступенью
естественного или непосредственного откровения, представлена полите-
измом, или мифологическими религиями (религиями природы).
На второй ступени божественное начало открывается в своем различии
и противоположности с природой как ее отрицание. Эту ступень религи-
озного развития Соловьев именует отрицательным откровением, выра-
жением которого выступает буддизм. На третьей ступени божественное
начало последовательно открывается в своем собственном содержании.
Это положительное откровение, оно представлено в греческом иудаизме,
в котором божественное начало выступает как всеобщая сущность, как
идеальный космос, а в иудейском монотеизме оно выступает как безус-
ловная личность138.
Развитие религиозного сознания является для Соловьева очень важ-
ным, ибо через его призму преломляется исторический процесс человече-
ства. Подобно тому, как космогонический процесс закончился порождени-
ем сознательного человеческого существа, так результатом теогонического
процесса является самосознание человеческой души как начала духовного,
способного воспринимать божественное начало в себе самом. Это посте-
пенное одухотворение человека через внутреннее усвоение и развитие
божественного начала и есть исторический процесс человечества139.
Первыми двигателями этого процесса выступают три великих народа
древности — индусы, греки и иудеи. Первые освободили человеческую
душу от власти космических сил, вторые — от самой себя, от своего внут-
реннего, чисто субъективного самосозерцания, в которые она погружена у
индусов; третьим божественное начало открылось как личность, как жи-
вой субъект, как «Я».
Согласно Соловьеву, вся история человечества направлялась к Богоче-
ловечеству. В свете этого процесса человек есть соединение Божества с
материальной природой140, ибо «в человеке природа перерастает саму себя
и переходит (в сознании) в область бытия абсолютного»141. Стало быть,
человек является естественным посредником между Богом и материальным
бытием, проводником всеединяющего божественного начала, «устроите-
лем и организатором вселенной». Если человек — единственный в мире
посредник между Богом и тварным бытием, боговоплощение должно
явиться прежде всего как вочеловеченье Бога. Тайна Вселенной, ее смысл
и разум есть Богочеловечество, т. е. совершенное соединение Божества с
человеком, а через него и со всем тварным бытием.
Человек, как некоторое соединение Божества с материальной природой,
предполагает 3 составных элемента: 1) божественный; 2) материальный;
138 См.: Соловьеве. С. Чтения о Богочеловечестве // Соловьеве. С. Сочинения в 2 т. Т. 2.
М.: Правда, 1989. С. 40-41.
139 См.: Там же. С. 145.
140 «.. .связующее звено между божественным и природным миром, — замечает Соловьев, —
есть человек». — Там же. С. 113.
141 Там же. С. 140.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
3) и связующий два первых собственно человеческий. Единство эти трех 823
элементов и составляет действительного человека. Между ними склады-
ваются следующие отношения: а) если отношение состоит в прямом под-
чинении природного начала божественному, то мы имеем первобытного
человека; б) если же отношение заключено в подчинении божественного
начала природному, то имеем природного человека; в) если же божествен-
ное и природное начало в равной мере действительны в человеке, то такое
отношение составляет духовного человека.
По словам Соловьева, «понятие духовного человека предполагает од-
ну богочеловеческую личность, совмещающую в себе два естества...»142
Таковой оказывается Христос, в котором достигнуто должное отношение
между Богом и природой. Богочеловек — Бог, воспринявший человече-
скую натуру. Человекобог — человек, воспринявший божество. А воспри-
нять божество человек может только в своей безусловной целости, в сово-
купности со всем, поэтому человекобог есть всечеловечество, или Вселен-
ская церковь. Истинную миссию всякого народа Соловьев видел в участии
в жизни вселенской церкви, в развитии христианской цивилизации. И рус-
ский народ, как народ христианский, чтоб выполнить свою миссию, дол-
жен «всем сердцем и душой войти в общую жизнь христианского мира»143 144
и стать той третьей силой, которая созидает целость общечеловеческого
организма и рождает новую веру — веру в богочеловечество. И если му-
сульманский Восток «уничтожает человека и утверждает только бесчело-
вечность бога», а западная цивилизация стремится к исключительному
«утверждению безбожного человека» , то Россия во главе славянского
мира, проводя последовательно до конца веру в Бога и веру в человека,
приведет к истине Богочеловечества. Истинное богочеловеческое общест-
во, созданное по образу и подобию самого Богочеловека, есть согласова-
ние божественного и человеческого начал. Совершенство человеческого
начала дал Запад, божественного начала — Восток (в лице Византии и
воспринявшую византийскую культуру России), который сохранил истину
Христову и не «подпал трем искушениям злого начала» — рационализма,
католичества и материализма.
Запад создал культуру, но исказил истину Христову. Восток хранит в
чистоте божественную истину, но не создал культуры. Поэтому, по мне-
нию Соловьева, только сочетание лучших сил Запада и Востока может
создать совершенную христианскую культуру. Эта идея «великого синте-
за» была, безусловно, навеяна Соловьеву славянофилами, в частности,
Хомяковым в его церковном идеале как органическом синтезе Божествен-
ного и Человеческого.
Примирение и синтез крайностей Востока и Запада могут быть произве-
дены лишь третьей силой, свободной от этих крайностей. Этим посредником
142 Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве И Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Правда,
1989. С. 156. '
143 Соловьев В. С. Русская идея И Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2. С. 228.
144 Соловьев В. С. Три силы И Там же. Т. 1. С. 28.
Глава 12. Русская философия
824 Соловьев считал Россию, русский народ, национальный характер которого
свободен от крайностей Запада и Востока. Правда, в отличие от славяно-
филов, признававших специфическую задачу России, Соловьев отожде-
ствляет русское с универсальным, всечеловеческим, У него русское на-
циональное мессианство последовательно перешло в отрицание всяких
особенных черт русской народности. «Великое историческое призвание
России..., — пишет Соловьев, — есть призвание религиозное в высшем
смысле этого слова»145. Призвание России — восстановить цельность
жизни человека и человечества, которое стало бы возможным на пути соз-
дания Вселенской церкви на основе объединения церквей православия и
католицизма. Этим она бы восстановила социальную миссию историче-
ского христианства. Россия и Рим восстановили бы христианское государ-
ство на Земле. Москва, как твердыня православия и преемница Византии,
должна стать «третьим Римом». «Два Рима пали, третий — московское
царство — стоит, а четвертому не быть.. .»146
Эти славянофильские нотки, оптимистически прозвучавшие у Соловь-
ева в «Трех силах» (1877-1878) — в этом «русском Апокалипсисе», — к
концу жизни сменились пессимизмом, эсхатологическим настроем. После
пережитого Соловьевым разочарования в русском обществе, идея третьего
Рима рухнула. К концу жизни уже не только теократическая миссия Рос-
сии, но самый вопрос о ее духовной сущности становится для философа
предметом сомнения. В настроении философа замечается колебание меж-
ду надеждой на светлое будущее России и страхом грядущей катастрофы.
Но уже в «Трех разговорах» (1900), которые, по словам их автора, возник-
ли под влиянием «особой перемены в душевном настроении», Соловьев
подводит итог сомнениям прежних лет и дают им окончательное разреше-
ние. В заключительной части третьего разговора «Краткая повесть об
Антихристе» он с горечью констатирует факт крушения собственных же
теократических надежд, а именно неспособность России осуществить
свою теократическую миссию, и предрекает миру весьма печальное буду-
щее, высказывает предчувствие грядущей катастрофы, угроза которой
идет со стороны нового панмонголизма. Последний, по пророчеству Со-
ловьева, уничтожит западную цивилизацию и на земле утвердится власть
антихриста. Катастрофа, грозящая России, в его глазах, есть катастрофа
всемирная, предвестник близости всеобщего конца. Церковь Христова
превращается в церковь антихриста.
Отчаяние в будущем всемирного прогресса Соловьев связывает с
предчувствием угрозы, идущей с Дальнего Востока, а именно из Китая.
Противоположность двух культур — китайской и европейской — сводится в
сущности к противоположению двух идей: порядка, с одной стороны, и про-
гресса, с другой. В историческом столкновений этих противоположностей
Европа не может победить, ибо европейский прогресс утратил свой идеал,
не верит в безусловный смысл мира, что вызвало в Европе разочарование
145 Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 1. С. 30.
146 Соловьев В. С. Византизм и Россия // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2. С. 563.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
в самой идее прогресса. Европа ищет спасения в «принципах китаизма». 825
Эта «китаизация Европы» является в глазах Соловьева грозным симпто-
мом надвигающейся опасности. Усвоение китайского идеала — принципа
силы — было бы, по словам Соловьева, для европейцев «самоотрицани-
ем..., т. е. отречением от своего хорошего, — отречением от христианства.
Но такое отречение равносильно полной утрате самой причины нашего
исторического существования»147. И если в 90-х годах Соловьев лишь
опасался угрозы со стороны Китая, то в 1900 г. в «Трех разговорах» в тор-
жестве панмонголизма нет ни малейшего сомнения. Торжество панмонго-
лизма знаменует собой конец истории. Этой «философией конца» и за-
вершилось творчество Соловьева.
Вершиной философского творчества В. Соловьева явился трактат «Оп-
равдание добра. Нравственная философия» (1899), который можно рассмат-
ривать как логическое завершение его философской системы. Структурно
трактат построен триадически, как и большинство работ Соловьева. Пер-
вая часть — «Добро в человеческой природе» — посвящена человеку как не-
которое несовершенство. Предметом вторая части — «Добро от Бога» —
выступает Бог как предельное совершенство. И, наконец, в третьей части —
«Добро чрез историю человечества» — рассматривается человеческая ис-
тория, в которой человек как отвлеченная ступень и Бог тоже как отвле-
ченная ступень объединяются вместе и становятся на этот раз максимально
конкретным бытием.
Основное назначение трактата, по словам Соловьева, — «показать
добро как правду... объяснить, как единый путь Добра... становится оп-
ределеннее и полнее соответственно осложнениям жизненной среды,
природной и исторической»148. И далее: «Установить в безусловном нрав-
ственном начале внутреннюю и всестороннюю связь между истинною
религией и здравою политикой — вот главное притязание... нравствен-
ной философии»149.
Задача этики в том и заключается, чтобы осознать Добро во всей его
чистоте, полноте и силе. «Собственный предмет нравственной филосо-
фии — подчеркивает Соловьев, есть понятие добра; выяснить всё, что
разум... мыслит в этом понятии, и тем самым дать определенный ответ на
главный для нас вопрос о должном содержаний или смысле нашей жиз-
ни — таков задача этой философской науки»150.
Для реализации этой задачи философ начинает с исследования приро-
ды нравственности. Как раз в первой части излагается учение о природной
нравственности, на основании которого строится всё прочее здание нрав-
ственного мира. Основу общечеловеческой нравственности Соловьев на-
ходит в так называемых ее первичных данных, среди которых важнейшим
оказывается чувство стыда. «Чувство стыда, — подчеркивает в этой связи
147 Цит.: Трубецкой Е. Н. Указ. соч. Т 2. С. 287.
