Из истории английской литературы: этюды, очерки, исследования - Алексеев М.П.

Автор: Алексеев М.П.

Теги: история литературы филология литературоведение английская литература

Год: 1960

Похожие

Классовая борьба и общественное сознание крестьянства в средневековой Западной Европе (XI-XV вв.)

Аллегория в английской литературе средних веков

Социально-политические взгляды английского крестьянства в XIV—XVII вв.

История кристьянства в Европе. Эпоха феодализма

Текст

JML Шо JrLA £ Ж С £ £ Ш
Ъ ncm&huu
•
V L
/ \
1

М. П. АЛ Е КС Е ЕВ
•
V
АНГЛИЙСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
у„;«,^л«,л/„„
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
Москва • Ленинград
1960

Оформление, художниц
И. В. ВАРЗАР
. . .■ \ .

От автора
Эта книга составилась-из ряда статей и исследований
в области истории английской литературы, написанных
автором главным образом за два последних десятилетия.
Значительная часть работ, вошедших в этот сборник, уже
была опубликована в различных изданиях. Многие из
этих работ по тем или иным причинам в свое время напе-
чатаны были неисправно и с большими сокращениями.
Здесь они воспроизводятся в полном виде, с необходимыми
поправками, дополнениями и изменениями, не нарушаю-
щими, впрочем, их первоначального замысла и характера.
Несколько статей печатаются в настоящем сборнике
впервые.
Все статьи, составляющие книгу, расположены здесь
в соответствии с исторической последовательностью тех
явлений английской литературы и культуры, которым они
посвящены, — от средних веков и до наших дней. Задача
автора состояла прежде всего в том, чтобы коснуться та-
ких литературных фактов и культурных процессов, ко-
торые мало освещены в общих пособиях (в особенности
на русском языке), представить посильную разработку
таких особенностей во всех указанных явлениях, какие до
сих пор оставались в тени. Поэтому собранные статьи
не затрагивают многих важнейших, но общеизвестных
фактов английской литературной истории.
Автор стремился содействовать лучшему пониманию
английской литературы на всем протяжении ее истории и
внести свой вклад в изучение особо заинтересовавших его
явлений этой литературы, которые, как ему казалось,
!•
a

должны быть полное и отчетливее известны в нашей
стране. Литоратурпыо факты рассматриваются в книге в
разных аспектах: то в синий с идойиым развитием Запад-
ной Европы и период Нозрождопин («Славянские источ-
ники «Утопии» Томаса Мора»), то и соотношении своем
с народным творчеством («Пайрои и фольклор»), то в тек
соприкосновениях, которые иногда обнаруживают они с
прочими искусствами, например с музыкой («Англий-
ский трактат XVIII пеки о музыке и поззии») или живо-
писью («Токкорсй рисовальщик»), и т. д.
Лвтор\далок от мысли, что, соб|шн и одной книге не-
которые из своих статей об английской литературе, он под-
водит известного роди итог споим изучениям в этой обла-
сти. Но представленными пдосъ остались многие другие
его работы иол много объема и более специального харак-
тера; некоторые из них автор ire считает еще завершен-
ными, другие заменены более новыми или но заслужи-
вают перепечатки в сборнике, рассчитанном не только на
пнгциалистои, по и на широкие круги читателей, интере-
сующихся английской литературой и ее историей.
Ленинорад, июль 1959 г.

На старом поле каждый год
Родится новая пшеница;
Из старых книг, как срок придет,
По знанье новое родится.
Ч о сер. Совет птиц.

«ВИДЕНИЕ О ПЕТРЕ ПАХАРЕ»
Одним из интереснейших и наиболее значительных па-
мятников английской литературы XIV века, в которых
отразились народные движения тогдашней Англии, яв-
ляется большая аллегорическая поэма, обычно именуемая
«Видением о Петре Пахаре» («Vision of Piers the Plow-
man»). Опа привлекла к себе исключительное внимание
современников, вызвала много стихотворных и прозаиче-
ских подражаний, большею частью анонимных, и донесла
до нас правдивую и живописную картину своего времени
со всеми его тревожными идейными запросами и иска-
ниями накануне проповеди Уиклифа и великого крестьян-
ского восстания 1381 года. Созданный в этой поэме образ
простого земледельца, Петра Пахаря, искателя правды
«божеской и человеческой», уже в XIV веке получил
значение некоего символического обобщения и стал нари-
цательным именем, широко известным и постоянно назы-
вавшимся вплоть до английской буржуазной революции
XVII века.
Имя Петра Пахаря в течение нескольких веков охотно
писали на своем знамени трудящиеся классы англий-
ского народа в борьбе за свои социальные права. «Виде-
ние о Петре Пахаре» — одно из немногих произведений
английского средневековья, которое сохраняло свою при-
влекательность для широких слоев читателей в течение
столь продолжительного времени. Такой популярностью
оно в значительной степени обязано было остроте затро-
нутых в нем социальных проблем, тому, что оно отра-
жало в доступной всем художественной форме интересы
7

и чаяния трудящегося люда. Поэма была жива, пока живы
были все эти чаяния, по крайней мере в той форме, в ка-
кую они были облечены ее автором.
Создатель этой поэмы, несмотря на все усилия иссле-
дователей, все еще остается для нас лицом таиистпопиым
и загадочным. Бедный и безвестпый, он но был описай
никем из современных ему писателей. Свидетельства
о нем немногочисленны и противоречит»!. Почти все, что
мы знаем, основывается лишь на случайных намеках, из-
влекаемых из его собственного проплподшгин. Даже имя
его неизвестно нам в точности. Многочисленные рукописи
«Видения» чаще всего именуют ого Уильямом (Willel-
mus), сам же автор в тсксто по:>мы насыпает себя то про-
сто Уилли (Willo), то, как бы намокай па спой высокий
рост, — «долгопязым Уилли» («long Willo»), Трудно ска-
зать вполне определенно, где он родился и кто были его
родители. Первый издатель «13 ид опия», Роберт Краули,
в 1550 году почему-то называет его Робертом Ленглендом
и в кратких и неясных выражениях сообщает, что поэт
родился в Шропшире, «в восьми милях от Мальвернских
холмов», — следовательно, у самой границы с Уэльсом,
в центре тогдашней деревенской Англии. Сходные дан-
ные мы находим также у историка XVI века Джона
Бейля (Bale), в его биографиях «знаменитых британских
писателей» (2-е издание 1559 г.). Внимательный анализ
первых печатных известий об авторе «Видения», однако,
показал, что они основаны не на каких-либо недоступных
нам в настоящее время документальных данных или живой
устной традиции, но что все они, напротив, представ-
ляют собою результат произвольного толкования отдель-
ных мест самой поэмы, притом по ее поздним и неисправ-
ным спискам.х Так, имя Роберт появилось в итоге
неправильного чтения одного стиха (А. IX. 1, В. V. 1—2),
иначе звучащего в более ранних рукописях; название ме-
стечка Клайбери (СИЬегу), которое как место рождения
поэта называет Краули, есть, в свою очередь, догадка са-
1 О s с. С a rgi 1 1. The Langland Myth. — «PMLA», 1935,
vol. 50, № 2, p. 3G—50.
Сохранившиеся рукописи поэмы принято делить на три группы,
обозначаемые Л} В, С. Как здесь, так и в последующем римскими
цифрами с буквами обозначаются «песни» (или «разделы») соответ-
ствующей группы рукописей поэмы, арабскими — отдельные стихи.
8

мого Краули, основанная на интерпретации другого стиха
(А. XII. 100). Догадываются, что самое прозвище поэта,
Ленгленд или Лонглонд — во всяком случае, рано (вошед-
шее в обиход и прочно усвоенное рукописной традицией—
могло быть лишь следствием ошибочного чтения тех двух
соседних стихов поэмы (5. XV. 148), в которых сам автор
говорит про себя: «My name is Longe Wille» («Мое имя —
долговязый Уилли») и «I have lyved in londe» («Я жил
в стране»), откуда и получилось у переписчиков: «Longe
Wille Longelonde».
Едва ли не единственным вероятным документальным
свидетельством о поэте, исходящим от его современника,
является латинская запись на одной из рукописей «Ви-
дения» (начала XV в.), хранящейся в Дублине. Здесь
сказано, что Уильям Ленгленд (Willielmus de Longlond),
написавший книгу, называемую «Петр Пахарь» («qui fe-
cit librorum qui vocatur Perys ploughman») был сыном
джентльмена (generosus) по имени Stace (то есть Eustace)
de Rokayle, арендатора лорда Спенсера в Оксфордском
графстве. К сожалению, и из этой записи мы, в сущности,
не узнаем ничего достоверного. Возможно, что она даже
сбивает нас с правильного пути и, во всяком случае, ста-
вит перед нами ряд новых вопросов, не поддающихся
удовлетворительному решению. Имя Рокейль нередко
встречается в документах XIV века, и предполагаемый
отец поэта, Stace de Rokayle, по-прежнему остается для
нас загадкой. Как объяснить, что сын его, Уильям, про-
зывался Ленгленд ом? Едва ли мы вправе отсюда заклю-
чить, что он был незаконнорожденным, как предполагают
некоторые исследователи; против такого допущения гово-
рит многое из того, что он рассказывает о себе в своей
поэме. Почему, наконец, указанная запись ведет нас в
семью арендатора Оксфордского графства, тогда как поэма
все же прямо указывает на Шропшир как на место если
не рождения, то долгой жизни поэта? Мальвернские холмы
упомянуты в первых стихах пролога к поэме, и поэтому о
них так уверенно говорят и Краули и Джон Бейль.
Поэт рассказывает, как однажды майским утром он
заснул на этих холмах, озаренных весенним солнцем, и
видел дивный сон. Все говорит за то, что это были род-
ные для него и близко знакомые ему места. Живописную
гряду крутых Мальвернских холмов, поросших папорот-
ником и диким терном, еще и в (конце XIX века описывали
9

'такою, какою она была в XIV веке, в дни жизпи поэта.
«Вершина, на самом краю гряды, ближо к Уэльсу,
увенчана римскими развалинами. Оттуда видна обширная
равнина с протекающим по ней Северном, вся перере-
занная ручьями и рядами деропьоп с сипсющой пдали
зеленью, ЙО которой, смотря по расположению облаков,
скользят Пятна света и тени. .Нуга чередуются с нолями;
с одгШи стороны возвышается четырехугольная Уорстер-
СШМ башня, а к западу волнистой линией тянутся горы,
бышпио свидетелями подпитой короля Лртура».1 Не этот
ли пейзаж и внушил ло:>ту его произиоденио? Убегающие
в синеющие дали поля и пипы представились ему «доли-
ной мира», обширным «нолем, полным народа»; он во-
образил себе здесь торжище житейском суеты, па котором
лини» пахарь смог указать страждущему человечеству
верный путь к истине и открыть всеобщее странствие в ее
недоступным замок*.
Чтобы лучше узнать автора, остается внимательнее
вчитаться в его поэму, что и принуждены были делать
уже се первые издатели. Однако для биографической ин-
терпретации ее мы в настоящее время располагаем го-
раздо большими возможностями, чем антикварии-люби-
тели XVI столетия. Все многочисленные рукописи поэмы
ныне известны исследователям, изданы, сличены друг
с другом, подверглись длительному и всестороннему изу-
чению. Хотя это изучение еще и далеко от полноты, текст
произведения изобилует темными местами, а история его
возникновения до сих пор представляется спорной, но в
решении ряда загадок исследователями уже достигнуто
некоторое единодушие. К числу недоумений относится
убеждение, что о себе самом поэт сообщает в поэме хотя
и немногочисленные, но вполне достоверные сведения.
Если читатели XIV—XV веков еще охотно отождествляли
автора с созданным им образом Петра Пахаря, то для нас
весь облик Ленгленда (мы будем называть его этим ус-
ловным именем для удобства, согласно давно установив-
шейся традиции) обрисован достаточно резкими и харак-
терными чертами. На всем произведении лежит печать
такой глубокой искренности и правдивости, что образ без-
вестного поэта встает из его стихов, хотя и в неясных,
1 Л. Ж ю с с е р а и. История английского народа в его лите-
ратуре. СПб., 1808, стр. 288.
10

колеблющихся очертаниях, как вполне реальное и живое
лицо.
Родился он, по-видимому, в 1332 году. Во второй ре-
дакции его «Видения» (В. XII, 3) есть намеки на это,
которые трудно было бы объяснить иначе. Он получил
воспитание в монастыре, что позволило ему выйти из кре-
постной зависимости. Вот почему с церковью он связан
был чувством признательности и воспоминаниями детства.
«Я приняла тебя в мою среду,—говорит в его поэме Церковь,
обращаясь к автору, — я сделала из тебя человека свобод-
ного». Получив некоторое образование в бенедиктинском
монастыре, Ленгленд, однако, не был посвящен в монаше-
ский сан и никогда не получал никакой церковной долж-
ности. Он был женат; жену его звали Китт (Kytte, Ека-
терина?), а дочь — Кэлот (Kalote, Nicholette?). Как чело-
веку женатому, ему был закрыт доступ к большинству
иерархических должностей, и это липший раз подтвер-
ждает нам, что с церковью и монастырем он был связан
лишь в ранней юности. Он был бедняком, и нужда цепко
держа л а его и своих лапах. Трудно сказать, когда и с ка-
кою целью он покинул родные холмы и появился в Лон-
доне. Но в этом городе он жил ряд лет, нуждаясь, среди
бродяг, без определенных занятий, как сам говорит об
этом. В том же месте поэмы (С. VI. 1), откуда взяты при-
веденные выше сведения, Ленгленд сообщает о себе еще
кое-какие данные, позволяющие глубже заглянуть в исто-
рию его духовного развития. В тоне обычной для него
аллегории, сочетаемой с бытовыми подробностями, поэт
рассказывает, как однажды, в ту пору жизни, когда он
был еще бодр и крепок здоровьем, встретил он на пути
своем Совесть (Conscience) и Разум (Reason) и вступил
с ними в беседу.^«Я любил странствия и праздность, —
признается он Разуму, — не любо мне было никакое дело,
лишь бы пить да спать...» Но Разум наставляет его и убе-
ждает заняться полевыми работами. Поэт протестует:
«Серп и коса не для меня. Я слишком высок, чтобы
нагибаться...» — «Если так, — отвечает ему Разум, — то
у тебя, верно, есть другие заработки или же ты немощен
телом и непривычен к труду. Что скажешь ты в свое
оправдание?» На это поэт отвечает: «Свое призвание на-
шел я много лет назад, когда был еще совсем юным; те-
перь же я поступаю по заветам апостола: трудитесь на
том поприще, на какое вы призваны». Из последующих
11

слов остается не вполне ясным, какое поприще Ленгленд
имеет в виду. Идет ли здесь речь о полученном им обра-
зовании, которое открывало дорогу к проповедничеству,
к писательству? Несомненно, впрочем, что Ленгленд го-
ворит здесь об интеллектуальном труде. С некоторым пре-
небрежением отзывается он о физической работе, к кото-
рой, по его мнению, не стоило бы принуждать грамотных
людей, и в то же время с явной горечью упоминает о том,
что вся его «духовная» деятельность сиодилась к чтению
молитв о «душах тех, которые помогали моему телу»;
очевидно, он был причетником и за скудную плату пел
псалмы и заупокойные молитвы. Быть может, и поисках
заработка поэт исполнял также работу писца; и одном из
эпизодов его поэмы так подробно и точно описаны су-
дебный процесс, расторжение брачного договора и т. д.,
что не может быть сомнении, что он был близко зна-
ком с делопроизнодстном тогдашних лондонских канце-
лярий.
Жестокая бедность сделала поэта гордым и угрюмым.
Он рассказывает, что с ненавистью смотрел на разъез-
жавших по Чипсайду пышных лордов и дам, разодетых
в беличий мех и украшенных золотом, которым ему при-
ходилось кланяться. Но поэт отказывал в приветствии
даже королевским судьям и надменным прелатам, говоря
про себя: «Бог с вами, господа!» За это иные считали его
вором, у других он прослыл глупцом или чудаком (В. XV.
1-10).
Все эти подробности отзываются чем-то знакомым нам
по другой, гораздо более поздней эпохе, чем XIV век;
образ полуголодного поэта-пролетария, своеобразного ни-
щего «интеллигента» из социальных низов, мечтателя и
визионера, выступает здесь как бы на слишком для него
архаическом фоне. Тем не менее Ленгленд, этот суровый
обличитель социальной неправды, был истинным сыном
своего времени — вот почему впечатлительность чуткого
художника соединяется у него с наивным аллегоризмом
типично средневекового мышления, а острое ощущение
социального зла — с консерватизмом убеждений и непоко-
лебимой религиозной верой.
Мы не зпаем, когда он умер. Иные относили его смерть
к последним годам XIV века, но более вероятным является
предположение, что это случилось в 1376 или 1377 году,
до начала большой церковной «ереси», до появления
12

реформаторских писаний Уиклифа, наконец — до крестьян-
ского восстания 1381 года, руководители которого уже
хорошо знали его поэму и пользовались ее образами в
своих проповедях и прокламациях. Возможно, что Ленг-
ленд умер во время лондонской чумы 1376 года, свиреп-
ствовавшей в беднейших кварталах города. Одна из руко-
писей первой редакции его поэмы, относящаяся, как пола-
гают, к концу 70-х годов XIV века, снабжена следующей
заключительной записью переписчика, некоего Джона
Бута (Johan But), об авторе поэмы: «Внезапно смерть
нанесла ему удар и свалила его. Он лежит под землей.
Христос да будет милостив к его душе». Джон Бут, о ко-
тором мы знаем еще меньше, чем о Ленгленде, во всяком
случае говорит здесь как очевидец. У нас нет оснований
не доверять его словам.
«Видение о Петре Пахаре» — вероятно, единственное
произведение Ленгленда. Он работал над ним всю жизнь,
возвращаясь к нему на различных этапах своего творче-
ского пути. Поэма дошла до нас в большом количестве
рукописей — их известно в настоящее время до пятиде-
сяти. Однако тексты их весьма различны. Первую груп-
пу (А) составляет более краткая редакция (состоящая
из двенадцати песен или «разделов» — passus, объемом в
2567 стихов). Ко в!торой и третьей группам относятся
редакции более распространенные (В имеет двадцать
разделов и 7242 стиха, С — двадцать три раздела и
7357 стихов). Все эти редакции возникли в разное время:
первая —около 1362 года, вторая —около 1377 года,
третья — около 1393 года.
Одним из наиболее спорных моментов в текстологи-
ческой интерпретации поэмы является вопрос о тех отно-
шениях, в каких находятся друг к другу три ее редакции.
Можно ли считать первую редакцию (А) ранним, еще
сжатым и несовершенным, наброском того произведения,
которое сам автор расширил и обработал пятнадцать лет
спустя? Не является ли она, как склонны думать другие
исследователи, сокращенной обработкой более полной
редакции? Где и кем выполнена третья редакция, если
автор умер около 1377 года, а ав тексте С есть прямые
указания на события 90-х годов XIV века? Если к поэме,
хотя бы в этой наиболее пространной форме, прикаса-
лась чужая рука, то в каком виде «Видение» вышло
13

из-под пера самого автора? Возникли ли все три редакции
из одного общего источника? Имеем ли мы дело с произве-
дением, единым по замыслу, или же с объединением в одно
целое ряда отдельных произведений, принадлежащих
одному автору, но написанных им в разные годы жизни?
Кто был их компилятор? Был ли это сам Лоиглонд или
безымянные переписчики вроде случайно ставшего нам
известным Джона Бута? Таков приблизительный пере-
чень важнейших текстологических вопросов, над кото-
рыми с давних пор (главным образом после работ англий-
ского умного У. Скита) трудятся исследователи Лен-
гленда.
Все эти загадки допускают различные решении. Одно
из основных затруднений состоит в том, что из сохранив-
шихся рукописей поэмы лишь меньшая их часть восходит
к XIV веку; даже лучшие из них не производит впечат-
ления близких к подлинному авторскому тексту. Нет
никакого сомнения в том, что поэма быстро стала очень
популярной и рано попала в руки переписчиков, которые
делали ее копии не по заказу автора, не для «обнародо-
вания» ее, а для своего личного пользования, будучи
глубоко заинтересованы ее содержанием.
Все произведение обнимает одиннадцать видений, раз-
лично расчлененных в каждой редакции. Однако во всех
трех редакциях мы ясно различаем границу, которая де-
лит поэму как бы на две отдельные части (в А — после
VIII раздела, в В — после VII, в С — после X). Первая
часть представляет аллегорическое повествование о стран-
ствовании паломников к правде, вторая приводит «жи-
тия» своеобразных аллегорических фигур — Ду-уэл, Ду-
бет и Ду-бест, о значении которых мы скажем ниже. Есть
все основания думать, что первоначально эти части, впо-
следствии объединенные, существовали как отдельные
произведения. Даже в первой редакции начальные во-
семь «песен», в сущности, ничем не связаны с послед-
ними четырьмя. Различия их образной символики, основ-
ного идейного задания и т. д. таковы, что внушали даже
некоторым исследователям мысль о принадлежности вто-
рой части другому автору. Нет необходимости заходить
так далеко в отрицании единства замысла обеих частей
поэмы; достаточно допустить разновременность их выпол-
нения.
14

Поэма начинается прологом.1 Воображение уносит
поэта далеко от городской суеты, в тишину Мальвернскйх
"холмов, озаренных солнцем майского утра. Здесь он за-
"снул, и было ему видение.^н._1?дит обширное поле. На
"востоке, на^вьщшшй,,вершине, видится ему башня, на за-
паде, в глубокой долине, — темница, 'юдоль скорби, Поле
полно людьми^^сех звании и^состояний, бедными и бога-
тыми" трудящимися и бездельниками, одетыми в лох-
мотья и в пышные одежды. Есть тут пахари и отшель-
1 Уже после того, как настоящая статья была написана, вышел
в свет первый полный русский перевод этого произведения (с парал-
лельным английским подлинным текстом), выполненный выдакь
щимся знатоком средневековой Англии, акад. Д. М. Петрушевским
(У. Ленгленд. Видение Уильяма о Петре Пахаре. Перевод,,
вступительная статья и примечания акад. Д. М. Петрушевского,
М.—Л., изд. АН СССР, 1941); переводу предпослана статья «Ви-
дения Ленгленда и современная ему английская действительность»
(стр. 5—40), подчеркивающая, что автор статьи и перевода подошел
к этому прои.'шедснию прожди всего как историк Англии и ее со-
циальных движений. В ослопу прекрасного перевода «Видения»
Д. М. Пструшеиским, к сожалению, положена вторая редакция
произведения по старому изданию У. Скита (Oxford, 1881), в значи-
тельной степени отмененному последующими текстологическими
разысканиями (см., например, R. W. Chambers and J. H. G*
G г a 11 a n. The Text of Piers Plowman. — «Modern Lang. Re-
view», 1931, vol. XXVI, p. 1—51); это не позволило нам
сократить изложение «Видения», которое мы, кстати сказать,,
рассматриваем не как исторический источник, а прежде всего как
литературный памятник; этим же объясняются некоторые расхож-
дения в переводе отдельных мест «Видения», при интерпретации
которых я стремился руководствоваться новейшей литературой
вопроса (наиболее подробно важнейшие ее результаты изложены
в книге: J. E. W е 1 1 s. A Manuel of the writings in Middle English
1050—1400. New Haven, 1916, и дополнениях к ней, выходивших
отдельными выпусками).
Недавно появилась монография, дающая новую интерпретацию
текста С в его отношениях к текстам А и В (W. Erzgraber,
William Langland's «Piers Plowman». Eine Interpretation des G. Tex-
tes, Heidelberg, 1957; cp. «Studia Neophilologica», Uppsala, 1958,
vol. XXX, № 2, p. 263—264). Автор исходит из того убеждения,
что все три редакции поэмы принадлежат одному лицу и что
текстС переработан им в лучшую пору его творческой деятельности.
1й

ники, купцы, нищие и бродяги, менестрели и паломники,
монахи, священники и епископы, рыцари и сам король.
Конечно, это аллегория. Отдаленная башня — это
башня Правды, темница в долине — обитель Зла; «поле,
полное людьми» — человечество. Перед нами торжище
жизни, суеты людской, где бок о бок стоят мудрецы и
глупцы, где добродетельные и порочные люди подают
ДРУГ другу руки и вместе делают общее дело. Однако
смысл изображаемого не исчерпывается аллегорией. Это
убедительная картина эпохи, большое полотно, которое
развернул перед читателем подлинный художник; но это
был художник средневековый, которому были свойственны
особые навыки зрения и мысли. Чтобы вполне оценить
достоинства нарисованной им картины и присущие ей
черты подлинного мастерства, необходимо понять его ме-
тод, который свойствен всему средновокопому миру и
характеризует не только «Видение о Петре Пахаре», ной
интереснейшую из его аналогий — «Божественную коме-
дию» Данте.
Действительность средневековый человек охотно вос-
принимал в отраженном и, следовательно, преображен-
ном, сознательно упорядоченном виде, в форме видения
или сна. Это объясняет нам популярность подобной лите-
ратурной формы в средневековье. В таком отраженном,
просветленном сознанием обличье предстает действительн
ность и в поэме Ленглотгда. Поэме этой свойственна
также и другая особенность средневекового мышления —
потребность приписывать всякой абстрактной идее пред-
метное бытие. Средневековый человек не был в состоянии
воспринимать абстракцию вне ее конкретного воплощения.
Различие между абстрактной идеей и ее образным, симво-
лическим воплощением утрачивалось. Вот почему в поэме
Ленгленда ходят и беседуют наравне с людьми такие
фигуры, как Церковь, Совесть, Разум и т. д., как ходили
они по всем произведениям средневековой литературы —
притчам, басням, дидактическим поэмам, — принимая
конкретные человеческие черты также на подмостках
религиозного театра. Пристрастие к образной символике и
аллегоризму на определенном этапе средневекового куль-
турного и литературного развития не только не препят-
ствовало появлению во всех подобных литературных
произведениях реалистических черт, но даже скорее под-
черкивало их. Персонифицированные, облеченные в плоть
1в

и в кровь абстракции не производили на средневекового
читателя странного впечатления потому, что и подлинные
люди изображались и в живописи и в литературе с до-
статочной аллегорической условностью, лишены были
индивидуальных черт. Позже, когда начали пригляды-
ваться к жизни, когда меняющийся социальный уклад
властно перестраивал сознание, дидактическая поэзия
средневековья стала наделять аллегорические фигуры
множеством неповторимо конкретных черт. Именно на
этой стадии находим мы аллегоризм в дидактической
поэме Ленгленда. Интерес первой аллегорической кар-
тины ленглендовского «Видения» — в удивительной реаль-
ности его образов, даже самых отвлеченных. Это и было
одной из причин широкой популярности поэмы среди
«простого народа»; абстрактная идея, сложная символика
удивительно «приспособлены» здесь ко всеобщему пони-
манию. Задаче наглядности'служит ряд непосредственно
выхваченных из повседневной жизни фигур, жанровых
сцеп. Толкователями всего процесса жизни являются ал-
легорические фигуры: Правда, Разум, Совесть, Обман и
Мзда, которые движутся в общем потоке и порою неотли-
чимы в толпе от человеческих лиц, изображенных во всем
их бытовом своеобразии. Характерно при этом, что кате-
гории добрых начал изображены обобщеннее и отвлечен-
нее, а категории злых — ярче и реалистичнее. Автор до
такой степени конкретно воплощает пороки и заблуждения,
что они появляются в виде индивидуально очерченных че-
ловеческих, фигур, с бородавками на носу, с характерней-
шими деталями их походки или манеры речи. В итоге скла-
дывается ощущение могущества зла, владеющего миром.
Одна из важнейших фигур первого видения — прекрас-
ная женщина в простых полотняных одеждах, вступаю-
щая с поэтом в беседу и долженствующая изображать
«святую Церковь» («Holy churche»). Ей противопостав-
лена фигура другой женщины, ее опаснейшей сопер-
ницы— леди Мзды (Mede, новоангл. Meed). У первой
скромная осанка и пристойные речи, вторая облечена в
пышные одежды, багрец и золото; у нее корона на голове,
а на пальцах блистают драгоценные камни. И, чтобы
еще убедительнее сделался ее вполне реальный, отнюдь
не абстрагированный облик, поэт развертывает перед
читателем хотя и несколько гротескную, но полную жи-
тейских наблюдений сцену свадьбы леди Мзды.
2 М. TI, Алексеев
17

При изображении грешной человеческой толпы, толку-
щейся на обширном поле, — она состоит уже из «настоя-
щих» людей, — поэт проявляет такую острую наблюда-
тельность и такое высокое мастерство реалистической
детализации, что невольно заставляет нас вспомнить вели-
чайшего из современных ему английских писателей —
Чосера. Перед глазами обоих поэтов развертывались
одни и те же картины; они изображали одни и те же яв-
ления жизни той же самой среды. Основные фигуры
«Кентерберийских рассказов» уже присутствуют у Ленг-
леыда: рыцари, монахи разных орденов, купцы, ремес-
леянише, пахари, продавцы индульгенций; даже самая
рамка чосеровской портретной галереи, объединившая
их в одном фокусе — богомолье в Кентербери, — анало-
гична аллегорическому паломничеству у Ленглепда. При
всем этом сходстве между обоими произведениями суще-
ствует глубокое различие — прежде всего в точке зрения.
Если Ленгленд обозревает поле, заполненное народом,
с вышины Мальвернского холма как с некоей абстракт-
ной высоты, то Чосер находится посреди этого поля, в са-
мой гуще жизни, и взирает на нее, находясь и сам; в люд-
ской толпе. Для Чосера важна самая жизнь, а не абстра-
гированное представление о ней, отображенное в зеркале
символического сна. В веселую компанию своих пили-
гримов Чосер уже не мог бы поместить дажо вполне
реалистическую по выполнению фигуру какого-нибудь
«Паломничества» или «Благочестия». По приемам твор-
чества, по особенностям художественного метода от Ленг-
ленда до Чосера, в сущности, один шаг, но этот шаг
меняет всю картину, вводит в нее совсем иные краски.
Ленгленд гораздо ближе к Гауэру — типичному средневе-
ковому дидактику и моралисту. Но Ленгленда и от Гауэра
и от Чосера отличает одна существенная черта, придаю-
щая «Видению о Петре Пахаре» особый исторический
смысл. Социальная среда, из которой происходил Ленг-
ленд и для которой он писал, была совершенно иной, чем
та среда, в которой воспитались и творили Чосер и Гау-
эр. Ленгленд стоял на самой низшей ступени средневе-
ковой социально-иерархической лестницы. Ему была чуж-
да и куртуазная тематика придворных кругов, па вкусы
которых ориентировался Чосер, и мопастырско-классиче-
ская ученость Гауэра, адресовавшегося к образованным
18

людям. Выходец из народной среды, связанный с нею
крепкими нитями своего социального бытия и своих идей-
ных исканий, он мыслил как народ той эпохи и писал для
народа. Отсюда особый колорит в его поэме, отсутствую-
щий в произведениях его прославленных современников,—
черты архаично-средневекового сознания, в условиях эпо-
хи назревающих восстаний и смут пробуждавшегося к
восприятию новых социальных истин. Отсюда особая при-
рода его реалистического мастерства, сочетавшего рели-
гиозную символику с трезвостью житейского наблюде-
ния,—мастерства, связанного не столько с образцами ино-
земного искусства (французского или итальянского, ка»к
у Чосера и Гауэра), сколько с реализмом народной поэзии,
народной сатиры, сжатой и мудро выраженной в посло-
вице и поговорке.
В пестрой толпе, изображенной поэтом, находятся
разные люди, представители многих общественных кру-
гов. Каждый из них не случайно попал на картину: од-
пим-двумя штрихами автор характеризует свое отноше-
ние к ним и вместе с тем постепенно разъясняет, зачем
написана эта массовая сцепа. Вот, например, тунеядцы,
укрывшиеся под сенью церкви: они бродят по всей Ан-
глии, испрашивая подаяние на церковные нужды, но
больше пекутся о собственных развлечениях; вот здоро-
венные нищие с толстым брюхом и сумой, туго набитой
хлебом, обжоры и драчуны, буянящие в трактирах из-за
кружки эля; вот паломники, побывавшие в Испании
у святого Иакова Компостельското и в Риме, чтобы потом
рассказывать всякие небылицы; вот опирающиеся на
крючковатые палки отшельники, ходившие на богомолье
в Колсингем, со своими веселыми подругами, «большие и
долговязые олухи, которые не хотели работать, облача-
лись в рясу, чтобы их отличали от других, пли наряжа-
лись пустынниками, чтобы вести легкую жизнь», нищен-
ствующие монахи всех орденов, «поучающие народ для
своей же пользы»; вот, наконец, продавец индульгенций,
который показывает буллу с епископскими печатями и
проповедует невеждам, что он может дать им отпущение
грехов, а невежды, падая на колени, лобызают буллу и
дают деньги, чтобы предоставить возможность этим обжо-
рам и бездельникам поделиться со священниками. Посте-
пенно перед зрителем проходят ремесленники и законо-
веды, купцы, трактирщики, рыцари, закованные в латы.
2*
19