148 Соловьев В. С. Оправдание добра // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. T. 1. С. 79, 82.
149 Там же. С. 82.
150 Там же. С. 98.
Глава 12. Русская философия
826 Соловьев, — ...есть уже фактически безусловное отличие человека от
низшей природы, так как ни у каких других животных этого чувства нет
ни в какой степени.. .»151
Чувство стыда есть, по сути, онтологическая основа как физического,
так и нравственного бытия человека. Перефразируя знаменитую онтологиче-
скую формулу Р. Декарта, Соловьев пишет: «я стыжусь, следовательно, су-
ществую, не физически только существую, но и нравственно, — я стыжусь
своей животности, следовательно, я еще существую как человек»152.
Вторым первичным данным нравственности является у Соловьева
чувство жалости, или сострадания, выражающееся в ощущении чужого
страдания или потребности. Жалость, или сострадание есть чувство чисто
альтруистическое. Жалость обладает необходимым для основного начала
нравственности характером всеобщности. В присущих человеку чувствах
стыда и жалости определяется нравственное отношение человека как к соб-
ственной природе, так и ко всем другим живым существам. «Поскольку, —
замечает в этой связи Соловьев, — человек стыдлив и жалостлив, он отно-
сится нравственно „к самому себе и ближнему44...; бесстыдство и безжало-
стность, напротив, в корне подрывают его нравственный характер»153 154.
Наконец, кроме этих двух основных чувств Соловьев находит в чело-
веке еще одно, третье, не сводимое к первым двум, столь же первичное —
это чувство благоговения. Это чувство принципиально отличается от пер-
вых двух своей направленностью не на человеческую природу и подобных
ему существ, а на особое, высшее существо, «чего он ни стыдиться, ни
жалеть не может, а перед чем он должен преклоняться»^. Чувство благо-
говения (благочестия) или преклонения перед высшим существом, т. е. Бо-
гом, составляет у человека нравственную основу религии и религиозного
порядка жизни. Стало быть, у человека чувство благоговения составляет
нравственную основу религии, самую сущность религиозной жизни.
По мнению Соловьева, этими тремя основными чувствами — стыда,
жалости и благоговения — исчерпывается вся область возможных нрав-
ственных отношений человека к тому, что ниже его, что равно ему и что
выше его. Господство над чувственностью, солидарность с живыми су-
ществами и внутреннее добровольное подчинение сверхчеловеческому на-
чалу — вот незыблемые основы нравственной жизни человечества. Все
прочие явления нравственной жизни, все так называемые добродетели
Соловьев считает не более как различные видоизменения этих трех пер-
вичных данных нравственности. Именно на них и должно строиться уче-
ние о нравственности, определяющее все человеческие действия.
Среди добродетелей, производимых от указанных выше первич-
ных данных нравственности, особое внимание Соловьев уделяет совести
как средоточию нравственной жизни. Совесть для Соловьева — не более
151 Соловьев В. С. Оправдание добра // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т 1. С. 123.
152 Там же. С. 124.
153 Там же. С. 129.
154 Там же.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
и не менее как «развитие стыда». Стыд и совесть имеют один и тот же 827
смысл: это не добро, это не должно, это недостойно.
Положительное участие человека в общей жизни детерминируется
идеей добра. Высшая нравственная максима, которой должно определять-
ся поведение человека в общей жизни, получает у Соловьёва следующую
окончательную формулировку: «Подчиняй плоть духу»}55.
В данной формулировке находит свое выражение аскетический прин-
цип нравственности, смысл которого сводится к тому, что истинный
(нравственный) аскет приобретает власть над плотью не для укрепления
формальных сил духа, а для лучшего содействия добру. Однако, по мнению
Соловьева, этот принцип аскетизма может выполнить свое нравственное
назначение только при условии соединения его с принципом альтруизма,
коренящимся в жалости.
В свете этого принципа истинно добрым можно признать только то,
что само по себе хорошо и потому во всех случаях сохраняет свой добрый
характер, никогда не становясь злом. Поэтому подлинным основанием
нравственности как добра в области человеческих отношений может быть
только такое данное, из которого выводится общее и безусловное правило
дл этих отношений. Такова, по Соловьеву, именно жалость по отноше-
нию к нам подобным, ибо жалеть все страждущие существа есть качество
безусловно одобрительное. Понимаемый таким образом, данный принцип
находит свое окончательное выражение в следующей формуле: «Посту-
пай с другими так, как хочешь, чтобы они поступали с тобою самим» .
По сути, принцип альтруизма требует жить для других, помогать по воз-
можности всем и служить чужому благу как своему собственному.
Итак, первая часть трактата — «Добро в человеческой природе» — это
нравственность на ступени своей первичной и фактической данности, на
ступени того, что дается непосредственно, нравственность в своих первич-
ных данных. Ясно, однако, что нравственная данность в той человеческой
природе, которая существует фактически, не находит своего завершения.
Как справедливо отмечает А. Ф. Лосев, «нравственная область в человеке
доходит самое большее до степени нравственного долга»155 156 157, который то
выполняется, то не выполняется. Рассматриваемая через призму нравст-
венного долга, человеческая нравственность доходит до понятия нравст-
венной цельности^ целостной жизни. Как раз в рамках целостной жизни,
возникающей в результате исполнения нравственного долга, и совершается
переход к сфере надчеловеческой нравственности, которая является пред-
метом рассмотрения второй части трактата — «Добро от Бога».
Хотя в человеческие природе заложены необходимые основания для ут-
верждения добра, вместе с тем нельзя не видеть, что добро пребывает в по-
стоянной борьбе со злом. Стало быть, добро имеет относительный характер,
отсюда нравственность должна располагать безусловным началом.
155 Соловьев В. С. Оправдание добра // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. T. 1. С. 142.
156 Там же. С. 167.
157 Лосев А. Ф. Владимир Соловьев и его время. М.: Прогресс, 1990. С. 266.
Глава 12. Русская философия
828 Говоря о религиозном начале нравственности, Соловьев связывает его
с религиозным отношением детей к родителям, возникающим в перво-
бытном человечестве. Для детей идея Божества впервые воплощается в
живом образе родителей. Почитание умерших отцов и предков занимает
первостепенное место в развитии религиозно-нравственных отношений.
По словам Соловьева, «не страх, а смерть дает человечеству первых бо-
гов»158. Стало быть, религия первобытной семьи определяется представ-
лением отца, или ближайшего предка, сначала живого, а потом умершего,
имеющего характер Провидения, из которого вытекает для человека нрав-
ственные обязанности — почитания, служения, повиновения.
В дальнейшем в ходе исторического развития образуются боги об-
щинные, племенные, пока, наконец, религиозное сознание не достигнет
«идеи всеобщего Отца небесного с Его всеобъемлющим Провидением»159.
Именно от этой естественной религии получают свою разумную санкцию
все требования нравственности.
В своем понимании нравственности Соловьев сходится с Кантом, эти-
ческое учение которого он высоко ценит, называя его «Лавуазье нравствен-
ной философии»160. Заслугу Канта в этой сфере он связывает с его принци-
пом априорности, утверждающим автономность нравственных законов, а
также с его всеобщим категорическим императивом. Согласно Соловьеву,
нравственный закон должен иметь безусловную необходимость, т. е. он
должен иметь значение безусловно для всех разумных существ. Стало
быть, основание его обязательности не может лежать ни в природе того или
другого существа, ни в условиях внешнего мира, в которые эти существа
поставлены, но это обоснование должно заключаться в априорных поняти-
ях чистого разума, общего всем разумным существам.
Вслед за Кантом, Соловьев выводит Бога и бессмертие души из нрав-
ственности, утверждая этим ее самодостаточность, ее независимость от
религии и метафизики. Так у Соловьева читаем: «Создавая нравственную
философию, разум только развивает.,, изначала присущую ему идею до-
бра»161. И тем не менее, даже будучи самодостаточной, философия нрав-
ственности не может быть полностью отделена от метафизики и религии,
поскольку только богочеловеческий процесс и конечное торжество божест-
венного всеединства формирует фундамент нравственности — действи-
тельность сверхчеловеческого добра. По словам Соловьева, «нравствен-
ность самозаконна именно потому, что ее сущность не есть отвлеченная
формула, висящая в воздухе, а имеет в себе все условия своей действи-
тельности. И то, что необходимо предполагается нравственною жизнью —
существование Бога и бессмертие души — не есть требование чего-то
другого, привходящего к нравственности, а есть ее собственная, внутрен-
няя основа. Бог и душа суть не постулаты нравственного закона, а прямые
158 Соловьеве. С. Оправдание добра. С. 175.
159 Там же. 178.
160 Там же. С. 241.
161 Там же. С. 105.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
образующие силы нравственной действительности»162. Действительность 829
Божества не есть вывод из религиозного ощущения, а содержание этого
ощущения — то самое, что ощущается. И если есть религиозное ощуще-
ние высшего начала, рассуждает далее Соловьев, то «есть то, что в нем да-
но, что в нем ощущается. Есть Бог в нас, —значит, Он, есть»163. В жизнен-
ном, деятельном утверждении Бога заключается сущность нравственности.
Добро или Бог ест ее безусловное начало. Задача человека заключается в
том, чтобы утвердить свое совершенное единство с Богом.
Третья часть трактата — это объективная этика, в которой Соловьев
пытается понять осуществление добра в мире как внутреннее содержание
процесса мировой, эволюции. Для Соловьева верить в Добро — значит ви-
деть нравственный смысл не только в историческом развитии человека, но
и в космическом процессе, который в постепенном восхождении возвыша-
ется от мира органического к человеку и через человека — к Царствию
Божию. Космический процесс постепенно переходит в исторический. Ис-
тория, по существу, имеет в своей основе то же начало, что и жизнь
космоса, а именно «становление абсолютного» в «другом», в хаосе бытия.
Это есть, по сути, богочеловеческий процесс, поскольку, по Соловьеву,
весь исторический процесс неуклонно и необходимо ведет к торжеству
добра, т. е. к «воплощению божественной идеи в мире».
По словам Соловьева, «исторический процесс есть долгий и трудный
переход от зверочеловечества к богочеловечеству»164. И если цель мирового
процесса есть откровение Царства Божия, или совершенного нравственно-
го порядка, осуществляемого новым человечеством, духовно вырастаю-
щим из Богочеловека, то ясно, что этому универсальному явлению должно
предшествовать индивидуальное явление самого Богочеловека. По своему
содержанию и смыслу мировой процесс есть процесс богочеловеческий, а
потому и богоматериалъный, ибо духовное и телесное неразрывно в чело-
веке. В ступенях этого процесса Соловьев выделяет ряд повышений бы-
тия. Таких ступеней он насчитывает пять: царство неорганическое, цар-
ство растительное, царство животное, царство человеческое и царство
Божие.