Поэт подымается все выше и выше: он рисует папу, из-
бранного кардиналами, короля, покинутого рыцарством и
царствующего лишь благодаря среднему сословию («Власть
общин дала ему возможность царствовать»). Но нет в
жизни уголка, на котором можно было бы успокоить опе-
чаленный взор. Поэтому понятен вопль, исторгнутый из
самого сердца поэта лицезрением той порчи и всяческой
скверны, которая завладела миром. «Но как же спасти
мне мою святую душу?»—восклицает он, обращаясь к
женщине в полотняных одеждах — к Церкви. «Прав-
дой», — отвечает она ему. «Но как же мне отличить
Правду\от Лжи?»—восклицает вновь еще более расте-
рявшийся поэт. В ответ и развертывается аллегорическое
действо — как на примитивной сцене средневекового
театра. Церковь показывает поэту главный персонаж
этого своеобразного «моралите». «Вот леди Мзда, — гово-
рит она. — В панском дворце она так же дома, как и
у себя. Завтра Мзду будут венчать с Обманом. Если хо-
чешь, ты можешь узнать, какие люди ей принадлежат.
Распознай их, если ты в состоянии это сделать, и бере-
гись, если хочешь пребывать с Правдою».
Церемонию этого странного брачного обряда и видит
поэт, когда женщина (Церковь) удалилась. На свадьбу
съезжается много народа. Сэр Симонии л сор Граждан-
ское Судопроизводство читают ооетавлешш и по надле-
жащей форме брачный контракт; в пом упомянуто и о
приданом, состоящем из графства Зависти и Гнева и граф-
ства Жадности со всеми его угодьями: Обжорством, Коры-
столюбием и т. д. Акт скрепляется подписью и печатью.
Но Теология (Theologye) оспаривает законность
брака, и дело переносится в Вестминстер, куда жених
с невестой и сопровождающие их едут за неимением ло-
шадей: Мзда — на спине шерифа, Обман — на спине тор-
гового надзирателя, Ложь — на Красноречии и т. д. Дело
доходит до короля. У короля есть рыцарь Совесть (Con-
science), верный страж Правды, который противится
этому браку. Король готов наказать Мзду с Обманом и
расстроить их союз, как только весь гротескный свадеб-
ный поезд появится во дворце. Но поезжане, предупре-
жденные Страхом, стоявшим у дверей, рассыпаются кто
куда. Обман бежит к монахам, Надувательство — к куп-
цам, у которых оно начинает служить сидельцем за при-
лавком. Ложь, гонимая всеми, находит приют у продав-
20

цов индульгенций, которые, умыв и приодев ее, посылают
по церквам с разрешительными грамотами; затем ее при-
гревают врачи, москательщики, нищенствующие монахи.
Между тем Мзда поймана и приведена в Вестминстер. Она
дрожит и плачет, но вскоре находит целую толпу утеши-
телей. Судьи и чиновники обещают ей свою помощь, ис-
поведник дает ей отпущение грехов, и все вместе славят
эту обольстительницу, которой и в темнице яшзнь была бы
на радость. Сам король предлагает ей другого мужа вме-
сто ставшего монахом Обмана, а именно — благородного
рыцаря Совесть. Но рыцарь возмущен; он отказывается
от постыдного союза и находит себе заступника в лице
Разума (Reason). Красноречивые слова их обоих убеждают
короля. Разум становится канцлером, Совесть — верхов-
ным судьей. Мзда же, как потаскушка, изгоняется из
дворца, но за нею вслед все же устремляется целая вере-
ница ее поклонников. На этом и заканчивается первое
видение.
В первых картинах и образах «Видения» трудно не
заметить весьма ощутительных следов того социально-ре-
лигиозного брожения, которое охватило Англию во второй
половине XIV века, в конце концов вылилось в «лоллар-
дизм» и сыграло такую значительную роль в крестьянском
восстании 1381 года. Но было бы ошибочно и хроно-
логически и по существу отождествлять социальную про-
грамму Ленгленда с гораздо более радикальными требова-
ниями как идеологов крестьянской революции, так и
последователей Уиклифа. Взгляды Ленгленда, в сущности,
одинаково далеки как от эгалитарных тенденций, так и
от социальных притязаний крестьянской бедноты, состав-
лявшей основную массу восставших. Ленгленд не пося-
гает на самые основы феодального строя, не требует и
каких-либо изменений в той сословной иерархии, которую
изобразил он сам в статическом, непоколебленном виде
в «Прологе» и первом видении своей поэмы. Требова-
ния Ленгленда чисто нравственного характера. Конечно,
поэма ярко отражает все сильнее разгоравшееся в массе
населения социальное недовольство и все сильнее опреде-
лявшиеся реформаторские устремления — возродить и
воплотить в жизнь евангельские принципы в их неизвра-
щенном виде. Но в критике современных ему церковных
порядков Ленгленд не идет далее требований парламент-
ской палаты общин, которая не раз подымала протест
21

и против поборов римской курии, и против чрезмерного
расширения монастырских владений, и против тунеядцев
различного рода, нашедших себе защиту в церквах и
монастырях. То, что говорит Ленгленд, нимало не ка-
сается также догматов католической церкви. И к папе,
как и к королю, он также испытывает достаточный пиетет.
Недаром руководительницей всего многообразного течения
жизни является для Ленгленда Церковь, образ которой он
обрисовал с полным сочувствием и наставлении которой
он выслушивает с полпым смирением.
Еще отчетливее, чем в первом видении, вся социально-
политическая и религиозная программа Ленгленда выра-
жена во втором видении, па котором и закапчивается
первая часть поэмы. Пто второе виденио является цент-
ральным во всем произведении. В нем именно и высту-
пает па первый план образ Петра Пахаря, давший впо-
следствии заглаште иозме и определивший ее основную
мысль.
Поэт снова засыпает, и вновь видится ему родное поле
у склопов Мальвернских холмов, и опять оно полно на-
рода. На этот раз, однако, перед ним не бесформенная
людская масса, в которой мелькали и запоминались от-
дельные человеческие лица, отдельные эпизоды или жан-
ровые сцены. И членение этой толпы на группы и общая
их характеристика во втором видении иные. Вся толпа
расположилась вокруг центра, который образуют Разум и
Совесть. Разум в папской одежде произносит покаянную
проповедь, а Совесть держит его посох. Разум напоминает
собравшимся о стихийных бедствиях, ниспосланных на
страну в наказание за грешную жизнь, — о «черной
смерти» 1348—1349 и 1361—1362 годов, о той разруши-
тельной буре, которая пронеслась над Англией в субботу
15 января 1362 года (о ней упоминают и английские хро-
нисты той эпохи). История властно вторглась в различ-
ные места поэмы; отголоски недавних исторических собы-
тий и подлинные имена встречаются то там, то здесь, что
еще усиливает конкретно-историческую содержательность
произведения и придает его аллегоризму определенную
предметность. В более распространенных второй и третьей
редакциях можно узнать многие события времени царст-
вования Эдуарда ТТТ (приблизительно между 1371 —
1377 годами), в третьей есть намеки на первые годы
правления Ричарда II; здесь дай также портрет Эдуар-
22

да III, говорится о его сыне, Черном принце, о походе
в Нормандию, слышатся упреки королю в том, что он по-
винен в отцеубийстве, упоминается о несогласии между
парламентом и королевой и т. д.1 Проповедь Разума во
втором видении, таким образом, имеет в виду конкретных
слушателей: люди, толпящиеся на поле, — английский
народ.
Проповедь Разума убедительна и красноречива. Смяг-
чаются жестокие сердца, раскаяние овладевает всеми.
Вслед за поучением и как бы по аналогии с конструктив-
ным планом первого видения поэт и на этот раз дает
своеобразную интермедию, жанровую сцену: в первом ей
соответствовала сцена приготовления к свадьбе. Теперь
описана исповедь семи смертных грехов. В этой сцене
реалистическое мастерство -Ленгленда достигает наиболь-
шей силы. Каждый из грехов воплощен в такую житей-
ски типичную фигуру, что им недостает лишь человече-
ского имени, чтобы снять всякое представление о возмож-
ности их абстрактно-символического истолкования. Так,
например, Чревоугодие (Glolond) выведено в образе пья-
ницы-ремеелешпша, который шел па исповедь, но попал
в кабак, откуда с трудом извлекли его жена с дочерью.
Едва довели они его до постели; он спит целые сутки и
продирает глаза с возгласом: «Где моя кружка?» Не менее
колоритна Леность (Sleute), «вся в грязи и со слипши-
мися веками», и еще более характерен Гнев (Wrathe), «со-
пящий носом и кусающий свои губы», изображенный в
облике монастырского повара. Он — живой свидетель тех
бесчинств, которые творят монахини женской обители
под прикрытием своей святости; они клевещут друг па
друга, бранятся, затевают драки и дубасят друг друга до
тех пор, «пока не оголятся их головы и не окровавятся
щеки».
Исповедь окончена. «Ищите святую Правду, ибо она
спасет всех», — обращается Разум к покаявшимся. Но
куда идти в поисках Правды? Никто не знает, к ней
дороги. Спрашивают паломника, побывавшего и в Риме
1 См. В. F. H u р р е. Piers Plowman and the Norman Wars. —
«PMLA», 1939, vol. LIV, № 1, p. 37—64. Отметим, кстати, что
в «Видении о Петре Пахаре» находится одно из первых свидетельств
о Робине Гуде, прославленном легендарном герое английских
баллад.
23

и в Палестине: «Знаешь ли ты святого, именуемого Прав-
дой?» — «Нет, — отвечает он, — никогда не встречал я
паломника, который искал бы такого святого». И вот в этот
момент всеобщего разочарования все взоры внезапно об-
ращаются на человека, молча стоявшего в толпе. Это
Петр, или Пирс (Piers — Петруша), простой сельский
пахарь (С. VIII. 182; А. VI. 28; В. V. f>Vi). «Клянусь
святым Петром, — сказал Пахарь и поднял голову,--я
знаю его так же хорошо, как ученые спои книги. Совесть и
Благоразумие привели меня к его жилищу и заставили
меня дааь обещание всегда работать на него, сеять и са-
жать, пока я смогу трудиться». Пахарь рассказывает, что
в течение сорока зим он работал у того доброго хозяина,
и тот заставил его выучить псе ремесла, какие должен
знать челопек, ходящий за плугом; еиранедлиио и часто
с лихвой получал он от него спою плату, так* как хозяин
этот — самый добросонсстпый плательщик, каких только
встречали бедняки... «И кто хочет знать, где живет этот
святой, тех поведу я прямо к его дому».
Здесь и сосредоточена главная идея-«Видения». Про-
стой деревенский пахарь ставится выше всех людей, как
единственный человек, который может показать путь
к правде всем заблудившимся. Ему одному известен этот
святой — рачительный хозяин и работодатель, о котором
никогда не слыхали пи паломники, ни рыцари, ни мо-
нахи, — никто из тех, кто не трудится в поте лица своего.
Поэма должна была производить сильное впечатление на
крестьянскую массу накануне восстания, слушавшую, как
«безумный кентский поп» Джон Болл наизусть читал це-
лые отрывки из нее и заключал их популярным двусти-
шием: «Когда Адам пахал и Ева пряла, кто был тогда
господином?» х
1 Д. М. Петрушепский в своем исследовании «Восстание Уота
Тайлсра» (изд. 6-е, М., 1937) перечисляет все отзвуки «Видения о
Петре Пахаре» в прокламациях Джона Болла, распространявшихся
в Англии незадолго до восстания 1381 года. В одной из них, состав-
ленной от имени Джона Возчика, дана прямая ссылка на главного
героя «Видения» Лснгленда: «Пусть брат мой, Петр Пахарь, оста-
ется дома и приготовляет нам зерно, а я пойду с вами и помогу
приготовить вам пищу и питье»; в другой — Джек Правдивый с то-
варищами просят псех «делать хорошо (do welle) и лучше (do bettre) и
избегать греха, искать мира и держаться в нем». Что же ка-
24

Для всех ранних читателей поэмы было совершенно
ясно, что трудящееся крестьянство здесь не только иде-
ализируется, но даже превозносится над всеми осталь-
ными общественными классами. Важнейшие сцены вто-
рого видения допускали более радикальные выводы, чем
те, на которые осмелился сам автор. Поэма охотно пере-
толковывалась и приобретала революционный смысл, ко-
торый Ленгленд еще не мог иметь в виду.
Проникнутый чувством гнева против социальной не-
справедливости, Ленгленд устами Петра Пахаря защи-
i щает мысль о том, что трудиться необходимо всем. Когда
окружающие Пахаря люди просят его указать им дорогу
к Правде и проводить их к этому святому, — он описы-
вает эту дорогу, и сам готов повести их — только вот до-
пашет и засеет свою полосу. И, чтобы отправиться в путь,
все принимаются за работу. «Кто вскапывает лопатой
сается двустишия об Адаме и Еве, которое мы находим у Джона
Болла:
Whan Adam dalf, and Eve span,
Who was (limine a gentleman? —
то характерно, что древнейшие цитации этого двустишия указаны
на английской почве и что, по-видимому, именно из Англии XIV века
оно широко распространилось по всему миру в бесчисленных
репликах и вариациях, в том числе связывавших Адама-пахаря с
Петром-пахарем — английским крестьянином (ср.: К. В и г d a e h.
Vom Mittelalter bis zur Reformation. Berlin, 1926, Bd. Ill, T. 1,
S. 167—170). Судьба этого «демократического изречения» в европей-
ской литературе подробно прослежена в статье: S. Resnikow.
The Cultural History of a Democratic Proverb. — «The Journal of
English and Germanic Philology», 1937, vol. XXXVI, № 3, p. 391—
405. Впрочем, можно согласиться далеко не со всеми выводами
исследовательницы, а собранный ею обширный материал все же
не полон; она, между прочим, приводит примеры из шведских и
чешских источников XIX века, но забывает о юношеской револю-
ционной драме Р. Саути «Уот Тайлер» и о «Жакерии» П. Мериме, где
цитируется это двустишие (в последней оно приведено в качестве эпи-
графа); не упоминает она и о русских источниках, в частности о
Пушкине (см. его «Сцены из рыцарских времен»), знавшем это дву-
стишие, вероятно, из драмы Мериме; с другой стороны, по-немецки
двустишие это записано в тетради 20-х годов П. П. Каверина
(10. Н. Щербачев. Приятели Пушкина М. А. Щербинин и
П. П. Каверин. М., 1912, стр. 57).
25

невспаханную землю, кто делает что-нибудь другое с ве-
личайшим усердием. Каждый встал на работу, и каждый
работал изо всех сил». «Некоторые даже, чтобы доставить
удовольствие Петру, выпололи сорные травы». Во время
работы Петр вступает* в беседу с отдельными представи-
телями общества и каждому указывает на его обязанно-
сти и права в общем распорядке жизненного труда. Так,
напоминая лордам и леди об их обязанностях, оказывать
помощь беднякам, Петр говорит, например: «А вы, вся-
кого рода люди, питающиеся мясом и пьющие напитки,
помогайте и облегчайте работу тем, кто добывает вам
средства к жизни». Мысль Ленглеяда сводилась к тому,
что все общественные классы связаны друг с другом
нравственными обязательствами помимо правовых. Не
колебля всей феодальной общественной структуры, Ленг-
ленд тем не менее хочет определить сферу деятельности
каждой социальной группы. Характерна в этом отношении
беседа Петра с рыцарем: «Я готов, — говорит ему Па-
харь, — пахать в поте лица своего, и сеять для нас обоих,
и исполнять всякие другие работы на тебя при условии,
чтобы ты охранял святую церковь и меня самого от разо-
рителей и лихих людей, опустошающих божий мир, и
беспощадно истреблял зайцев и лисиц, кабанов и барсу-
ков, которые ломают мои изгороди, и приручал соколов,
чтобы они били диких птиц, ибч) тс прилетают в мое поле
и объедают мою пшеницу». <<И еще об одном прошу я вас
всех, — прибавляет Петр, — смотрите не обижайте своих
арендаторов, а поступайте с ними по правде и, хотя вы
можете налагать на них штрафы, будьте снисходительны
при этом...» Круг обязанностей привилегированного класса,
богатых землевладельцев, обрисован здесь достаточно
четко. Здесь нет ни слова об отмене тяжелого рабочего
законодательства, о возвращении крестьянам захвачен-
ных лордами общинных прав, не говоря уже о гораздо
более радикальных изменениях, которых требовали, напри-
мер, кентские малоземельные крестьянские массы в
1381 году, настаивая на отобрании у сеньоров захвачен-
ных ими территорий и установлении всеобщего равенства.
Ленгленд, напротив, не только не желает уравнения со-
стояний, но и неодобрительно отзывается о всяком нару-
шении социальных преград.
Ленгленд скорбит о положении «бедных людей, живу-
щих в хижинах, обремененных детьми и рентой для лор-
26

дов»; его ужасает, что «того, что они зарабатывают пря-
деньем, едва хватает на плату за жилье и на хлеб и на
молоко для похлебки, чтобы накормить плачущих детей»;
он жалеет тех бедняков, которые «много страдают от хо-
лода и голода, особенно зимой, когда они встают в пол-
ночь, чтобы сесть за прялку». Но вместе с тем его возму-
щает, что «рабочие, которые не имеют своей земли, чтобы
жить с ее помощью, а только руки, пренебрегают ово-
щами, сорванными накануне, не удовлетворяются элем
ценою в пенс, а требуют непременно свежего мяса и
рыбы». И если такой батрак «не находит работу за высо-
кую плату, он проклинает день, когда стал рабочим. Он
ропщет на бога, и на разум, и на короля с его советом,
установившего стеснительные для рабочих законы. Но
когда господином их был голод, тогда никто из них не
роптал и не восставал против статутов».1 Это знаменитое
и не раз цитировавшееся место подтверждает, что Ленг-
леыда надо отличать от гораздо более радикальных мы-
слителей, вскоре проявивших себя в Англии; ему, оче-
видно, было бы не но пути и с восставшей крестьянской
массой, если бы он дожил до 1381 года; недаром мы встре-
чаем у него даже резкие нападки на «бушующую толпу,
неразумную, нескромную, неспособную на верность, по-
добно легкому перышку меняющую свое направление
с ветром, находящую удовлетворение в новизне — точь-в-
точь как месяц, который то растет, то исчезает». Пропо-
ведь Ленгленда имеет в виду еще не социальные, а нрав-
ственные меры; он избирает путь религиозного настав-
ления и убеждает людей жить в «любви и законе», из-
брав своими руководителями Разум, Совесть и Кроткое
Сердце. Вполне вероятно, впрочем, что именно в этой
части поэмы современные ей переписчики допускали раз-
личные изменения и прибавки, так как она поднимала
слишком злободневные вопросы и давала повод для их
различных решений. И все же даже в своей, более чем
умеренной, форме проповедь Ленглендом всеобщего трудах
и возвеличение крест:ьянстда_над^С1еми прочими классами i\,
общества были замечательным новшеством в литературе /
его времени. Земледельческий (физический) труд, не-
когда претивший автору и противопоставлявшийся им
1 Ср. R. Hittmair. Der Begriff der Arbeit bei Langland. —
«Die Neueren Sprachen», Marburg, 1925, 6 Beihcft.
27

интеллектуальной деятельности — как об этом говорилось
в Прологе, — объявляется теперь основой общественного
благополучия и нравственного исцеления. Поэтому Петр
насылает Голод на тех бездельников, которые уклоняются
от помощи ему, на тех ленивцев, которые пугаются дли-
тельного и тяжелого пути к Правде и не хотят следовать
за ним как за провожатым. Видение заканчивается рядом
/ не менее любопытных сцен. Правда дает Петру полное
'' прощение грехов. Отпущение получают также все те, кто
помогал ему в работе: трудящиеся бедняки, рыцари и ко-
роли, даже некоторые из законников и купцов — послед-
ние, впрочем, неполное. Подошедший к Петру священник
оспаривает буллу, требует ее для прочтения. Характерно,
что и здесь поэт явно на стороне Пахаря, а не служителя
церкви.
^Вторая часть поэмы, объединяющая девять видений,
значительно менее интересна. Ее аллегоризм почти пол-
ностью лишен тех сочных бытовых красок, которыми от-
мечены первые два видения. 1 Ее символика отличается
1 Впрочем, даже и здесь, как показывают новейшие исследова-
ния, встречаются портретные характеристики, имеющие в виду совер-
шенно конкретных лиц. Таков, например, «Doctor» или «IVTaister» —мо-
нах- домшшкапец, обедающий и доме рыцари Ожестг, (И тексте В.
XIII, 21—221). Несмотря на нею сочность красок и ото и отрицатель-
ной сатирической зарисовке, трудно было предположить, что здесь
изображено реальное историческое лицо; поэтому стих 83-й («Г shall
iangle to this jurdain, with his iust wombe...») У. Скит в споем ново-
английском переводе памятника предлагал читать: «Я буду спо-
рить с этим помойным горшком...»; однако, как показало исследо-
вание М. Э. Марсетт (М. Е. Marcett. «Uhtred de Boldon, Friar William
Jordan and Pierce Plowman». New-York, 1938), стих этот следует
читать просто: «Я буду спорить с этим Уильямом Иорданом...», так
как здесь имеется в виду доминиканец У. Иордан, тесно связанный
с папской курией, который в 1358 году стал настоятелем «Дома
братьев-проповедников» в городе Йорке. Иордан был весьма актив-
ным проводником ортодоксальных католических идей в церковных
спорах второй половины XIV века, что привело его к конфликту
с Уиклиффом и Ухтредом Больдоиским; последний написал против
Иордана даже целый полемический богословский трактат, будучи
сам обвинен Иорданом в ереси. Конъектура в указанном стихе, вос-
станавливающая его правильное чтение, тем иптереснее для нас,
что она лишний раз подчеркивает единомыслие автора «Петра
28

сложностью и опирается почти исключительно на хри-
стианские метафизические понятия и богословскую эруди-
цию. Тем не менее даже здесь центральным и далеко не
отвлеченным остается образ Петра Пахаря, который жи-
вет и действует среди чистейших абстракций, лишенных
всякой предметности, всякого вещественного содержания.
И здесь, как и в первой части, Петр является единетвеи-
j/ным носителем неискаженных представлений о ^нравст-
венности и добродетели, и здесь он предстает как вопло-
щение справедливости, образец праведной жизни, естест-
венный и законный вожатый всех людей. Поэтому и
небеса милостивы к нему одному и избирают его как бы
орудием божественного промысла. Но если в первой части
Петр вступал в беседу с представителями человеческого
рода, то теперь он решает гораздо более отвлеченные
вопросы этики и находится в окружении весьма абстракт-
ных фигур. Так, в одном из эпизодов второй части Боже-
ственная Милость делает Петра своим пахарем, дает ему
четырех быков (то есть евангелистов), четырех коней
(то есть великих латинских отцов церкни), четыре семени
(кардинальские добродетели); Метр созидает «дом едине-
ния» (то есть церковь), получает от Милости телегу
(то есть христианство), двух лошадей: Раскаяние и Испо-
ведь; Клир назначается полевым сторожем, и Милость
с Петром едут сеять правду по всему миру. Примеча-
тельна эта сельскохозяйственная символика произведе-
ния: для воплощения абстрактных понятий церковной
метафизики автор пользуется конкретным инвентарем
сельскохозяйственных работ. Только средневековый чело-
век, привыкший к такому странному для нас способу
абстрактного мышления, считал в порядке вещей отожде-
ствление христианства с телегой, на которой уложены
в виде снопов человеческие души, представлял себе Ра-
скаяние и Исповедь в виде двух крестьянских лошадей,
везущих эту телегу, молитву — в виде плуга, а евангели-
стов — в виде быков, необходимых в крестьянском хозяй-
стве. Для автора поэмы сельскохозяйственная символика
настолько существенна и необходима, что он прилагает
все старания к тому, чтобы не отклониться от нее ни на
Пахаря» с прогрессивными деятелями и «вольнодумцами» тогдашней
церкви в Англии и его резкую враждебность по отношению к па-
писта м-орто докса м.
29

шаг. Так, он изображает «антихриста», вырывающего
«посев Правды» и сеющего плевелы, снова выводит Петра
в вида садовника, поливающего Древо любви, на котором
дозревают прекрасные яблоки. Из всей этой массы упо-
требляемых им сельскохозяйственных понятий лишь не-
многие привычны нашему метафорическому языку и
удержались в обиходной речи, хотя и занесены в нее на
одной из самых примитивных стадий аграрной куль-
туры, — посев Правды, Смерть, косящая жатву, и т. д., —
большая же часть их звучит весьма архаически.
В еще более абстрактных аллегорических образах по-
учает Ленгленд во второй части поэмы путям нравствен-
ного совершенствования. Первая часть закапчивалась
размышлением автора о смысле видения, причем он при-
ходил к заключению, что, хотя за деньги и можно полу-
чать отпущение грехов, но доверяться таким буллам не
столь безопасно, как доверяться «Ду-уэл» («Do-well» —
«делай добро», или «поступай хорошо»). Во второй части
«Ду-уэл» превращается уже в аллегорический персонаж,
вместе с двумя другими обозначая три степени добрых
дел: «Ду-уэл», «Ду-бет» («Do-bet», то есть «better», в зна-
чении— «поступай лучше») и «Ду-бест» («Do-best»,
то есть «поступай лучше всего»). Поэт обращается к Мы-
сли, Остроумию, Науке, Учености, Писанию, расспраши-
вая их, кто такие «Ду-уэл», «Ду-бет» и «Ду-бест» и где
их найти. Три последовательные видении отвечают поэту
на этот вопрос: он узнает, например, что «Ду-у:>л» — это
совесть в поступках, «Ду-бет» и «Ду-бест» это различ-
ные степени любви, которая утрачена людьми, ибо все
думают спастись одною верой и любостяжание овладело
всеми. Естественно, что именно Петр Пахарь лучше всех
знает все эти три степени нравственного совершенства и
умеет найти вернейшие способы их активного приложе-
ния к жизни. Заключительный эпизод поэмы повествует
о том, как Совесть отправляется искать Петра Пахаря,
который может уничтожить Гордость. Таким образом, в
) конце концов все вновь сводится к возвеличению кре-
стьянского сословия — единственного, которому, с точки
зрения автора, доступны Правда и Любовь. Любви, Правде
и Труду учит дидактическая поэма Ленгленда, с особым
ударением на Труде, который только и открывает путь
к постижению первых двух добродетелей.
30

Вопрос о том, под какими литературными воздейст-
виями создалась эта поэма, очень сложен. Допустить зна-
комство Ленгленда с французским «Романом о Розе» на
том основании, что и тому и другому произведению при-
дана форма аллегорического сна, у нас нет достаточных
оснований, тем более что куртуазным мотивам этой зна-
менитой французской поэмы у Ленгленда противостоит
совершенно иное содержание видений. Ссылка на Рют-
бёфа (с его «Путешествием в рай») столь же бездоказа-
тельна. Более правдоподобно предположение, что Ленг-
ленду могла быть знакома поэма «Странствование челове-
ческой жизни» (1330—1335) французского монаха Гийома
Дегильвилля (Deguileville, около 1295—1360), который,
в свою очередь, вероятно вдохновлялся «Романом о Розе»,
но воспользовался ее поэтическими приемами для рассуж-
дений на монастырско-аскетические темы. Сходство поэмы
Дегильвилля с «Видением о Петре Пахаре», однако, ис-
черпывается общностью некоторых аллегорических пер-
сонажей и мотивом странствования, представившегося
обоим поэтам в иещих сновидениях. Поэма Дегильвилля
была хорошо известна в Англии; со знал Чосер и перевел
стихами Лидгейт («Pilgrimage de mounde»); ее ожидала
в Англии продолжительная популярность, вплоть до
«Пути паломника» Беньяна, который, быть может, от-
части обязан ей основным замыслом своей книги. Тем не
менее поэма Ленгленда могла быть создана и вполне неза-
висимо от французских «Видений»; существенно при этом,
что «Видение о Петре Пахаре» не обнаруживает следов
подражания романской метрике, что столь естественно для
Чосера, Лидгейта и др. Старый английский аллитера-
тивный стих, которым оно написано, еще крепче связывает
поэму с народными корнями. Главное воздействие на
поэму оказали не литературные образцы, но английская
общественная жизнь середины XIV века, тревожные за-
просы которой определили и идейное содержание «Виде-
ния» и многие особенности его поэтической структуры.
«Видение о Петре Пахаре» произвело сильное впечат-
ление на современников. Мы догадываемся об этом
прежде всего по обилию дошедших до нас рукописей его,
на которых лежит особый отпечаток, отличающий их от
рукописей поэм Чосера или Гауэра. Последние обраща-
лись но преимуществу в придворных кругах, среди
богатых любителей изящной литературы; они выходили
31

из рук монастырских переписчиков или из городских ма-
стерских прославленных цеховых копиистов, богато иллю-
минованные, украшенные рисунками известных художни-
ков. Рукописи поэмы Ленглеида, напротив, чрезвычайно
бедны с внешней сторрны, редко встречаются они о цвет-
ными инициалами или затейливой орнаментацией. Это
рукописи, которыми владели недостаточно состоятельные
читатели. Из полусотни рукописей поэмы Леигленда
лишь одна украшена миниатюрами (это так называемая
рукопись Дуса в Бодлеевской библиотеке в Оксфорде, на-
писанная около 1427 года), но и она сделана не профес-
сионалом4 и сразу выдает неумелую руку любителя. Уже
это обстоятельство позволяет нам составить себе пред-
ставление о той среде, в которой поэма.находила наиболь-
шее количество читателей; это была среда скромных
грамотеев, соединявших любовь к чтению с занятиями
земледелием или, во всяком случае, крепко связанных
с крестьянскими хозяйствами. Здесь именно образ .Метра
Пахаря и мог сделаться (популярным и любимым. Недаром
на одной из рукописей «Видения» мы находим своего
рода эпиграф к поэме, любовно и заботливо выписанным
и украшенный: «Бог да благословит наш плуг п пошлет
нам хороший урожай».
В той литературной среде1, которая свободно владела
тремя или четырьмя языками (.помимо родного и латы им,
ташке французским, итальянским или испанским), кото-
рая увлекалась Гийомом до Маню млн <г)стапн'м Дсша-
ном, напротив, поэму Ленглеида знали мало и, вероятно,
ценили невысоко. Характерно, например, что у пас нет
никаких достоверных данных для утверждении, что «Ви-
дение о Петре Пахаре» было знакомо Чоссру. В XV и
XVI веках это считалось настолько вероятным, что даже
одно из анонимных подражаний «Видению» иод именем
«Рассказа Пахаря» («Plowman's Tale») ошибочно включа-
лось в состав «Кентерберийских рассказов». Но сам Чосер
нигде ни словом не упоминает ни о поэме Ленглеида, пи
об ее авторе. 1 Попытка некоторых исследователей счи-
тать, что Пахарь, включенный Чосером в число паломии-
1 Ср. в моей статье: «Кентерберийские рассказы» и «Декаме-
рон». — «Ученые записки Ленинградского государственного педаго-
гического института им. А. И. Герцена», т. 41, Кафедра всеобщей
литературы. Л., 1941, стр. 66 и 108. Kitty Marx («Das Nachleben
32

ков «Кентерберийских рассказов», обрисован им под
влиянием образа Петра Пахаря, ничем не доказуема.
Другому персонажу того же произведения — сельскому
священнику — Чосер вкладывает в уста насмешку над
аллитеративным стихом; ее толковали в том смысле, что
это — насмешка над поэмой Ленглепда, ее архаической
стилистикой; если даже и стать на эту точку зрения, не-
обходимо будет признать, что ничто не говорит нам о том,
каково могло быть отношение к поэме самого Чосера, а
не его героя. Во всяком случае, если Чосер даже и знал
произведение Ленглепда, то его строю мыслей оно было
достаточно чуждо.
Тем интереснее для нас ряд указаний на распростра-
ненность поэмы не только среди грамотных людей, но,
вероятно, и среди неграмотного сельского населения. Об-
раз Петра Пахаря сделался популярным в сельской среде
благодаря странствующим прошоведникам, «лоллардам»,
а также агитаторам нараставшего крестьянского движе-
ния. Стихи Лстгглсттда мы узнаем, например, в дошедших
до нас проповедях и иоззпапиях Джона Болла 1381 года.
В воззваниях, которые он состанлнл для жителей Эссекса
от имени Джека Мельника, Джека Возчика и Джека
Правдивого, Джон Болл, как уже указывалось выше, упо-
минает и Петра Пахаря как образ, всем знакомый. Ко-
нечно, в понимании Джона Болла Петр Пахарь не
столько искатель нравственной правды, как у Ленгленда,
сколько олицетворение той социальной силы, которая
активно выступала на борьбу с социальным злом. Петр
Пахарь — это собирательное имя тех вилланов, которые
с косами и вилами подошли к Лондону и заставили тре-
петать его правителей. Но в понимании читателей образ
этот менялся, приспособлялся к различным условиям,
толковался далеко не единообразно. Важнейшими из до-
шедших до нас свидетельств широкого влияния поэмы
Ленгленда являются два анонимных произведения, воз-
никших в подражание ей. Это «Символ веры Петра Па-
харя» и «Жалоба Петра Пахаря» («Рассказ Пахаря»).
von Piers Plowman zu Bimyan's The Pilgrim's Progress». Diss. Konigs-
berg, 1931, S. 9), напротив того, считает неоспоримым, что Чосер
знал произведение Ленглепда, хотя и указывает, что мы располагаем
лишь косвенными и весьма немногими данными в пользу такого
предположения,
33