Все эти царства связаны между собой общим содержанием, которое
преемственно передается от одного к другому. При этом каждое после-
дующее царство не упраздняет предыдущего, а сохраняет его в себе и
пользуется им для высших целей. Рассматриваемый таким образом миро-
вой процесс есть не только процесс развития и совершенствования, но и
процесс «собирания вселенной». И если «высшая задача человека как та-
кового (чистого человека)... состоит в том, чтобы собирать вселенную в
идее», то задача «Царства Божия состоит в том, чтобы собирать вселен-
ную в действительности»165. Эта историческая точка зрения Соловьева
162 Соловьев В. С. Оправдание добра. С. 244.
163 Там же. С. 251.
164 Там же. С. 257.
165 Там же. С. 275.
Глава 12. Русская философия
830 на человечество сопряжена с его мыслью о том, что Добро всеединое
осуществляется не в сознании и жизни изолированной личности, а в соби-
рательной жизни человечества, во всемирной истории, которая завершает-
ся явлением совершенного царства Божия. Конечный результат развития
мира — утверждение царства Божия как воплощения абсолютного добра.
Установление в мире совершенной гармонии и тесное соединение Бога с
миром возможны лишь на основе взаимной любви Бога и существ.
Если, таким образом, Добро в истории может осуществляться не ина-
че, как через коллективную жизнь человечества, то, значит, существует не
только личная, но й собирательная нравственность. Этим фактически Со-
ловьев утверждает, что весь нравственный прогресс, даже в сфере личной,
совершается через сферу общественную. И этот прогресс в нравах Со-
ловьев объясняет успехами общественной организации. «Для нас, — под-
черкивает он, — всякая общественная организация интересна и желательна,
лишь поскольку в ней воплощается нравственное начало — поскольку ею
оправдывается добро»166 167. Начало совершенного добра, открывшееся в
христианстве, требует, чтобы человеческое общество становилось органи-
зованной нравственностью, чтобы общественная организация действи-
тельно подчинялась безусловному нравственному началу. И раз установлена
необходимость собирательной нравственности, то высшей ее нормой ока-
зывается «принцип человеческого достоинства, или безусловное значение
каждого лица, в силу чего общество определяется как внутреннее, сво-
бодное согласие всех... как организованная нравственность»161.
Благодаря этой организованной нравственности достигается мировое
единство, являющееся необходимым условием для достижения божест-
венного добра. На пути к нему люди должны действовать не в одиночку, а
совместно, составляя одно общество, построенное на принципах справед-
ливости. Идеалом такого общества Соловьев считал свободную теокра-
тию.
Завершая реконструкцию философского миросозерцания величайшего
русского мыслителя, следует подчеркнуть, что феномен Соловьева оказал
сильное влияние на русскую философскую мысль. Русский «серебряный
век» обязан именно ему. Без преувеличения можно сказать, что вся русская
философия после Соловьева есть по сути не что иное, как дальнейшее раз-
витие сформулированных им на различных этапах его творчества тех или
иных философем. Под знаком его идей строили свои философские системы
братья С. Н. и Е. Н. Трубецкие, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, П. А. Флорен-
ский и целая плеяда других русских мыслителей. Несмотря на некоторое их
критическое отношение к идеям своего великого учителя, всё же цен-
тральный нерв соловьевской мысли — методологическая идея всеединст-
ва — они оставили неприкосновенным. Именно он образует стержень,
на котором выстраиваются различные, весьма оригинальные философ-
ские конструкции мыслителей русского «серебряного века». Впрочем,
166 Соловьев В. С. Оправдание добра. С. 425.
167 Там же. С. 347, 341.
12.5. Философия всеединства В. Соловьева
оригинальность и неповторимость — важнейшая черта русского способа 831
философствования.
Среди самых оригинальных мыслителей «серебряного века» следует
назвать С. Н. Трубецкого с его системой «конкретного идеализма»; С. Н. Бул-
гакова с его системой «религиозного материализма» и софиологии; «рус-
ского Паскаля» П. А. Флоренского с его системой «конкретной метафи-
зики», синтезирующей богословие, философию, науку и искусство, а также
системой «антиномического моно-дуализма»; «русского Фрейда» В. В. Ро-
занова с его «беспринципным» принципом философствования и мистери-
ей («тайновидением») пола; предтечу современного западного экзистен-
циализма и персонализма Н. А. Бердяева с его философией экзистенци-
ального персонализма; «русского Кьеркегора» Л. Шестова с его экзистен-
циальной философией «абсурда» и «трагедии»; «русского феноменолога
и герменевтика» Г. Г. Шпета; «русского Лейбница, персоналиста и интуи-
тивиста» Н. О. Лосского с его системой иерархического персонализма или
органического идеал-реализма; С. Л. Франк с его метафизикой теокосми-
ческого всеединства, коренящейся в его идее абсолютного единства,
«трансрациональности» бытия; В. Ф. Эрна с его религиозной метафизи-
кой, имеющей в своем основании концепцию православного онтологизма
(«логизма»); Л. П. Карсавина с его «метафизикой всеединства», допол-
ненной принципом триединства; А. Ф. Лосева с его философией «высшего
синтеза».
Заключение
Осуществленная выше рациональная реконструкция истории европей-
ской философии от Античности до наших дней свидетельствует о непре-
рывном, кумулятивном характере историко-философского процесса. Однако
эту непрерывность, преемственность в развитии историко-философской
мысли можно представить как линию не непрерывную, а прерывистую,
ибо кажущийся на первый взгляд «спокойный», непрерывный характер
историко-философского процесса сплошь и рядом нарушается будоража-
щими мысль резкими, внезапными импульсами, то возвращающими ее к
истокам философского мышления, то, напротив, «забрасывающими» ее
далеко вперед.
Всё это свидетельствует о «революционном», нежели кумулятивном
характере историко-философского процесса. Так, непрерывная нить раз-
вития новоевропейской философии внезапно обрывается коперниканским
переворотом Канта в философии, подготовленным в теоретической фило-
софии Д. Юмом, а в практической (нравственной) — Ж.-Ж. Руссо. Правда,
истоки кантовского априоризма, как известно, имеют давнюю традицию,
берущую свое начало от Платона, а затем ведущую через декартову теорию
«врожденных идей» к «великому кёнигсбергцу». «Революционная», взбун-
товавшая современное философствование мысль М. Хайдеггера постоянно
возвращает нас к истокам греческого мышления, к мысли о бытии, кото-
рая является сквозной и стержневой проблемой европейского историко-
философского процесса.
И этот возврат Хайдеггера к вопросу о бытии, с которого собственно и
началась западная философская традиция, неслучаен. Как было показано в
настоящих историко-философских штудиях, проблема бытия есть стержне-
вая проблема, вокруг которой концентрируется вся историко-философская
тематика. В моем понимании данная проблема конкретизируется в вопросе
«как возможно бытие познания?», в частности, познания философией соб-
ственных оснований, т. е. вопросе самообоснования философии. Осуществ-
ленная выше реконструкция истории европейской философии высветила по
этому вопросу целый спектр мнений, диапазон которых столь широк, что
едва ли возможно подвести их под один общий знаменатель. Тем не менее
в методологическом плане весь этот диапазон мнений, как было показано
в настоящем учебном пособии, может быть сведен в конечном итоге к двум
основополагающим методологическим традициям — фундаментализма и
антифундаментализма (критицизма), одна из которых в ту или иную куль-
турную эпоху оказывается доминирующей. Современному типу культуры
более всего отвечает критицистский стиль философствования.
Литература
1. Аббаньяно Н. Экзистенциализм в Италии И Аббанъяно Н. Введение в экзистенциализм. СПб.:
Алетейя, 1998.
2. Августин Аврелий. Исповедь. М.: Республика, 1992.
3. Августин Блаженный. О граде Божием. (В 4 т.) М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаам-
ского монастыря, 1994.
4. Авенариус Р. Критика чистого опыта. (Изд. 2-е исправленное). М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2008.
5. Авенариус Р. О предмете психологии. Изд. 2-е., стереотипное. М.: URSS, 2003.
6. Авенариус Р. Человеческое понятие о мире. Изд. 2-е. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2008.
7. Авенариус Р. Критика чистого опыта. (Изд. 2-е исправленное). М.: Издательство ЛКИ/URSS,
2008.
8. Авенариус Р. Философия как мышление о мире сообразно принципу наименьшей меры сил.
Prolegomena к Критике чистого опыта, (изд. 2-е, стереотипное). М.: КомКнига/URSS, 2007.
9. Адорно Т. Проблемы философии морали. М.: Республика, 2000.
10. Аквинский Ф. Сумма теологии. Ч. 1. Киев: Ника-Центр. М.: Элькор, 2002.
11. Альберт X. Трактат о критическом разуме. М.: URSS, 2003.
12. Антология кинизма. Фрагменты сочинений кинических мыслителей. М.: Наука, 1984.
13. Антология мировой философии в 4 т. Т. 1. Ч. 2. М.: Мысль, 1969.
14. Антология мировой философии в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1970.
15. Апель К.-О. Трансформация философии. М.: Логос. 2001.
16. Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 1. М.: Мысл1>, 1975.
17. Аристотель. Метафизика // Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1975.
18. Аристотель. Никомахова этика // Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984.
19. Аристотель. О душе II Аристотель. Соч. в 4 т. Т. 1.
20. Аристотель. Об истолковании И Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1978.
21. Аристотель. Политика И Аристотель. Соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984.
22. Асмус В, Ф. Античная философия. (Издание 2-е, доп.). М.: Высшая школа, 1976.
23. Бабушкин В. У. О природе философского знания. М.: Наука,1978.
24. Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989.
25. Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 7. М., 1953-1959.
26. Бердяев Н. А. Воля к жизни и воля к культуре И Бердяев Н. А. Смысл истории. М.: Мысль, 1990.
27. Бердяев Н. А. О характере русской религиозной мысли XIX века И Н. Бердяев о русской фи-
лософии. Ч. 2. Свердловск: Изд-во Урал. Ун-та, 1991.
28. Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века И О
России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья.
М.: Наука,1990.
29. Бердяев Н. А. Судьба России. М.: Советский писатель. 1990.
30. Беркли Дж. Теория зрения, или зрительного языка II Беркли Дж. Сочинения. М.: Мысль, 1978.
31. Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания И Беркли Дж. Сочинения. М.: Мысль, 1978.
32. Беркли Дж. Три разговора между Гиласом и Филонусом И Беркли Дж. Сочинения...
33. Беркли Дж. Философские заметки И Беркли Дж. Сочинения...
34. Бернал Дж. Наука в истории общества. М.: Изд-во иностранной литературы, 1956.
35. Богомолов А. С. Античная философия. М.: Изд-во Московского ун-та, 1985.
36. Богомолов А. С. Диалектический логос. Становление античной диалектики. М.: Мысль, 1982.
37. Боэций. «Утешение Философией» и другие трактаты. М.: Наука, 1990.
38. Боэций. Комментарий к Порфирию И Боэций. «Утешение Философией» и другие трактаты.
М.: Наука, 1990.
834
Литература
39. Бруно Дж. Изгнание торжествующего зверя. СПб., 1914.
40. Бруно Дж. О бесконечности, вселенной и мирах И Бруно Дж. Диалоги. М., 1949.
41. Бруно Дж. О причине, начале и едином // Бруно Дж. Диалоги. М., 1949.