«Символ веры Петра Пахаря» («Pierce the Plowman's
Crede») возник около 1394 года и дошел до пас в двух
поздних рукописях; впервые напечатан он был еще
в 1553 году. Это ироизподсиие, несомненно, ныпгло из-под
пера одного из припсржонцеп Уиклифа. И в заглавии, и
в содержании, и в стихотворном технике :>то произведе-
ние обнаруживает сильней шее поздоистипе поомы Лонг-
ленда, в особенности «житии» Ду узл (Л. IX, 1 — 15).
Как и лепглопдопскпн, iiodmb зта написана аллитератив-
НЫМ СТИХОМ (18Г)() СТИХОВ).
Автор ^рассказывает, что, выучив «Отче наш» («Pater
nosfcer») и*молитву богоматери («Ave Maria»), он захотел
также вдуматься в смысл «Нерую» («Credo»), одной из
важнейших' молитв, заключающей в краткой форме из-
ложение христианской догматики. Ла помощью он обра-
тился к монаху-минориту, по в ответ не получил от него
ничего, кроме просьбы о подаянии. Другой спрошенный
им, монах-францисканец, в свою очередь, произнес громо-
вую речь против остальных монашеских орденов, но обе-
щал страннику отпущение грехов и без знания «Верую»,
при условии, что тот пожертвует что-либо на (приобре-
тение дорогого цветного стекла для монастырской церкви.
Доминиканцы оказываются ничуть не лучше: автор,
поражен прежде всего великолепием построек, в которых
живет монастырская братия, — это настоящие королев-
ские палаты. Он встречает одного из монахов, дюжего
детину свирепого вида и такого толстого, что «все телеса
его дрожат, подобно болотной топи»; и на этот раз все по-
.учение монаха заключается в поношении августинцев. То-
гда скорбь овладевает странником. Куда идти? У кого по-
лучить наставление? Каждый бранит другого, заботясь при
этом только о собственной пользе; всякий требует у него
платы за совет. Печально бредет странник дальше и вдруг
видит крестьянина за плугом. Нарисованный здесь образ
пахаря — одно из самых красноречивых описаний англий-
ского крестьянина конца XIV века. Оно не имеет себе рав-
ных по жизненной правдивости и не оставляет никаких
сомнений в том, что перед нами кусок подлинного быта:
Кафтан пахаря был из тряпки, что зовется посконью,
Волосы торчали из дырявой шапки,
Из заплатанных, покрытых грязью башмаков
Выглядывали большие пальцы.
34

Штаны болтались над башмаками с обеих сторон,
Сплошь покрытые грязью, когда шел он за плугом.
Короткие рукавицы его превратились в лохмотья,
И из них тоже торчали грязные пальцы.
Две пары усталых волов тащили плуг,
И были они так тощи, что хоть ребра считай...
Рядом с длинным бодилом в руках брела жена пахаря,
Выше колен подоткнув разорванную посконную юбку,
Она запахнулась развевавшейся во все стороны холстиной,
< Чтобы защититься от непогоды.
Босыми ногами ступала она по голому льду,
Так что после нее оставался кровавый след.
Вдали, на краю поля, лежала маленькая люлька,
В ней — грудной ребенок, завернутый в тряпки,
Рядом были два двухлетних ребенка;
Они пели свою унылую, за сердце хватающую песню —
Кричали во все горло (печальный признак!) —
А бедняк тяжело вздыхал и говорил: «Дети, молчите!»
Это, несомненно, очень характерный эпизод англий-
ской крестьянской действительности XIV века. Но эта
картинка не была самоцелью для автора произведе-
ния. Она составила лишь фон для дальнейших его рассуж-
дений.
Именно от этого бедняка странник и получает те
объяснения, которых он тщетно ждал от ученых людей.
Интерес стихотворения, помимо документального свиде-
тельства о жизни трудящихся бедняков, заключается в
признании пахаря единственным носителем правды, бо-
жеской и человеческой. В этом и сказалась зависимость
стихотворения от поэмы Ленгленда. Стихотворение заклю-
чается беседой странника с пахарем; вместе они осуж-
дают пороки монастырской жизни, на которые нападали
и лолларды, — корыстолюбие, щегольство, самомнение и
т. д. Устами пахаря автор защищает безыскусственную
демократическую религию социальных низов, основан-
ную не на монастырской учености, а на реализации в
жизни простейших евангельских истин. Только трудя-
щиеся бедняки в состоянии постигнуть таинства веры —
такова доминирующая мысль поэмы.
Чрезвычайно любопытным свидетельством широты
воздействия поэмы Ленгленда является то, что она не
только отозвалась в современных ей литературных про-
35

изведениях, но оказала также влияние и на средневековое
искусство. Образ Петра Пахаря был усвоен английской
церковной живописью XIV и XV веков. Па фресках церк-
вей этой эпохи мы находим множество вариации па эту
тему; сохранилось до пятнадцати фресок такого рода,
распространенных по всей Липши: в Лукиигомшнре, в
Сеффолко, в Сассексе, в Уэльсе и т. д. ' Типично, что и в
данном случае, подобно тому, как мм это видели на при-
мерах рукописей поэмы, псе эти фрески выполнены не
художника ми-профессионалами. Техника их наивна и бес-
помощна^ пет никаких следов выучки или желания сле-
довать живописным традициям. Все это работы самоучек,
любителей -- читателей поэмы Ленглепда. Основная осо-
бенность всех этих изображений ■своеобразное отожде-
ствление Пахаря с Христом, быть может восходящее и
к тексту поэмы. Но второй редакции «1»идеппя» (В. XV.
206) встречается цитата из первого послания апостола
Павла к Коринфянам (X, 4), где идет речь о «духовных
камнях», из источника которых пили ведомые Моисеем
евреи, и где, кстати, поясняется, что они пили в то же
время и духовное питие, ибо «Камень был Христос»
(«Petrus id est Christus»). Это символическое толкование
библейского эпизода с его отождествлением Петра и Хри-
ста и легло в основу большинства указанных фресок.
Всюду здесь Христос изображен в виде простого ремес-
ленника-крестьянина. Некоторые исследователи склонны
были думать, что это отождествление и соответствующие
ему живописные изображения будто бы могли явиться
поводом для поэмы Ленгленда, но, поскольку все сохра-
нившиеся фрески этого рода либо современны «Виде-
нию», либо выполнены несколько позже, вероятнее
обратное предположение, что они явились следст-
вием поэтического (произведения. Среди всех подобных
фресок в особенности одна обращает на себя внимание —
■в связи с местом своего нахождения. У подножия Кост-
уолдских холмов (Costwold), видных с вершин Маль-
верна, которые сам Ленгленд упоминает в прологе к своей
поэме, в маленькой церкви норманских времен (St. Mary
of Ampncy) находятся фрески, по-видимому современные
Ленгленду и, во всяком случае, возникшие не позже
1 Подробности см. в кн.: Т. В о г е n i и s and F. W. T r i s t-
ram. English Mediaeval Painting. London, 1927.
36

1400 года. К сожалению, время сильно разрушило их,
однако на фреске южной стены ясно виден Христос, пред-
ставленный в образе Петра Пахаря; вокруг него, без вся-
кого порядка, художник правдиво изобразил предметы
крестьянского быта, которые заменяют обычный в дан-
ном случае нимб; их так много, что все они, несомненно,
были привычны и хорошо знакомы неискусному худож-
нику. Здесь мы видим и колесо, и молоток, и колотушку,
скребницу, миску, седло и топор. Это — Петр Пахарь со
всеми атрибутами своего хозяйства и орудиями своего
труда; даже раны на его теле можно толковать не только
как символы крестной смерти, но и как увечья от тяже-
лой физической работы. Ничто не могло яснее выразить
основную идею «Видения о Петре Пахаре», какой она
должна была представиться современникам Ленгленда.
Вскоре после «Символа веры Петра Пахаря» возникло
также и другое подражание Ленгленду, называемое то
«Рассказом Пахаря» («The Plowman's tale») по традиции
XVI века, ошибочно включившей его в состав «Кентер-
берийских рассказов» Чосера, то «Жалобой Пахаря»
(«The Complaint of the Plowman»). Это игроизведелие воз-
никло в самом конце XIV века, в последние годы царст-
вования Ричарда П. Некоторые исследователи (У. Скит)
пытаются датировать его точнее — 1395 годом, и даже при-
писывают его тому же автору, что и указанный выше
«Символ веры». Последнее предположение ошибочно, так
как оно основано на указании, находящемся в двух сти-
хах произведения (стихи 1065—1066), вставленных в
него, как мы знаем сейчас, значительно позже его со-
здания.
«Жалоба» имеет особую метрическую форму: она на-
писана рифмующимися стихами. Несомненно, впрочем,
что эта аллегорическая сатира создалась в той же среде
приверженцев Уишгифа, что и «Символ веры», и что она
также возникла из подражания «Видению» Ленгленда, по
крайней мере в той своей части, где идет речь о Петре
Пахаре. «Жалоба» написана в форме излюбленного сред-
невековой литературой спора (estrif, debat). В данном
случае спорят между собою Гриф с Пеликаном; первый
олицетворяет ирелатуру и монашество, автор ой — понима-
ние христианства в духе Уиклифа. В первой части про-
изведения Пеликан с горечью говорит о пороках духовен-
ства, высшего и низшего, о его продажности и корысто-
37

любии, алчности, нечестии, себялюбии и т. д. Во второй
выступает Пахарь и выдвигает новые доводы против со-
временного ему клира и пошло требования коренных ре-
форм, в которых нуждается церковь. В третьей части
Гриф упрекает бедняков в зависти к церковным богат-
ствам, настаивает на сохранении папского авторитета и
т. д. Oat улетает и возвращается с целой стаей хищных
птиц, который готовы наброситься на Пеликана. Однако
последнему приходит на помощь Феникс, символизирую-
щий ожидаемого обновителя церкви; кроме того, уже вы-
лотол орел (Генрих Ланкастер, будущий Генрих IV),
который и наведет порядок в государство.
Таким обра:юм, Петр Пахарь стоит в этом произведе-
нии на втором плане. Имя его скорео должно было слу-
жить приманкой для читателей, чем способствовать уясне-
нию этой церковной сатиры. С тою же целью имя Петра
Пахаря появлялось в заглавии многочисленных прозаиче-
ских трактатов этого и более позднего времени — тракта-
тов, уже ничем не связанных с поэмой Ленгленда.
В XVI веке, в период реформации в Англии, интерес
к образу Пахаря сильно возрос. В 1550 году издатель Ро-
берт Краули, фанатический протестант, впервые напеча-
тал «Видение» Ленгленда; это издание повторилось
трижды в том же году. В 1561 году другой английский
издатель, Оуэн Роджерс, выпустил новое издание поэмы,
любопытное тем, что в нем впервые напечатан также и
«Символ веры Петра Пахаря».
В той или иной форме «Видение» Ленгленда было
известно многим писателям того времени. Петр Пахарь
упоминается, например, в стихотворении, предпосланном
Томасом Черчьярдом к его изданию произведений Скель-
тона (1568); следы близкого знакомства с поэмой отме-
чены у Джорджа Гаскойна («Steel Glass», 1576), у Эдмун-
да Спенсера в майской эклоге «Календаря пастуха»
(1579), у Майкла Драйтона в его «Легенде о Томасе
Кромвеле, графе Эссексе» (1607) и т. д. Любопытно, что
Петр Пахарь появился в это время даже на подмостках
английского театра. В одной из комедий, представляющей
промежуточное звено между моралите и комедией нового
типа («A Merry Knack to know a Knave», 1592), Петр
является символом угнетенного крестьянства, живущего
в бедности и глубоком бесправии; в данной комедии это
эпизодическая фигура, не связанная с действием пьесы
38

в целом, но тем характернее проступают здесь традици-
онные черты излюбленного образа поэмы Леыгленда.
Петр подает королю петицию, в которой указано, как
сильно изменились к худшему условия жизни и право-
вое положение мелких арендаторов. Король принимает
эту петицию со следующими словами: «Дай-ка взглянуть:
смиренная просьба Петра Пахаря... Увы, бедный Петр!
Я слышал, как отец мой говорил, что Петр Пахарь был
одним из лучших людей в государстве...» Петр Пахарь
как своеобразный символ доброго, старого, честного, не-
взыскательного времени упоминается еще в «Книге ще-
голя» Томаса Деккера («The Gull's Horn Book», 1609).
Интерес к поэме Ленгленда усиливается в Англии в пе-
риод пуританской революции. В одном из своих ранних
полемических трактатов против английской церкви
(«Apology for Smectymnmis», 1642) Мильтон прямо ука-
зывает на «Видение» и «Символ веры Петра Пахаря» как
на лучшие образцы аптикатолической сатиры на англий-
ском языке. Некоторые исследователи не без оснований
высказывают предположение, что отдельные места поэмы
Ленгленда в се последней, третьей редакции оказали
влияние на отдельные эпизоды «Потерянного рая».
В «Пути паломника» Беньяна, напротив, мы не встретим
следов непосредственного знакомства автора с «Видением
Петра Пахаря», но тем не менее эта знаменитая пуритан-
ская аллегория является в Англии одним из последних
звеньев той литературной цепи, которая восходит к «Ви-
дению» Ленгленда как к одному из своих наиболее ти-
пичных и прославленных образцов.

0ЛА1М1ШШШ ИСТОЧНИКИ «УТОПИИ»
ТОМАСА МОРА
I
Книга Томаса Мора «О наилучшем устройстве государ-
ства и о новом острове Утопии», первое издание которой
вышло в свет в конце 1516 года, принадлежит к числу
выдающихся и прославленных произведений мировой ли-
тературы. При истолковании «Утопии» ко многим есте-
ственным и неизбежным трудностям, обычно возникаю-
щим перед исследователями великих созданий человече-
ской мысли, присоединяются препятствия особого рода:
книгу, которая при своем поя плетши была обращена к бу-
дущему, мы пытаемся понять, как памятник далекого
прошлого. Историческая перспектипа как бы смещается:
архаические черты «Утопии» порою воспринимаются
нами искаженно, словно наделенные признаками другого
исторического времени. Пытаясь выяснить условия, при
которых она возникла, и анализируя ту действительность,
о которой она повествует, обращаясь к грядущим векам,
мы чаще находимся в сфере тех мощных творческих воз-
действий, которые она оказала, чем в кругу невольно
ускользающих от нашего внимания ее непосредственных
и реальных источников. Наконец, «Утопия» является
памятником художественной литературы, наделенным
специфическими стилистическими жанровыми особенно-
стями: эта «золотая книга, столь же полезная, как и за-
бавная» («libelhis vero aureus, пес minus salutaris, quam
festivus»), как она сама рекомендует себя в заглавии, об-
лечена в столь живую форму, написана с таким повество-
вательным мастерством, с таким сбивающим с толку
правдоподобием вымысла, что и до сих пор не прекрати-
ла

лись еще старые споры о том, надлежит ли ее принимать
всерьез как произведение скорбной мысли и больной со-
вести или же она является просто «шуткой» гуманиста,
одним из его литературных «пустячков» («meas nu-
gas»), l— как однажды отозвался об «Утопии» сам Томас
Мор, — созданным им в часы досуга, чтобы развлечь
своего близкого друга Эразма и его европейских соратни-
ков и корреспондентов.
Отсюда и то разнообразие совершенно исключающих
друг друга истолкований «Утопии», которыми изобилует
весьма внушительная по своему количеству и объему ли-
тература о Томасе Море на всех европейских языках.2
Впрочем, в известном смысле это разнообразие — мнимое,
поскольку в действительности речь может идти в основ-
ном лишь о нескольких, притом немногочисленных ти-
пах оценки «Утопии», предопределивших и важнейшие
направления в ее изучении. Большинство западноевро-
пейских исследователей «Утопии» и сейчас еще не в
состоянии согласопать дейстпительттьте или кажущиеся
противоречии, п которые :>то пропанеденис вступает с дру-
гими писаниями Т. Мора как раннего, так и в особенно-
сти позднего периода его деятельности. Поэтому, что бы
ни выдвигалось этими исследователями на первый план
в истолковании «Утопии», — ее гуманистические черты,
родство ее со средневековой ортодоксально-католической
мыслью или, наконец, ее бесспорная связь с современ-
ной автору английской действительностью, — «Утопия»
1 Э. Раут (Е. М. G. R о u t h. Sir Thomas More and his Friends.
Oxford, 1934, p. 66), безусловно, преувеличивает значение этой слу-
чайной оценки автора, которую не следует понимать в прямом
смысле.
2 В этой литературе помогает ориентироваться полезный,
несмотря на свой «предварительный» характер, библиографический
справочник: F. Sullivan and M. P. Sullivan. Moreana.
1478—1945. A Preliminary Check List of Materials by and about St.
Thomas More. Rockhurst College. Kanzas City, 1946; однако он со-
вершенно неудовлетворителен в своих указаниях литературы о
Т. Море на русском и вообще на славянских языках; здесь, кстати
сказать, пропущен и русский библиографический указатель (В. В.
Святловский. Каталог утопий. М.—Пг., 1923), в котором
названы издания «Утопии» и важнейшая литература о Т. Море до
1922 года (стр. 34—39),
41

чаще всего рассматривается ими и доныне прежде всего
как искусная «игра ума и воображения», как книга эру-
дита и любителя парадоксов, полная химерических пла-
нов и проектов переустройства человеческого общества, к
которым, однако, и сам автор относился с недоверием или
иронической двусмысленностью, едва ли мечтая об их
практической ценности, исполнимости или общественной
целесообразности. Такова именно основная линия крити-
ческих истолкований «Утопии», идущая через весь
XIX пек и всецело сохраняющаяся, или, лучше сказать,
непрерывно обновляемая, и до наших дней. О том, что
«Утопия^ — литературная забава, плод чистой фантазии,
игра острого ума, в начало XIX века писал Джеймс
Макинтош, полагавший, что Томас Мор к своим собствен-
ным построениям и «Утопии» относился с «различной
степенью искренности и сочувствия». [ Через несколько
десятилетий ему вторил Д. Низар, писавший, что «Уто-
пия» — не серьезное сочинение о социальных реформах,
но всего лишь привлекательный вымысел писателя-эру-
дита — «Faimable jeu d'esprit d'un erudit».2 Отголоски
подобных мнений то и дело звучат у современных нам
европейских критиков и исследователей Т. Мора, порою
даже в еще более категорической форме. Суждения подоб-
ного рода мы найдем в новых книгах о Морс Кемпбелла,
Холлиса, Чемберса, Раута и многих других,3 по, может
быть, в наиболее типичной' и откровенной форме писал
об этом Д. Сарджеит. «Некоторые считают, — говорит
он, — что Мор написал «Утопию» с серьезными намере-
ниями реформатора и что он облек ее в форму вымысла
для того, чтобы высказать в пей такие пещи, о которых
неблагоразумно было бы говорить открыто. По моему
мнению, это значит перепернуть все вверх йогами. Мор
взялся писать «Утопию» дли того, чтобы позабавить ма-
ленький кружок гуманистом, которым нравился его ла-
тинский язык и которые слишком высоко парили над
1 .Г. М a k i и Го s h. Sir Thomas More. — «Lives of Ernincn
British Statesmen», 1<S3I, vol. [, p. 82.
2 D. N i sa r d. l'Hndes sur la Renaissance. Paris, 1856, p. 183,
3 W. JO. С a m |) b e I i. More's Utopia and his Social Teaching.
London, 1930; Chr. II о I I i s. Sir Thomas More. London, 1934, p.
72—73; R. W. С li a m !> e r s. Thomas More, 4 thed., London, 1935, p.
125—126; E. M. G. R о u t h. Sir Thomas More and his Friends, p. 74.
42

миром, чтобы чувствовать интерес к его пошлым тревол-
нениям». 1 Для Ф. Бри «Утопия» также прежде всего —
«полная юмора игра ума», возникающая якобы из особой
приверженности Т. Мора к парадоксам — «em humorvol-
les Spiel des Geistes, das seine Freude am Paradoxen ent-
springt».2
Нечего и говорить о том, насколько несостоятельной
является такая точка зрения, все еще господствующая
в западноевропейской литературе об «Утопии».
В русской литературе о Т. Море уже давно устано-
вился совершенно противоположный взгляд на это луч-
шее и важнейшее из его произведений. Воззрение на
«Утопию» как на бесцельную и бесплодную литератур-
ную забаву гуманиста было у пас справедливо осуждено
как «не выдерживающее самой снисходительной кри-
тики».3 У нас с полным ^основанием отмечали, что и в
самом тексте «Утопии» едва ли можно найти что-либо
такое, что не было бы похоже на серьезную и тревожную
мысль, проникнутую горячим убеждением, что этому
вовсе не препятствует действительно порою ощущаемый
в повествовании иронический или юмористический тон —
потому, что источники основных мыслей «Утопии» ле-
жат глубже, чем это кажется поверхностному взгляду, и
что на самом деле то, что иным представляется лишь
легкомысленной болтовней праздного человека, проник-
нуто горечью и вынужденным скептицизмом мудрого
наблюдателя жизни. Явное совпадение высказанных в
«Утопии» критических замечаний в адрес современного
общественного строя с мыслями, выраженными автором
1 D. S a r g e n t. Thomas More. London, 1936, p. 65.
2 F. Brie. Thomas More der Heiterc. — «Englische Studien»,
1936, Bd. 71, S. 46.
3 Е.В.Тарле. Общественные воззрения Томаса Мора в связи
с экономическим состоянием Англии его времени. СПб., 1901, стр.
189. Еще примерно за полвека до того 10. Жуковский («Политиче-
ские и общественные теории XVI в.», СПб., 1866, стр. 73) писал по
поводу этого же спора: «И португалец Рафаил, и Утопия, и вся сце-
на — все это фиктивно и вымышлено. Крайне реальны только те
раны, которые вскрывает Т. Мор, заставляя говорить за себя этого
португальца, реальна сатира, исполненная глубокого сострадания
к человеку, да то лучшее, что он хотел бы поставить в пример несо-
вершенству европейского устройства».
43

по поводу государства утопийцев, пламенные тирады про-
тив богатства, золота, имущественного неравенства, бес-
правия бедняков, пессимистические размышления заклю-
чительных страниц — все это нисколько не похоже на
шутку. «Но помимо общего тона, в котором ведется рас-
сказ, — замечает по этому поводу Е. В. Тарле, — положи-
тельные идеалы «Утопии» в целом логически вытекают
из критики английского социального уклада XVI века,
которую, конечно, никто уже за шутку не сочтет. Если
же это не шутка, то Т. Мор, очевидно, строил положи-
тельную часть своей книги, как до него Платон или как
после н(^о Кампаиелла: желая в живых, цельных обра-
зах и картинах воспроизвести свои основные идеи и до-
казать если по осуществимость их, то по крайней мере
правдоподобие». [ Если же в практическую осуществи-
мость своих идеи и мечтаний по всей их полноте Т. Мор
не верил и сам, то в этом была уже не его вина. Вспом-
ним горькую концовку его книги: «Я охотно признаю,
что в утопийской республике имеется очень много та-
кого, чего я более желаю в наших государствах, чем ожи-
даю в них видеть...»
Слова самого Т'. Мора, а также свидетельства его со-
временников и друзей едва ~ли оставляют сомнения в том,
что «Утопии» они придавали глубокое и серьезное зна-
чение, связывая немалые надежды с распространением
высказанных здесь идей. Хорошо известно, например,
знаменитое письмо Т. Мора к Эразму от 4 декабря
1516 года, написанное им вскоре после выхода в свет
первого издания «Утопии». Почему-то и это письмо при-
нято считать несерьезной, по-мальчишески хвастливой
бутадой, 2 как бы продолжающей ту веселую игру в мас-
ках, которая якобы начата была в книге; с нашей точки
зрения, это письмо полно лиризма и сознания творческой
удачи, и его следовало бы включать полностью в изда-
ния «Утопии» как естественное к ней дополнение. «Ты
не знаешь, как я счастлив, как я вырос в собственных
глазах, как высоко поднимаю я свою голову, — писал
Томас Мор в этом письме. — Мне кажется, будто мои*
утопийцы назвали меня своим пожизненным верховным
1 Е. В. Тар л с. Общественные воззрения Томаса Мора,
стр. 190.
2 Е. М. G. К о ц {, h. Sir Thomas More and his Friends, p. 71.
U

главой! Я вижу, как я иду среди них, увенчанный диаде-
мой из пшеницы, заметный в своей простой францискан-
ской одежде, с пучком хлебных колосьев вместо скипетра,
окруженный благородными жителями Амаурота (столицы
Утопии. — М. А.), впереди иностранных посланников и
принцев всех наций, — этих несчастных в сравнении с
нами, гордящихся тем, что они носят ребяческие укра-
шения и женские наряды, оплетенных цепями из этого
презренного золота, нелепых со своими драгоценными
камнями и прочими побрякушками». 1
Очень серьезно звучат также и похвалы «Утопии» со
стороны друзей и соратников Мора на поприще гумани-
стической культуры. «Приветствуй Т. Мора также и от
меня, — писал французский гуманист Гийом Бюде их
общему приятелю Т. Лапсету из Парижа 31 июля
1517 года. — Я люблю невысоко почитаю его< за все то,
что он написал об этом острове Нового Света. Наш век и
будущие века будут иметь в этой истории драгоценный
источник практически пригодного законодательства для
всех, кто хотел бы воспользоваться им и применить в
своих государствах».2 Мысль о том, что «Утопия» может
явиться если не образцом для государственного строи-
тельства, то по крайней мере поводом для серьезных раз-
мышлений государствоведов, была центральной во многих
других ранних отзывах об «Утопии». Если друг Эразма,
Иероним Буслейден, рекомендуя читателю первое изда-
ние этой книги, писал, что Мор заслужил похвалы со-
временников и потомства, «представив благоразумным
людям эту новую республику, которая оставляет позади
себя образ правления лакедемонян, Афин и Рима», то
лувенский профессор, Иоанн Палуданус (Van der Broeck)
замечал, в свою очередь, что в «Утопии» «видишь как в
зеркале все, что может интересовать государственного
деятеля», и что «нельзя не похвалить искусную выдумку
этого произведения, которой каждый может воспользо-
1 Е. М. G. Rout h. Sir Thomas More and his Friends,
стр. 77—78 (со ссылкой на кн.: P. S. Allen. Opus epist.
D. Erasmi Rott., vol. II. Oxford, 1906, p. 499); F. M. Nichols.
The Epistles of Erasmus, vol. II. London, 1904, p. 486.
2 J.H.Lupton. Utopia, p. LXXX; E, M. G. R о u t h. Sir
Thomas More and his Friends, p. 79,
45

ваться в зависимости от потребностей своей страны».1
Еще в середине XVI века итальянский историк Паоло
Джовио в своей «Elogia virorum litteris illustrium» (Ве-
неция, 1546) писал, что Т. Мор «обессмертил свое имя,
напечатав «Утопию», потому что, описав здесь законы и
обычаи цветущей республики, наслаждающейся миром и
изобилием под властью мудрых и свободных учреждений,
автор смог благодаря своему вымыслу бичевать испор-
ченные правы своего времени и указать верный путь для
достижения истинного счастья».2 Недаром, наконец,
Фраичос^о Сансовино в трактате по государствоведению,
в которое им представлена сравнительная характери-
стика государстпеши.гх форм древнего и нового мира,3
уделил место наложению «Утопии» Томаса Мора: хотел
того создатель «Утопии» пли нет, но книга его, перепе-
чатанная в XVI столетии множество раз во всех концах
Европы, стала неисчерпаемым источником мыслей о луч-
ших формах общественной и государственной жизни и
литературным образцом для подражаний, переделок и
пересказов. И если нужно было бы говорить об одном
только отечестве Т. Мора, то, минуя «Новую Атлантиду»
Бэкона, мы назвали бы .утопию Джерарда Уинстенли,
созданную в бурные революционные годы XVII века .
(«Закон свободы, изложенный в виде программы, или
Восстановление истинной системы правления», Лондон,
1652), а за нею длинный ряд позднейших английских
утопий, с социалистическим романом Уильяма Морриса
(«Вести ниоткуда») во главе, каждая из которых так
или иначе восходит к «Золотой книге» Мора как к перво-
источнику своих фантазий и своей литературной кон-
струкции. 4
1 Th. Staple to n. Histoirc do Thomas More... a vocune introduc-
tion, des commentairesetdes notes par M. Audin. Paris, 1849, p. 69—70.
2 Там же, стр. 70.
3F. Sansovino. Del Governo e amministrazione di diversi
regni e republiehc cosi antiche, come moderne. Venezia, 1562.
4 Это, «прочем, никогда и не отрицалось ни одним из многочис-'
лепных историков утопий. См.: М. К a u f ma n n. Utopias and Sche-
mes of Social Improvement. London, 1879; J. И e 11 z 1 e r The Histo-
ry of Utopian Thought. New York — London, 1923; W. Guthrie.
Socialism before the French Revolution. New York. 1907, p. 54—131;
А. Свентоховский. История утопии. М., 1910, стр. 35 и др.
46

Едва ли поэтому следует особо подчеркивать, что
для нас «Утопия» была и остается не веселой шуткой
гуманиста, но прежде всего книгой, которая «открыла
собою новую страницу в истории социалистической
мысли», * трудом, в котором «впервые отчетливо сфор-
мулирован ряд положений, характерных для современ-
ного социализма»,2 произведением, давшим имя свое-
образной литературной форме нового времени — утопи-
ческому роману, для развития которого «Утопия»
служила исходным пунктом. С «Утопией» связано целое
направление общественных идей, давшее впоследствии
столь исторически важные результаты и в искусстве, и
в философской мысли, и в государствоведении, и, нако-
нец, в практическом строительстве новых форм социаль-
ной жизни.
2
Пом рос 1,1 о том, как более четырехсот лет назад могло
поимикмуть ;>то удивительное произведение, под какими
помдеистиинми оно сложилось, каковы были его непосред-
ственные источники, всегда занимали многочисленных
исследователей творчества Т. Мора, но ответы на это да-
вались самые разноречивые. Вопрос об источниках «Уто-
пии» разработан довольно подробно, однако постепенное
накопление отдельных деталей источниковедческого ана-
лиза, хотя оно было и важным и интересным само по
себе, все же иногда мало содействовало решению цент-
ральной проблемы, потому что принцип подбора сопо-
ставлений менялся в зависимости от точки зрения на
«Утопию» как на литературное и философское целое;
вместе с тем менялся и удельный вес отдельных сопо-
ставлений, которым придавалась то большая, то меньшая
важность в истории замысла и создании произведения.
Комментированные издания «Утопии» и монографии
о Т. Море приводят длинные перечни книг, очевидно из-
вестных писателю, отразившихся так или иначе в тексте
«Утопии» и способствовавших сложению и стилистической
1 В. П. Волгин. История социалистических идей, ч. I.
М.—Л., 1928, стр. 156.
2 В. П. Волгин. Историческое значение «Утопии» (введение
к переводу А. И. Малеииа). М.—Л., 1935, стр. 8.
47

разработке этого произведения. На первом месте в
этих списках стоят сочинения античных авторов, сна-
чала греческих, потом латинских (Платона, Плутарха,
Тацита, Юлия Цезаря, Цицерона, Сенеки и т. д.), труды
отцов церкви и христианских писателей средневековья —
от Лактапция до блаженного Августина и Фомы Аквин-
ского, несколько космографии и сочинений о современных
Мору географических открытиях (наряду с возможными
устными рассказами бывалых мореходов), несколько со-
чинений об английском праве, истории и, разумеется,
работы ^лишайших наставников и друзей Мора из числа
гума!иг(4(и» — Колота, Гросииа, Линакра, Эразма...1 Этот
перечень неполон, но и он дает впечатление о том лаби-
ринте цитат и параллельных сличений, в котором дей-
ствительно легко потерять mm» вместе с ощущением
правильных пропорций и соотношений, если не усло-
виться заранее об основной направленности и путях даль-
нейших поисков. Этим и можно объяснить, что порою
значение отдельных книжных воздействий на «Утопию»
преувеличивалось за счет преуменьшения других; так,
несомненно преувеличено было значение влияний на
«Утопию» сочинений Платона («Республика», «Законы»,
философские диалоги с повествованием об Атлантиде),2
явно переоценена была также возможная роль для за-
мысла «Утопии» трактата Августина «De civitate Dei»,
содержащего лишь самые общие аналогии при отсут-
ствии каких-либо конкретных черт сходства. Частные
1 «The Utopia of Sir Thomas More... with introduction and notes
by J. H. Lupton». Oxford, 1895, p. XXXVII—XLIII; G. C. Ri-
chards. More's Utopia. Translated into Modern English. London,
1923, p. XVI—XIX; E. M. G. R о u t h. Sir Thomas More and his
Friends, p. 66 и др.
2E. В. Тарле. Общественные воззрения Томаса Мора...,
стр. 174—188. Хотя еще в 1879 году в специальной статье, посвя-
щенной вопросу о воздействии Платона на «Утопию» Т. Мора,
Бергер (L. В е г g е г. «Thomas Moms und Plato». — «Zeitschrift fur
gesamte Staatswissenschaften», 1879, Bd. 35) показала с полной ясно-
стью, что коренные отличия в концепциях Платона и Мора устра-
няют необходимость говорить о сочинениях Платона как об основном
источнике «Утопии», это традиционное сопоставление повторяется и
доныне. Ср. Е. С a s s i г с г. Die Platonischc Renaissance in England
und die Schule von Cambridge. Berlin, 1932, S. 15—17.
48

случаи сходства отдельных деталей в тексте «Утопии»
и в книгах, читанных Мором, примеры его скрытых ци-
тат, литературных припоминаний и т. д., конечно, весьма
существенны для полноты источниковедческого анализа,
но не решают основных затруднений исследователей.
Поэтому единственный реальный вывод, к которому при-
водили поиски этого рода, заключался в том, что «Уто-
пия» — произведение чрезвычайно сложное по своему
составу и особенно трудное для полного научного объ-
яснения, к которому ведут еще далеко не пройденные
пути.
Обилие книжных воздействий, сказавшихся в «Уто-
пии» и открытых интенсивными и плодотворными разы-
сканиями ученых, способствовало, однако, известной
недооценке тех гораздо более мощных воздействий, какие
оказали на замысел Томаса Мора впечатления его от со-
временной ему действительности, в первую очередь ан-
глийской, а затем и шире — европейской вообще. Под
влиянием этих наблюдений над жизнью и возник замы-
сел его книги в целом, определивший, в свою очередь,
интерес автора ко всем тем чтениям и литературным от-
звукам, которые лишь способствовали превращению этого
замысла в литературный текст, но не предопределили его
творческое начало, его исток. Именно поэтому воззрение
на «Утопию» как на забаву эрудита мешает ее понима-
нию, как, впрочем, и представление об английском гума-
нисте на рубеже XV и XVI веков как о человеке, «па-
рящем» на таких высотах абстрактной созерцательности
или книжной премудрости, когда вовсе теряются ощуще-
ния земли со всеми ее житейскими делами, страстями,
борьбой. Ни один из английских гуманистов этой поры
не был человеком такого рода и склада; тем меньше был
им сам Томас Мор, знавший жизнь сверху донизу, во
всех разрезах ее социальных пластов, и в конце концов
сам до дна испивший ее горькую чашу. «Утопия» была
написана в то время, когда Т. Мор занимал должность
помощника лондонского шерифа (включавшую в себя
и обязанности судьи), был доверенным лицом лондон-
ского купечества, был известен при дворе и готовился
уже занимать высокие государственные должности;
в обширном круге его знакомств, свидетельствовавшем
о чрезвычайной его общительности, было много людей
всех званий и состояний, а среди них — подчеркнем это
3 М. П. Алексеев
49

особо — немало иностранцев, итальянцев в первую оче-
редь.
Широкая начитанность при блестящем образовании
и острой памяти не заслоняла для Мора действительную
жизнь его времени, но лишь обостряла ее восприятие.
«Утопия» подтверждает это в полной мере. Ни о чем в
«Утопии» не говорится более подробно, чем о современ-
ной ему действительности; там, где о ней не говорится
прямо, она имеется в виду; все невинные хитрости и
уловки повсстиоватсля, желающего придать наибольшее
правдоподобии сносму рассказу, направлены на то, чтобы
сделать из книги яркое злободневное произведение, пол-
ное открытых иымадои и менее явных намеков, в которых
цитаты из интимных писателей и вообще ссылки на книж-
ные истом пики играют не более чем орнаментирующую
роль. И «Утопии» поображаемьге депстпующие лица бе-
седуют с реальными людьми, 'Сохраняющими спои подлин-
ные имена, спорят о таких вещах и делах, которые были
у всех на устах, приводят такие факты, которые подтвер-
ждаются достоверными документальными данными, и
называют такие события, которые допускают точную да-
тировку. В довершение всего рассказ ведется от первого
лица, Томас Мор выводит на сцену и самого себя, а За7
вязкой служит упоминание о действительно совершенной
им деловой поездке, все даты и обстоятельства которой
нам хорошо известны.
Мор рассказывает на первых страницах «Утопии», что,
находясь во Фландрии, в Антверпене, куда он отправился
в составе посольства, уполномоченного разрешить кон-
фликтные торговые вопросы между Англией и Испанией,
он будто бы свел знакомство с бывалым путешественни-
ком, португальцем родом, Рафаилом Гитлодеем. Если в
составе упомянутого посольства п среди лиц, которые ему
встретились сначала в Брюгге, потом в антверпенском
саду Петра Эгидия, Мором упомянуты реальные истори-
чески люди, его современники, то самое прозвание Гит-
лодея свидетельствует, что мы находимся уже в сфере
вымысла, б некоей иррациональной, воображаемой обла-
сти, в которую читателя ведут порою довольно причудли-
вые греко-латинские этимологии автора.1 В образе мни-
1 Ключ к разгадке изобретенных Мором собственных имен и
пазлмпии местностей дал он сам в так называемом «втором» письме
50

мого Гитлодея Мор создал безусловно характерный для
своего времени, но все же сугубо литературный образ
странствующего философа, пристального наблюдателя че-
ловеческой жизни, «человека, во всяком случае и бес-
спорно глубоко образованного и очень опытного в пони-
мании человечества», как он аттестован на последней
странице книги. Гитлодеи посетил много стран Европы и
Востока, б том числе и дотоле неведомых, странствовал
по многим морям и землям, был и в только что открытом
Новом Свете. Книга Т. Мора и состоит из бесед, которые
он якобы вел с Гитлодеем в присутствии нескольких из-
бранных друзей. Но беседа начинается вовсе не с описа-
ния далеких и неизвестных стран, а с характеристики со-
циальных порядков в исторической Англии на рубеже
XV и XVI веков, которую Гитлодеи посетил также и ко-
торую, как догадывается^ читатель, он знает не хуже
•только что прибывших оттуда англичан. Дав острую кри-
тику тех экономических процессов и обусловленных ими
неизбежных социальных сдвигов, которые он наблюдал
в Англии и которые тем яснее должны были предста-
виться ему, что он — иностранец, умудренный опытом,
склонный к сопоставлениям и обобщениям, Гитлодеи в
качестве примера дает описание государственного строя
и общественных порядков на острове Утопия, замечая
к П. Эгидию, написанном в августе 1517 года. Оно напечатано во
втором издании «Утопии», но исключено из третьего, по-видимому
по тойч причине, что раскрывало преднамеренность его вымысла и
вводило в понимание его творческой техники («The correspondence
of Sir Th. More». Ed. Elisabeth Rogers, Princeton, 1947, p. 90—91).
Впрочем, Мор на нескольких примерах объяснил только принцип,
которому он следовал, давая свои вымышленные имена, — несу-
ществующий остров, исчезающий город, реку без воды и т. д. (insu-
lam nusquam... urbem evanidam, sine aqua fluvium...). Поэтому
в различных комментариях к «Утопии» толкования утопийской оно-
мастики и топонимики нередко отличаются друг от друга и полны про-
тиворечий. Двуосновное имя Гитлодея также толкуется различно —
из греческих о&Хоа и Ваюа, то есть «сведущий в бессмыслице, бол-
товне»; другие комментаторы предлагают свои этимологии, варьируя
понимание преимущественно второй части этого слова, и Гитлодеи
получает значение то человека, «опытного в легкомыслии», то даже
«пылкого фантаста». Так же приблизительно обстоит дело и со мно-
гими другими именами в «Утопии».
3*
51

при этом, что в своих долголетних странствиях он «ни-
где в другом месте не видел народа с более правильным
устройством, чем там». На это сам автор, снимая с себя
маску Гитлодея, фиктивного собеседника или двойника,
в уста которого он вложил и наиболее резкие суждения
о современном поправодном миро и зависимые от них
идеальные изображения мира воображаемого, говорит ему:
«Ошппи нам зтот острой; не старайся быть кратким,
по расскажи по порядку про его земли, реки, города, жи-
телей, их ирамы, учреждения, законы и, наконец, про все,
с чем Ti.tr признаешь желательным ознакомить нас, так
как ты должен признать, что мы желаем всего, чего еще
не знаем». '
Некоторый исследоматели «Утопии» придавали столь
решающее значение ироблемо тождества и различия
между Томасом Мором и Гитлодоем, то есть между авто-
ром и глапным действующим лицом его повествования,
что в зависимости от ее решения распределяли всех
истолкователей «Утопии» на две «школы», или два направ-
ления: 2 к одной из этих школ они относили тех ученых,
преимущественно историков, с Фредериком Сйбомом во
главе, 3 для которых идейное тождество Мора и Гитлодея
1 В дальнейшем псе цитаты приводятся по лучшему русскому
переподу «Утопии», сделанному А. И. Малеиным по базельскому.
изданию 1518 года (мартопскому), третьему по общему счету, но
перпому проверенному и испрапленному самим Т. Мором, текст
которого считается наиболео апторитетиым; перевод А. И. Малеина
сделай по экземпляру этого издания, принадлежащему Библиотеке
Академии наук СССР в Ленинграде (ср. «Выставка социальных уто-
пий». — «Вестник Академии наук СССР», 1933, № 7, стр. 33):
«Золотая книга, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем
устройстве государства и о новом острове Утопии. Перевод и ком-
ментарии А. И. Малеина». М.—Л., 1935; изд. 2-е, М., 1948. Цитаты
даются по первому изданию (сокращенно обозначаемому: «Уто-
пия»). Мы пользовались также классическим оксфордским комменти-
рованным изданием «Утопии» Дж. Лаптона: «The Utopia of Sir Tho-
mas More in Latin from tho edition of March 1518 and in English from
the first edition of Half Robinson's translation in 1551, with additional
translations, introduction and notes by J. H. Lupton. Oxford, 1895.
2 Ch. II о 1 1 i s. Sir Thomas More. London, 1934, p. 68—69
3 Книга известного английского историка и социолога (F. See-
bohm. The Oxford Reformers. Oxford, 1869), переиздававшаяся
52

не подлежало спору и сомнениям. К другой школе при-
надлежали якобы все остальные истолкователи «Утопии»,
притом частью более многочисленные, придерживавшиеся
того мнения, что Гитлодей вовсе не alter ego Томаса Мора
и что он отнюдь не может рассматриваться как рупор или
эхо его идей. Характерно, что, при всем различии оттен-
ков в аргументации защитников именно такой точки
зрения, дело доходило даже до поисков реального прото-
типа Гитлодея. Мы не придаем большого значения указан-
ной проблеме и тем самым считаем искусственной и бес-
плодной подобную классификацию толкователей «Утопии»;
вопрос сводится, в сущности, к более или менее совер-
шенной технике литературного анализа: полное отож-
дествление автора с главным действующим лицом его
произведения не предполагается возможным ни в одном
памятнике художественнонГ литературы древнего или но-
вого мира, включая сюда и произведения мемуарного
типа; но это вовсе не исключает необходимости считаться
с идейными намерениями и художественными средствами
писателя, подлежащими комплексному углубленному изу-
чению.
В книге Т. Мора, как известно, две части. Можно счи-
тать твердо установленным фактом, что сначала была на-
писана вторая часть — описание государства утопийцев,
затем к ней была прибавлена и первая, составляющая
ныне вступление к книге в целом.1 Установление этого
факта имеет преимущественно хронологическое значение,
несколько раз и считавшаяся классической, которую упомянутый
выше К. Холлис ставит во главе предполагаемой им «школы»,
в действительности едва ли оправдывает такую оценку; неоспоримой
заслугой Ф. Сибома было то, что он наметил пути для исторического
комментария к «Утопии», но в анализе английской социальной
действительности времени Т. Мора он не всегда стоял на прогрес-
сивных позициях, допустив и необоснованные и опрометчивые сужде-
ния (см. Е. В. Т а р л е. Общественные воззрения Томаса Мора...,
стр. 154).
1 Обращали внимание также на то, что во второй части «Уто-
пии» почти все цитаты неточны или даются в вольной передаче и что
в этой «удивительной импровизации» особенно много не устраненных
из текста недосмотров, несогласовашгостей и противоречий (см.:
М. D е 1 с о и г t. Melanges offerts a M. Abel Lefranc. Paris, 1936,
p. 110).
63

существенное для выяснения этапов творческой истории
«Утопии». Однако имеющейся налицо разновременности
и очевидной непоследовательности в создании обеих
частей книги нельзя придавать идейное значение: обе
части «Утопии» составляют не только неразрывное целое,
но и созданы они единой творческой мыслью автора, ради
единой цели, п не противостоят друг другу в тематиче-
ском смысле: в нерпой масти непосредственно говорится
об Англии, во второй ома непрерывно подразумевается.
В первой части Т. Мор дает потрясающую по своей
правдивости и силе социального анализа картину анг-
лийской действительности времени аграрного.переворота.
Он описывает Англию с ее «обжорами», этими «ненасыт-
ными и жестокими язвами отечества», которые уничто-
жают межн полей, объединяют в своих руках тысячи
акров земли, опутывая крестьян обманом или подавляя
насилием, гонят их с насиженных мест, превращая в
бездомных скитальцев, нищих и бродяг. В уста своему
герою Т. Мор вкладывает знаменитые слова, ставшие
классической формулой, к которой впоследствии было
подыскано много аналогий в высказываниях современни-
ков Мора: «Ваши овцы... ста л pi такими прожорливыми и
неукротимыми, что поедают дчже людей, разоряют и опу-
стошают поля, дома л города». «г)ту формулу--«овцы
пожирают людей» — приводит К. Маркс в «Капитале»,
ссылаясь на Т. Мора.1 Ненасытная алчность грозит ги-
белью всему британскому острову. По мнению Т. Мора,
основная причина охватившего Англию бедствия заклю-
чается в частной собственности на землю, в собственности
вообще. Как бы ни пытались некоторые исследователи
доказать, что этот основной «парадокс» Т. Мора не вырос
из его глубокого внутреннего убеждения и что он якобы
опровергается его собственными позднейшими высказы-
ваниями, 2 немыслимо думать, что это не была его завет-
1 К. М а р к с. Капитал, т. I. M., Госполитиздат, 1950, стр. 724,
прим. 193.
2 Так, Э. М. Г. Раут («Sir Thomas More and his Friends»)n,HTHpycT,
например, слова Мора из его позднего диалога о спокойствии посреди
невзгод («The Dialogue of Comfort against Tribulation», 1534): «Ко-
нечно, имущество богатого человека является источником блага
для бедняка», в подтверждение того, что мысли об имущественном
неравенстве Т. Мор никогда ис придавал сколько-нибудь существен-
Н

нал, главная мысль, давшая зерно всему его замыслу й
построению всей книги. Вторая часть противопоставлена
первой только в этом смысле, но имеет с ней общий ко-
рень, находящийся в той же почве: в противоположность
столь ярко описанной современной автору Англии, где
распоряжаются по своему усмотрению лендлорды и аб-
баты, чья «праздная и роскошная жизнь», по его словам,
«не приносит никакой пользы обществу, а пожалуй даже
и дредит ему», — в идеальной, блаженной земле другого
острова — Утопии — вся земля составляет общее достоя-
ние и возделывается свободным трудом.
Основные источники первой части «Утопии» в настоя-
щее время установлены прочно и, нужно думать, незыб-
лемо. Еще в 1888 году появилась книга К. Каутского
«Томас Мор и его Утопия», 1 впоследствии ие раз пере-
издававшаяся в подлиннике и в переводах. Сильной сторо-
ной этого труда была его попытка теснее, чемэто делалось
раньше, связать «Утопию» с современной ей действитель-
ностью, хотя данный К. Каутским очерк экономического
и правового состоянии Англии па рубеже XV и XVI веков
не во всем был исторически обоснован'. С конца XIX века
большая группа исторшков, экономистов, правоведов в
разнообразных и обширных трудах представила много
новых данных для того, чтобы лучше понять сущность
тех исторических условий английской действительности,
которые наблюдал Т. Мор. Стоит подчеркнуть, что
иого значения; исследователь упустил, однако, из виду, что эта
цитата заимствована им из сочинения, писавшегося Мором в тюрьме,
в предчувствии близкой казни, в душевной настроенности, весьма
далекой от тех более счастливых лет, когда создавалась «Утопия»;
не менее существенно и то, что в этом диалоге Т. Мор также прибег
к фикции воображаемых собеседников: место действия — Венгрия,
и философский разговор между собою ведут два венгерца, дядя и
племянник; указан не только конкретный повод для беседы —
ожидающееся вторжение турок и предвидимая грядущая гибель
Венгерского государства, — по Мор на этот раз пытается снять
с себя всякую авторскую ответственность, утверждая, что этот
«Диалог» написан венгерцем по-латыии, с латинского переведен на
французский, а с французского переведен уже на английский
(ср. Е. М. G. Routh. Sir Thomas More and his Friends, p. 233).
1 K. Kautsky. Thomas More und seine Utopia. Stuttgart,
18SS.
55

немало сделали в этом отношении также русские и
советские историки, с давних пор успешно занимав-
шиеся аграрной историей Англии и в ряде своих
трудов с помощью свежего документального материала
представившие и историю разложения сельской общины
в этой стране, и процессы обезземеления английского
крестьянства и обезлюдения деревни в связи с «огоражи-
ваниями» и развитием промышленности.1 В результате
всех этих исследований тесная связь первой книги «Уто-
пии» с современной автору английской социальной дей-
ствительностью изучена довольно подробно и может
встретит^ возражения лишь в частностях .интерпретации;
сама «Утопия» стала важным историческим источником,
и без цитат из нее по обходится ни один труд но истории
Англии в эпоху Тюдоров.
По вопросу же о том, как воз и шел а вторая часть «Уто-
пии», то есть картины жизни утопи некого государства,
какие источники были в распоряжении Мора, когда он
развивал и литературно обрабатывал свою изначальную
мысль, в науке существует немало противоречий, несогла-
сий и догадок, не получивших еще необходимого разъяс-
нения и обобщения.
3
В литературе о Т. Море давно уже стало традицион-
ным утверждение, что основная повествовательная рамка
второй части «Утопии» была подсказана ему путеше-
ствиями Америго Веспуччи в только что открытый Новый
Свет; рассказы об этих путешествиях привлекали к себе
в то время всеобщее внимание. Отсюда обычно делается
1 Очерк А. Савина «Социальная история Англии XV—XVI
веков в новой историографии» («Журнал министерства народного
просвещения», 1901, № 6, стр. 318—344), снабженный иностранной
и русской библиографией, вводит в изучение литературы по. аграр-
ной истории Англии, опубликованной с конца XIX века, и является
также вступлением к его собственному труду «Английская деревня
в эпоху Тюдоров» (М., 1903). Нельзя не вспомнить здесь также о
последующих работах И. Граната («К вопросу об обезземелении
крестьянства в Англии». М., 1908), Д. М. Петрушевского, Е. А.
Косминского и многих других.
56

заключение, что Мор стремился внушить своим читателям,
будто воображаемый остров, описанный Гитлодеем, дол-
жен находиться где-то на далеком заокеанском Западе,
неподалеку от новооткрытого континента.
Может быть, эта старая догадка и не требовала бы
особого разбора, если бы она не держалась столь упорно,1
получив в свое время безусловно преувеличенное значе-
ние; однако и теперь еще она продолжает способствовать
созданию новых теорий и гипотез о происхождении «Уто-
пии», которые мы принуждены считать не только необос-
нованными, но порою прямо уводящими исследователей
на ложный путь.
Те толкователи «Утопии», которые видели в ней не
более чем остроумный вымысел, готовы были в известиях
Америго Веспуччи искать основной, важнейший источ-
ник замысла Т. Мора в целом, почти устраняющий необ-
ходимость говорить о каких-либо других возможных лите-
ратурных воздействиях на него. Так, например, Д. Сар-
джент сводил все содержание «Утопии» к попытке Т. Мора
создать столь же «занимательное» повествование, каким
для читателей его времени были «Четыре плавания» Вес-
пуччи. 2
Некоторые исследователи считали правдоподобным и
вполне допустимым, что все важнейшие особенности госу-
дарственного устройства и общественного быта утопийцев
1 Нет никакой необходимости ссылаться здесь на соответствую-
щие работы о Т. Море, так как среди них нет, вероятно, ни одной,
в которой не упоминался бы Америго Веспуччи и где по этому
поводу в связи с «Утопией» не говорилось бы более или менее по-
дробно. Прочно держалась эта традиция также и в русской литера-
туре. «Утопия — остров, лежащий около берегов Америки», — писал,
например, Б. Чичерин («История политических учений», ч. 1. М.,
1869, стр. 297). И. И. Янжул считал несомненным, что когда Т. Мор
«вздумал написать сатиру на все окружающие его дурные стороны
тогдашней экономической и политической жизни Европы и спе-
циально Англии, то местом действия для своей фантазии он... из-
брал малоисследованную Америку...» («Новая фантазия на старую
тему». — «Вестник Европы», 1890, май, стр. 175). По мнению Р. Вип-
пера («Утопия» Т. Мора». — «Мир божий», 1896, кн. 3, стр. 8),
Т. Мор относил «Утопию» «иа волшебный Запад, который с каждым
днем, казалось, открывал новые чудеса», и т. д.
2 D.Sargent. Thomas More, p. 64—65.
57

были внушены Мору теми же известиями Веспуччи,
так как, согласно его описанию, туземцы Нового Света
живут «согласно природе», не знают цены золоту и водят
своих жен на войну. 1 Отсюда оставался лишь один шаг —
который и был сделан в действительности — к еще более
рискованным, неправдоподобным или прямо ошибочным
допущениям, например к провозглашению Т. Мора одним
из провозвестников «руссоистской» идеализации «есте-
ственного состояния» и создателей сентиментального
представления о «благородном дикаре»,2 — хотя ни одна
черта в Характеристике утопийцев не дает нам оснований
для такой аналогии, — или даже к сопоставлению образа
правления в Утопии с перуанским государством инков,
которые, кстати сказать, ииерпые стал'п изисстны Европе
только через сорок лет после того, пак была издана книга
Т. Мора.3 К Америке, наконец, вела «островная» теория
происхождения «Утопии», предложенная Г. Онкеном,
возводившим замысел Т. Мора к размышлениям его отно-
сительно колониальной политики Англии и к тем инте-
ресам, которые будущий английский канцлер должен был
иметь к проблемам государственного освоения новооткры-
тых земель.4 Эта теория получила и дальнейшее разви-
тие. 5 i #
Все это обязывает нас несколько подробнее остано-
виться на том, действительно ли любопытство Т. Мора
к американскому континенту было настолько велико, что
1 J. H.Lupton. Utopia, p. XXXVIII.
2 A. D о г е п. Wunschtraume und Wunschzeiten. — «Vortrage
der Bibliothek Warburg», Bd. IV (1924—1925). Leipzig, 1927, S. 159.
3 R. W. Chambers. Thomas More. London, 1935, p. 143:
ср. Н. Stanley Jevons. Contemporary Models of Thomas More
Utopia and the Socialized Inca Empire. — «Times Lit. Suppl.»,
Nov. 2, 1935, p. 692.
4 H.Oncken. The Utopia des Th. Morus und das Machtproblem
in der Staatslehre. — «Sitzungsber. d. Heidelb. Akad. d. Wissensch.»,
Phil.-Hist. Kl., 1922, 2 Abh.; E. T г б 1 t s с h. Christian Thought,
its History and Application. London, 1923, p. 145.
6 0. Bendemann. Studie zur Staats- und Sozialauffassung
des Th. Morus. Berlin, 1928 (Кар. IV: Die «Isolierung» Utopiens,
S. 25—36); M. F re und. Zur Dcutung der Utopia des Tho-
mas Morus. — «Historische Zeitschrift», 1930, Bd. 142, H. 2, S.
254—276.
58

могло оказать решающее воздействие и на конструктив-
ные особенности его повествования и на идейный замы-
сел его книги.
Не подлежит никакому сомнению, что Т. Мор хорошо
знал имя Америго Веспуччи и что он читал в том или
другом издании несложный и не очень подробный рас-
сказ о четырех посещениях им Нового Света, получив-
шего от него в конце концов и свое имя. Мор сам говорит
в «Утопии», что о путешествиях Веспуччи «читают уже
повсюду», и рассказывает, что его герой, Рафаил Гит-
лодей, «из желания посмотреть на мир» сделался спутни-
ком этого знаменитого мореплавателя. Однако из послед-
него путешествия Гитлодей не вернулся в Европу, полу-
чив у Веспуччи разрешение «быть в числе тех двадцати
четырех, кто был оставлен в крепости у границ послед-
него плавания» («qui ad Jfines postremae navigationes in
Gastello relinquabantur»).l Такой эпизод действительно
существует в описании последнего, четвертого плавания
Веспуччи, совершенного им между маем 1503 года и
концом июня 1504 года, когда он, по всем данным, достиг
берегов Бразилии. Уезжая, Веспуччи оставил здесь —
вероятно, на том мысе, который именуется ныне Кабо
Фрио, — небольшой гарнизон, снабдив его оружием и
провиантом.2 Впрочем, сведения обо всем этом в тексте
«Четырех плаваний» Веспуччи отличаются краткостью;
самый мыс не имел еще названия, и потому в описании
он именуется просто «крепостью» («Castellum»); да и
немногие из читателей тех лет могли представить себе,
где именно находилось это место. Характерно, например,
что еще почти полвека спустя первый английский пере-
водчик «Утопии», Ральф Робинсон (1551), приняв слово
крепость — Castellum (напечатанное в оригинале с за-
главной буквы) — за собственное имя, легко отождествил
ее с одним из европейских городов в пределах нынешней
Бельгии, не догадавшись, что речь могла идти только о
Южной Америке.3 Между тем перевод Робинсона делался
уже в ту пору, когда английские корабли бороздили все
1 «Утопия», стр. 46; J. H. L u p t о п. Utopia, p. 29.
2 J. H. Lupton. Utopia, p. XXXIX; Е. G. R. Т а у 1 о г.
Tudor Geography. 1485—1589. London, 1930, p. 8.
3 J. H. L u p t о п. Utopia, p. 28.
59

моря и дух предприимчивости обуял английских морехо-
дов и странствующих купцов: в начале XVI века все это
было в Англии только в самом зародыше; о Новом Свете
здесь не знали еще почти ничего; выдающиеся открытия
обоих Каботов прошли здесь почти вовсе незамечен-
ными; 1 действительный деловой интерес к заатлантиче-
ским землям еще не пробудился.2
Отчетливо ли представлял себе эти дальние края сам
Т. Мор? В этом следует сильно сомневаться. Вчитаемся
прежде всего в дальнейший текст «Утопии». Мор расска-
зывает, что после разлуки с Веспуччи Гитлодей объездил
много\страы с пятью своими товарищами по «крепости»;
напоследок «удивительная случайность». занесла его в
Тапробану (Taprobane); «оттуда прибыл он в Каликвит
(Galiquit), где нашел корабли португальцев, и в конце
концов неожиданно вернулся на родину».3
Если под островом Танробаиой, о котором рассказы-
вают древние — Плиний, Помноний Мела, Страбон, — сле-
дует разуметь Цейлон,4 то «Каликвит» — это Каликут,
гавань на юге Малабарского побережья («пристань для
всего Индийского моря», — как ее назвал в своем «Хо-
жении» Афанасий Никитин), которой Васко да Гама
впервые достиг в мае. 1498 года; эта гавань была в то
1 Е. G. R. Т а у 1 о г. Tudor Geography, p. 6.
2 Там же, стр. 6—7.
3 «Утопия», стр. 46.
4 Хотя отождествление Тапробаиы с Цейлоном сделано было
еще в VI веке Козьмой Индоплавателем, некоторые исследователи,
анализируя данные о Тапробане, собранные Страбоном, склоняются
к мысли, что речь шла о другом острове — Суматре (В. В. Бар-
то ль д. История изучения Востока в Европе и в России. Изд.
2-е, Л., 1925, стр. 47). Лаптоп (стр. 29) называет Цейлон, хотя в дру-
гом месте (стр. XXXVII) он ошибочно отождествляет Тапробану
с Кипром. Не лишено интереса, что в «Городе солнца» Кампанеллы—
сочинении, на которое влияние «Утопии» Т. Мора можно считать
установленным и в котором роль Гитлодея играет мореход из Генуи,
действие развертывается именно на Тапробане: «Я уже рассказывал
тебе о своем кругосветном путешествии, во время которого я в конце
концов попал на Тапробану, где был вынужден сойти на берег. Там,
опасаясь туземцев, укрылся я в лесу; когда же я наконец из него
выбрался, очутился я на широкой равнине, лежащей как раз на
экваторе».
60

время средоточием торговых сношений Индии как с Пе-
редней Азией, так и с Юго-Восточной Африкой.1
Уже эти справки заставляют нас насторожиться. Где,
собственно, странствовал Гитлодей? Какие «случайности»
могли привести его от берегов Бразилии на Цейлон и
потом в Индию? «'Претензии путешественника особенно
поразительны, — справедливо замечает по этому поводу
Чемберс, — если мы вспомним, что первое кругосветное
путешествие было совершено одним из спутников Магел-
лана, Себастьяном дель Кано, только шесть лет спустя
после издания «Утопии».2
Действительно, районы странствований Гитлодея на-
столько смутны и неясны, что их невозможно было бы
нанести на современную нам географическую карту.
Однако такой картой Мор еще не располагал, и для того,
чтобы правильно понять, куда он направлял своего Гит-
лодея, нужно исходить из географических представлений
его времени. Нам кажется достаточно неправдоподобным,
что в период создания «Утопии» мысль Мора обращена
была к новооткрытому американскому материку, еще не
занесенному на карты; думается, что его внимание сосре-
доточено было прежде всего на тех районах южной Азии
и Африки, о которых гуманистическая география того
времени знала из античных источников, и в первую оче-
редь из возрожденного гуманистами Птолемея. 3 Противо-
речия старой традиции и нового реального опыта сказы-
вались чрезвычайно сильно в землеведении периода
1 В. В. Бартольд. История изучения Востока в Европе и
в России, стр. 84.
2 R. W. Chambers. Thomas More, p. 123; ср. еще «The
Correspondence of Sir Th. More», p. 77, note. Вероятно, указанные
трудности и заставили Ричардса высказать предположение в его
издании «Утопии» (Oxford, 1923; Introd., p. XIX), будто до Мора
дошел слух о Японии, переданный ему каким-нибудь португаль-
цем; но эта догадка маловероятна.
3 «География» («Космография») Птолемея была одним из
основных источников землеведения позднего средневековья (Н.
Wuttke. Zur Geschichte der Erdkunde im letzten Drittel des
Mittelalters. Dresden, 1871, S. 53—57); латинский ее перевод, издан-
ный в первый раз в 1462 году, до 1513 года выдержал восемь изданий.
Ср.: S. Gunther. Das Zeitalter der Entdeckungen. Leipzig, 1925,
S. 6—7.
61

великих географических открытий; привычные архаиче-
ские воззрения мешались тогда с новыми представлениями,
извлекавшимися непосредственно из практики путеше-
ственников; но и те и другие долго еще не могли быть
согласованы с данными античных географов, авторитет
которых никогда не был столь велик и непререкаем, как
именно в те годы, когда открытия новых морских путей,
стран и земель следовали одно за другим.
Мор был еще юношей, когда Джон Кабот, генуэзец,
натурализовавшийся в Англии, отправившись из Бристоля
на поиски морского пути в Китай, открыл американский
материк в\иоле 1494 года; в 1497 году Кабот возвратился
в Бристоль в тисрдом убеждении, что он открыл на За-
паде «страну пел и ко го хана». Плавания Себастьяна Ка-
бота, достигшего it 1-7i(t)S году Ньюфаундленда, имели для
Англии настолько незначительные последствия, что как
раз в те годы, когда задумывалась и писалась «Утопия»,
Испании удалось привлечь к себе Кабота-сына (1512—
1516), потому что предприятия его не встречали со сто-
роны английского правительства решительно никакой
поддержки. Историки английских географических откры-
тий и морецлаваний считают весьма типичным то сопро-
тивление, которое лондонское купечество еще в 20-е годы
XVI века оказывало бристольцам, создавшим небольшую
компанию по эксплуатации «ньюфаундлендских» земель.
Еще в 1521 году лондонские купцы отказывались прини-
мать участие в предприятиях бристольцев на том осно-
вании, что морские пути в эту далекую страну плохо
известны и что нельзя найти еще таких английских моря-
ков, которые согласны были бы совершать подобные пу-
тешествия. «Такая отговорка, — замечает по этому поводу
Э. Тейлор, — легко приходила на ум тем людям, для ко-
торых мир за пределами привычных трех частей света
был еще не только смутным, но и почти нереальным».1
Заметим, кстати, что этот факт хорошо объясняет нам,
почему Т. Мор должен был сделать из своего Гитлодея
португальца; подобных отважных и страстных путеше-
ственников, страиствователей по призванию, в Англии в
то время еще ис существовало, — они появились лишь
полвека спустя.
1 Е. G. R. Т а у 1 о г. Tudor Geography, p. 9—10.
62