42. Бруно Дж. Пир на пепле И Бруно Дж. Диалоги. М., 1949.
43. Бруно Дж. Сто шестьдесят тезисов против математиков и философов нашего времени //
Горфункель А. X. Джордано Бруно. М.: Мысль, 1973. v
44. Булгаков С. Н. Душевная драма Герцена // Булгаков С. Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Наука,
1993.
45. Буркхардт Я. Культура Италии в эпоху Возрождения. М.: ИНТРАДА, 1996.
46. Бэкон Фр. Великое Восстановление Наук // Бэкон Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1977.
47. Бэкон Фр. Новый органон II Бэкон Фр. Соч. в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1978.
48. Бычков В. В. Эстетика отцов церкви. М.: Ладомир, 1995.
49. Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и 51. зодчих:
В 5 т. Т. 3. М.: Терра, 1994.
50. ВернанЖ.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М.: Прогресс, 1988.
51. Введенский А. И. Судьбы философии в России И Введенский А. И, Лосев А. Ф., РадловЭ. Л.,
Шпет Г. Г. Очерки истории русской философии. Свердловск: Изд-во Урал. Ун-та, 1991.
52. Виндельбанд В. История древней философии. Киев: Тандем, 1995.
53. Виндельбанд В. История новой философии в ее связи с общей культурой и отдельными нау-
ками: В 2 т. Т. 1: От Возрождения до Просвещения. М.: Терра — Книжный клуб; Канон-Пресс-
Ц, 2000.
54. Виндельбанд В. История новой философии в ее связи с общей культурой и отдельными
науками: В 2 т. Т. 2: От Канта до Ницше. М.: Канон-Пресс, 1998.
55. Виндельбанд В. Платон. Киев, 1993.
56. Виндельбанд В. Прелюдии И Виндельбанд В. Избранное: Дух и история. М.: Юрист, 1995.
57. Виндельбанд В. Философия в немецкой духовной жизни XIX столетия И Виндельбанд В. Из-
бранное: Дух и история. М.: Юрист, 1995.
58. Витгенштейн Л. Лекции: Кембридж 1930-1932. По записям Дж. Кинга и Д. Ли И Людвиг
Витгенштейн: человек и мыслитель. М.: Прогресс, 1993.
59. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат И Витгенштейн Л. Философские работы.
Ч. 1. М.: Гнозис, 1994.
60. Витгенштейн Л. Философские исследования И Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1.
М.: Гнозис, 1994.
61. Виттельс Ф. Фрейд: его личность, учение и школа, Ленинград: Эго, 1991;
3-е изд. М.: КомКнига/URSS, 2007.
62. Вольтер. Бог и люди. Т. 2. М., 1961.
63. Вольтер. Метафизический трактат И Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука, 1988.
64. Вольтер. Несведущий философ И Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука, 1988. С. 321-374.
65. Вольтер. Основы философии Ньютона И Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука, 1988.
66. Вольтер. Похвальное слово разуму И Вольтер. Повести и рассказы. М., 1912.
67. Вольтер. Философский словарь И Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука, 1988.
68. Вольтер. Философские письма И Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука, 1988.
69. Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М.: Прогресс, 1988.
70. Гадамер Х-Г. О круге понимания И Гадамер Х.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991.
71. Гадамер Х.-Г. Семантика и герменевтика И Гадамер Х.-Г. Актуальность прекрасного. М.:
Искусство, 1991.
72. ГадамерХ.-Г. Философия и герменевтика И ГадамерХ.-Г. Актуальность прекрасного. М.:
Искусство, 1991.
73. Гадамер Х.-Г. Хайдеггер и греки И Логос. Вып. 2., 1991.
74. ГадамерХ.-Г. Эстетика и герменевтика И ГадамерХ.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Ис-
кусство, 1991.
75. ГадамерХ.-Г. Язык и понимание ИГадамерХ.-Г. Актуальность прекрасного. М.: Искусство, 1991.
76. Гайденко П. П. Научная рациональность и философский разум. М.: Прогресс-Традиция, 2003.
77. Гайденко П. П. Эволюция понятия науки. М.: Наука, 1980; 2-е изд. М.: Книжный дом «Либ-
POkom»/URSS, 2010.
78. Галактионов А. А. НикандровП. Ф. Русская философия 1Х-Х1Хвв. 2-е изд. Л.: Изд-во Ле-
нинградского ун-та, 1989.
79. ГалевиД. Жизнь Фридриха Ницше. М.: Советский писатель, 1991.
80. Галилей Г Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки,
относящихся к механике и местному движению II Галилей Г. Сочинения. Т. 1. М.; Л., 1934.
81. Гартман Э. Философия бессознательного. М., 1902.
82. Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. Избранные работы. М.: Прогресс, 1986.
83. Гассенди П. Сочинении я в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1966.
84. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974.
85. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977.
86. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. Т. 2. Философия природы. М.: Мысль, 1975.
87. Гегель Г. Философия права. М.: Мысль, 1990.
88. Гегель Г Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993.
89. Гегель Г. Философия религии. (В 2 т.). Т. 1-2. М.: Мысль, 1976-1977.
90. Гегель Г. Лекции по истории философии. Кн. 3. СПб.: Наука, 1994.
91. Гегель Г Наука логики (В 3 т.). Т. 1. М.: Мысль, 1970.
92. Гельвеций К. О человеке И Гельвеций К. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1974.
93. Герцен А. И. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1985.
94. Герцен А. И. Из дневника 1842-1845 гг И Герцен А. И. Сочинения в 2 т. Т. 1.
95. Герцен А. И. Московский панславизм и русский европеизм И Герцен А. И. Соч. в 2 т. Т. 2.
96. Герцен А. И. Былое и думы И Герцен А. И. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1986.
97. Гесиод. Теогония И Гесиод. Полное собрание текстов. М.: Лабиринт, 2001.
98. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М.: Наука, 1989.
99. Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М.: Прогресс, 1987.
100. Гловер Э. Фрейд или Юнг. СПб.: Академический проект, 1999.
101. Голосовкер Я. Э. Эмпедокл из Агригента—философ V века эры язычества (до Р. X.) И Якубанис Г.
Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть Эмпедокла. Киев: СИНТО, 1994.
102. Гомперц Т. Греческие мыслители. Т. 1. СПб.: Алетейя, 1999.
103. Грановский Т. Н. Неопубликованные лекции 1848/49 г И Грановский Т. Н. Лекции по истории
Средневековья. М.: Наука, 1986.
104. Грецкий М. Н. Структурализм К. Леви-Строса и проблема гуманизма И Французская фило-
софия сегодня. М.: Наука, 1989.
105. Гулыга А. В. Кант. М.: Молодая гвардия, 1977.
106. Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М.: Искусство, 1984.
107. Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. М.: Лабиринт,
1994.
108. Декарт Р. Возражения некоторых ученых мужей против изложенных выше «Размышлений»
с ответами автора И Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 2. М., Мысль, 1994.
109. Декарт Р. Первоначала философии И Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. b М., Мысль, 1989.
110. Декарт Р. Правила для руководства ума И Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989.
111. Декарт Р. Размышления о первой философии, в коих доказывается существование бога и раз-
личие между человеческой душой и телом И Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 2s М.: Мысль, 1994.
112. Декарт Р. Разыскание истины посредством естественного света И Декарт Сочинения в 2 т.
Т. 1. М.: Мысль, 1989.
113. Декарт Р. Рассуждения о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать ис-
тину в науках II Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989.
114. Декарт Р. Страсти души И Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 1.
115. Декарт Р. Частные мысли. Небольшие сочинения И Ляткер Я. А. Декарт (Приложение). М.:
Мысль, 1975.
116. Делёз Ж. Ницше. СПб.: Axioma, 1997.
117. Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб, 1992; 4-е Изд. М.: КомКнига/URSS, 2012.
118. Джеймс У. Прагматизм И Джеймс У. Воля к вере. М.: Республика, 1997.
119. Дидро Д. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991.
120. Дильтей В. Введение в науки о духе. М,: Дом интеллектуальной книги, 2000.
121. Дильтей В. Описательная психология. (2-е изд.) СПб: Алетейя, 1996.
122. Дильтей В. Сущность философии. М.: Интрада, 2001.
Литература
836
123. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. (Второе, ис-
правленное, издание). М.: Мысль, 1986.
124. Добролюбов Н. А. Николай Владимирович Станкевич // Добролюбов Н. А. Избранные фи-
лософские сочинения в 2 т. Т. 1. Мл Госполитиздат, 1945.
125. Досократики. Доэлеатовский и элеатовский периоды. Минск: Харвест, 1999.
126. Древнеиндийская философия. Начальный период. (Второе издание). М.: Мысль, 1972.
127. Дьюи Дж. Психология и педагогика мышления. М.: Лабиринт, 1999.
128. ЖелновМ.В. Предмет философии в истории философии. Предыстория. М.: Изд-во Москов-
ского университета, 1981.
129. Зенъковский В. В. История русской философии. Т. 1. Ч. 1. Л.: Эго, 1991.
130. Зотов А. Ф., Воронцова Ю: В. Буржуазная «философия науки» (Становление, принципы,
тенденции). Изд-во Московского ун-та, 1978.
131. Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX века. М., 1965.
132. История русской философии: Учеб, для вузов / Редкой.: М. А. Маслин и др. М.: Республика, 2001.
133. Итальянский гуманизм эпохи Возрождения. (Сборник текстов). Ч. 1. Изд-во Саратовского
университета, 1984.
134. Кавелин К. Д. Наш умственный строй. М.: Правда, 1989.
135. Каменский 3. А. Московский кружок любомудров. М.: Наука, 1980.
136. Каменский 3. А. Тимофей Николаевич Грановский. М.: Мысль, 1988.
137. Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // Кант И. Собрание сочинений в 8 т.
Т. 7. М.: ЧОРО, 1994.
138. Кант И. Заявление по поводу наукоучения Фихте // Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1989.
139. Кант И. Идея всемирной истории во всемирно-гражданском плане // Кант И. Собр. соч. в
8 т. Т. 8. М.: ЧОРО, 1994.
140. Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собрание сочинений в 8 т. Т. 3. М.: ЧОРО, 1994.
141. Кант И. Критика практического разума // Кант И. Собр. соч. в 8 т. Т. 4. М.: ЧОРО, 1994.
142. Кант И. Метафизические начала естествознания // Кант И. Собрание сочинений в 8 т. Т. 4.
М.: ЧОРО, 1994.
143. Кант И. Основоположения метафизики нравов // Кант И. Собр. соч. в 8 т. Т. 4. М.: ЧОРО, 1994.
144. КантИ. О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира //
Кант И. Собрание сочинений в 8 т. Т. 2. М.: ЧОРО, 1994.
145. Кант И. Ответ на вопрос: «Что такое Просвещение?» // Кант И. Собрание сочинений в 8 т.
Т. 8. М.: ЧОРО, 1994.
146. Кант И. Предполагаемое начало человеческой истории И Кант И. Собр. соч. в 8 т. Т. 8. М.:
ЧОРО, 1994.
147. Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука //
Кант И. Собрание сочинений в 8 т. Т. 4. М.: ЧОРО, 1994.
148. Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки.
М., Прогресс, 1993.
149. Кант И. Религия в пределах только разума // Кант И. Собр. соч. в 8 т. Т. 6. М.: ЧОРО, 1994.
150. Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1980.
151. Карнап Р. Логическое построение мира // Журнал «Erkenntnis» («Познание»). Избранное. М.:
Издательский дом «Территория будущего», Идея-Пресс, 2006.
152. Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка // Аналитическая филосо-
фия: становление и развитие (антология). М.: «Прогресс-Традиция», 1998.
153. Карнап Р. Старая и новая логика // Аналитическая философия: становление и развитие (ан-
тология). М.: «Прогресс-Традиция», 1998.
154. Карцев В. П. Ньютон. М.: Молодая гвардия, 1987.
155. Кассирер Э. Жизнь и .учение Канта. СПб.: Университетская книга, 1997.
156. Кассирер Э. Опыт о человеке. Введение в философию человеческой культуры // Кассирер Э.
Избранное. М.: Гардарики, 1998.
157. Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 2. Мифологическое мышление. М.: СПб.:
Университетская книга, 2002.
158. Кессиди Ф. X. Сократ. М.: Мысль, 1976.
159. Киреевский И. В. Девятнадцатый век // Киреевский И. В. Полное собрание сочинений в 2 т.
Т. 1.М., 1911.
837
160. Киреевский И. В. О характере Просвещения Европы и о его отношении к Просвещению Рос-
сии И Киреевский И, В. Полное собрание сочинений в 2 т. Т. 1. М., 1911.
161. Киреевский И. В. Обозрение современного состояния литературы И Киреевский И. В. Полное
собрание сочинений в 2 т. Т. 1. М., 1911.
162. Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии // Киреев-
ский Я. В. Полное собрание сочинений в 2 т. Т. 1. М.» 1911.
163. Киреевский И. В. Отрывки II Киреевский Я. В. Полное собрание сочинений в 2 т. Т. 1. М., 1911.
164. Киреевский И. В. Письмо Хомякову И Киреевский И. В. Полное собрание сочинений в 2 т.
Т. 2. М., 1911.
165. Киркегор С. Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этических на-
чал И Киркегор С, Наслаждение и долг. (Изд. 3-е). Киев, 1994.
166. Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993.
167. Кьеркегор С. Болезнь к смерти И Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: республика, 1993.
168. Клаарен Е. М. Религиозные истоки современной науки И История становления науки (Неко-
торые проблемы). М., 1981.
169. Койре А. Заметки о парадоксах Зенона И Койре А. Очерки истории философской мысли. М.:
Прогресс, 1985; 3-е изд. М.: URSS, 2004.
170. Койре А. Очерки истории философской мысли. 3-е изд. М.: URSS, 2004.
171. Койре А. Этюды о Ньютоне И Методология историко-научных исследований. (Реферативный
сборник). М., 1978.
172. Конт О. Дух позитивной философии. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001.
173. Конт О. Курс положительной философии. Т. 1. Философия математики. СПб., 1900.
174. Конт О. Общий обзор позитивизма. Изд. 2. М.: Книжный дом «Либроком»/
URSS, 2011.
175. Коплстон Ф, Ч. История средневековой философии. М.: Энигма, 1997.
176. Котенко В, П. История и философия классической науки. М.: Академический проект, 2005.
177. Крафт В. Венский кружок. Возникновение неопозитивизма. М.: Идея-Пресс, 2003.
178. «Критический рационализм»: философия и политика. М.: Мысль, 1983.
179. Кропоткин П. Л. Современная наука и анархия. М.: Правда, 1990.
180. Ксенофонт. Сократические сочинения. СПб.: АО «Комплект», 1993. ,
181. Кузанский Н. Апология ученого незнания И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль,
1980.
182. Кузанский Н. Книги простеца. Простец о мудрости. Книга первая И Кузанский Н. Сочинения
в2т.Т. 1.М.: Мысль, 1979.
183. Кузанский Н. О неином И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1980.
184. Кузанский Н. О предположениях II Кузанский Н Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1979.
185. Кузанский Н. Об ученом незнании И Кузанский Н. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1979.
186. Кузнецов Б. Г. Ньютон. М.: Мысль, 1982.
187. Кузнецов Б. Г. Разум и бытие. Этюды о классическом рационализме и неклассической науке.
М.: Наука, 1972; 2-е изд. М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2010.
188. Кун Т. Структура научных революций. (2-е изд.) М.: Прогресс, ,1977.
189. Лазарев В. В. Становление философского сознания Нового времени. М.: Наука, 1987’:
190. Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции // Структура и развитие науки.
М.: Прогресс, 1977.
191. Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М.: Медиум, 1995.
192. Ламетри. Человек-машина И Ламетри. Сочинения. М.: Мысль, 1983.
193. Лаплас П. Изложение системы мира. М.: Наука, 1982.
194. Леви-Строс К. Неприрученная мысль // Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Рес-
публика, 1994.
195. Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1985. ’
196. Леви-Строс К. Отношения симметрии между ритуалами и мифйми соседних народов И Ле-
ви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Республика, 1994: < -
197. Левицкий С. А. Очерки по истории русской философии. М.: Канон, 1996.
198. Лейбниц Г. Сочинения в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1982.
199. Лейбниц Г. В. Опыты теодицеи о благости Божией... И Лейбниц Г. В. Сочинения в 4 т. Т. 4.
М.: Мысль, 1982. ’
838 200. Лейбниц Г. В. Монадология II Лейбниц Г. В. Соч. в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1982.
201. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 18.
202. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 29.
pL 203. Ленин В, И, Полное собрание сочинений. Т. 45.
204. Леонардо да Винчи. О себе и своей науке И Леонардо да Винчи. О науке и искусстве. СПб.:
8* Амфора, 2006.
s 205. Леонардо да Винчи. О мощи математики и о количественном изучении явлений И Леонардо
да Винчи. О науке и искусстве. СПб.: Амфора, 2006.
206. Литвинов Е. Ф. Джон Локк И Дк. Бруно. Бэкон. Локк. Лейбниц. Монтескьё: Биографические
повествования. Челябинск, «Урал», 1996.
207. ЛоккД. Опыт о человеческом разумении IIЛоккД. Сочинения в 3 т. Т. 1. М.: Мысль, 1985.
208. ЛоренцерА. Археология психоанализа: Интимность и социальное страдание. М.: Прогресс-
Академия, 1996.
209. Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом развитии И Лосев А. Ф. Мифология гре-
ков и римлян. М.: Мысль, 1996.
210. Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука II Лосев А. Ф. Бытие. Имя. Космос. М.:
Мысль, 1993. ‘
211. Лосев А. Ф. Владимир Соловьев и его время. М.: Прогресс, 1990.
212. Лосев А. Ф. История античной философии в конспективном изложении. М.: Мысль,1989.
213. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Последние века. Книга II. М.: Искусство, 1988.
214. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранняя классика. М: Ладомир, 1994.
215. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. М.: Искусство, 1979.
216. Лосев А. Ф. История античной эстетики. (Софисты. Сократ. Платон). М.: Ладомир, 1994.
217. Лосев А. Ф. Русская философия И Введенский А. И., Лосев А. Ф., РадловЭ.Л. Шпет Г. Г.
Очерки истории русской философии. Свердловск, Изд-во Урал. Ун-та, 1991.
218. Лосев А. Ф. Теория мифического мышления у Э. Кассирера И Кассирер Э. Избранное. Опыт
о человеке. М.: Гардарики, 1998.
219. Лосев А. Ф., Сонкина Г. А., Тахо-Годи А. А. и др. Античная литература. М., 1963.
220. Лосский Н. О. История русской философии. М.: Советский писатель, 1991.
221. Лурье С. Я. Демокрит. (Текст, Перевод, исследования). Лениград: Наука, 1970.
222. Лютер М. Время молчания прошло. (Избранные произведения 1520-1526 гг.). Харьков, 1992.
223. Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии. М.: Мысль, 1979;
3-е изд. М.: Книжный дом «Либрокомл/URSS, 2013.
224. Маковельский А. Досократики. Минск: Харвест, 1999.
225. Мамардашвили М. К. Лекции по античной философии. М.: АГРАФ, 1997.
226. Манетти Дж. О достоинстве и превосходстве человека И Итальянский гуманизм эпохи Возрож-
дения. (Сборник текстов). Ч. П. Изд-во Саратовского ун-та, 1988.
227. Маритен Ж. Избранное: Величие и нищета метафизики. М.: РОССПЭН, 2004.
228. Маритен Ж. От Бергсона к Фоме Аквинскому. Очерки метафизики и этики. М., 2006.
229. Маркс K.t Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956.
230. Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов И Маркс К, Энгельс Ф. Собрание сочи-
нений. Т. 21.
231. Маркс К, Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 2.
232. Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 3.
233. Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 4.
234. Маркс К, Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 20.
235. Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. (2-е изд.) М., 1908.
236. Мах Э. Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования. М.: БИНОМ, Ла-
боратория знания, 200^. ,
237. Материалисты Древней Греции. Собрание текстов Гераклита, Демокрита и Эпикура. М.:
Госполитиздат, 1955.
238. Мелъвилъ Ю. К. Чарл Пирс и прагматизм. М.: Изд-во Московского ун-та, 1968.
239. Милль Дж. Ст. Огюст Конт и позитивизм И Льюис Г. Г. и Милль Дж. Ст. Огюст Конт и по-
ложительная философия. СПб., 1867.
240. Милль Дж. Ст. Обзор философии сэра Гамильтона. СПб., 1869.
Литература
241. Милль Дж. Ст. Система логики силлогистической и индуктивной. (2-е изд.) М., 1914; 5-е изд о™
М.: Ленанд/URSS, 2011.
242. Мюллер М. Шесть систем древнеиндийской философии. М.: Искусство, 1985.
243. Найдыш В. М. Философия мифологии. От Античности до эпохи романтизма. М.: Гардарики, 2002.
244. Нейгебауер О. Точные науки в древности. М.: Наука, 1968; 5-е изд. М.: URSS, 2011.
245, НейратО. Радикальный физикализм и «реальный мир» // Философия и естествознание.
Журнал «Erkenntnis» Т. II. Избранное. М.: Идея-Пресс, 2010.
246. Никифоров А. Л. От формальной логики к теории науки. М.: Наука, 1983.
247. Ницше Фр. Антихрист. Проклятие христианству // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.:
Мысль, 1990.
248. Ницше Ф. Веселая наука // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990.
249. Ницше Фр. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL-book, 1994.
250. Ницше Фр. Ессе Ното. Как становятся сами собою // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.:
Мысль, 1990.
251. Ницше Фр. Злая мудрость. Афоризмы и изречения // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1.
252. Ницше Фр. К генеалогии морали // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990.
253. Ницше Фр. Несвоевременные размышления: Шопенгауэр как воспитатель И Ницше Фр.
Странник и его тень. М.: REEL-book, 1994.