Но и к открытиям испанских и португальских море-
плавателей в Англии в первые два десятилетия XVI века
относились еще с удивительньш равнодушием. О земном
шаре, его морях и землях существовали еще совершенно
средневековые понятия; географическая литература от-
сутствовала или основывалась на архаических источни-
ках. Первенцами английских типографий в области земле-
описания были (переводы средневековых энциклопедий1
или путеводителей для паломников в Святую землю,2
дававшие краткие практические советы для тех, кто отва-
живался предпринимать столь далекое странствование по
старому, традиционному, но все еще сохранившемуся
маршруту: от Кале до Венеции и далее по Средиземному
морю до берегов Африки.3 Английские переводы или
издания трудов, древних географов также мало способст-
вовали исправлению и улучшению познаний в области
географии: английский перевод Диодора Сицилийского с
отрывками из Плиния, сделанный поэтом Джоном Скель-
тоном, издан не был, а Томас Линакр свой перевод на ла-
тинский язык (с греческого) трактата Прожла («De Sphe-
га») предпочел издать в Венеции (1499); тем не менее эта
книга была в Англии одной из наиболее читаемых, на-
ряду с «Путешествиями сэра Джона Мандевиля» все еще
сохранявшей свой географический авторитет.4
Естественно, что в такой атмосфере даже наиболее
образованные английские гуманисты, и среди них Т. Мор
1 См., например, «The Ymage of Mirrour of the Wo ride» (1480,
1527), переведенную В. Кэкстоном с французского оригинала
(Gossoin de Metz?) XIII века; Е. Gordon Duff. Fifteenth Cen-
tury English Books. London, 1917, p. 401—402.
2 [Аноним] «Informacon for pylgrymes unto the Holy londe»
(1498); R. G u у 1 f о г d e. The Pilgrimage to the Holy Land (1507).
3 E. G. R. Taylor. Tudor Geography, p. 5, 166—167, 244.
4 Там же, р. 165, 221; автор отмечает, что «The Voyage and
Travaile of Sir John Maundeville», известная в рукописях XIV века
и напечатанная около 1496 года, несмотря на свой фантастический
колорит, содержала в себе «столь реальные завоевания географиче-
ского знания и мысли, сделанные в XIII столетии, что великие
географы, например Меркатор, не проявляли слабости, уделяя ей
надлежащее внимание» (р. 5). См. также: М. Letts. Sir John
Mandeville: the Man and his Book. London, 1949. Автором этого
произведения считается ныне Жан де Бургонь.
63

с его кружком, могли воспринимать известия о новооткры-
том американском континенте лишь сквозь призму своих
привычных и еще не преодоленных представлений о зем-
ном шаре. Для Т. Мора, например, «Четыре плавания»
А. Веспуччи значили, по-видимому, по более того, что
значили для гуманистов «Путешествия сэра Джона Ман-
девиля». Авторитет Птолемея был значительно выше: из
известий Веспуччи легко можно было заимствовать слу-
чайный повествовательный эпизод, удобный в литератур-
ном отношении, но вся географическая номенклатура, с
Тапробагфй и Каликвитом, должна была быть взята из
античных географических сочинений между прочим, для
придании максимального правдоподобия рассказу об «Уто-
пии», а не для того, чтобы сбить с толку недогадливых
читателей. Т. Мор был штолио последователен, когда,
продолжай свою сознательную мистификацию, он писал
(в письме к Эгидию, предпосланном изданию «Утопии»),
что он просит Гитлодея навести справки, в какой части
света находится Утопия: «Ведь мне довольно стыдно...
не знать, в каком море находится остров, о котором я так
много распространяюсь».1 Конечно, Т. Мор не знал, где
находится Утопия, не потому только, что это «небыва-
лое», «несуществующее место»—Nusquamia, как она на-
звана в одном из его писем, страна только воображаемая,
о которой можно лишь мечтать, но и потому, что он дей-
ствительно не знал бы, где ее следовало поместить,
если бы встретилась такая необходимость. Привычные
географические представления, однако, вели его в другую
часть света, также овеянную еще вымыслами и леген-
дами, туда, куда влеклась и мечта португальских море-
плавателей. Поэтому, с нашей точки зрения, совершенно
неправ Е. В. Тарле, когда он обращает внимание на то,
как ему кажется, «трогательное по своей наивности
место «Утопии», где Томас Мор, среди всяческих восхва-
лений утопийцев и их государства, не задумывается,
вопреки всякой логике и географии, вывести их происхож-
дение от древних греков.2 Почему Мор делает это «во-
преки всякой логике и географии»? Напротив, Мор чрез-
вычайно логичен, и не его вина, если географические
1 «Утопия», стр. 36; J. Ы. L u p t о п. Utopia, p. 7.
Щ 2 Е. В. Т а р л с. Общественные воззрения Томаса Мора,
стр. 174.
64

представления того времени отличаются от наших; нужно
только суметь стать на его точку зрения, и тогда обви-
нение его в «наивности» отпадет само собой; зато мы
еще раз убедимся в том, насколько упорно и бездоказа-
тельно связываются его исследователями замыслы «Уто-
пии» с открытием Америки.
Возвратимся, однако, к «плаваниям» А. Веспуччи.
Лаптоп в своем издании «Утопии», комментируя выше-
указанное место, высказывает предположение, что Т. Мор
знал то латинское издание «Quattuor Americo Vesputii
Navigationes», которое приложено было к «Введению в
космографию» Вальдзеемюллера (1507) ;* однако Т. Мор
недаром говорил, что о путешествиях Веспуччи «читают
уже повсюду» («quae passim iam leguntur»), так как они
на протяжении нескольких лет, действительно, перепеча-
таны были в разных странах, в том числе и в Англии.
В 1508 году «Четыре плавания» были изданы в голланд-
ском переводе во Фландрии двумя отдельными брошю-
рами, а с этого перевода тем же антверпенским книго-
продавцем в 151.1 году был издан английский перевод,
который и был, вероятно, в руках у Т. Мора. Характерно,
что даже в заглавиях этих брошюр, где они помещены
рядом с другими известиями, нет никакого намека на
«iMundus Novus», хотя речь идет именно о нем;2 кроме
того, эти брошюры посвящены преимущественно Индии:
«О новых странах и их народах, открытых посланцами
португальского короля Эмануэля», «О десяти различных на-
родах, принявших христианство», «О пресвитере Иоанне».3
1 J.H.Lupton. Utopia, p. XXXVIII.
2 Первое печатное известие о плавании Америго Веспуччи
1501 года появилось в небольшом листке из четырех страниц, —
без даты и места издания, — озаглавленном «Mundus Novus»; это
был латинский перевод итальянской реляции, адресованной Ло-
ренцо Медичи («Pacsi retro vati»). Все «четыре плавания» Веспуччи
были объединены в латинском издании 1507 года. (J.H.Lupton.
Utopia, p. XXXVIII); в брошюре 1511 года «Новый Свет» имеет уже
имя, названное, однако, с характерным искажением: «We at laste
went a lande, but that lande is not nowe knowen, for there have no
mesters wry ten thereof nor it knowcth, and it is named A r m e n i с a»
(E. G. R. T а у I o r. Tudor Geography, p. 7).
3 Ed. Arber. The First Three English Books on America,
Birmingham, 1885; E. G. R. Taylor. Tudor Geography, p. 7.
65

Последнее заглавие привлекает наше особенное вни-
мание. Как известно, экспедиции португальцев к берегам
Африки в XV веке были связаны первоначально с по-
исками именно этого легендарного государства «пресви-
тера Иоанна»; потому, вероятно, Наско да Гама и смог
достичь Каликута в «Индийском море» — «Каликвита»
Т. Мора. Английская брошюра 151.1. года, в которой рас-
сказы о проси итере Иоанне он о кон но уживались с изве-
стиями о бразильских берегах, открытых Америго Вес-
нуччи, наглядно демонстрирует не только сбивчивость
географических представлений, но и сохранявшуюся то-
гда еще в'полной мере силу старых средневековых легенд,
В те времена не ослабел еще и напряженный интерес к
христианскому царству пресвитера Иоанна, затерянному
и глубинах Востока — не то в Индии, не" то в Средней
Азии, не то в Абиссинии, — к этой своеобразной средне-
вековой утопии, рассказывавшей о блаженной стране,
где люди живут богато и счастливо, не зная ни лжи, ни
татьбы, ни разврата.
«Эпистолия» пресвитера Иоанна к Фридриху I либо
к византийскому императору Мануилу объявилась еще в
XII веке и сохранилась в большом количестве рукописей,
распространенных в течение нескольких веков на всем
романо-гермаиском Западе ив славянских странах. В этой
легенде смешались в одно причудливое целое и вести
Могаофепа об индусских поднижниках, и сведения о свя-
той жизни брахмапов-гимпософистов, распространенные
Филостратом, Палладием и ПсевдонКаллисфеном, рас-
сказы еврейских путешественников о «четырех коленах
израильских» в Эфиопии и Южной Аравии. Как в эпоху
крестовых походов, так и на рубеже XV—XVI веков, в
период напряженной борьбы Европы с османским Восто-
ком, легенда о могущественном христианском царстве
«пресвитера Иоанна», от которого можно было ожидать
помощи, приобретала известный политический интерес,
способствовавший устойчивости ее популярности.1 «Эпи-
столия» Иоапна оказала мощное воздействие и на литера-
туры ромапо-гермаиского Запада и на литературы сла-
1 В. В. Барт о л ь д. История изучения Востока в Европе
и России, стр. (55—07; А. И. В с с е л о в с к и й. Южнорусские
былины. — «Сборник Отделении русского языка и словесности»
Академии наук, т. 36, СПб., 1885, стр. 173—178.
66

в'янского мира; она отразилась и в русском «Сказании об
Индийском царстве», придя на Русь в XIV—XV веке, по-
видимому с далматинского побережья, вместе с сербской
Александрией. !
Интересно подчеркнуть особый интерес к легенде о
пресвитере Иоанне, существовавший в семье Томаса
Мора. Его сын Джон в 1533 году издал в собственном
английском переводе небольшую книжку: «The legacye
or embassate of Prester John unto Emanuell, kynge of
Portingale»; это был перевод латинского сочинения друга
его отца, португальского историка Дамиана (Damian a
Goes), в свою очередь основывавшегося на дордрехтской
латинской брошюре 1518 года.2 Издание перевода Джона
Мора в 1533 году, то есть еще при жизни его отца, объ-
ясняют влиянием на него «Утопии»;3 мы же, напротив,
склонны были бы предположить на основании представ-
ленных выше данных, что и сама «Утопия» не могла не
находиться в известной зависимости от легенд о «стране
пресвитера Иоанна» и что Т. Мор должен был знать о
них либо из указанных, брошюр 1511 года — первых на
английском языке, в которых говорилось об открытии
Америки, — либо, наконец, из книги о фантастических
странствованиях Мандевиля; обращение же Джона Мора
к той же теме через семнадцать лет после того, как «Уто-
пия» вышла в свет, подчеркивает лишь то, что в семье
Т. Мора еще и тогда не угас интерес к этой старой, но
все еще обаятельной небылице.
Таким образом, в сознание Т. Мора, как и многих его
соотечественников, рассказы о путешествиях Веспуччи и
о странствованиях Мандевиля входили почти одновре-
менно и занимали, по-видимому, сходное место, путались,
перебивали и восполняли друг друга. Даже в глазах
Т. Мора-гуманиста бесхитростный рассказ о «Четырех
плаваниях» Веспуччи едва ли мог значить больше, чем
1 В. М. И с т р и н. Сказание об Индийском царстве. — «Древ-
ности. Труды слаляиской комиссии Московского археологического
общества», т. Т. М., 1895, стр. 61—62; М. Н. Сперанский.
Сказание об Индийском царстве. — «Известия по русскому языку и
словесности Академии наук», 1930, т. III, кн. 2, стр. 422—429.
2 E.G. R.Ta у 1 о г. Tudor Geography, р. 10, 168; A. W. Reed.
Early Tudor Drama. London, 1926, p. 79—80.
8 E. M. G. R о u t h. Sir Thomas More and his Friends, p. 137.
67

фантастика «Путешествий сэра Джона Мандевйля»,нооба
они, во всяком случае, значили для него меньше, чем трак-
тат Птолемея, дававший Мору основной запас достовер-
ных, как ему казалось, данных о морях, землях и их обита-
телях, вплоть до общих представлений о мире и частях
света. В рассказах Гитлодея можно уследить даже отзвуки
птолемеевского учения о «климатах» и «зонах»;1 свою Уто-
пию Т. Мор мог поместить лишь в умеренном климате, а
не в тропиках; его утопийцы походят более на европейских
жителей, чем на представителей первобытных племен но-
вооткрытого континента. Поэтому и рассказы Веспуччи
едва ли могли особенно возбудить фантазию Т. Мора.
Как же в таком случае быть с традиционными ана-
логиями между рассказами Веспуччи о южноамерикан-
ских племенах и описаниями быта и нравов утопийцев,
на чем особенно настаивают, как на неопровержимых
аргументах, те исследователи, которые во что бы то ни
стало хотели бы прикрепить Утопию к американскому
континенту? Обычно ссылаются на то место в «Четырех
плаваниях», где Веспуччи рассказывает, что в стране,
которую он посетил, «люди живут согласно природе и
скорее могут быть названы эпикурейцами, чем стоиками...
Они не имеют собственности, и все у них общее. Они
живут без короля, без всякой власти, и каждый из них
сам себе господии».2 Сопоставление индейцев с «эпику-
рейцами» казалось всегда особенно знаменательным в
связи с тем, что об учении Эпикура говорится и в «Уто-
пии»,3 но мы не находим здесь никакой аналогии, по-
скольку в рассказе Веспуччи, как видно из контекста,
ссылка и на «эпикурейцев» и на «стоиков» имеет не бо-
лее чем иронический смысл; свидетельство о том, что
новооткрытые племена живут «без всякой власти», также
заключает в себе скорее насмешку, чем серьезное этно-
1 «Утопия», стр. 47—48; учение Птолемея о «климатах» (ши-
ротах) и «зонах» (поясах) связано было с астрологическими пред-
ставлениями, но имело и этнографическое применение; каждому
«климату» соответствовал и особый характер живущего в его пре-
делах народа. См.: Е. Honigmann. Diesieben Klimata. Heidel-
berg, 1929.
2 J. H.Lupton. Utopia, p. XXXVIII—XXXIX.
3 «Утопия», стр. 136, 230; E. S u г t z. Epicurus in Utopia. —
«ELH», 1949, vol. XVI, p. 89—103.
68

графическое наблюдение. Весь рассказ Веспуччи вообще
полон нескрываемого чувства превосходства культурного
европейца и сожаления о примитивности быта, который
ему пришлось наблюдать у заокеанских племен. В том
же тоне он рассказал и о том, что, разумеется, предста-
вилось ему особенно поразительным: об обилии золота в
этой стране; что местные жители не знают ему цены; это
оправдывало его многотрудное плавание, возбуждало алч-
ные надежды, представлялось неестественным или свиде-
тельствовало об умственной скудости народа, который он
встретил, — так естественнее всего было бы понять его
рассказ, но извлечь из него идею гибельности золота и
вообще богатства было решительно невозможно. Столь
же трудно было бы предполагать, что свидетельство Вес-
пуччи о людях, которые живут не только без короля, но
и «без всякой власти», мо_гло дать Т. Мору толчок к опи-
санию государства утопийцев с его сложной системой под-
чинения различным представителям государственных чи-
новников, функции которых строго регламентированы.
Остальные аналогии между рассказом Веспуччи и «Уто-
пией» еще менее доказательны, так как имеют близкие
соответствия также и в других источниках, бывших в
поле зрения Т. Мора.
Легко видеть, что если в «Четырех плаваниях» Вес-
пуччи мы и находим противопоставление европейского
общежития быту и нравам американских аборигенов, то
никак не в пользу последних. Представление о «благород-
ном дикаре» и идеализация «естественного состояния»
возникли в европейской литературе почти на столетие
позже и «Четырех плаваний» Веспуччи и «Утопии»
Т. Мора. X. Н. Фейрчайльд, проследивший историю воз-
никновения и развития этого представления в западно-
европейских литературах, справедливо указал, что едва
ли не впервые понятие «благородного дикаря», противо-
поставленного европейским «варварам», встречается в
«Опытах» (кн. I, гл. 30) Монтеня, да и то оно, может
быть, возникло не без воздействия той же «Утопии»
Т. Мора. 1 В постепенном сложении этого представления,
которое свою вполне развитую форму получило только
в XVIII веке, на первых порах, в период Возрождения,
1 Н. N. F a i г с h i l d. The Noble Savage. A Study in Romantic
Naturalism. New York, 1928, p. 15—16.
69

гуманистические пристрастия к античным писателям
играли большую роль, чем рассказы путешественников:
«Германия» Тацита оказала воздействие на концепцию
«благородного дикаря» 1 еще до того, как в испанской и
французской л итераторах появились первые призывы
путешостиетгикон с большим ишгматгием относиться к
тем первобытным племенам и поиооткрытых странах, ко-
торые пилились беспощадным объектом эксплуатации; но
:1ти1Ю-:к7гетическап концепция дикаря-индейца стала воз-
никать только после того, как Хосе де Акоста издал свою
«Кстестифппую и нравственную историю Индий» (Се-
вилг.л, 1Г$0) и Гарсиласо дс ла Вега пустил в европейский
оборот спою историю перуанских инков (Лиссабон, 1609).2
Ипакомстио Т. Мора с «Германией» Тацита, впервые
опубликован ной в Пенецни и i/i7() году, ив подлежит ни-
какому сомнению; возможно, что oir заимствовал из нее
и несколько подробностей для своей «Утопии»; тем не
менее У. Файф, сделавший наиболее тщательные сличе-
ния обоих произведений, принужден был прийти к за-
ключению, что сходство между ними, в общем, незначи-
тельно и относится больше к латинскому стилю Т. Мора,
чем к особенностям быта утопийцев и древних герман-
цев.3 Для нас, однако, существенно, что некоторые из
этих особенностей, о которых рассказывает Тацит, сход-
ствуют и с теми, о которых .свидетельствует Веспуччи
1 II. N. F a i г о h i I (I. The Noble Savage. A Study in Roman-
tic Naturalism. New York, 1928, p. 4.
- G. Atkinso n. The extraordinary voyage in French Literature
before 1700. Columbia University Press, 1920, p. 19—21; Б. Биссел
(В. В i s s e 1 1. The American Indian in English Literature of the
XVIII century. New Haven, 1925, p. 1—2, 16—17) не нашел никаких
следов идеализации «дикаря» в английской литературе до XVII
века; ср.: L. M. Ellison. Gaudentio di Lucca: a Forgotten Uto-
pia. — «PMLA», 1935, vol. L, № 2, p. 494—509 — о забытой книге
Симоиа Берипгтона (1737), в которой он, не без воздействия легенды
о государстве инков и, может быть, «Утопии» Мора, описал вообра-
жаемую страну «Мсццоранию»; характерно, однако, что он поме-
щает эту страну не в Америке, а в Африке и сравнивает ее культуру
с древней цивилизацией китайцев.
3 W. Н. Fyfc. Tacitus's Germania and More's Utopia.—
«Transactions of the Royal Society of Canada», third series, 1936,
vol. XXX, section II, p. 57—59.
70

относительно своих туземцев; впрочем, к этим аналогиям
легко подобрать и другие параллели. Веспуччи говорит,
например, что его бразильцы, «отправляясь на войну, бе-
рут с собой своих жен», в чем усматривают сходство с
утопийцами, 1 у которых, как повествует Мор, существует
такое обыкновение: «если какая-либо женщина пожелает
пойти с мужем на военную службу, то она не только не
встречает препятствия в этом, а наоборот, поощрение и
похвалу».2 В. Файф также отмечает эту аналогию,3 но,
как известно, таков был обычай не только древних гер-
манцев, о чем говорит Тацит («Германия», гл. VIII и
XVIII), но и древних галлов и бриттов, о чем свидетель-
ствует Цезарь («Записки о галльской войне», VII, 51).
Об участии женщин в войнах говорится и у Платона
(«Государство», VII, 457) ;4 наконец, подобная практика
существовала и в современной Т. Мору Европе: достаточ-
но вспомнить о войнах с турками на Балканах или те
обвинения, которые в XV веке правоверные католики бро-
сали чешским таборитам.
Что касается презрительного или равнодушного отно-
шения к богатству, в особенности к золоту и драгоцен-
ностям, то, с нашей точки зрения, и эта весьма суще-
ственная черта утопийского быта едва ли восходит к рас-
сказам Веспуччи; с таким же, если не с большим правом
мы могли бы, например, утверждать, что замысел Мора
сделать в «Утопии» золото «позорным», а не «благород-
ным» металлом, мог быть ему внушен чтением «Путе-
шествий сэра Джона Мандевиля».
Джон Лаптон с полным основанием предположил, что
именно эту увлекательную книгу баснословного путеше-
ственника Т. Мор имел в виду, когда заметил в «Уто-
пии», что из своих расспросов Гитлодея о различных зем-
лях он вовсе устранил все, что могло относиться к «чудо-
*D. Sargent. Thomas More, p. 64.
2 «Утопия», стр. 176.
3 W. H. F у f e. Tacitus's Germania and More's Utopia, p. 58.
4 L. В е г g e r. Thomas Morus und Plato.—«Zeitschrift fur
gesamte Staatswissenschaften», 1879, Bd. 35, S. 463—466, Эпизод
«Утопии» о кормилицах в равной мере напоминает и Платона
(«Государство», V, 460) и Тацита («Германия», гл. XX), который
развращенным римлянкам ставил в пример добродетели германок
(«Утопия», стр. 227).
71

вищам» и всяким вообще диковинкам, «так как это пред-
ставляется отнюдь не новым».1 Здоровое чувство гума-
ниста подсказало Мору отрицательное, даЖе сатирическое
отношение ко всевозможным средневековым небылицам,
которыми столь изобильно уснащена книга о странство-
ваниях Мандевиля, но трезвость все же не ослабила инте-
реса Мора к направлению, маршрутам этих странствова-
ний и, в частности, любопытства к рассказам (в главах
XXVII—XXIX) о богатой и обширной земле пресвитера
Иоанна; в реальность ее существования, как мы видели,
еще верили современники автора «Утопии», а вероятно,
и он сам. Поэтому мы и можем предположить, что его рас-
сказ об отношении утопийцев к золоту и драгоценным
камням является сатирическим переосмыслением свиде-
тельств «Путешествий» Мандевиля,2 книги, в которой,
может быть, следует искать и некоторых других, еще не
замеченных аналогий с «Утопией». 3
1 J. H. Lup ton. Utopia, p. 33.
2 Описывая страну пресвитера Иоанна, Пентоксирию, автор
«Путешествий Мандевиля» с бросающейся в глаза преднамерен-
ностью описывает обилие в ней золота и драгоценностей. Он не ску-
пится на перечисление всевозможных драгоценных камней, которые
встречаются там повсюду в несметном количестве; они здесь так
велики, что из них делают посуду — кубки и чаши, тарелки и блюда
(«many precious stones, so grete and so large, that men maken of hem
vessele, as plateres, disshes and cuppes»); во дворце же самого пре-
свитера встречаются и еще более неправдоподобные чудеса: огром-
ные карбункулы светят ночью, как огни маяков, обеденные столы
сделаны из чистых изумрудов, а ложа — из аметистов, оправленных
золотом, и т. д. Отсюда недалеко и до мысли превратить все эти
драгоценности в нечто лишенное какой-либо цены; ведь и в «Утопии»,
как в Пентоксирии, всех этих богатств слишком много: чрезмерное
обилие легко приводит к обесценению, рассуждает Т. Мор; так как
утопийцы «имеют повсюду драгоценности в превышающем вероятие
количестве» («Утопия», стр. 127), то они «едят и пьют в скудельных
сосудах из глины и стекла... а из золота и серебра повсюду, не только
в общественных дворцах, но и в частных жилищах, делают ночные
горшки и всю подобную посуду для самых грязных надобностей»
(стр. 129), алмазы же и карбункулы идут на украшения и игры для
детей (стр. 129).
3 Не лишено вероятности, что отзвуком этой книги являются
некоторые собственные имена и названия в «Утопии», например
72

В заключение сделанного критического обзора напом-
ним еще вкратце о тех дополнительных фактах, ставших
известными в сравнительно недавнее время, на которые
ссылаются исследователи, стремящиеся доказать, что
«Утопия» была создана в результате активного интереса
Т. Мора к новооткрытому американскому материку.
У Т. Мора был зять, Джон Растелл (ум. в 1536 году),
женатый на его сестре Елизавете. Деловой человек, наде-
ленный практическим умом и большой инициативой, он
был книгоиздателем, и из организованной им типографии,
руководство которой перешло потом к его сыну Уильяму,
вышло довольно много книг, между прочим по вопросам
права. Но Джон Растелл был также и сам не чужд лите-
ратурного творчества, пробовал свои силы в драматур-
гии, и его имя связано с Джоном Гейвудом (женившимся
на его дочери) и первыми опытами создания в Англии
светской драмы.1 Его увлекали, однако, и большие тор-
говые операции и рискованные коммерческие предприя-
тия. В 1517 году Джон Растелл снарядил три небольших
корабля и, запасшись привилегией короля, собирался от-
плыть с ними в Ньюфаундленд (New Found Lands) для
того, чтобы выгодно сбыть там припасенные им товары.
Но вся эта экспедиция (о которой хорошо знали и Томас
Мор и его сын Джон) полностью провалилась; нанятые
Растеллом моряки предпочли сделаться пиратами и увели
его корабли со всем его имуществом по направлению к
Бордо; самому Растеллу еле удалось спастись на берегу
Ирландии.2 Через два года Джон Растелл написал
пародийно звучащее название реки — Анидр (Anydrus); как и боль-
шинство других, оно образовано Мором с помощью греческих кор-
ней (Avo8po<;) и значит «безводная река»(1. Н. Lup ton. Utopia,
p. 127), или, по объяснению А. И. Малеина («Утопия», стр. 223),
«река без воды, то есть несуществующая». Но в повествовании Ман-
девиля, — как и во всех славянских «Сказаниях об Индии», имею-
щих с ним общий источник в «Эпистолии пресвитера Иоанна», —
описана именно такая безводная река, текущая песком и камнями,
без капли воды («with outen ony drope of watre»).
1 A. W. Reed. The Beginnings of the English Secular and
Romantic Drama. London, 1922, p. 28; F. S. Boas. An Intro-
duction to Tudor Drama. Oxford, 1933; E. M. G. R о u t h. Sir
Thomas More and his Friends, p. 43.
2 E. M. G. R о u t h. Sir Thomas More and his Friends, p. 44.
73

«Интерлюдию о природе четырех стихий» («A New Inter-
lude of the Nature of Four Elements», 1519) —драматиче-
ское произведение, тесно связанное со средневековыми
моралите, в котором, однако, уже чувствуются веяния гума-
нистической мысли; есть здесь отзвук и его неудавшейся
экспедиции.1 В «Интерлюдии» Опыт показывает ему на
«карте» (figure) недавно найденные новые страны и сокру-
шается, что не морякам его отечества досталась слава
их открытия. Казалось бы, что перед нами действительно
достоверное свидетельство о живом интересе к Америке
у Т. Мора и ближайших его родственников, притом в
годы, близкие к созданию «Утопии»:- морская экспедиция
Дж. Растелла организовывалась почти за год до того, как
в Базеле появилось третье издание «Утопии» (1518), быв-
шее первым, просмотренным самим автором. Р. Чемберс
высказывает нечто вроде сожаления по поводу того, что
весь этот эпизод с неудавшейся экспедицией Растелла не
был еще известен Г. Онкену, когда тот публиковал свою
теорию происхождения «Утопии»: все относящиеся сюда
факты, включая и «Интерлюдию», сохранившуюся лишь
в одном дефектном экземпляре, стали исследователям
Т. Мора известны позднее.2 Однако и Р. Чемберс и осо-
бенно Э. Тейлор принуждены были отметить, что интер-
людия Растелла о «четырех элементах» 1519 года — это
«первое сочинение о современной, географии, написанное
англичанином», как ее называет Э. Тейлор,3 наглядно
демонстрирует удивительную архаичность географических
представлений ее автора. Интерлюдия не оставляет ни-
каких сомнений в том, что по крайней мере для Джона
Растелла в 1519 году еще существовали только три части
света — Европа, Азия и Африка; что касается «новооткры-
тых земель», то они, вероятно, по представлению Джона
Растелла, как и Джона Кабота, находились на той же
части суши, что. и земли «хана катайского», то есть в
Азии; только северные области земли и могли быть опи-
саны в указанной «Интерлюдии» Растелла, представляю-
щей собою своеобразную рифмованную космографию; о
южной же части земли он мог лишь сказать, что она
очень велика, но что мы ничего о ней не знаем, даже
1 Е. М. G. Routh. Sir Thomas More and his Friends, p. 44.
2 R. W. Chambers. Thomas More, p. 141.
3 E.G. R.Taylor. Tudor Geography, p. 9.
74

и того, чем она является по преимуществу— сушей или
морем:
But the south parte on the other syde
Is a large as this and full as wyde,
Which we know nothing at all
Nor whether the moste parte be lande as see. *■
Было бы, конечно, неосторожно считать, что объем
географических познаний Т. Мора и Джона Растелла со-
впадал, но по крайней мере в их общих теоретических
представлениях не могло быть особенно значительных
различий; в этом смысле «Интерлюдия о четырех сти-
хиях» дает нам существенные данные для правильного
понимания «Утопии».
Подведем некоторые предварительные итоги этой ча-
сти наших разысканий, которые в силу необходимости
должны были иметь по преимуществу негативный харак-
тер: следовало убедиться в том, что далеко не все в суще-
ствующих тол копаниях «Утопии» ягшяется бесспорным
или исключающим возможность новых пояснений и до-
гадок.
Мы пришли к заключению, что упоминание в «Уто-
пии» Веспуччи и даже наличие в ее тексте заимствования
случайного эпизода из повествования о «четырех плава-
ниях» не дает нам достаточных оснований связывать за-
мысел Т. Мора с его особым интересом к новооткрытому
американскому континенту; об Америке Т. Мор знал еще
слишком мало, даже после знакомства с известиями,
сообщенными Веспуччи; острая память Т. Мора могла
1 E.G.R. Taylor. Tudor Geography, p. 9; Johnstone Parr.
More sources of Rastell's Interlude of the Four Elements. — «PMLA»,
1945, vol. LX, № 1, part 1, p. 48—58. Отметим также, что и страну
пресвитера Иоанна Дж. Растелл помещал в Индии, тамжергде и сред-
невековые писатели (Марко Поло, предполагаемый автор «Путе-
шествий сэра Джона Мандевиля» бельгиец Жан де Бургонь и др.).
В «Интерлюдии» Растелла прямо говорится, что «Великая Индия —
это страна пресвитера Иоанна» («India Major is the land of Prester
John»). Эта традиция сохранялась и позже: на карте Себастьяна
Кабота (1544) отмечено, что страна Иоанна находилась не в Цен-
тральной Африке, но «в восточной и южной Индии»; еще Рабле
упомянул о предполагаемом сватовстве Панурга на дочери «короля
Индии», пресвитера Иоанна.
75

удержать из них кое-какие второстепенные детали, но
решающего значения они для него не имели. Все инте-
ресы Т. Мора как гуманиста, начитанного в сочинениях
античных классиков и древних географов, принадлежали
другим областям земли — тем, о которых он читал в их
трактатах и которые были в его понимании средоточием
возрождаемой гуманистами древней культуры. Именно
потому он и заставил своего Гитлодея совершить немысли-
мое в то время путешествие — от берегов Бразилии на
Цейлон и в Индию, то есть в те страны, о которых уже
писали греческие и римские географы и о которых он и
сам зиал также из сочинений европейского средневековья.
С другой стороны, Т. Мор с полным основанием заставил
своего героя странствовать по таким краям, какие были
далеки от путей мореплавании Веспуччи: Гитлодей стал
случайным спутником флорентийца, и его трудно пред-
ставить себе среди небольшого гарнизона, оставленного в
дальней «крепости» на бразильском берегу, так он мало
похож на реальных моряков и солдат того века, одновре-
менно и открывавших новые страны и подчинявших их
себе огнем и мечом. Но Гитлодей и действительно не
«моряк» в обиходном смысле этого слова: это подчеркнул
и сам Т. Мор на первых страницах «Утопии», рассказав
о том, как произошло его первое с ним знакомство. Когда
Эгидий обратил его внимание на Гитлодея как на чело-
века, который «мог бы рассказать столько историй о не-
ведомых людях и землях», Мор тотчас же высказал до-
гадку, что Гитлодей — моряк, на что Эгидий тут же ему
возразил: «И все-таки ты был- очень далек от истины.
Правда, он плавал по морю, но не как Палинур, а как
Улисс, вернее как Платон».1 Противопоставление зауряд-
ного моряка Палинура из «Энеиды» Вергилия гомеров-
скому «многотрудному» страннику Одиссею или фило-
софу Платону, реальные путешествия которого в Египет,
Сицилию и другие страны, разумеется, были известны
Мору, дает ключ к его пониманию образа Гитлодея: Гит-
лодей действительно не «моряк» и не открыватель новых
земель; это прежде всего странствующий наблюдатель
жизни, но жизни «цивилизованной», а не «примитивной»,
«первобытной», к которой ни у него, ни у Т. Мора не
могло быть еще интереса даже в том смысле, какой обна-
«Утопия», стр. 45.
76