254. Ницше Фр. О пользе и вреде истории для жизни. Ницше Фр // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1.
М.: Мысль, 1990.
255. Ницше Фр. Посмертные афоризмы (Из времени «Заратустры») // Ницше Фр. Философия в
трагическую эпоху. М.: REFL-book, 1994.
256. Ницше Фр. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего // Ницше Фр. Сочи-
нения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль,1990.
257. Ницше Фр. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм И Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 1.
М.: Мысль, 1990.
258. Ницше Фр. Сумерки идолов, или как философствуют молотом // Ницше Фр. Сочинения в 2 т.
Т. 2. М.: Мысль, 1990.
259. Ницше Фр. Так говорил Заратустра // Ницше Фр. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990.
260. Ницше Фр. Человеческое, слишком человеческое (Книга для свободных умов) И Ницше Фр.
Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990.
261. Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М.: Наука, 1989.
262. Овчинников Н. Ф. Карл Поппер — наш современник, философ XX века // Вопросы филосо-
фии, 1992. № 8. С. 40-48.
263. Овчинников Н. Ф. Об интеллектуальной биографии Поппера // Вопросы философии, 1995.
№ 12, С 35-38.
264. Огурцов А. П. Дисциплинарная структура науки: ее генезис и обоснование. М.: Наука, 1988.
265. Ойзерман Т. И. Критика «критического рационализма». М., 1988.
266. Паскаль Б. Мысли. М.: REFL-book, 1994.
267. Петрарка Фр. Письмо к потомкам // Петрарка Ф. Лирика. М.: Художественная литература, 1980.
268. Пирс Ч. Закрепление верования // Вопросы философии. № 12,1996
269. Пирс Ч. Закрепление убеждения II Пирс Ч. Начала прагматизма. Т. 1. СПб.: Алетейя, 2000.
270. Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными И Пирс Ч. Начала прагматизма. Т. 1. СПб.: Алетейя, 2000.
271. Пирс Ч. Некоторые последствия четырех способностей И Пирс Ч. Начала прагматизма. Т. 1.
СПб.: Алетейя,2000.
272. Пирс Ч. Что есть прагматизм? И Пирс Ч. Начала прагматизма. Т. 1. СПб.: Алетейя, 2000.
273. Письма и фрагменты Эпикура И Материалисты Древней Греции. М.: Госполитиздат, 1955.
274. Пифагор. Золотой канон. Фигуры эзотерики. М.: Изд-во Эксмо, 2004.
275. Платон. Государство И Платон. Собрание соч. в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994.
276. Платон. Ион, 354 с, d И Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990.
277. Платон. Послезаконие, 987 Е. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994.
278. Платон. Теэтет И Платон. Собр. соч. в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993.
279. Платон. Тимей И Платон. Собрание соч. в4-т. Т. 3. М.: Мысль, 1994.
280. Платон. Федон // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993.
281. Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. Т. IV. М.: Изд-во соц.-экономической ли-
тературы, 1958.
Литература
од л 282. Плотин. Эннеады. Киев: УЦИММ-ПРЕС.1995.
283. Поппер К. Знание и психофизическая проблема: В защиту взаимодействия. М.: Издательство
ЛКИ/URSS, 2008.
284. Поппер К. Иммануил Кант — философ Просвещения. (Памятная речь к 150-летию со дня смер-
ти философа) // Поппер К. Все люди — философы: Как я понимаю философию. Иммануил
Кант — философ Просвещения. (Пер. с нем., вступит, статьи и прим. И. 3. Шишкова). Изд. 2-е,
стереотипное. М.: URSS, 2003.
285. Поппер К. Логика научного исследования. М.: Республика, 2004.
286. Поппер К. Логика социальных наук // Эволюционная эпистемология и логика социальных
наук: Карл Поппер и его критики. М.: URSS, 2008.
287. Поппер К. Предположения и опровержения. Рост научного знания. М.: ООО «Издательство
АСТ», 2004.
288. Поппер К. Об источниках знания и невежества // Поппер К. Предположения и опровержения:
Рост научного знания. М.: Изд-во «АСТ», 2004.
289. Поппер К. Открытое общество и его враги. (В 2 т.). М.: Феникс, 1992.
290. Поппер К. Эволюционная эпистемология И Эволюционная эпистемология и логика социаль-
ных наук. Карл Поппер и его критики. М.: URSS, 2008.
291. Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М.: URSS, 2002.
292. Порфирий. Жизнь Плотина // Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знамени-
тых философов. 2-е изд., исправл. М.: Мысль, 1986.
293. Пригожин И. у Стенгере И. Порядок из хаоса. М.: Прогресс, 1986; 6-е изд. М.: Издательство
ЛКИ/URSS, 2008.
294. Прокл. Первоосновы теологии. М.: Прогресс, 1993.
295. Рабинович В. Л. Средневековый рецепт как форма познания природы И Методологические
проблемы историко-научных исследований. М.: Наука, 1982.
296. Радлов Э. Л. Очерк истории русской философии // Введенский А. И., Лосев А. Ф., Радлов Э. Л.у
Шпет Г. Г. Очерки истории русской философии. Свердловск: Изд-во Уральского ун-та, 1991.
297. Рассел Б. Логический атомизм И Рассел Б. Философия логического атомизма. Томск: Водо-
лей 1999.
298. Рассел Б, История западной философии. Т. 1. М.: МИФ, 1993.
299. Реале Дж., АнтисериД. Западная философия от истоков до наших дней. Т. 3. Новое время.
СПб.: Петрополис, 1996.
300. Рикер П. Герменевтика. Этика. Политика. М.: Academia, 1995.
301. Рикёр П. Герменевтика и психоанализ. Религия и вера. М.: Искусство, 1996
302. Рикёр П. Конфликт интерпретаций. (Очерки о герменевтике). М.: Медиум, 1995.
303. Риккерт Г. Философия жизни. Киев, «Ника-Центр», 1998.
304. Родоначальники позитивизма. (Вып. 4.) СПб., 1912-1913.
305. Рожанский И. Д. Анаксагор. М.: Мысль, 198.
306. Рожанский И. Д. Древнегреческая наука // Очерки истории естественно-научных знаний в
древности. М.: Наука, 1982.
307. Рожанский И. Д. История естествознания в эпоху эллинизма и Римской империи. М.: Наука, 1988.
308. Розанов В. В. Алексей Степанович Хомяков. К 50-летию со дня кончины его И Розанов В. В.
О писательстве и писателях. М.: Республика, 1995.
309. Розанов В. В. Об одной особенной заслуге Вл. С. Соловьева // Розанов В. В. Около церков-
ных стен. М.: 1995.
310. Розанов В. В. Памяти А С. Хомякова И Розанов В. В. Около церковных стен. М.: Республика, 1995.
311. Розанов В. В. Памяти Вл. Соловьева // Розанов В. В. О писательстве и писателях. М.: Респуб-
1 лика, 1995.
312. Росси П. Герметизм, рациональность и научная революция // Методология историко-научных
исследований. (Реферативный сборник). М., 1978.
313. Роттердамский Э. Похвала глупости. М.: Гос. издательство художественной литературы, 1960.
314. Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц, 1998.
315. Руссо Ж.-Ж. Рассуждение по вопросу: способствовало ли возрождение наук и искусств очище-
нию нравов? // Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц, 1998.
316. Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми // Рус-
со Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц,1998.
841
317. Руссо Ж.-Ж. Прогулки одинокого мечтателя // Руссо Ж.-Ж. Избранное. М.: Терра, 1996.
318. Садовский В. Н. Карл Поппер и Россия. М.: URSS, 2002.
319. Сафрански Р. Хайдеггер: германский мастер и его время. (2-е изд.) М.: Молодая гвардия, 2005.
320. СвасьянК. А. Фридрих Ницше: мученик познания // Ницше Фр. Сочинения в 2 т, Т. 1. М.:
Мысль, 1990.
321. Секст Эмпирик. Три книги Пирроновых положений И Секст Эмпирик. Сочинения в 2 т. Т. 2.
М.: Мысль, 1976.
322. Семушкин А. В. Эмпедокл. М.: Мысль, 1985.
323. Современные историко-научные исследования (Великобритания). Реферативный сборник. М., 1983.
324. Соловьев В. С. Византизм и Россия И Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1989.
325. Соловьев В. С. Кризис западной философии (Против позитивистов) // Соловьев В. С. Сочине-
ния в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990.
326. Соловьев В. С. Критика отвлеченных начал И Соловьев В. С, Сочинения в 2 т. Т. 1. М.:
Мысль, 1990.
327. Соловьев В. С. Оправдание добра И Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 1 М.: Мысль, 1990.
328. Соловьев В. С. Русская идея И Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2 М.: Правда, 1989.
329. Соловьев В. С. Три силы // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2 М.: Правда, 1989.
330. Соловьев В. С Чтения о Богочеловечестве // Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1989.
331. Соловьев В. С. Философские начала цельного знания И Соловьев В. С. Сочинения В 2 т. Т. 2.
М.: Мысль, 1990.
332. Соссюр Ф де. Курс общей лингвистики И Соссюр Ф де. Труды по языкознанию. М.: Про-
гресс, 1977.
333. Софокл. Электра // Древнегреческая трагедия. Эсхил. Софокл. Еврипид: Сборник. М.: Художе-
ственная литература, 2000.
334. Софокл. Царь Эдип (пер. С. В. Шервинского) // Софокл. Трагедии. М.: Художественная ли-
тература, 1954.
335. Спенсер Г. Синтетическая философия. Киев: Ника-Центр, 1997.
336. Спиноза Б. Краткий трактат о Боге, человеке и его счастье И Спиноза Б. Избранные произведе-
ния. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1957.
337. Спиноза Б. Основы философии Декарта, доказанные геометрическим способом // Спиноза Б.
Избранные произведения. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1957.
338. Спиноза Б. Политический трактат И Спиноза Б. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. М.: Гос-
политиздат, 1957. х
339. Спиноза Б. Этика // Спиноза Б. Избранные произведения в 2 т. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1957.
340. Тарский А. Введение в логику и методологию дедуктивных наук. М., 1948.
341. Ткачёв П. Н. Анархия мысли // Ткачёв П. Н. Кладези мудрости российских философов. М.:
Правда, 1990.
342. Томсон Дж. Исследования по истории древнегреческого общества. Т. 2. Первые философы.
М.: Изд-во иностранной лит-ры, 1959.
343. Торшилов Д. О. Античная мифография: мифы и единство действия. СПб, 1999.
344. Трубецкой С. Н Курс истории древней философии. М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС; Рус-
ский двор, 1997.
345. Трубецкой С. Н. Метафизика в Древней Греции. М.: Мысль, 2003.
346. Трубецкой Е. Н. Миросозерцание В. С. Соловьева. Т. 1. М,: Медиум, 1995.
347. Тэн И. Французская философия первой пол. XIX века. СПб., 1896.
348. Тэн И. Об уме и познании. СПб., 1894.
349. Уайтхед А. Избранные работы по философии. М.: Прогресс, 1990.
350. Уильям У Бартли III Витгенштейн // Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель. М.: Про-
гресс, 1993.
351. Фейерабенд П. Наука в свободном обществе // Фейерабенд П. Избранные труды по методо-
логии науки. М.: Прогресс, 1986.
352. Фейерабенд П. Прогресс в философии, науке и в искусстве И ФейерабендП. Прощай, разум!
М.: ACT: Астрель, 2010.
353. Фейерабенд П. Против методологического принуждения И Фейерабенд П. Избранные труды
по методологии науки. М.: Прогресс, 1986.
Литература
Литература
842 354. Фейерабенд П. Утешение для специалиста И Фейерабенд П. Избранные труды по методоло-
гии науки.' М.: Прогресс, 1986.
355. Фейерабенд П. Прощай, Разум! // Фейерабенд П. Прощай, Разум. М.: ACT: Астрель, 2010.
356. Фейербах Л. Вопрос о бессмертии с точки зрения антропологии // Фейербах Л. Избранные
философские произведения. Т. 1 М.: Политиздат, 1955.
357. Фейербах Л. Изложение, развитие и критика философии Лейбница // Фейербах Л. История фило-
софии. Собрание произведений в 3 т. Т. 2. М.: Мысль; 1974.
358. Фейербах Л. История философии. Собрание произведений в 3 т. Т. 1. М.: Мысль, 1974.
359. Фейербах Л. Лекции о сущности религии // Фейербах Л. Избранные философские произведе-
ния. Т. 2. М.: Политиздат, 1955.
360. Фейербах Л. О «Начале философии» И Фейербах Л. Избранные философские произведения.
Т. 1. М.: Политиздат, 1955.
361. Фейербах Л. О «Сущности христианства» в связи с «Единственным и его достоянием» И
Фейербах Л. Избранные философские произведения. Т. 2. М.: Политиздат, 1955.
362. Фейербах Л. Основные положения философии будущего И Фейербах Л. Избранные фило-
софские произведения. Т. 1. М.: Политиздат, 1955. ,
363. Фейербах Л. Отношение к Гегелю // Фейербах Л. История философии в 3 т. Т. 3. М.: Мысль, 1974.
364. Фейербах Л. Письмо к Гегелю // Фейербах Л. Избранные философские произведения. Т. 1.
М.: Политиздат, 1955.
365. Фейербах Л. Предварительные тезисы к реформе философии И Фейербах Л. Избранные фи-
лософские произведения. Т. 1. М.: Политиздат, 1955.
366. Фейербах Л. Сущность религии И Фейербах Л. Избранные философские произведения. Т. 2.
М.: Политиздат, 1955.
367. Фейербах Л. Фрагменты к характеристике мой философской биографии И Фейербах Л. Из-
бранные философские произведения. М.: Политиздат, 1955. Т. 1. С. 265.
368. Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. М.: Наука, 1994.
369. Фихте И. Г. Второе введение в наукоучение...// Фихте И, Г. Сочинения в 2 т. Т. 1. СПб.:
Мифрил, 1993.
370. Фихте И. Г. Наукоучение в его общих чертах И Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 2. СПб.:
Мифрил, 1993.
371. Фихте И. Г. Несколько лекций о назначении ученого И Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 2.
СПб.: Мифрил, 1993.
372. Фихте И. Г. Опыт нового изложения наукоучения И Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 1. СПб.:
Мифрил, 1993.
373. Фихте И. Г. О достоинстве человека // Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 1. СПб.: Мифрил, 1993.
374. Фихте И. Г. О понятии наукоучения, или так называемой философии И Фихте И. Г. Сочине-
ния в 2 т. Т. 1. СПб.: Мифрил, 1993.
375. Фихте И. Г, Первое введение в наукоучение И Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 1. СПб.:
Мифрил, 1993.
376. Фихте И. Г. Факты сознания // Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 2. СПб.: Мифрил, 1993.
377. Фихте И. Г. Ясное, как солнце, сообщение широкой публике о сущности новейшей филосо-
фии // Фихте И. Г. Сочинения в 2 т. Т. 1. СПб.: Мифрил, 1993.
378. Фишер К. История новой философии: Введение в историю новой философии. Фрэнсис Бэкон
Веруламский. М.: ACT, 2003.
379. Фишер К. История новой философии: Рене Декарт. М.: Изд-во ACT, 2004.
380. Фишер К. История новой философии: Шопенгауэр. СПб.: Лань, 1999.
381. Флоренский Л А. Около Хомякова И Флоренский П. А. Сочинения в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996.
382. Флоренский П. У водоразделов мысли. Т. 2. М: Правда, 1990.
383. Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1937.
384. Фома Аквинский, Сумма против язычников // Антология мировой философии. Т. 1. Ч. 2. М.:
Мысль, 1969.
385. Фонтенель Б. О происхождении мифов // Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и
разуме. М.: Мысль, 1976
386. Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме. М.: Мысль, 1979.
387. Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. М.: Наука, 1989.
388. Фрагменты ранних стоиков. Т. 1. Зенон и его ученики. М.: «Греко-латинский кабинет»
Ю. А. Шичалина, 1998.
389. Франк С. Л. Русское мировоззрение // Франк С. Л. Духовные основы общества. М.: Респуб-
лика, 1992.
390. Франк Ф. Вступительное слово И Философия и естествознание. Журнал «Erkenntnis» Т. II.
Избранное. М.: Идея-Пресс,2010.
391. Фрейд 3. Будущее одной иллюзии // Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура. М.: Ренессанс,
1992.
392. Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М.: Наука, 1989.
393. Фрейд 3. Интерес к психоанализу // Фрейд 3. Избранное. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.
394. Фрейд 3. Недовольство культурой // Фрейд 3. Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура. М.:
Ренессанс, 1992.
395. Фрейд 3. Некоторые замечания относительно понятия бессознательного в психоанализе //
Зигмунд Фрейд, психоанализ и русская мысль. М.: Республика, 1994.
396. Фрейд 3. О психоанализе. Пять лекций // Хрестоматия по истории психологии. М.: Изд-во
Моск, ун-та, 1980.
397. Фрейд 3. Очерки по истории психоанализа // Фрейд 3. «Я» и «Оно». Труды разных лет. Кн. 1.
Тбилиси: Мерани, 1991.
398. Фрейд 3. «Я» и «Оно» // Фрейд 3. «Я» и «Оно» И Фрейд 3. «Я» и «Оно». Труды разных лет.
Кн. 1. Тбилиси: Мерани, 1991.
399. Фромм Э. Миссия Зигмунда Фрейда. Анализ его личности и влияния. М.: Весь мир, 1996.
400. Фрэзер Дж. Золотая ветвь. (Второе издание). М.: Политиздат, 1984.
401. Фуко М. Археология знания. М.: Киев, Ника-Центр, 1996.
402. Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996.
403. Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.: A-cad, 1994.
404. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: AD MARGINEM, 1997.
405. Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993.
406. Хайдеггер М. Гегель и греки И Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993.
407. Хайдеггер М. Гёльдерлин о сущности поэзии // Логос. Вып. 1., 1991.
408. Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики. М.: Изд-во «Русское феноменологическое обще-
ство», 1997.
409. Хайдеггер М. На пути к языку // Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993.
410. Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. СПб.: Высшая религиозно-философская
школа, 2001.
411. Хайдеггер М. Основные понятия метафизики // Хайдеггер М. Время и бытие. (Статьи и вы-
ступления). М.: Республика, 1993.
412. Хайдеггер М. Письмо о гуманизме II Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993.
413. Хомяков А. С. Сочинения в 2 т. Т. 1. Работы по историософии. М.: Медиум, 1994.
414. Хомяков А. С. Семирамида И Хомяков А. С. Сочинения в 2 т. Т. 1. Работы по историософии.
М.: Медиум, 1994.
415. Хюбнер К. Истина мифа. М.: Республика, 1996.
416. Хюбнер К. Критика научного разума. М., 1994.
417. Цвейг Ст. Зигмунд Фрейд И Фрейд 3. По ту сторону принципа удовольствия. М.: Прогресс,
1992.
418. Целлер Э. Очерк истории греческой философии. М.: Канон, 1996.
419. Чаадаев П. Я. Отрывки и разные мысли // Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и из-
бранные письма. Т. 1. М.: Наука, 1991
420. Чаадаев П. Я. Философические письма. Письмо первое И Чаадаев П. Я. Полное собрание со-
чинений и избранные письма. Т. 1. М.: Наука, 1991.
421. Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего // Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и из-
бранные письма. Т. 1. М.: Наука, 1991.
422. Чанышев А. Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. М.: Высшая школа, 1991.
423. Чанышев А. Н. Начало философии. М.: Изд-во Московского ун-та, 1982.
424. Чанышев А. Н. Эгейская предфилософия. М.: Изд-во Московского ун-та, 1970.
425. Шеллинг Ф. Бруно, или О божественном и природном начале вещей. Беседа // Шеллинг Ф.
Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987.
Литература
844
Литература
426. Шеллинг Ф. Введение к наброску системы натурфилософии, или о понятии умозрительной
физики... И Шеллинг Ф. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987.
427. Шеллинг Фр. Введение в философию мифологии // Шеллинг Фр. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.:
Мысль, 1989.
428. Шеллинг Ф. В. Й. Иммануил Кант И Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1989.
429. Шеллинг Ф. К истории новой философии (Мюнхенские лекции) И Шеллинг Ф. Сочинения в
2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1989.
430. Шеллинг Ф. Первая лекция в Берлине (1841) // Шеллинг Ф. Философия откровения. Т. 2.
СПб.: Наука, 2002.
431. Шеллинг Ф. В. Й. Система трансцендентального идеализма И Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения в
2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987.
432. Шеллинг Ф. Философия искусства. СПб.: Алетейя, 1996.
433. Шеллинг Ф. Философия откровения. Т. 1. СПб.: Наука, 2000.
434. Шеллинг Ф. Философия откровения. Т. 2. СПб.: Наука, 2002.
435. Шестов Л. Афины и Иерусалим // Шестов Л. Сочинения в 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1993.
436. Шестов Л. Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше // Шестов Л. Избранные сочинения.
М.: Ренессанс, 1993.
437. Шестов Л. Киргегард и экзистенциальная философия. (Глас вопиющего в пустыне). М.:
Прогресс-Гнозис, 1992.
438. Шестов Л. Киркегард — религиозный мыслитель И Киркегор Сёрен Наслаждение и долг.
Киев: Air Land, 1994.
439. Шишков И. 3. Гносеологическая концепция И. Тэна и позитивизм (к 100-летию со дня смерти
философа) И Историко-философский ежегодник — 92. М.: Наука, 1994.
440. Шишков И. 3. В поисках новой рациональности: философия критического разума. М.: URSS, 2003.
441. Шишков И. 3. История и философия науки: учебное пособие. М.: ГЭОТАР-Медиа, 2010.
442. Шишков И. 3. От Логоса к мифу, или рациональность на пути к мифу. К вопросу об интер-
претации мифа. Опыт реконструкции // Философия. Культура. Медицина. Теория и история.
Лекции по философии и культурологии. Учебное пособие. М.: Добросвет, 2009.