ружил Тацит по отношению к древним германцам. Гит-
лодей отправился в свои странствования только после
того, как хорошо изучил все страны Европы: в Англии
провел он «несколько месяцев», 1 хорошо познакомился с
Францией, 2 несомненно был в Италии; во всяком случае,
qh прекрасно посвящен в современную историю Неаполя,
Милана, Венеции3 и других городов. По рождению Гит-
лодей — португалец. Мор сообщает о том, что его зна-
комство с ним произошло во Фландрии... Все это не
случайные факты, оказавшиеся в тексте «Утопии», но,
безусловно, сознательный подбор автором таких подробно-
стей, которые были ему нужны для создания образа его
воображаемого героя-рассказчика. Если с такой точки зре-
ния проследить воображаемые маршруты Гитлодея, для
которых в целях того же правдоподобия вместе с вымыш-
ленными именами народов и названиями местностей
Т. Мор назвал и действительные, — то основное их на-
правление представится более ясным: наряду с индий-
ским Каликутом наше внимание могут привлечь довольно
многочисленные в «Утопии» упоминания Персии, где, по
указанию Мора, Гитлодей путешествовал особо, притом
по горным местностям, расположенным далеко от моря. 4
Не желая раскрывать загадку, где именно следует искать
его воображаемый остров, Мор все же подчеркивает, что
Гитлодей «нашел малые и большие города и густо насе-
ленные государства с отнюдь не плохим устройством», и
трудно не почувствовать при этом, что сознательно или
бессознательно Мор приближает нас к районам воздей-
ствия греко-римской, эллинистической или византийской
культур, для гуманистов его поколения дававших основ-
ной запас представлений о возможных формах государ-
ственных образований и общественных структур. «Слиш-
ком долго было бы излагать его рассказы о том, что
он видел в каждой стране», — замечает Мор, но прибав-
ляет, что Гитлодей интересовался преимущественно
«теми правильными и мудрыми мероприятиями, которые
он замечал где-либо у народов, живущих в граждан-
ском благоустройстве. Об этом и мы расспрашивали его
1 «Утопия», стр. 53.
2 Там же, стр. 57—58.
3 Там же, стр. 77.
4 Там же, стр. 67.
77

с большой жадностью, и он распространялся охотнее
всего».х
Таким образом, если мы сумеем стать на точку зрения
Т. Мора, нас не поразит свидетельство Гитлодея об Уто-
пии: хотя местоположение се было и.шсстпо ему одному,
но в давние времена, по преданию, у скал этого острова
«были выброшены па берег какие-то римляне или егип-
тяне, которые никогда потом оттуда не вернулись».2 Что
бы мы пи думали о действительных познаниях Т. Мора в
области землеведения, нам все же было бы достаточно
трудно предположить, что человек, читавший о «четы-
1 «Утопии», стр. 40.
2 Там же, стр. !).'!. Отметим здесь, кстати, одну любопытную
подробность, которая, но-нидимому, осталась еще недостаточно
объясненной. Т. Мор рассказывает об утопнйцах, что «они не под-
кладывают под курицу яиц, по согревают большое количество их
равномерной теплотою и таким образом оживляют и выращивают»
(«Утопия», стр. 102). Едва ли подлежит сомнению, что этот рассказ
об инкубаторах ведет нас в древний Египет. Об этом «особом, выхо-
дящем за пределы вероятности промысле» египтян — искусственно
выводить цыплят, «вместо того чтобы предоставить высиживание
наседке», рассказывает Диодор Сицилийский, а также Плиний в
своей «Естественной истории»; хотя это сообщение Плиния о «новом
изобретении — обогревать умеренным огнем яйца, размещенные на
соломе в теплом помещении», и не приурочено к определенной мест-
ности, но и у него, несомненно, идет речь об Египте, как догадыва-
ется А. А. Аджян («К истории инкубатора». — «Архив истории
науки и техники», вып. 6, M.-f-JI., 1935, стр. 287—298); тот же иссле-
дователь привел ряд данных об египетских печах и способе искус-
ственной инкубации по рассказам об этом путешественников (пре-
имущественно итальянских) XVI—XVII веков по Турции и Востоку
и заметил,*что более или менее подробные сведения об египетских
инкубаторах «начдли проникать в Европу в конце XVI века»
(стр.289). «Утопия» Т. Мора, однако, им упущена, как и большинство
из тех данных, которые приведены в исследовании Samuel G. Chew
«The Crescent and the Rose. Iskyn and England during the Renais-
sance» (New York, 1937, p. 16—17). В конце XVI—XVII веков
рассказ об инкубаторах в Египте становится настолько общеизвест-
ным, что мы встречаем его даже у английских драматургов и в стихах
Лавлеса. Наиболее существенно, однако, то, что едва ли не впервые
находится он в «Путешествиях Джона Маидевиля» (chap. VII);
это и был наиболее вероятный источник для Т. Мора.
78
1

рех плаваниях» Веспуччи и весьма эрудированный в ан-
тичной географической литературе, мог без всякого осно-
вания, по прихоти своей фантазии, заставить древних
римлян или египтян совершить тот же путь, какой в не-
давнее время совершил этот флорентиец на португальских
кораблях. Гораздо легче предположить другое: когда
Т. Мор создавал свою «Утопию», он думал, в частности,
о левантской торговле генуэзцев и венецианцев, основные
пути которой еще не успели изменить и заглушить недав-
ние заатлантические открытия испанских и португаль-
ских мореплавателей. Греко-римский колорит, отчетливо
чувствующийся в «Утопии», есть, конечно, результат пер-
воклассного гуманистического образования Т. Мора, но
сквозь него пробиваются также не менее отчетливые
черты современной ему действительности (помимо ан-
глийской, бывшей все же первопричиной его замысла) —
именно той, о которой ему могли дать некоторое представ-
ление известия итальянских путешественников о юго-
восточной Европе и странах Ближнего Востока.
4
В 1929 году некоторое внимание, хотя и на короткий
срок, привлекла к себе небольшая книга немецкого уче-
ного Генриха Брокгауза, в которой делается единствен-
ная известная нам попытка связать «Утопию» с геогра-
фическими районами греческого архипелага и Средизем-
ного моря.1 Автор объявил здесь, что он открыл «загадку»
книги Томаса Мора, что ему якобы удалось объяснить
все ее глухие намеки, непонятные места, найти ключ к
ее «псевдонимам», тщательно зашифрованным собствен-
ным именам и названиям местностей, звучащим как ша-
рады. По его мнению, описанное Т. Мором идеальное го-
сударство существовало в действительности, и притом в
его время: Мор будто бы лишь воспроизвел рассказ об
этом государстве, слышанный им от реального историче-
ского лица. 2
1 «Die Utopia-Schrift des Thomas Morus». Erklart von Heinrich
Brockhaus. Leipzig—Berlin, 1929.
2 Следует отметить, что Г. Брокгауз не являлся специалистом
ни по Т. Мору, ни по английскому гуманизму вообще. Занимаясь
79

Г. Брокгауз доказывал в своей книге, что Утопия —
это Афон, «Святая гора» в Македонии, на восточном мысе
Халкидского полуострова, покрытая целой системой мо-
настырей, скитов и келий, своеобразная «монашеская рес-
публика», сохранившая от древних времен, как живой
пережиток прошлого, свои обычаи и особенности своего
церковпо-общественного уклада.
Изучая протоколы пятого Латеранского собора в
Риме, обсуждавшего состояние католической церкви на-
кануне назревавшей Реформации (заседания этого со-
бора, с перерывами, растянулись на целых пять лет,
1512—1517 годы), Г. Брокгауз обратил внимание на то, что
4 мая 1515 года на очередной сессии собора шла речь о
турецкой опасности для Южной Италии и приводились
примеры турецких жестокостей по отношению к грече-
скому населению Фессалии и Македонии. Отсюда Г. Брок-
гауз и заключил, что тогда же на заседании говорилось и
о «монастырской республике» на Афоне.1 Во всем по-
строении Г. Брокгауза это его допущение является един-
ственным имеющим оттенок правдоподобия; все осталь-
ные его аргументы основаны на гипотетических домыслах
и не подкреплены ни одним свидетельством документаль-
ного характера.
В списках участников Латеранского собора Г. Брок-
гауз нашел некоего Стефана Габриеля Мерино, испанца
родом, бывшего в это время архиепископом итальянского
историей и искусствознанием, Г. Брокгауз еще в 1924 году опубли-
ковал второе издание своей монографии об искусстве в монастырях
Афона («Die Kunst in den Athoaklostern», 2-te Aufl. Leipzig, 1924),
в приложении к которой им уже дано, правда еще в предварительном
виде, изложение его теории о происхождении «Утопии» и опыт истол-
кования ее «зашифрованных» мест. Пять лет спустя все это было имч
повторено в указанной выше книге, однако в очень дополненном и
расширенном виде.
1 На самом деле «турецкая проблема» обсуждалась на Люте-
ранском соборе и раньше; уже на первой сессии, 3 мая 1512 года,
об этом весьма убедительно говорил сплитский архиепископ Зане,
упоминавший и о венециаиско-турецкой войне 1499 года и о том,
что власть турок распространилась до самбй Далмации. См. не ука- V
занную Г. Брокгаузом статью: Е. G u g 1 i a. Die Turkcnfrage auf
dem V. Lateranconcil. — «Mittheilungen d. Inst f. Osterr. Geschichts-
forschung», Innsbruck, 1900, S. 679—680.
80

города Вари в Апулии, а впоследствии ставшего советни-
ком, испанского короля и кардиналом. Этот Мериио якобы
и рассказал Т. Мору об Афоне летом того же 1515 года
во Фландрии; более того, по мнению Г. Брокгауза* Ра-
фаил Гитлодей и есть будто бы Гавриил Мерино, по-
скольку замена одного архангельского имени другим
была, как он догадывается, вполне естественной. Для
обоснования предполагаемой им тождественности архи-
епископа и героя «Утопии» Г. Брокгауз, однако, принуж-
ден был прибегнуть к целому ряду натяжек: он допускает
например, что Мерино не только был во Фландрии летом
1515 года, но что он виделся там с Т. Мором, хотя об
историческом Мерино известно лишь, что в то время его
не было в Риме;1 так как биография Мерино, особенно
в его молодые годы, совершенно неизвестна, Брокгауз вы-
ражает надежду, что последующие архивные изыскания
в конце концов установят факт совершенного им путе-
шествия в Новый Свет «с Америго Веспуччи или без
него».2 Если в «Утопии» случайно упомянут некий Три-
ций Апииат (Triciiis Apinatus), спутник Гитлодея, ездив-
ший с ним в Утопию, то для Г. Брокгауза и это «зашиф-
рованное» имя полно глубокого смысла, и он пытается
усмотреть в нем лишний аргумент для обоснования своей
рискованной гипотезы: Т. Мор якобы исходил в данном
случае из называемых Плинием местностей Trica и Apina,
находившихся некогда в Южной Италии, в Апулии, то
есть неподалеку от тех мест, где реальный Мерино зани-
мал архиепископскую кафедру; Г. Брокгаузу казалось
также чрезвычайно существенным, что и на Афоне нахо-
дился монастырь (Амальфинон), основанный выходцами
из Южной Италии. 3 На самом деле всякий хоть сколько-
нибудь знакомый с комментариями к «Утопии» знает, что
пародийное имя Триций Апипат, образованное Т. Мором
тем же способом, что и имя Гитлодея, давно уже и вполне
удовлетворительно объяснено из нескольких источников:
из эпиграммы Марциала (XIV. 1. 7: apinae tricaeque) в
значении «безделок» или «пустяков», из хорошо извест-
ной Т. Мору книги Н. Перотти о латинском языке («Сог-
nucopiae sive commentaria linguae latinae», 1513), истол-
1 II. Brockhaus. Die Utopia-Schrift, S. 8.
2 Там же, стр. 6.
3 Там же, стр. 5, 25, 36.
4 M. П. Алексеев 81
4

ковавшего поговорочный смысл в латинском языке мест-
ных названий Трика и Апина, со ссылкой на того же
Плиния, и, наконец, из «Adagia» Эразма; 1 следовательно,
здесь, во всяком случае, ни при чем пи итальянский мо-
настырь на Афоне, ни архиепископ из Бари, заседавший
на Латеранском соборе.
Исходя из аналогичных сопоставлений и доказательств,
Г. Брокгауз заключил, что «Ur-Utopia», то есть предпо-
лагаемая им первоначальная редакция произведения
Т. Мора, была всего лишь записью того рассказа об Афоне,
который Т. Мор услышал от Стефана Габриеля Мерино.
На этом поистине шатком основании Г. Брокгауз, однако,
не задумываясь попросту отказал Мору в* авторстве «Уто-
пии»: согласно его теории, когда запись беседы с Рафаи-
лом Гитлодеем (то есть Гавриилом из Бари!), сделанная
Мором, была им доверена Эразму Роттердамскому, по-
следний, из опасения церковной цензуры (только что
усиленной специальной папской буллой 1515 года), а
также под влиянием своих «светских» интересов, совер-
шенно переработал доставленную ему рукопись, не оставив
в ее тексте почти никаких намеков на то, что первона-
чально она была посвящена церковным делам и особо —
характеристике «монашеской республики» на Афоне.2
Такой неожиданный вывод, однако, весьма облегчает
задачу истолкования «Утопии» согласно предвзятой тео-
рии — без всяких справок в биографии и творческом на-
следии Т. Мора — и открывает полный простор ученой
фантазии.
Пытаясь раскрыть и объяснить «густо зашифрован-
ный» Эразмом текст «Утопии», Г. Брокгауз следует про-
стому принципу: то, чГто поддается удовлетворительному
объяснению, с точки зрения предлагаемой им гипотезы,
обтэявляется им восходящим к первоначальной редакции
«Утопии», которой мы не располагаем; то же, что всту-
пает в противоречие с его теорией, безоговорочно (и столь
же бездоказательно) относится на счет тех «преобразо-
ваний», которые будто бы произвел в рукописи Эразм,
находясь в Антверпене, в октябре 1516 года.
Основная часть труда Г. Брокгауза представляет со-
бою последовательное, систематическое, страница за стра-
■ • *
1 J. H. L u p t о п. Utopia, p. 21C.
2 Н. Brockhaus. Die Utopia-Schrift, S. 7G—77.
82

ницей, истолкование текста «Утопии». Если в тексте го-
ворится, например, о «законе макарийцев» («Macarensium
legem»), живущих неподалеку от Утопии, то в полном
противоречии с установившейся комментаторской тради-
цией Брокгауз объясняет их наименование не из гре-
ческого (iaxap — «блаженный», «счастливый», и не по
аналогии с «островами блаженных» древних и средне-
вековых легенд; по его мнению, макарийцы — жители
Maccarese, в римской Кампании, неподалеку от Остии.1
Города утопийцев — это афонские монастыри; да и при-
думанное Мором новое слово Utopia есть лишь видоизме-
нение или анаграмма слова «Athos»: недаром Будей в
письме, предпосланном второму изданию «Утопии», назы-
вал ее «Hagnopolis», то есть «город святых», что тотчас
же приводит ему на память распространенное на всем
православном Востоке прозвание Афона — «Святая гора»
(Хагион орос).2 Столица Утопии — город Амаурот, от
греческого 'сцхаорос, означающего, как догадывается ис-
следователь, не столько «непознаваемый», «темный», «ту-
склый» или «неясный», как его толкуют обычно,3 сколько
«временно исчезающим» -это афонский административ-
ный монастырский центр (Karyiis), действительно каждо-
годно остающийся безлюдным на некоторое время.4
Анидр—«река без воды», но и на Афоне есть монастырь,
называемый Xeropotamu, что значит «высохшая река».5
Утопия — остров, Афон расположен на полуострове, омы-
ваемом волнами Эгейского моря; недаром, однако, он в
«Утопии» превращен в остров: персидскому царю Ксерксу
легенда приписывает прорытие канала, отделившего этот
полуостров от суши; именно об этом повествуется и у
Т. Мора, но в применении к мифическому царю Утопу.6
Народ, жители Утопии, — это монахи, живущие в раз-
личных монастырях — общежительных (киновии) и свое-
1 Н. Brockhaus. Die Utopia-Schrift, S. 14—15.
2 Там же, стр. 28. Ср.: J. H.Lupton. Utopia, p. LXXXIX,
где собраны и другие изменения слова «Utopia», предлагавшиеся со-
временниками Мора иимсамим:«ис1ероиа», «Nusquamia» (p. XL)и др.
3 J. H. L u p t о п. Utopia, p. 126.
4 H. В г о с k h a u s. Die Utopia-Schrift, S. 25.
6 Там же, стр. 25.
6 Там же.
4" 83

жительных (идиоритмы), где они находятся на соб-
ственном иждивении; утопийский сенат — это афонский
кинот, составленный из представителей всех монастырей,
«соборно» управляющий ими; princeps Утопии, это не
«князь», но «игумен»; филархи и протофилархи утопий-
цев — это монахи, заснимающие различные выборные
должности, например экономы. Даже утопийское слово
«барзан» («Barzanes») объясняется Г. Брокгаузом легко
и просто: по его мнению, Barzanes — это Bar-ensis, то есть
Стефан Габриель Мерино из Бари!1 «Барзаном», как
рассказывает Мор, утопийцы «на старинном своем языке»
называлй\ главу своего государства; 2 остается поэтому со-
вершенно непонятным, почему Мору вспомнился в дан-
ном случае итальянский город или его архиепископ: из
случайных созвучий, произвольно и безразлично сопостав-
ляя имена людей с названиями местностей, должности —
с реками и т. д., едва ли кому-либо удастся объяснить
сложную топонимику и ономастику «Утопии», имеющую
свою собственную систему. Поэтому нам не представ-
ляются сколько-нибудь • удачными многочисленные эти-
мологические догадки Г. Брокгауза, а вместе с тем и его
попытки истолковать с помощью современной географиче-
ской карты встречающиеся в «Утопии» имена некоторых
воображаемых народов или местностей. «Ллаополиты»
например, то есть «слепые», «не существующие в действи-
тельности» граждане (от греческого аХао- — слепой и
iroAtT7]<: —гражданин), по толкованию Г. Брокгауза,—
это беглецы, стекавшиеся на Афон со всех концов бывшей
Византийской империи; 3 «иефелогеты», вымышленное
имя которых составлено из греческих слов (ve^eXr) —
облако и 1ИТТ^ — земледелец), для Г. Брокгауза — жи-
тели нагорий славянских Балкан, и почему-то прежде
всего — сербы (по этому поводу он вспоминает даже о
пребывании на Афоне Стефана Дунтана 4); «анемолийцы».
имя которых образовано от греческого dvzpoz — ветер и
толкуется обычно в переносном смысле — «несуществую-
щие», «мнимые», также получают у Г. Брокгауза новое
и оригинальное объяснение: так как греческое «anemos»
1 Н. Brockhaus. Die Utopia-Schrift, S. 20.
2 «Утопия», стр. 114.
3 H.Brockha'us. Die Utopia-Schrift, S. 27.
4 Там же, стр. 27.
84

ио-латыни значит «ventus», то для пего но подлежит ни-
какому сомнению, что под анемолийцами разумелись ве-
нецианцы. 1
Не будем, однако, следовать далее за развитием этих
домыслов, представляющихся, в общем, бесплодными, не-
смотря на находчивость и даже остроумие автора, ска-
завшиеся в обилии его предположений, догадок, допуще-
ний всякого рода, сплетающихся в сложные по своему
ходу логические комбинации. Возвратимся к исходному
пункту рассуждений Т. Брокгауза, который, минуя все
его натяжки и филологические фантазии, все же привлек
к себе некоторое внимание серьезной критики, — к сопо-
ставлению государства утопийцев с «монашеской респуб-
ликой» на Афоне.
Наиболее существенным из сделанных Г. Брокгаузу
возражений было, конечно, то, что всякая попытка ото-
рвать «Утопию» от английской социальной действитель-
ности заранее обречена на полную неудачу. Немыслимо
вовсе игнорировать, как это делает Г. Брокгауз, те креп-
кие 1П1Т1Г, которые прочно связывают «Утопию» с аграр-
ной историей Англии па рубеже XV- -XVI некой и вообще
с социальной и политической проблематикой тогдашней
Европы.2 Какие бы изменения ни произвел в тексте
«Утопии» Эразм, она ни в какой из своих предполагаемых
редакций не могла быть трактатом, посвященным церков-
ным делам. Что касается аналогий «Утопии» с «респуб-
ликой» афонской «Святой горы», то она не убедительна
1 Относящееся к «анемолийцам» филологическое рассуждение
Г. Брокгауза настолько фантастично, что едва ли даже доступно
для перенода: «Die Anemolier... sind, da griechisch anemos latei-
nisch ventus ist, die Veneti (Venczianer). Naheliegcnde Parallcle
dazu bilden gar nicht wcit von Venedig Namen mit Windisch, Win-
dischc Hohe (Karntcn), Windische Mark (Krain), Windisch-Matrei
(jetzt Matrci in Osttirol), bci denen auch heute viele zunachst an Wind
(ienken» (S. 27).
2 M. F г с u n d. Zur Dcutung dcr «Utopia» des Th. Morus. —
«Historische Zeitschrift», 1930, Bel. 142, H. 2, S. 276—277. Еще до
выхода книги Г. Брокгауза, пользуясь приложением к его моно-
графии об Афопе, Бсндеман (О. Bcndemann. Studic zur Staats-
und Sozialauffassung des Th. Morus. Berlin, 1928, S. 13. Anm. 26)
называл его теорию «странной» и «фантастической», «нисколько не
с содействующей серьезному исследованию Утопии»,
85

потому, что касается слишком общих черт сопоставляе-
мых жизненных укладов. То, что говорится в данном слу-
чае об Афоне, в сущности можно было бы сказать отно-
сительно любого монастыря вообще, как на Востоке, так
и на Западе. Хотя идидлические и «утопические» построе-
ния иногда действительно воплощались в картины именно
монастырских общежитий (вспомним о Телемской оби-
тели в романе Рабле или о «Государстве солнца» Кампа-
неллы), но в данном случае никакими «зашифровками»
Эразма нельзя было бы объяснить типично «мирской», а
не религиозный характер изображенной в «Утопии»
общины граждан. 1
Нельзя забывать, что и в тексте «Утопии» и в других
произведениях Т. Мора можно найти немало свидетельств
его отрицательного отношения и к духовенству и к мона-
шескому чипу. «Какую огромную и какую праздную
толпу представляют священники и так называемые
чернецы!» (в оригинале — «religiosorum»), 2 — восклицает
Т. Мор устами своего Гитлодея, и эта фраза никак не
походит на лукавую шутку, которой можно было бы при-
дать обратный смысл. В другом месте «Утопии», где опи-
сана беседа у кардинала Мортона, шут предлагает отдать
всех английских нищих и бродяг на прокормление в бе-
недиктинские монастыри, подымая па смех главное на-
правление общественной благотворительности того вре-
мени, и подкрепляет свою саркастическую мысль словами,
обращенными непосредственно к присутствуюгцему при
разговоре монаху: «ведь вы-то и есть главные бродяги».3
Монах, естественно, приходит в сильное негодование, да
и не он один, — известно, что все эти места опускались в
некоторых изданиях. «Утопии» (например, в Кёльнском
1629 года) по требованию духовной цензуры.4
В юношеских латинских стихах Т. Мор так же остро
иронизировал над монастырской братией; одна из его за-
бавных «эпиграмм», латинская форма которой не зату-
шевывает ее родства с народным анекдотом, рассказывает
о моряках, которые в бурю бросают в море исповедовав-
1 М. Freund. Zur Deutung der «Utopia» des Thomas Morns,
S. 277.
2 «Утопия», стр. 112.
3 «Утопия», стр. 73.
4 Там же, стр. 216.
86

inert) их монаха, отягощенного тяжкими грехами, чтобы
тем облегчить тонущий корабль («De nautis eiicentibus
Monachum in tempestato cui fuerant confessi»).1 Что и
впоследствии Т. Мор забавлялся, сочиняя стихи на подоб-
ные же веселые сюжеты, показывает его стихотворная
реплика некоему монаху, упрекнувшему Мора за то, что
он -сравнил двух своих друзей, Эразма и Эгидия, с Касто-
ром и Поллуксом — мифологическими брйтьями-диоску-
рами; отвечая на брошенный ему упрек, что Кастор и
Поллукс братья, а не друзья, Т. Мор ядовито Замечает,
что он готов умереть, если кто-либо укажет ему двух
истинных друзей из двухсот «братьев» (монастырской
обители).2
Таким образом, едва ли подлежит сомнению, что
мысль о «монастыре»—в том или другом его виде — не
могла быть первоисточником социальных мечтаний, вы-
сказанных Т. Мором в «Утопии». Т. Мор не вдохновлялся
также идеализированными картинами первохристианских
церковных общин, как это утверждает тот же Г. Брокгауз,
подчеркивающий, что, в его понимании, коммунизм уто-
пийского строя, изображенный в книге Т. Мора, это не
«социальный», «языческий» коммунизм, а якобы комму-
низм «церковный», «христианский».3
В этой части теория Г. Брокгауза не представляет ни-
какой новизны и оригинальности. На том же в не менее
ясной и тенденциозной форме особенно охотно настаи-
вают многочисленные европейские исследователи Т. Мора:
они стремятся во что бы то ни стало противопоставить
1 F. Brie. Thomas More der Heitere. — «Englische Studien»,
1936, Bd. 71, S. 42; W. Mann. Lateinische Dichtung in England
im Ausgang des Friihhumanismus bis zum Regierungsantritt Elisa-
beths. Halle, 1939, S. 51 и ел.
2 F. Brie. Thomas More der Heitere, S. 42; P. S. Allen.
Opus epist. D. Erasmi Rott., vol. HI, № 706. To, что многие из ла-
тинских эпиграмм Т. Мора критикуют злоупотребления церкви
«в типично .средневековой манере», как утверждает Leicester Brad-
ner («Musae Anglicanae. A History of Anglo-Latin Poetry 1500—
1925». New York, 1940, p. 16), не меняет дела и нисколько не умень-
шает гуманистической направленности мысли Т. Мора; как отмечает
тот же исследователь, в одном из стихотворений на церковную
тему Мор весело острит относительно атеизма (р. 16).
3 Н. В г о с k h a u s. Die Utopia-Schrift, S. 8.
4.
87

Томаса Мора — этого «святого», канонизированного като-
лической церковью мученика Реформации, казненного за
верность папскому престолу, с якобы присущим ему как
автору «Утопии» «христианским коммунизмом» — «со-
циальному коммунизму», даже в его ранней, зачаточной,
«утопической» форме. Отсюда — продолжающиеся по-
пытки, преимущественно католических исследователей,
установить непосредственную, генетическую зависимость
«Утопии» не только от трактата блаженного Августина
«De civitate Dei», но и от многих других, даже более ран-
них трактатов средневековых теологов; связь мировоззре-
ния Т. Мора со схоластикой, с учениями отцов церкви
устанавливается все чаще и со все далее идущими выво-
дами. 1 Весь гуманизм Т. Мора в конце концов берется
под сомнение, как, впрочем, и весь английский гуманизм
на рубеже XV—XVI веков; в нем вес настойчивее подчер-
кивается никогда якобы не разрывавшаяся его связь с
ортодоксальной католической мыслью, отвлеченный или
даже «аполитический» характер его этики.2 Этой же
тенденции обязаны преднамеренные попытки доказать
слишком большое сходство с «Утопией» сочинения Эразма
«Institutio principis christiani» — этих его «антимакиавел-
левских» наставлений паслёдпику испанского престола,
с характерным для них библейско-христиаиским акцен-
том и благодушными размышлениями о патриархальной
церковности. 3
1 См., например, работы чикагского католического историка
Суртца: Е. Т. S u r t z. Thomas More and Communism. — «PMLA»,
1949, vol. LXIV, № 3, part 1, p. 549—564; The Defence of Pleasure in
More's Utopia. — «Studies in Philology», 1949, vol. XLVI, p. 99—
112; The Link between Pleasure and Communism in Utopia. —
«Modern Language Notes», 1955, vol. LXX, № 2, p. 90—92.
2 F. Schirmer. Der englische Fruhhumanismus. Leipzig,
1931; R. Weiss. Humanism in England during the XV Century.
Oxford, 1941; A. D и h a m e 1. Mediaevalism of More's Utopia. —
«Studies in Philology», 1955, vol. LIT, № 2, p. 99—126.
8 0. Bendemann. Studien z. Staats und Sozialauffassung
d. Th. Morus. Berlin, 1928, S. 15—17. Характерны также сопостав-
ления «Утопии» с «De pace fidei» H. Кузанского и «De Christiana
Religione» М. Фичино в кн.: Е. Gassirer. Die platonische Renais-
sance in England und die Schule von Cambridge. Leipzig, 1932, S. 16—
17.
88

Конечно, у церковных писателей раннего и позднего
средневековья мы найдем и нападения на частную соб-
ственность, и гневные филиппики против ростовщичества,
и идеализацию бедности, противопоставленной пороку
обладания богатством, и, наконец, идею общности имуще-
ства, основанную на евангельском тексте; но все эти
формулировки, звучащие порой по-«коммунистически»,
с одной стороны, мало самостоятельны, так как находятся
в. очевидном родстве, с мнениями, высказывавшимися мно-
гими философами и писателями античного мира (идею
общности имуществ можно встретить у стоиков и их ис-
толкователей, у Цицерона, Сенеки и т. д.); с другой сто-
роны, «коммунистическая» фразеология церковных писа-
телей средневековья имела малую практическую цен-
ность, поскольку неравенство господствовало в самой
церкви и получало от тех же писателей специальное тео-
ретическое обоснование. Августин, например, изображает
собственность как результат «первородного греха», но со-
ветует все же применяться к окружающему социальному
порядку в течение всего периода «земного плена»; весьма
сходно с i)THM и учение Фомы Лкпшгского: 1 собственность
он считал неприкосновенной и для ослабления социаль-
ных противоречий усматривал лишь один путь — благо-
творительность. «В церковной литературе коммунистиче-
ская традиция была лишена всякого смысла, была, так
сказать, социально обезврежена. А в реальной жизни
официальная религия превратилась в орудие эксплуата-
ции масс», — замечает по этому поводу В. П. Волгин.2
Весьма вероятно, что в той или иной форме, не затра-
гивая самого принципа религии, мысли об этом могли воз-
никать и у самого Мора: вспомним уже приводившееся
нами выше саркастическое замечание в «Утопии» о бес-
плодности церковной благотворительности и о ничтожном
значении ее для ликвидации социальных зол. Хотя Т. Мор
в «Утопии» уделяет большое внимание характеристике
религии утопийцев, посвятив ей целую главу книги, но,
1 В. Roland G о s s е 1 i n. La doctrine politique de St. Thomas
d'Aquin. Paris, 1928, p. 58.
v 2 В. П. Волгин. История социалистических идей, ч. I,
стр. 92—93. О «христианском коммунизме» см. также в его книге
«Предшественники современного социализма», ч. I. M., 1928, стр.
3,7—52.
«9

как справедливо отметил В. П. Волгин в другой своей ра-
боте, «это — религия рационализированная, очищенная
от всего, что представлялось излишним разуму гуманиста
XVI века. Крайне интересно, что Т. Мор видит в Утопии
даже такую, особенно еретическую в условиях начинаю-
щейся Реформации, систему, как система выборности свя-
щенников. В общем, можно сказать, что религия в «Уто-
пии» освящает то, что признано достойным освящения
рациональной гуманистической моралью и политикой».1
Если нужно было бы сопоставить «Утопию» и ее об-
щественный строй с христианскими общинами, то можно
было указать, что идеалу Т. Мора должны были быть го-
раздо ближе не монастырские ячейки различных орденов,
узаконенные церковью и, кстати, доживавшие в Англии
последние годы, по социальные чаяния народных масс,
воплощавшие в религиозной оболочке всевозможных ере-
тических учений живую мечту о возрождении идеальной
первохристианской общины. Т. Мор знал уже на примерах
английской истории, какую революционную силу заклю-
чали в себе эти мечты социальных низов, главным обра-
зом крестьянской массы, судьба которой представляла
для него особый интерес.2 Знал, вероятно, Т. Мор также
о гуситских войнах в Чехии, о коммунистических идеалах
«таборитов», уничтожавших . золото и драгоценности,
практически осуществлявших обобществление имущества
и даже разделение труда.3 Тем ие менее «Утопия»
1 В. П. Волги и. Историческое значение «Утопии», стр. 18.
2 Лаптоп (стр. XLI) приводит весьма характерное суждение
историка английской церкви, серьезно считавшего, что истинным
намерением Т. Мора во второй книге «Утопии» было «представить
неосуществимость тех реформ, которые выдвинул лоллардизм и
которые все были основаны на коммунизме» (W. F. II о о k. Lives of
the Archbishops of Canterbury, vol. 5. London, 1867, p. 482),
Было бы гораздо интереснее знать, в каком объеме Мор знал учения
Уиклифа и лоллардов и историю Великого крестьянского восста-
ния 1381 года.
* Знакомство Т. Мора с «чешской ересью» («the scisme of the
Bohemys») подтверждает его памфлет 1533 года в форме письма
к Джону Фриту (Frith), одному из ранних деятелей английской
Реформации, эмигрировавшему на континент после освобождения
из лондонской тюрьмы («The Correspondence of Sir Thomas More».
Ed. Elisabeth Rogers, Princeton, 1947, p. 462). О социальных тен-
99