443. Шишков И. 3. Теоретические основания философии критического рационализма. М., 1998.
444. Шишков И. 3. Современная западная философия: очерки истории. (Изд. 2-е). М.: Издательст-
во ЛКИ/ZURSS, 2008.
445. Шлейермахер Фр. Герменевтика. СПб.: «Европейский дом», 2004.
446. ШликМ. О фундаменте познания // Аналитическая философия. Избранные тексты. М.: Изд-
во Московского ун-та, 1993.
447. ШликМ. Позитивизм и реализм // Журнал «Erkentnis» («Познание»). Хроника. Общество
Эрнста Маха. Вена 1931.// Философия и естествознание. Журнал «Erkenntnis» Т. II. Избран-
ное. М.: Идея-Пресс,2010.
448. ШликМ. Поворот в философии // Аналитическая философия. Избранные тексты. М.: Изд-во
Московского ун-та, 1993.
449. Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости // Шопенгауэр А. Свобода воли и нравствен-
ность. М.: Республика, 1992.
450. Шопенгауэр А. Две основные проблемы этики. Об основе морали // Шопенгауэр А. Свобода
воли и нравственность. М.: Республика, 1992.
451, . Шопенгауэр А. Критика кантовской философии // Шопенгауэр А. Мир как воля и представ-
ление. Т. 1. М.: Наука, 1993.
452. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1. М.: Наука, 1993.
453. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 2. М.: Наука, 1993.
454. Шопенгауэр А. Новые паралипомены... И Шопенгауэр А. Об интересном. М.: Олимп, 1997.
455. Шопенгауэр А. Об интересном. М.: Олимп, 1997.
456. Шопенгауэр А. О четверояком корне закона достаточного основания... Т. 1. М.: Наука, 1993.
457. Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии И Введенский А. И, Лосев А. Ф., Радлов Э. Л.
Шпет Г. Г. Очерки истории русской философии. Свердловск, Изд-во Урал. Ун-та, 1991.
458. Штирнер М. Единственный и его собственность. Харьков, Основа, 1994.
459. Эйнштейн А. Исаак Ньютон Н Эйнштейн А. Собрание научных трудов Т. 4. М.: Наука, 1967.
460. Эйнштейн А. Механика Ньютона и ее влияние на формирование теоретической физики //
Эйнштейн А. Собрание научных трудов Т. 4. М.: Наука, 1967.
845
461. Эйнштейн А. О методе теоретической физики // Эйнштейн А. Собрание научных трудов.
Т. 4. М.: Наука, 1967.
462. Эйнштейн А. О современном кризисе теоретической физики // Эйнштейн А. Собрание науч-
ных трудов в 4 т. Т. 4. М.: Наука, 1967.
463. Эйнштейн А. Письмо в Королевское общество по случаю 200-летия со дня рождения Нью-
тона И Эйнштейн А. Собрание научных трудов Т. 4. М.: Наука, 1967.
464. Эйнштейн А. Физика и реальность. (Сборник статей). М.: Наука, 1965.
465. Эйнштейновский сборник. 1972. М.: Наука, 1974.
466. Элиаде М. Аспекты мифа. М.: Инвест ППП, 1996.
467. Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии. М.: REFL-book, 1996.
468. Элиаде М. Миф о вечном возвращении (архетипы и повторение) И Элиаде М. Космос и исто-
рия. Избранные работы. М.: Прогресс, 1987.
469. Энгельс Фр. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии // Маркс К., Эн-
гельс Фр. Собр. соч., 2-е изд. Т. 21.
470. Эразм Роттердамский. Диатриба, или Рассуждение о свободе воли // Эразм Роттердам-
ский. Философские произведения. М.: Наука, 1986.
471. Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина // Эразм Роттердамский. Философ-
ские произведения. М.: Наука, 1986.
472. Эрн В. Ф. Нечто о Логосе, русской философии и научности // Эрн В. Ф. Сочинения. М.:
Правда, 1991.
473. ЮмД. Трактат о человеческой природе И ЮмД. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., Мысль, 1996.
474. ЮмД Сокращенное изложение «Трактата о человеческой природе» И ЮмД. Сочинения в
2 т. Т. 1.М.: Мысль, 1996.
475. Юнг К. Г. Зигмунд Фрейд как культурно-историческое явление // Юнг К. Г. Феномен духа в
искусстве и науке. М.: Ренессанс, 1992.
476. Юнг К. Г. Зигмунд Фрейд И Юнг К. Г. Феномен духа в искусстве и науке. М.: Ренессанс, 1992.
477. Юнг К. Г. Критика психоанализа. СПб: Гуманитарное агенство «Академический проект», 2000.
478. Якубанис Г. Эмпедокл: философ, врач и чародей. Гёльдерлин Ф. Смерть Эмпедокла. Киев:
СИНТО, 1994.
479. Ямвлих. Жизнь Пифагора. М.: Алетейа, 1998.
480. Ясперс К. Введение в философию. Минск.: Изд-во ЕГУ «Пропилеи», 2000.
481. Ясперс К. Всемирная история философии. Введение. СПб.: Наука, 2000.
482. Ясперс К. Духовная ситуация времени И Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Полит-
издат, 1991.
483. Ясперс К. Ницше'и христианство. М.: Медиум, 1994.
484. Ясперс К. Философская автобиография И Западная философия: итоги тысячелетия. Екате-
ринбург: Деловая книга, Бишкек, Одиссей, 1997.
485. Adorno Th. W., Albert Н Der Positivismusstreit in der deutschen Soziologie. Neuwied-Berlin,
1 Aufl., 1969.
486. Apel K.-O. Transformation der Philosophie. 2 Bd. Frankfort a. M., 1973.
487. Albert H. Freiheit uhd Ordnung. Tubingen, 1986.
488. Albert H. Konstruktion und Kritik. Aufsatze zur Philosophie des kritischen Rationalismus. Ham-
burg, 1972.
489. Albert H. Kritik der reinen Erkenntnislehre: Das erkenntnisproblem in realistischer Perspektive.
Tubingen, 1987.
490. Albert H. Traktat fiber kritische Vemunft. 5., verb, und erw. Aufl. Tubingen: Mohr, 1991. (Русский
пер.: Альберт X. Трактат о критическом разуме. М.: URSS, 2003.
491. Albert Н. Traktat fiber rationale Praxis. Tiibingen, 1978.
492. Dingier H. Der Zusammenbruch der Wissenschaft und der Primat der Philosophie. Munchen, 1923
493. Feyerabend P. Das Marchen Wissenschaft. Pladoyer fur einen Supermarkt der Ideen // Kursbuch.
Bd. 53. September 1978, Berlin. Utopien II. Lust an der Zukunft.
494. Gregor Paul Rationalitat als Weg zur Humanitat // Lenk H. (hrsg.) Zur Kritik der wissenschaftlichen
Rationalitat. Freiburg, Munchen, 1986. S. 187-204.
495. LenkH. Kritik der kleinen Vemunft. Einfohrung in die jokologischen Philosophie. Frankfort a.
M.,1987.
496. LenkH. Philosophie in technologischer Zeitalter. Stuttgart; Berlin; Koln, 1971.
Литература
Литература
846 4^7, Len^ Philosophie. Pladoyers und Beispiele fur eine praxisnahe Philosophie und
Wissenschaftstheorie. Hamburg, 1975.
498. LenkH. Pragmatische Vemunft: Philosophie zwischen Wissenschaft und Praxis. Stuttgart, 1979.
499. Lenk H. Kritik der kleinen Vemunft. Einfuhrung in die jokologischen Philosophie. Frankfurt a.
M.,1987.
500. Logical Positivism. Ed. A. Ayer. L., 1936.
501. Liihrs G., Sarrazin T, SpreerF., TitzelM. (hrsg.) Kritischer Rationalismus und Sozialdemokratie.
Bd. 1. Bonn, Bad Godesberg, 1975. S. 27.
502. Nelson L. Gesammelte Schriften in neun Banden. Bd. 7. Fortschritte und Ruckschritte der Philoso-
phie: Von Hume und Kant bis Hegel und Fries. Hamburg,! 970.
503. Popper K.-R. Ausgangspunkte. Meine intellektuelle Entwicklung. 3 Aufl., Hamburg, 1984.
504. Popper K.-R. Gegen die grossen Worte // Popper K.-R. Auf der Suche nach einer besseren Welt.
Miinchen, 1984.
505. Popper K.-R. Wie ich die Philosophie sehe // Popper K.-R. Auf der Suche nach einer besseren Welt.
Munchen, 1984. (Русский пер.: Поппер Карл. Как я понимаю философию И Поппер Карл Р.
Все люди философы: Как я понимаю философию; Иммануил Кант — философ Просвещения.
(Изд. 4-е.) М.: Книжный дом «Либрокомл/URSS, 2009.
506. Spinner Н. Pluralismus als Erkenntnismodell. Frankfurt a. M., 1974.
507. Spinner H.-F. Popper und die Politik. Rekonstruktion und Kritik der Sozial-, Polit- und Geschichts-
philosophie des kritischen Rationalismus. Bd. 1 Geschlossenheitsprobleme. Berlin; Bonn, 1978.
508. Spinner H. Theoretischer Pluralismus. Prolegomena zu einer kritizistische Methodologie und Theo-
rie der Erkenntnisfortschritts И Sozialtheorie und soziale Praxis. (H. Albert hrsg.) Meisenheim am
Gian. 1971.
509. Tarski A. Der Wahrheitsbegriff in den formalisierten Sprachen // Studia Philosophia, 1936. № 1.
510. Ostwald W. Vortrage und Abhadlungen. Leipzig, 1904.
511. Vorlander K. Immanuil Kant, der Mann und das Werk. Bde 1-2, Leipzig, 1924.
Доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой
философии Российского национального исследовательского
медицинского университета имени Н. И. Пирогова. Окончил
философский факультет МГУ имени М. В. Ломоносова
в 1982 г. Специалист в области истории философии,
современной зарубежной философии, истории и философии
науки. Автор ряда философских монографий, среди которых:
«В поисках новой рациональности: Философия критического
разума» (М.: URSS), «Современная западная философия:
Очерки истории» (М.: URSS), а также перевода на русский
язык книги Ханса Альберта «Трактат о критическом разуме»
(М.: URSS) и двух работ Карла Раймунда Поппера, вошедших
в сборник «Все люди — философы» (М.: URSS).
с
15142 ID 16359Я
ОККАМ
117335, Москва,
Нахимовский
проспект, 56
Телефон/факс
(многоканальный)
+7(499)724 25 45
ШАЛИМ
оилосвфм
Отзывы о настоящем издании, а также обнаруженные
опечатки присылайте по адресу URSS@URSS.ru.
Ваши замечания и предложения будут учтены
и отражены на web-странице этой книги на сайте
http/ZURSS то
Издательская группа Л
URSS4
Каталог изданий
в Интернете:
http://URSS.ni
E-mail: URSS@URSS.ru
Наше издательство предлагает следующие книги:
новой
РАЦИОНАЛЬНОСТИ