Сохранила свой светский, гражданский колорит, йй
одной своей чертой или намеком не выдавая предпола-
гаемого в ней родства с идеями о христианской общине.
И потому В. П. Волгин был глубоко прав, когда он под-
черкнул, что историческое значение «Утопии» заключа-
лось, между прочим, в том, что эта книга «впервые в
новой Европе освободила коммунистический идеал от хри-
стианской религиозной оболочки. В истории социалисти-
ческой литературы Т. Мор связан с традицией, идущей не
к отцам церкви и к первоначальному христианству, а к
мыслителям древней Греции и древнего Рима»; !
Томас Мор отличался исключительной восприимчи-
востью к разнообразным 'явлениям современной ему дей-
ствительности; кругозор его был широк, и он был зорким
наблюдателем. Об этом свидетельствует и псе им написан-
ное и обширные дружеские, ученые, долоные связи, запе-
чатленные в его переписке, и иоспоммнаттх близко знав-
ших его людей. Поэтому было бы весьма трудно объяснить
его мировоззрение лишь из круга его чтений, а его самого
считать далеким от жизни эрудитом гуманистического
склада. На всех пройденных им поприщах общественной
и государственной деятельности, от члена парламента до
помощника шерифа, доверенного лондонского купечества
и советника короля, Томас Мор приобрел большой жиз-
ненный опыт, накопил множество наблюдений; все это
значило для него отнюдь не меньше, чем греческие или
римские классики. Он не только не был чужд вопро-
сам практической политики различных государственных
денциях в движении «чешских братьев» знали в Англии не меньше,
чем о теологических тонкостях их «ереси». В середине XV века Джон
Фортескыо в своем трактате «Английское правление», который мог
быть известен и Т. Мору, утверждал, что обеднение народа в Англии
привело бы к тому, что случилось в Богемии («unto the reaume off
Воете»), где «народ из-за бедности поднялся против знати и сделал
их имущество общим» («and made all their godis to be comune»).
См.« р. А. Кузнецов. Опыты по истории политических идей в
Англии XV — XVII вв. Владивосток, 1913, стр. 7.
1 В. П. Волгин. История социалистических идей, ч. I,
стр." 155—156.
91

инстанций, но еще до 1515 года был полностью посвящен
в сложные проблемы тогдашних международных государ-
ственных отношений и прекрасно разбирался в европей-
ских торговых делах.
Если самым сильным из его впечатлений от социаль-
ной жизни современной ему Англии было впечатление от
совершавшегося на его глазах аграрного переворота, от
быстро идущего процесса обезземеления крестьян, кото-
рый он и отразил на ярких страницах первой части своей
«Утопии», то для второй части этой книги, с ее широко и
глубоко разработанными картинами такого общественного
устройстве, при котором кризисные явления, наблюдае-
мые в Англии, были бы невозможны, устранялись зара-
нее и сами собой, — он мог воспользоваться источниками
двоякого рода: книжные впечатления перебивались жи-
тейскими наблюдениями, жизненный опыт проверял или
укреплял литературные данные, приобретенные в разно-
дбразных чтениях всех прежних лет и удержанные его
памятью. Поэтому следовало бы учитывать и возможность
такого рода данных, бывших в распоряжении Т. Мора в
момент создания «Утопии», которых не было в современ-
ных ему книгах; необходимо допустить известную роль
для него действительных бесед — вроде изображенной им •
в «Утопии», но более житейского и бытового плана, —
которые он вел с реальными людьми, в том числе и с пу-
тешественниками, по иного типа, чем те, какими явля-
лись, например, настоящие (а не мнимые) спутники Аме-
риго Весиуччи.
Сильно заинтересовавший и взволновавший Т. Мора
вопрос о решительных и катастрофических сдвигах, про-
исходивших в крестьянской массе в его отечестве, вызы-
вал его на поиски материалов и сведений о том, как тру-
довые массы народа живут в других странах. Естественно
при этом, что автору «Утопии» было, вероятно, гораздо
важнее — в особенности в начале процесса его творчес-
кого решения этой проблемы — представить себе положе-
ние трудового крестьянства в современных ему европей-
ских государствах, чем размышлять о том, как организо-
ван сельскохозяйственный труд в тех новооткрытых, но
очень далеких странах, о жителях которых еще почти
ничего достоверно не было известно и которые, во всяком
случае, странно было бы еще ставить в пример своим
соотечественникам.
92

Йамеки на то, что Т. Мор действительно интересо-
вался положением трудовой массы населения в конти-
нентальной Европе, есть и в «Утопии»: устами побывав-
шего во Франции Гитлодея Мор разъясняет, какие
«губительные язвы» разъедают и эту страну; при этом со-
поставлены, хотя и .по специальному поводу, «городские
ремесленники» и «простые и грубые земледельцы» во
Франции и в Англии.1 Суровое и жестокое английское уго-
ловное право вызывает в памяти Т. Мора известные ему
примеры более справедливых и целесообразных законов
против воровства, существующих в других государствах;
тому же Гитлодею вложен в уста рассказ о судебной
практике против воров у «полилеритов» — народа, якобы
живущего в Персии, — но в кратком описании жизни и
быта этого воображаемого народа и в характеристике его
природы нет ничего экзотического и никаких элементов
фантастики. Конечно, это воображаемый народ, приду-
манный Мором ad hoc для того, чтобы лучше оттенить
несовершенства общественной практики в его собствен-
ном отечестве, поэтому характеристика «полилеритов»
складывается из черт, специально подобранных ради
контраста и наглядного убеждения; но все же любая по-
добная характеристика, со всей суммой ее реальных или
фантастических черт, не могла строиться на пустом ме-
сте, без помощи соответственных материалов: даже вы-
мыслы средневековых путешественников восходили к
реальным данным, подвергшимся характерным искаже-
ниям только в сознании самих рассказчиков, и последую-
щая традиция лишь закрепляла эти искажения.
Представление о «полилеритах» могло возникнуть у
Мора только по контрасту с соответствующими явле-
ниями социальной жизни его соотечественников; но и в
этом случае для описания этого народа автору необхо-
димо было иметь хотя бы минимальный запас таких черт,
с помощью которых можно было бы правдоподобно по-
строить нужную ему характеристику. И любопытно, что
Мор не воспользовался в данном случае даже собствен-
ным указанием на территорию Персии как на место дей-
ствия: он создавал свою характеристику «полилеритов» на
основании более простых, более близких ему представлений.
г «Утопия», стр. 57—58.
93

Ёсякая экзотика устранена из его описания только По-
тому, что в его творческую задачу входило дать очерта-
ния более патриархальных нравов и обычаев у народа,
не дошедшего еще в своем развитии до такого состояния,
которое вызывает и соответствующие социально-экономи-
ческие кризисы. Все то, что Т. Мор рассказывает о «поли-
леритах», могло быть, однако, и на самом деле свойст-
венно некоторым народам его времени, и притом народам
Европы, не обязательно Персии, на которую ссылка сде-
лана здесь либо случайно, без серьезных на то основа-
ний, либр с целью маскировки.
«Полйлориты» — народ свободный и управляющийся
«по своим законам», хотя они ежегодно плавят дань «пер-
сидскому царю»; «будучи почти со всех сторон окружены
горами, они довольствуются плодами своей страны, от-
нюдь ни в чем по скупой, и сами не часто посещают дру-
гих, не часто и посещаются». Они «не стремятся к рас-
ширению своих границ» и «живут не столько блестяще,
сколько благополучно, и скорее счастливо, чем пышно и
славно». 1
Вся эта характеристика, для которой не требовалось
никакой фантазии, никакой эрудиции и которая вполне
приложима к любым другим народам, жившим собствен-
ной исторической жизнью, без активного вмешательства
в судьбы Европы (это, по-видимому, было особенно важно
подчеркнуть Т. Мору), сделана, Собственно, для того,
чтобы поставить в пример европейским государствам, их
законодателям и судьям один из юридических обычаев
«тголилеритов»: у них, тю сообщению Гитлодея, «пойманные
при краже возвращают утащенное хозяину, а не госуда-
рю, как это обычно делается в других местах». 2 Все даль-
нейшее рассуждение, в которое Т. Мор пускается по
этому поводу, сводится к тому, что более «архаические»
формы законодательства и правосознания у некоторых,
малоизвестных народов представляются ему более рацио-
нальными, «человечными и удобными»,3 чем сложное,
хитросплетенное законодательство в более «развитых»,
считающихся более «цивилизованными», государствах,
1 «Утопия», стр. 07.
2 Там же.
3 Там же, стр. 69.
94

в силу «высоких» юридических принципов направленное
не на удовлетворение, а на ущемление пострадавших.
Недаром сам Т. Мор внимательно изучал законодатель-
ство всех государств античного мира, а в среде его бли-
жайших друзей проявлялся особый интерес к визан-
тийскому кодексу Юстиниана; совершенно естественно
предположить, что эти интересы шли и дальше, что они
возбуждали естественное внимание к законам и юридиче-
ским обычаям тех современных ему народов, которые
жили на территориях, входивших в зоны культурного
воздействия греко-римской, эллинистической и византий-
ской цивилизации: не забудем, что действие происходит в
период расцвета гуманизма и что главное действующее
лицо — лучший его представитель.
Это и дает нам право высказать предположение, что
Т. Мор не упустил из внимания такие рассказы о совре-
менных ему народах или государственных образованиях,
подробности жизни которых отвечали основной направ-
ленности его интересов в период замысла и создания
«Утопии», что он в особенности интересовался некото-
рыми «пережиточными», «архаическими» формами со-
циального быта у народов, близких, связанных с Европой
общностью своей исторической судьбы, и что о них ему
могли рассказать многие путешественники и торговые
люди. С особенным же любопытством должен он был от-
нестись к рассказам об общинном быте в разных странах,
поскольку разложение сельской общины, почти уже за-
кончившееся в его собственной стране, он, несомненно,
считал одним из источников кризиса, углублявшегося на
его глазах.
Общеизвестно, что в истории западноевропейского
средневековья роль сельской общины была очень велика,
но что сравнительно рано община потеряла здесь свое
значение как форма землевладения, сохраняясь зато во
многих странах до конца XV века, а кое-где и позже, как
форма землепользования. Общинная обработка земли с
«системой открытых полей» сохранялась кое-где и в Анг-
лии, но ее быстро подрывали здесь и экономическая диф-
ференциация крестьян и «огораживания», о которых с та-
кой «страстностью рассказывается и в «Утопии». Англия
была еще в то время преимущественно сельскохозяйст-
венной страной, в которой «земля и человеческий труд
9$

были еще тесно связаны между собой».1 Насколько есте-
ственно было для Т. Мора проанализировать, какою была
судьба общинного землевладения и землепользования в
других странах, доступных его наблюдению! Не в этом ли
сопоставлении (или сопоставлениях) общинного быта
земледельцев разных стран, в различных государственных
образованиях, на разных стадиях их исторического су-
ществования, вплоть до современности, следует искать
основной источник той социальной фантазии, которая
представлена во второй части «Утопии»?
На рубеже XV—XVI веков и значительно позже сель-
ская община в той или иной форме сохранялась еще во
многих местах, в том числе и на разных концах Европы.
Но кругозор Т. Мора, несмотря на всю его' широту, был
вое же ограничен, как мы стремились это показать, и
особенностями его географических познаний и направлен-
ностью его гуманистических интересов; основные источ-
ники и тех и других находились в современной ему Ита-
лии, откуда к нему шли и книги и устные рассказы. Учтя
это обстоятельство, мы, думается, должны будем при-
знать, что во всех государственных образованиях совре-
менной Европы Т. Мор мог найти паи более близкие его
воображаемым идеальным нормам особенности общины
только в одном месте — в непосредственном соседстве с гу-
манистической Италией, па слаинпском берегу Адриатики.
Едва ли где-либо, па каком-нибудь другом конце того
мира, который в состоянии был охватить любопытствую-
щий взор создателя «Утопии», могла» бы встретиться ему
большая пестрота сосуществующих форм социальной и
государственной жизни и такая удивительная архаика
в особенностях общежития. Здесь наблюдались одновре-
менно и черты нового и пережитки родового строя;
существовали сельские общины классического типа, с чер-
тами, характеризованными еще римскими и византий-
скими писателями; рядом с «патрицианской республи-
кой — Дубровником — здесь были такие своеобразные
«крестьянские республики», как Полица, состоявшая из
двенадцати общин, делившихся на села, являвшиеся в
то же время и «городами». Здесь, как и у всего славянского
1 А. М о р т о н. История Англии. М., 1952, стр. 142. См.
также его книгу «Английская утопия», М., 1956, в которой Т. Мору
посвящена целая глава (стр. 4$—74),
96

населения Балкан, еще сохранялись удержавшиеся и
позже и на много столетий пережившие Т. Мора семей-
ные общины— «большие семьи», со всеми историческими
признаками этой общественной формы, составлявшей не-
когда основную ячейку родового, первобытно-общинного
строя — с общностью собственности, коллективным произ-
водством и потреблением, равенством членов и патриархаль-
ным демократизмом быта. Эти «большие семьи» («задруги»)
сразу же приходят на память, когда мы читаем у Т. Мора о
семейных земледельческих общинах его утопийцев.
Весь этот славянский край принадлежал в то время
Венеции, которая не была в состоянии, а может быть, и
не стремилась к тому, чтобы сплотить все три разноха-
рактерные территориальные объединения граждан, фак-
тически являвшихся ее подданными, в единое государст-
венное целое. Принадлежавшие Венеции общины жили
обособленно, управляясь по своим законодательным ста-
тутам, следуя стародавним традициям и обычаям — почти
так, как «полилериты» Утопии, — по стремясь к завоева-
ниям и чувствуя себя свободными, несмотря на ежегодно
уплачиваемую дань. Да и законы их во многих отноше-
ниях отличались именно той архаикой, которую Т. Мор
устами Гитлодея вспомнил как отрезвляющий пример. 1
Для довершения сходства с «Утопией» интересующий нас
1 В подтверждение можно сослаться хотя бы на Полицкий
статут, дошедший до нас в списках XV века, который может служить
«зеркалом общественной жизни этой оригинальной республики»,
как отзывается об этом законодательном памятнике Б. Д. Греков.
По его же словам, Полицкий статут представляет для исследователей
исключительный интерес прежде всего потому, что «едва ли можно
найти в наследии средневековой Европы документ, который бы так
ярко знакомил нас с формами общественных отношений, где с таким
большим упорством архаика боролась бы с новыми требованиями
жизни» (Б. Д. Греков. По лица. М.—Л., изд. АН СССР, 1952,
стр. 8). Если Мор считал замечательным, что «полилериты», «пойман-
ные при краже, возвращают утащенное хозяину, а не государю»,
то вот что Полицкий статут в разделе «О воре» («Од лупежи») пред-
писывает своим поличанам: «Если б поличанин оказался вором,
который бы воровал в По лице: кто бы украл курицу — должен
отдать козу, а кто украдет козу или овцу — должен отдать вола или
соответствующую стоимость» и т. Д. (Б. Д. Греков. Полица,
стр. 268—269),
97

край был страною «тысячи островов», больших и малых,
вытянувшихся с северо-запада на юго-восток; эти мно-
гочисленные острова, с одной стороны, усиливали обо-
собление отдельных общин друг от друга, создавали осо-
бые «островные» формы своих общежитий, что всегда ка-
залось типичной и чуть ли не определяющей чертой той
формы общсстнениого быта, которая описана в «Утопии»;
с другой стороны, острова принуждали порой к постоян-
ному страистиовапию или периодическому переселению
с континента па остров и обратно, например для земле-
дельческих работ, служа известной аналогией подобным
же периодическим переселениям утопийцев.
Мы набросали здесь лишь предварительную картину
того сходства, которое открыиаетсн нам между бытом
утопийцев и населения елапянеких общин Адриатиче-
ского приморья. Однако это сходство само но себе еще
ничего не доказывает. Для того чтобы высказанная гипо-
теза превратилась в вероятную, она должна быть под-
креплена целой системой доказательств и правдоподобных
предположений. Следует представить себе более подробно,
является ли отмеченное сходство случайным или может
считаться закономерным; существенный смысл отдельных
аналогий должен быть проанализирован более вниматель-
но и оправдан историческими соображениями. Необхо-
димо, наконец, указать па тс возможные, реальные пути,
по которым данные о быте южных славян могли дойти
до Т. Мора. Решение некоторых из указанных вопросов
частично подготовлено уже предшествующим изложе-
нием; к другим нам еще придется обратиться. Оговоримся,
однако, заранее, во избежание возможных недоразу-
мений. Мы далеки от мысли возвести «Утопию» к рас-
сказам о славянской общине как единственному источ-
нику повествования Мора об утопийцах. Все высказанные
выше соображения о сложном, временами даже про-
тиворечивом характере «Утопии», создавшейся под мно-
гочисленными и разнородными влияниями житейских и
книжных впечатлений, остаются в полной силе. Наша за-
дача заключается лишь в том, чтобы указать еще на один
источник как на дополнительный, еще не учтенный в ис-
следованиях о Т. Море, и представить себе значение этого
предполагаемого источника в том творческом сплаве соб-
ственных мыслей и воздействий, какой представляет со-
бою его произведение,
98

6
Исследователи-марксисты всегда считали всё основ-
ные построения Т. Мора во второй части «Утопии» его
самостоятельным и оригинальным изобретением. Строй,
изображенный в «Утопии», противопоставлен строю евро-
пейских государств, так как он не основан на частной
собственности. Если такое противопоставление не яв-
ляется абсолютно новым в социально-политической ли-
тературе, то ему присущи все же очень оригинальные
особенности: рассказ о том, как на этой основе может
быть создано общественное производство и изображение
коллективной собственности не как черты быта неболь-
шой л обособленной общественной ячейки, а как государ-
ственного принципа.
Проблема частной собственности стояла еще перед ан-
тичными мыслителями и от них унаследована была цер-
ковными писателями европейского средневековья, но то,
что представил себе Мор, значительно отличается от все-
го, что он мог узнать и от тех и от других, прежде всего
представленными им детально разработанными карти-
нами общественного труда, производимого на началах
полного равенства. «Эта задача поставлена и разрешена
Мором совершенно оригинально. В этой области у него
нет учителей и предшественников», — подчеркивает ака-
демик В. П. Волгин. 1 «Т. Мор, несомненно, хорошо знал
Платона и изучал его; он, по всей вероятности, читал
Диодора и был знаком с греческими утопическими ро-
манами. Он, конечно, воспользовался отдельными мыс-
лями старых теоретиков и утопистов, давшими известный
толчок к самостоятельной работе его мысли. Влияние ан-
тичных писателей сказалось и на форме «Утопии». Но,
во всяком случае, та конструкция, какую мы имеем в
«Утопии», взятая в целом, есть конструкция совершенно
самостоятельная: она ни в какой мере не является под-
ражанием старым образцам. Старые образцы лишь не-
сколько облегчили Т. Мору разрешение его задачи». 2
Самостоятельным и очень новым в построениях Т. Мо-
ра представляется также его попытка строй без частной
1 В. П. Вблгин. Историческое значение «Утопии», стр. 11.
2 В. П. Волгин. История социалистических идей, ч. I,
стр. 156.
99

собственности положить в основу государственной орга-
низации. Т. Мор «первый в новое время конструировал
план коммунистической организации для целого и при-
том значительного по размерам общества. Мы знаем, что
средневековые коммунисты были совершенно бессильны
подойти к проблеме реорганизации общества в целом, что
их мысль работала исключительно в направлении органи-
зации мелких коммунистических ячеек. Т. Мор порывает
с этой традицией и дает нам образчик общегосударствен-
ного коммунистического устройства».х Не изолированные
iwMMyinidf ические «братства», существующие во враждеб-
ном окружении, рисует нам Т. Мор, но стройное' целое
общин, объединяемых в едином государственном образо-
вании; соотиетстиеппо этому в его общинах не может
быть никакого сознания жертпепноетп, обреченности или
социального подпита как движущего начала, предопре-
деляющего анархическое отрицание государственной
власти: таким, в полной мере идеалистическим, было от-
ношение к идее государственности у «христианских ком-
мунистов» средневековья, в особенности в братствах,
создававшихся на основе «еретических» учений, посколь-
ку любое земное государство противопоставлялось ими
грядущему «царству божьему». У Т. Мора нет ничего
подобного: он не отрицает государство, но, напротив, раз-
рабатывает проект его организации на новых основаниях,
при которых религиозные соображения играют лишь вто-
ростепенную, дополнительную роль.
И все же большинство исследователей, изучавших
представленные в «Утопии» картины идеального обще-
ственного устройства, всегда с некоторым затруднением
останавливались перед некоторыми его особенностями, ко-
торые казались странными, противоречивыми, не вполне
согласующимися с целым. К таким особенностям относи-
лись: особое значение семейного начала у утопийцев, на-
личие «князей» и даже «короля» — при республиканском
строе — и существующие у утопийцев своеобразные фор-
мы «рабства» — при наличии равенства граждан. Как
можно объяснить эти особенности? Являются ли они
следствием случайной несогласованности, примерами тех
недомолвок и «недоделок», которые действительно встре-
1 В. П. Волгин. История социалистических идей, ч. I,
стр. 155.
100

ча*отся в «Утопий», или их можно объяснить иначе — на
основе тех воздействий, которые шли к автору с разных
сторон и результаты которых он сам не смог или не счел
нужным подвергнуть своей творческой переработке?
По отношению к первой из указанных особенностей
«Утопии» — к роли семейного начала в «Утопии» — по-
следнее предположение кажется особенно правдоподоб-
ным.
Многие исследователи «Утопии» рассматривали па-
триархальную форму семьи утопийцев как резкое и не-
понятное противоречие системе их быта в целом.
Р. Ю. Виппер отмечал в свое время, что «стремление
► уничтожить частную собственность и самое стремление к
ней» в> «Утопии» проведено очень последовательно; но
' «рядом с этим стоит чрезвычайно архаическая, патриар-
хальная черта: оторванный от места, гражданин «Уто-
пии» прикреплен, однако, теснейшим образом к родствен-
ному союзу».1 По его мнению, «контраст между общно-
стью имуществ и сохранением патриархального авторитета
особенно ярко бросается и глаза в устройстве обществен-
ных обедов, которые Мор считает важным воспитатель-
ным средством в общине равных». 2 И. И. Янжулу также
казалось непоследовательным в «Утопии» то, что хотя
«государство является там единственным собственником
как земли, так и всей прочей ценности, а отдельные лица
являются лишь временными владельцами, которые под-
чиняются относительно своего владения известным стро-
гим правилам и узаконениям», но все утопийцы живут
«семьями, и притом неделимыми, так что некоторые чле-
ны семьи остаются в ней со своими детьми и внука-
ми, пока их численность не превзошла положенную зако-
ном норму».3 Это противоречие казалось и впоследст-
вии настолько очевидным, что академик В. П. Волгин
1 Р. В и и и е р. «Утопия» Томаса Мора. — «Мир божий»,
1896, кн. 3, стр. И.
2 Там же, стр. 12.
3 И. И. Я н ж у л. Новая фантазия на старую тему. — «Вестник
Европы», 1890, кн. V, стр. 177. Имея в виду то же «противоречие»,
В. Г. Авсеенко писал, что в «Утопии» можно встретить «урывки из
всех известных и неизвестных социальных систем, от «Респуб-
лики» Платона до Домостроя благовещенского попа Сильвестра».—
:<Русскос слово», 18G0, №11, отд. III, стр. 46).

предложил даже считать, что в «Утопии» мь1 имеем дейб
«отнюдь не с семьями в обычном смысле этого слова. Оче-
видно, здесь слово «семья» (familia) употреблено Тома-
сом Мором для выражения понятия, близкого к нашему
понятию артель». х Мы не придерживаемся такой крайней
точки зрении и, напротив, готовы скорее предположить,
что Мор имеет в виду классический тип первобытно-об-
щинной семьи, «большую семью», или «задругу», согласно
принятой в настоящее время терминологии.
Отвечая па вопрос, что могло внушить Т. Мору мысль
сделать ijcMbio основой хозяйственно-ремесленной орга-
низации в «Утопии», исследователи ссылаются либо на
библию,2 либо на структуру средневековых ремеслен-
ных корпораций, где строго береглось патриархальное
начало, либо, наконец, на личную обширную семью
Т. Мора, 3 о которой дают представление семейные порт-
реты работы Г. Гольбейна. Платоновское построение в
данном случае полностью противоречит концепции Мора,
поскольку его государство создано для нетрудящегося
меньшинства, а «работники» не принадлежат к общежи-
тию; в этом государстве нет и семей, нет и брака: даже
матери не .знают своих детей.
Наиболее правдоподобными являются, конечно, сопо-
ставления утшшйскпх семейпо-ремселеиных ячеек с раз-
нообразными корпорациями средневекового города, с их
кассами, взаимной поддержкой, дисциплиной, строгим
подчинением отдельного лица цеховым интересам; но и
при таком допущении у исследователей остаются все же
1 В. И. Волг и н. История социалистических идей, ч. I,
стр. 140—141. Автор настолько мало верит в то, что Т. Мор изо-
бражает «семью», а не «артель», что пишет дальше: «Во главе артели
город ставит одного мужчину и одну женщину для руководства
соответственными работами на отведенном им участке» и добавляет:
«7'. Мор называет этих руководителей отцом и матерью семьи»
(стр. 141).
2 «L'idee d'adopter, comme unite, non le citoyen, mais la famille,
doit lui venir de ГЛисдеп Testament», — замечает по этому поводу
Мари Делькур в статье;: «Le pouvoir du roi dans Щtopic». — «Me-
langes offerts a M. Abel Lefranc», Paris, 1936, p. 104.
3 E. В. Т а р л е. Общественные воззрения Т. Мора, стр. 27,
195—196.
102

неустранимые сомнения. Утопийская семейно-производ-
ственная ячейка имеет ярко выраженный земледельче-
ский характер: обработка земли есть основное занятие;
ремесленное производство городского типа является ее
вторичным, дополнительным признаком. Из какого при-
знака, как начального, исходил Т. Мор, рисуя общины
своих утопийцев? Кого он имел прежде всего в
ъиду — сельских 'рабочих или ремесленников города?
Придерживаясь второй точки зрения, академик В. П. Вол-
гин потому именно и принужден был считать, что семья
в «Утопии» — это «семья рационализированная, искусст-
венно превращенная в ячейку производственного харак-
тера», теряющая в конечном итоге .связь с представлением
о семье в обычном смысле этого слова. По высказанному
им убеждению, Т. Мор всецело стоит на почве городской
средневековой организации ремесленного производства,
именно у нее заимствует свое представление о «семье-
мастерской»: «В пределах кругозора Т. Мора, очевидно,
не было иных хозяйственных организаций, которые могли
бы послужить образцом при разрисовке деталей хозяйст-
венного строя Утопии», { — замечает В. П. Волгин по
этому поводу.
Предлагаемое нами решение проблемы облегчает все
отмеченные выше затруднения. По нашему мнению,
Т. Мор исходил все же из мысли о сельской общине; по-
этому югославянская «большая семья» («задруга») и
могла, с нашей точки зрения, дать Т. Мору существен-
ный материал для его построения и для «разрисовки
деталей» развернутой им картины.
В настоящее время можно считать вполне установ-
ленным, что «семейная община» представляет собою яв-
ление исторически универсальное, существовавшее у
многих народов, даже далеких друг от друга и никогда
не находившихся между собой в общении, но проходив-
ших соответственную стадию в своем историческом раз-
витии. 2 Недаром, однако, именно славянская семейная
община, в особенности же ее южнославянская форма,
1 В. П. Волгин. История социалистических идей, ч. I,
стр. 142.
2 М. О. Косвен. Семейная община (Опыт историче-
ской характеристики). — «Советская этнография», 1948, кн. 3,
<стр. 3-32,
J03

стала основой и первоисточником всего учения об этом
своеобразном типе хозяйственно-производственной ячей-
ки, 1 которая в состоянии была существовать в условиях
развитого классового общественного строя, продолжая
воплощать в себе даже в самые поздние периоды своей
исторической жизни типичные пережитки древнего пер-
вобытно-общинного начала. Дна обстоятельства в особен-
ности содейстноиали тому, что южнославянская община
сыграла такую значительную роль в науке — истори-
ческом и экономической, юридической и этнографиче-
ской. С оцной стороны, существование «семей» подобного
тина у славянских народов засвидетельствовано в гораздо
большем количестве письменных источников, чем отно-
сительно любого другого народа Европы древнего или но-
вого времени. С другой стороны, именно у южных славян
семейные общины держались особенно долго, дожив до
наших дней, устойчиво сохраняя свои издавна сложив-
шиеся черты и особенно упорно сопротивляясь своему
распаду даже в условиях достаточно высоко развитого
экономического окружения.
Общие контуры подобных семейных общин пытаются
теперь уследить и в библии, и в гомеровских поэмах, 2 и
в свидетельствах римских писателей о древних герман-
цах, например у Тацита или Цезаря; хотя в большинстве
этих источников свидетельства об этой семейно-хо-
зяйстиеппой формо имеют еще нечеткий, расплывчатый
1 М. О. Косвен. Семейная община (К истории вопроса). —
«Известия Академии наук СССР, Серия истории и философии»,
1946, т. III, № 4, стр. 349—367. Из новейших, не названных здесь
работ см. также: Е. S i с а г d. La Zadruga sud-slave dans revolution
du groupc domestiquc. Paris, 1943 (с обширной библиографией);
Его же. La Zadruga dans la litterature serbe (1850—1922). Paris,
1943, в которой данные новейшей сербской художественной литера-
туры (произведения Лаза Лазаревича, Милована Глишича, Симо
Мата пуля и др.) закономерно привлечены для типологического изу-
чения «семейной общины» в качестве документальных историко-
этпографических источников; К. Телбизов. Земеделското
семейство (Опит за прашю-историчсско-сравнителыю и догматично
изеледованс на българското земеделското семейство). Варна, 1946,
привлекает также и сербо-хорватские источники.
2 V. Р о р о v i 6. Zadruga. Teorije i litem tura. Sarajevo, 1922^
стр. 76.
104

Характер, 1 научное ее распознание и определение стало,
однако, возможным только после того, как с начала XIX
века, по почину южнославянских, а за ними и русских
ученых, 2 были описаны и привлекли к себе большое вни-
мание сначала сербские, потом болгарские «большие
семьи», при всем разнообразии их наименований обладав-
шие рядом устойчивых, неизменно повторяющихся при-
знаков, легко обобщавшихся в некий законченный «клас-
сический.» *тип, Таким образом, изучение славянских
«больших семей», а вместе с тем и самого понятия «семей-
ной общины», шло от непосредственных, «полевых» наблю-
дений этнографического характера к анализу исторических
источников и свидетельств, подтверждавших существова-
ние таких семей на самой заре славянской истории.
В нашу задачу, впрочем, не входит ни историографи-
ческий обзор этих изучений, ни освещение относящихся
сюда теоретических проблем этнографического характера,
имеющих лишь косвенное отношение к интересующему
нас историческому вопросу. Тем не менее нам необходимо
вкратце напомнить несколько общеизвестных фактов —
как исторических, так и этнографических, — чтобы пред-
лагаемая нами гипотеза могла стать более ясной и прав-
доподобной.
1 Цезарь в «Записках о галльской войне» говорит о «родствен-
никах, которые едят за одним столом» («consanguinitates hominum
qui una coeirunt»). Тацит в «Германии» (гл. XXI, XXV) упоминает
«propinquitates», то есть сообщества родственников, живущих вместе;
как догадываются исследователи, именно семейную общину он имеет
в виду также под термином domus или universo domus (ср. М. К о-
валевский. Очерк происхождения и развития семьи и собст-
венности. М., 1939, стр. 66). Краткость этих сообщений и зыбкость
самой терминологии могут служить свидетельством того, что соста-
вить себе представление о сущности явления по этим источникам
было довольно трудно; поэтому мы не придаем значения указанным
источникам в данном отношении и для Т. Мора.
2 Имеем в виду данные о «задруге», собранные на раннем этапе
ее изучения — от В. Караджича, И. Чапловича, О. Утешеневича,
М. Миличевича до классических работ В. Богишича («Zbornik
sadavnijch pravni obicaja u juznich slovena», Zagreb, 1874, и др.)
для Болгарии — С. tl. Бобчева (Сборник на българскатът юридически
обичам, Пловдив, 1879; Българската челядна задруга в сегашно и
мипало время, София, 1907), из русских — П. А. Ровинского и др.
105

Процесс развития первобытно-общинных отношении
хорошо известен из классической книга Ф. Энгельса
«Происхождение семьи, частной собственности и госу-
дарства». В этой книге Ф. Энгельс коснулся также и
южнославянской семейной общины. «Мы обязаны Ма-
ксиму Ковалевскому («Очерк происхождения и развития
семьи и собственности», Стокгольм, 1890, стр. 60—
100),— пишет Ф. Энгельс, — доказательством того, что
патриархальная домашняя община (patriarchalische Haus-
genossenschafi), встречающаяся теперь еще в Сербии и
Болгарии иод лазил пнем «задруга» (обозначает пример-
но содружество) или «братство» и в видоизмененной
форме у восточных народов, образовала переходную сту-
пень от семьи, возникшем из группового брака и основан-
ной на материнском прайс, к отдельной семье современ-
ного мира».1 «Юго-славянская задруга представляет собой
наилучший еще 'существующий образец такой семейной
общины. Она охватывает несколько поколений потом-
ков одного отца вместе с их женами, причем все они жи-
вут вместе в одном дворе, сообща обрабатывают свои по-
ля, питаются и одеваются из общих запасов и сообща
владеют излишком дохода. Община находится под высшим
управлением домохозяина (domacin), который представ-
ляет ее перед внешним миром, имеет право отчуждать
мелкие предметы, ведет кассу и несет ответственность
как за нее, так и за правильный ход всего хозяйства.
Он избирается и отнюдь не обязательно должен быть
старейшим. Женщины и их работы подчинены руко-
водству домохозяйки, домачицы (domacica), которой
обыкновенно бывает жена домачиыа. Она также играет
важную, часто решающую роль при выборе мужей для
девушек общины. Но высшая власть в общине сосредото-
чена в семейном совете, в собрании всех взрослых чле-
нов, как жеппщи, так и мужчин. Перед этим собранием
отчитывается домохозяин; оно принимает окончательные
решения, чинит суд над членами, выносит постановления
о более значительных покупках и продажах — а именно
земли и так далее».2
1 Ф. Э н г о л ь с. Происхождение семьи, частной собственно-
сти и государства. М., Госполитиздат, 1953, стр. 58.
2 Там же, стр. 159.
106

В этой обобщенной характеристике Ф. Энгельс учел
все основные, опубликованные ко времени издания его
книги (1884, 4-е изд. 1891), и уже многочисленные опи-
сания южнославянских «больших семей», сделанные в
значительной степени на основе реальных наблюдений.
Ф. Энгельс характеризует «задругу» ib том виде, в каком
она существовала в его время — устойчиво держась
в одних районах, распадаясь и вымирая в других,] — вы-
деляя основные признаки этого исторического явления
на поздней стадии его" существования. Тем поразитель-
нее сходство данной им сводной, типизированной харак-
теристики с теми картинами из жизни утопийских
сельскохозяйственных ячеек, которые мы находим у
Т. Мора.
В качестве сходных признаков в задругах и семьях
утопийцев мы можем указать: родство входящих в об-
щины членов, общность имущества, общий труд, пресле-
дующий «общинные» интересы, единоличный принцип
управления. Если мы добавим к этому, что южнославян-
ские общины были нередко довольно обширными по ко-
личеству 1Своих членов, включая в себя до ста и болео
человек, объединяемых вокруг одного «огня»,2 что неко-
торые «задруги» жили «без разделав» долгие годы —
даже в течение ста пятидесяти, двухсот, трехсот лет, 3 то
сходство станет еще более разительным.
«В деревне на всех полях имеются удобно располо-
женные дома, снабженные земледельческими орудия-
ми, — пишет Т. Мор. — В этих домах живут граждане,
переселяющиеся туда по очереди (из города — М. А.). Ни
одна деревенская семья (в оригинале: familia rustica) не
имеет в своем составе менее сорока человек — мужчин и
женщин, кроме двух приписных рабов. Во главе всех
стоят отец и мать семейства, люди уважаемые и пожи-
лые, а во главе каждых тридцати семейств — один
1 В 70-х годах XIX века «задруга» еще крепко держалась в По-
савской Хорватии, в Славонии, в Среме, в Боснии, в Западной
Болгарии, Македонии и др. местах, по вымирала в Адриатическом
приморье и в Далмации (И.Смирнов. Очерк культурной истории
южных славян. — «Ученые записки Казанского университета»,
1900, кн. V—VI, стр. 16).
2 Там же.
3 Там же.
107

филларх...» 1 И далее об этих же «больших семьях»: «Так
как город состоит из семейств, то эти семейства в огром-
ном большинстве случаев создаются родством. Женщины,
придя в надлежащий возраст и вступив в брак, переселя-
ются в дом мужа. А дети мужского пола и затем внуки
остаются в семействе и повинуются старейшему из род-
ственников, если только его умственные способности не
ослабели от старости. Тогда его заменяет следующий по
возрасту. Во избежание чрезмерного малолюдства городов
или их излишнего роста принимается такая мера пред-
осторожности: каждое семейство... не должно заключать
в себе менее десяти и более шестнадцати взрослых. Что
касается детей, то число их не подвергается никакому
учету...»2 «Но главе семейства стоит старейший. Жены
прислуживают .мужьям, дети родителям и вообще млад-
шие старшим. Каждый город разделен на четыре равные
части. Посредине каждой части имеется рынок со вся-
кими предметами. Туда, в определенные дома, свозятся
предметы производства каждого семейства, и отдельные
виды их распределяются в розницу по складам. В них
каждый отец семейства просит того, что нужно ему и его
близким, и без денег, совершенно без всякой уплаты уно-
сит все, что ни попросит. Да и зачем ему отказывать в
чем либо? Ведь, во-первых, все имеется в достаточном
изобилии, а во-вторых — не может быть никакого опасе-
ния, что кто-либо пожелает потребовать больше, чем
нужно...» 3 «...На всякой улице имеются поместительные
дворцы, отстоящие друг от друга на равном расстоянии...
К каждому из этих дворцов приписаны тридцать се-
мейств. Тут эти семьи должны обедать. Заведующие кух-
ней каждого дворца в .определенный час собираются на
рынок и получают пищу согласно указанному ими числу
едоков...» 4 «Обязанность варки и приготовления пищи и
всего вообще оборудования обеда лежит на одних только
женщинах, именно из каждого семейства поочередно. За
обедом садятся за тремя или за большим количеством
столов, сообразно числу едоков».5
1 «Утопии», стр. 101.
2 Там жо, стр. 117.
3 Там же, стр. 118—110.
4 Там же, стр. 120.
5 Там же, стр. 121.
108

Хотя мы имеем в виду прежде всего типологическое
сходство, но в приведенных параллельных цитатах сбли-
жаются даже детали, число которых можно было бы сво-
бодно увеличить, пользуясь различными вариантами опи-
саний «задруг» старого и нового времени. В «отце и
матери» обширной сельской семьи утопийцев, людях
«уважаемых» и «пожилых», как подчеркивает Т. Мор,
нетрудно узнать «домачина» и «домачицу», так как и
обязанности и права их в обоих случаях очень сходны;
Мор говорит, что в утопийских семьях «дети мужского
пола и затем внуки остаются в семействе и повинуются
старейшему из родственников» и прибавляет: «если только
его умственные способности не ослабели от старости»;
относительно южнославянских семейных общин известно
также, что здесь пост главы общины «считается и яв-
ляется по общему правилу^ принципиально пожизненным.
Однако в случае дряхлости или иной неспособности, а в
особенности в случае дурного хозяйствования или пре-
вышения власти, «старший» решением семейного совета
сменяется».х Даже «приписным» к общмпе работникам,
называемым у Т. Мора «рабами» (scrvi), можно найти
аналогию и в славянских «задругах»; недаром самый
термин, употребленный здесь Т. Мором, вызвал сомнения
переводчиков: К. Каутский допускал, что здесь лучше
было бы переводить «слуга» (der Knecht), чем «раб»
(der Sklave), что, впрочем, не является вполне убеди-
тельным. 2
Старые исследователи «семейной общины», среди них
М. М. Ковалевский, на мнение которого опирался
Ф. Энгельс, с полным основанием предполагали, что
«семейная община» существовала у всех славянских на-
родов. В той книге, которую цитирует Ф. Энгельс,3
М. М. Ковалевский писал об этом следующим образом:
«У славян семейная община упоминается в их древних
сводах и продолжает еще существовать посейчас в неко-
торых местностях. Русские и поляки, сербы и чехи мо-
гут воскресить в своей памяти ту еще недавнюю эпоху,
когда у них существовали общины под югославянским
1 М. О. К о с в с н. Семейная община, стр. 10.
2 «Утопия», стр. 222.
3 См. Ф. Э и г с л ь с. Происхождение семьи, частной собстпен-
ности и государства, стр. 57—58.
109

названием «вервь», которое упоминается в своде законов
Далмации, а также принято составителями «Правды» Яро-
слава; кроме того, под названием «братство» или «за-
друга», еще обычными у славян Австрии и Турции, под
названием «родные и двоюродные братья, живущие
вместе» (in communio), которое встречается в латинском
своде польских статутов, собранных королем Казимиром
в XIV веке».1
Новейшие работы не подтвердили отдельные детали
этой сравнительной характеристики, основанной на раз-
новременных и частично даже на разнородных данных:
так, например, едва ли можно сейчас говорить о тожде-
стве понятия «вервь» в «Русской правде» и в «Полицком
статуте», который здесь, несомненно, имеется в виду;2 с
другой стороны, последующее изучение проблемы хотя и
подтвердило действительное существование «семейных
общин» у всех славянских народов — в той или иной
форме, в то или другое историческое время, — но под-
черкнуло все же, что для истории этих общин, как и для
1 Ф. Энгельс пользовался французским текстом этой книги,
изданным в Стокгольме в 1890 году. Мы пользуемся русским пере-
водом в новейшем издании: М. Ковалевский. Очерк проис-
хождения и развития семьи и собственности. М., 1939; см. также:
Ф. Я. Полянский. Проблема общины в работах М. М. Кова-
левского. — «Вестник Московского университета», серия общест-
венных наук, 1952, № 3, стр. 87—100; П. Ф. Л а п т и н. Проблемы
общины в трудах М. М. Ковалевского. — «Вопросы истории»,
1955, № 9, стр. 110—120.
2 Еще в 60—70-х годах XIX века Ф. Лсонтович выступил с ря-
дом исследований, в которых ^он истолковывал «вервь» «Русской
правды» как семейную общину, отождествляя ее одновременно и с
задругой (см. его статьи «О значении верви по «Русской правде»
и Полицкому статуту» в «Журнале министерства народного просве-
щения», 1867, и «Задружно-общинный характер быта древней
России», там же, 1874). Эта гипотеза, первоначально поддержанная
рядом ученых, встретила, однако, резкие возражения М. Ф. Вла-
димирского-Будаиова. Новейшая попытка разобраться в сложном
понятии «вервь», приняв во внимание разыскания В. Ягича, В. Ма-
журанича и др. ученых, сделана академиком Б. Д. Грековым в его
книге «Полипа. Опыт изучения общественных отношений в Полице
XV—XVII вв.», М., 1951, стр. 66—94; эти разыскания не подтвер-
дили етарцх догадок Ф. Лсоитовича.
НО

изучения всего явления в целом, особенно много дают
именно южнославянские источники. Для нашей цели этот
вывод имеет существенное значение.
Новейший анализ известий о славянах, сохраненных
греко-римскими и византийскими писателями, позволил
убедиться, что «большая семья» была, несомненно, пер-
вичной ячейкой славянского общества и что подобные
семьи, жившие поблизости друг от друга, составляли тер-
риториальные общины, входившие в состав племени.1
Изучая такой трудный и спорный византийский памят-
ник (второй половины VIII века), как «Земледельческий
закон», стоящий в несомненной связи со славянской ко-
лонизацией на Балканах, советские исследователи с пол-
ным основанием увидели в нем «остатки обычаев и по-
рядков общинно-родового строя, следы исчезающего, но
еще существующего господства некогда неограниченных
общинных прав» 2 и подчеркнули, что этот памятник от-
разил более прогрессивные, чем колонат, общинные по-
рядки, возникшие в результате ела пинской колонизации.3
Документальные данные об общинном землевладении,
в том числе относительно «больших семей» у южных сла-
вян, становятся более многочисленными и позднее сред-
невековье, для Хорватии и Далмации, например, — с
X—XI веков. Акты этого времени уже дают возможность
изучать их характер и состав.4 А для периода между
XII—XV веками мы имеем уже и большое количество
законодательных памятников, довольно полно отража-
ющих структуру и быт различных общин на том же хор-
вато-далматинском приморье. Эти памятники — статуты
Винодола, Полицы, Задара, Трогира (Травы), Врача,
Корчулы, Млета и других — давно уже подвергаются
1 А. В. Мишулин. Древние славяне в отрывках греко-
римских и византийских писателей по VII в. — «Вестник древней
истории», 1941, № 1.
2 Е. А. Липшиц. Славянская община и ее роль в формиро-
вании византийского феодализма.—«Византийский временник»,
т. I (XXVI), М.—Л., 1947, стр. 152.
3 Там же, стр. 163.
4 И. Н. Смирнов. Землевладение в Хорватии и Далмации
в X—XI вв. — «Журнал министерства народного просвещения»,
1884, октябрь, стр. 306—315; его же. Городские общины Далмации
в X—XI вв. — там же, 1881, апрель, стр. 289—306.
111

углубленному исторйко-юрпдическому и йсторйко-быто-
вому исследованию. Думается, что они могут дать
немало любопытных данных для сопоставления с той же
«Утопией» Т. Мора. Старые исследователи славянского
права — в русской науке, например, Ф. Леонтович, — с
особой внимательностью присматривались к этим памят-
никам, прежде всего потому, что в их архаических чер-
тах они пытались найти общее с древними памятниками
права других народов и конструировать, на основании
подмеченного сходства, некое общее представление о
социальной структуре и правосознании древних славян.
В ряде законодательных статутов они устанавливали и
свидетельства об общинном владении землей, об общест-
венных повинностях, сборах (большое вече), обращали
особое внимание на выборность «князя», на особые
формы «рабства» и т. д. В особенности важными счи-
тали они, естественно, наиболее древние законы своеоб-
разных маленьких государств — Винодола, Полицы. Так,
например, о выборном «князе» в Полице и о его взаимо-
отношении с общиной Ф. Леонтович писал: «О поличанах
XV-ro и следующих веков можно с полной справедли-
востью сказать, что они, как славяне времен Прокопия,
«не повинуются одному властителю, но изначала живут
при народном правлении». В то время как в других хор-
ватских и сербских землях рано появляется раздвоение в
администрации, повторившееся и у других славян и
окончившееся более или менее полным торжеством кня-
зей, Полица до позднейшего времени управлялась по ис-
старинному порядку народоправства славянских общин,
без малейших признаков раздвоения между властью об-
щины и князя. Община с своей сходкой и старшинами
(к ним относился и великий князь) была в Полице глав-
ным общественным деятелем. К Полице можно в полной
мере применить слова древнего сербского летописца об
устройстве Котора (в начале XII века): он никому не
повиновался, «но граждане ^в нем повелеваху». Обще-
гражданства, стоящие у летописца рядом с жупанствами
хорватскими, означали свободные общины, каковы По-
лица, Дубровник, Котор и др.».1
1 Ф. Леонтович. Древнее хорвато-далматское законо-
дательство. Одесса, 1868, стр. 76. Ср. то, что здесь говорится о
«катуиях»: «В Полице, по преимуществу горной стране, население
112

Утопийский «князь» доставил особенно много хлопот
для исследователей республиканского строя Утопии, на-
чиная с самого термина (princeps), которым обозначил
Т. Мор это должностное лицо, избираемое в Утопии «тай-
ным голосованием» и рекомендуемое сенату;1 взаимо-
отношения его с «общинами» представлялись всегда до-
вольно темными.2 Не может ли, однако, содействовать
устранению этих трудностей сопоставление его с «кня-
зем» полицкого 'Статута, равно как объяснение, в сущ-
ности, не менее неясных филархов, сифогрантов или
траниборов Утопии, — из полицких же должностей —
воеводы, прокуратора, пристава или общинного присяж-
ного — «канчилира»?
Даже своеобразный институт рабства в Утопии, столь
противоречащий, на первый взгляд, всему общежитию ее
свободных граждан,3 получит, быть может, ,некоторое
объяснение из того же Полицкого и аналогичных ему ста-
тутов. «У поличан, — пишет Ф. Леонтович, — морские
разбои, которыми они славились в старое время, не обхо-
дились без «робства», без взятия пленных и обращения
их в рабы. Запрещение такого промысла принадлежит
издавна привыкло жить небольшими семьями, носившими часто
одно имя и составлявшими одну общину — большое село, катунь...
Децентрализованные общины, катуни, известны были в старое время
и другим южным славянам, например сербам времен Душана...
Они доселе удерживаются у сербов... Иногда несколько таких сел
носят одно имя и составляют одну общину, имеют одного «князя»,
старшину» (стр. 69).
1 «Утопия», стр. 107.
2 Латинский термин «princeps», употребленный Т. Мором,
первый английский переводчик «Утопии» Ральф Робинсон (1551)
перевел «ргупсе» (J. H. Lup ton. Utopia, p. 136, XLV); еще у
К. Каутского находим: «der Furst». Некоторые новейшие исследова-
тели толкуют термин «princeps» у Т. Мора в соответствии со схоласти-
ческой терминологией и предлагают считать его «префектом» («Me-
langes offerts a M. Abel Lefranc», p. 103).
3 «Рабам» посвящена в «Утопии» целая глава, начинающаяся
известным определением: «Утопийцы не считают рабами ни военно-
пленных, кроме тех, кого они взяли сами в бою с ними, ни детей
рабов, ни, наконец, находящихся в рабстве у других народов, кого
можно было бы купить. Но они обращают в рабство своего гражда-
нина за позорное деяние» и т. д. (стр. 155).
5 М. П. Алексеев
113

еще старым законам... Зависимость челяди и рабов воз-
никает, по статуту, только из плена (воисци плинь).
В старое время (стари е законь био) пленные принадле-
жали тому, кто их взял; но дозволялось брать за них вы-
куп. Статут вовсе запретил обращать поличан в рабов и
вместе с тем установил, чтобы «робе» могли отслужи-
ваться за «трудь или ризикь» { и т. д.
«В течение долгих веков, — прибавляет тот же Ф. Ле-
онтович, — поличане сжились с своей общиной, с ее ин-
тересами и нуждами, мало знакомые с другими, более
сложными интересами и формами общежития. Простота
и непосредственность отношений заметна в организации
общественных разрядов... Их нельзя называть сосло-
виями в теперешнем смысле... Полица надолго осталась
верной старым порядкам. Ее быт так сроднился с этими
порядками, так мало освежался -сторонней примесью,
что века, следовавшие за эпохой статута, не представ-
ляют почти никакого движения в общественной жизни
Полицы».2
Новейшие исследования советских историков внесли
значительные коррективы в построения старых исследо-
вателей славянского права, в частности — того же Ф. Ле-
онтовича. Имею в виду прежде 'всего работы академика
Б. Д. Грекова: «Винодольский статут об общественном и
политическом строе Виподола» (М. — -Л., 1948) и «По-
лица. Опыт изучения общественных отношений в По-
лице в XV—XVII вв.» (М. — Л., 1952). В этих своих ис-
следованиях Б. Д. Греков вскрывает ошибочность многих
толкований Леонтовича и сурово, критически, на основа-
нии внимательного анализа источников снимает с этих
толкований безусловно присущий им налет идеализации
и мечтательных преувеличений. Он вскрывает, например,
недоразумения и явные неточности в утверждении Ф. Ле-
онтовича, что «звание великого князя имело в Полице
издавна характер выборной .должности; 3 он обращает
внимание на то, что «Полицкий статут, точно так же как
и Винодольский закон, прямо говорит о рабах только
1 Ф. Л е о и т о в и ч. Древнее хорвато-далматское законо-
дательство, стр. 75.
2 Там же.
3 Б. Д. Г р с к о в. Полица, стр. 120
114

один раз. Можно подумать, что в Полице их было мало»; !
в особенности возражает он против стремления Леонто-
вича поднять значение общинного начала и увидеть сви-
детельства о «задружно-общинном быте» там, где его уже
не было. «В Полице XV—XVI веков, — пишет Б. Д. Гре-
ков, — мы, несомненно, имеем феодальное общество, и
уже не ранней поры... При феодальном строе не может
быть равенства».2 Сословное неравенство усматривает он
в различных проявлениях общественно-политической
жизни Полицы. «Полицкое село-община, — пишет он в
другом месте той же работы, — достаточно сложная, вер-
нее— пестрая организация; здесь и живущие только в
памяти пережитки прошлого, явно умирающего, иногда
даже умершего, и явления нового порядка с перспекти-
вой на будущее... Несомненно, перед нами эволюция ро-
дового строя, ушедшая достаточно далеко вперед».3
Мы не можем не согласиться с этими осторожными и
вполне обоснованными выводами историка. Несомненно,
что подобные же поправки и ограничения будут внесены
и в истолкомапшг многих других законодательных памят-
ников того же типа, кроме Полнцкого статута. И тем не
менее для тех целей, которые я имею в виду, это не
очень существенно. Нас интересует возможное восприя-
тие Т. Мором тех общественных форм, о которых речь
шла выше, а не действительная историческая истина,
раскрывающаяся острому взору историка-марксиста. Ме-
тодика исторического и историко-литературного исследо-
вания в данном пункте может и не совпадать. Говоря об
«Утопии», мы имеем дело не с историческим исследова-
нием, а с литературным произведением, созданным более
четырех веков назад. Это произведение создавалось не
как догматический труд, а как книга, преследовавшая
литературно-художественные цели; о методах ее создания
и надо судить по тем законам, по которым создаются
произведения искусства. Т. Мору не нужно было изучать
памятники южнославянского права XV века для того,
чтобы вообразить себе особенности утопийской сельскохо-
зяйственной общины, да ему едва ли могли быть до-
ступны письменные памятники такого рода. Для твор-
1 Б. Д. Греков. Полица, стр. 61.
2 Там же, стр. 181.
а Там же, стр. 87.
5*
115

ческой цели, стоявшей перед ним, ему достаточно было
иметь в распоряжении письменное или устное известие,
дошедшее до него тем или иным путем из славянского
Юга, чтобы оно могло возбудить его мысль, направить
ее в определенное русло. В этом смысле «мечтательное
преувеличение значения общины»,1 о котором говорил
В. И. Ленин, имея в виду русских народников, и которое,
безусловно, было присуще некоторым трудам русских сла-
вистов прошлого времени (среди них, конечно, и Ф. Ле-
онтовича), хорошо характеризует значение того процесса
идеализации вообще, которое всегда имеет свои социаль-
ные корпи. Наличие такой мечтательно-идиллической
тенденции в концепциях самого Т. Мора никогда не отри-
цалось: корни ее находились в его воззрениях на аграр-
ное переустройство Англии и на причины охвативших
эту страну социальных зол. На этом соображении, в част-
ности, основывались и допущения, что для своих построе-
ний Т. Мор воспользовался некоторыми деталями быта
древних германцев, о которых он прочел у Тацита, или
туземных племен Бразилии, о которых ему сообщили из-
вестия Америго Веспуччи. Поэтому мы не видим реши-
тельно никаких принципиально-методологических разли-
чий между допущениями этого рода и предлагаемой
нами догадкой — если удастся определить, каким путем
до Т. Мора могли дойти гипотетически предполагаемые
нами известия. Остается наметить именно такие пути.
Те славянские края, о которых речь шла выше, в осо-
бенности же Адриатическое приморье, не принадлежали
в конце средних веков к малоизвестным землям; напро-
тив, о них хорошо знали в это время в Европе; особый
интерес они вызывали к себе в гуманистической Италии.
В понятие о Далмации с половины XIV века входили
не только ряд береговых городов от Задара до Сплита и
островных общин от Крка до Корчулы, но и города, нахо-
дившиеся до этого времени в пределах сербской земли и
Албании. Ранее далматинские общины не были связаны
длительной и прочной связью с каким-нибудь одним
1 В. И. Л е н и н. Сочинения, т. 1, стр. 251.
Ив

государством; от Византии они переходили к Венгрии, за-
тем к Венеции; «...из рук Венеции их вырывали достигав-
шие временно большого могущества хорватские бароны-
соседи, чтобы опять возвратить их под власть венециан-
ского льва... Время не в состоянии было сделать эту кучку
городов органической частью какого-нибудь общества».1
Лишь с 20-х годов XV века начался процесс их объеди-
нения в одну сложную группу под владычеством Венеции;
Этот процесс растянулся, однако, на целое столетие и
осложнился тем обстоятельством, что с половины этого
столетия в непосредственном соседстве со славянскими
общинами появились турки; борьба Венеции с турками
несколько раз в течение этого времени превращалась в
длительные военные конфликты (1468—1479,1499—1502).
Постепенно Венеция овладела почти всей этой терри-
торией и очень дорожила ею: на Задар венецианцы смот-
рели как на ключ к овладению Адриатикой; другие го-
рода приморья от Шибеника, Трогира и Сплита служили
прекрасными местами стоянок для кораблей, шедших на
Восток и с Востока; венецианцам принадлежал также це-
лый архипелаг островов, расположенных неподалеку от
береговой полосы; к началу XVI века их за венециан-
цами числилось более 300. 2 Полное подчинение хорвато-
далматинского приморья Венеция закончила, однако,
только к самому концу XV века, то есть к тому времени,
когда она находилась в полном расцвете своего могу-
щества и перед началом своего упадка.
Приобретение Венецией острова Крка относится к
1479—1480 годам, а ожесточенная турецко-венецианская
война, опустошительная как раз для славянского побе-
режья, — к 1499 году. За исходом этой борьбы со внима-
нием следили тогда во всей Европе, в том числе и в Анг-
лии, находившейся в оживленных сношениях- с венеци-
анским сенатом.
Этим объясняется и та значительная роль, которую
славянский элемент играл в венецианской культуре, в
особенности в XV столетии. Нет необходимости особенно
подробно останавливаться на этом вопросе, так как он
1 И. Н.Смирно в. Отношения Венеции к городским общинам
Далмации, вып. II (с 1358 до 1573 г.). Казань, 1884, стр. 37.
2 V. Lamansky. Les secrets d'etats de Venise. St. Petersbourg,
1884, p. 308, ЗЦ,
117

принадлежит к числу хорошо и подробно разработанных
в специальной литературе. 1 Мы напомним лишь несколько
фактов, наиболее важных для нас. Число славян, постоянно
проживавших в самой Венеции, несомненно было очень
значительным: недаром одна из венецианских улиц уже
в XIV веке называлась Riva doi Schiavoni; здесь помеща-
лась далматинская фактория, особенно процветавшая в
XV веке; «славянской» называлась в Венеции даже одна
из тюрем (сагсеге slavo).2 В :>том городе постоянно про-
жинали славяне — ремесленники, торговцы; здесь часто
можно было увидеть славян-моряков: в Далмации Вене-
ция снаряжала значительную часть своего флота; так,
например, в 1513 году из сорока венецианских галер де-
сять были славянскими.3
Как пи дорожила Венеция своими славянскими вла-
дениями па Адриатике в XV—XVI веках, называя их
«первом своих сил», условием своего морского господства,
защитой своей безопасности и т. д.,4 но управление ими
было нелегким делом и постоянно приводило к недоволь-
ству со стороны далматинцев. Французский дипломат
Луи Элиен в своем памфлете 1510 года, напечатанном в
Аугсбурге и направленном против Венеции, называл
управление ее славянскими владениями «до невероят-
ности жестоким».5 Административные трудности, требо-
вавшие постоянной переписки с чиновниками на местах,
а также серьезные экономические интересы Венеции ко
всем ее владениям были причинами того, что сложная
история веиециаиско-славяиских отношений в XV веке
освещена в большом количестве документов, сохранив-
шихся в венецианских архивах. В числе этих документов
1 Важнейшая старая литература указана В. Ламанским;
работа Gr. Novak «Slavcni i Vcnccija», 1913 известна мне лишь из
рецензии P. Srkulj («Nastavni Vjcsnik», Zagreb, 1913, кн. 3, стр.
215—210); новейшие исторические данные — у Т. Matic («Hrvatski
knijzevnici mletacke Dalmazie». — «Rad Jugosl. Akademije», kn.
231, Zao-nvb, 102Г>) и др.
2 В. М а к у ш о т». Исследования об исторических памятниках
и бытописателях Дубровника. СПб., 1867, стр. 17; V. L a ma nsky.
Les secrets d'etats de Vcnise, p..682.
3 Там же, стр. 555, 557.
4 Там же, стр. 551.
6 Там же, стр. 311.
118

немалое место занимают и специальные донесения вене-
цианских администраторов из различных далматинских
общин, представляющие выдающийся исторический инте-
рес. Все они изданы и довольно подробно изучены. 1
Венецианская литература XV—XVI веков обладала
также множеством историков-хронистов, изобразивших
историю своего времени; во многих из оставленных ими
хроник идет речь также и о взаимных отношениях Вене-
ции и далматинских общин во второй половине XV— на-
чале XVI века.2 Однако лишь немногие из них были из-
даны до того времени, как вышла в свет «Утопия»
Т. Мора;3 следовательно, сколько-нибудь серьезным
источником для изучения южнославянской истории и об-
щественного быта в это время они служить не могли.
Тем не менее вся итальянская гуманистическая лите-
ратура не чуждалась интересующих нас славянских об-
ластей. Славяне Истрии и Далмации упоминаются у
многих итальянских писателей и поэтов от Данте до
Ариосто. О южных славянах говорится в «Божественной
комедии»4 и в «Неистовом Роланде»,5 у новеллистов
(в 149-й новелле флорентийца Ф. Саккетти идет, напри-
мер, речь о далматинцах, босияках и черногорцах);6 хор-
ватские слова встречаются в итальянском сонете, напи-
санном поэтом Антонио Камелли из Пистойи.7
Особенно интересовался славянским миром глава пер-
вого поколения итальянских гуманистов Юлий Помпо-
ний Лэт; хотя о его познаниях в области славянских
1 В. Макушев. Исследования об исторических памятниках
и бытописателях Дубровника, стр. 284—286.
2 И. Н. Смирнов. Отношения Венеции к городским общи-
нам Далмации, вып. II. Казань, 1884, стр. 21—22.
3 Там же, стр. 22.
4 Я. Peruse k. Nckaj mest v Dante jevi «Nebeski komediji»
ki ce ticejo Slovanov. — «Ljubljanski Zvon», 1900, kit. XX, стр. 313—
322, 365—371.
5 «Българсшт Прсглсд». София, 1900, кн. VI, стр. 1—6, 8,
67—68.
6 R. Peruse k. Nekaj mest v Dantejevi «Nebeski komediji»
ki ce tiSejo Slovanov, p. 365.
7 I. Mi Ice tic. Hrvatske rijcci u taljanskogo picsnika
XV vijeka. —«Grada za povijest kniz. lirvatske», Zagreb, 1912,
kn. 7, str. 312—314.
J JO

языков не дают возможности судить немногие славянские
слова, встречающиеся в его писаниях, зато известно, что
дочь его Фульвия славилась в Риме знанием «славян-
ского», точнее хорватского, языка.1 Южные славяне упо-
минаются у Флавия Бионда; в сочинении Энея Сильвия
(«Европа», гл. 1) встречаются «далматы, которых назы-
вают склавами, иллирийцы, которых зовут боснийцами,
трибаллы или мизии, которых называют то сервиями, то
расцийцами»; о славянских переселениях в «Иллирии и
Далмации» идет речь также в его «Истории Богемии».
Еще более существенно, что среди друзей Юлия Пом-
иония Лэта и членов первой его Академии был будущий
венецианский историограф Сабеллик (Марко Антоиио
Коччо), и «хронике» которого, изданной в 1487 году, мы
находим ужо ряд фактои, относящихся к славянским об-
щинам в Далмации в XV «око, например о приобретении
венецианцами Радара, о восстании в Шибеиике, сопро-
вождавшемся изгнанием нобилей и обращением послед-
них к Венеции.2 В окружении того же Лэта находились
уже и природные далматинцы. Таков был, например, дуб-
ровчанин Элий Лампридий Церва-Црийевич (Grijevic,
1463—1520), учившийся в Риме, обративший на себя
внимание и своими латинскими стихотворениями и своим
ораторским даром и в конце концов увенчанный лавро-
вым венком в Квиринале как poeta laureatus.3 Возвра-
тившись в Дубровник, Црийсвич продолжал писать ла-
тинские стихи и стал душой кружка местных поэтов, лю-
бителей античного мира. Ближайшие современники
Црийевича — Гучетич, Георгий Шишгорич (Sisgoreus),
родом из Шибеника — не чуждались уже и родного
языка. Шишгорич, например, напечатавший в Венеции в
1477 году свои «Elegiae et carmina» и получивший док-
торскую степень от Падуанского университета, в то же
время живо интересовался родным фольклором и собирал
народные пословицы. В Сплите в это же время жил хор-
ват Марко Марулич (1450—1524), получивший извест-
1 «Archivo della R. Soc. Romana di Storia Patria», кн. XII, 1889,
p. 230—231; B. 1.1 а б у г и и. Юлий Помпопий Лэт. Критическсе
исследование. СПб., 11)М, стр.-101.
2 И. Н. С м и р и о d. Отношения Венеции к городским общи-
нам Далмации, вып. II, стр. 22.
3 «Archiv fur slavischc Philologie», Bd. XIX, S. 45.
120

ность во всей Европе своими латинскими аскетическими
трактатами. Однако теологическая премудрость не при-
вела его к полному отчуждению от родного языка и на-
родных интересов.1
Уже и приведенные выше факты могли бы послужить
достаточным основанием для того, чтобы допустить воз-
можность знакомства Т. Мора, — через многочисленные
гуманистические каналы и источники, — с славянскими
общинами хорвато-далматинского приморья.
Такое допущение тем более правдоподобно, что при
жизни Т. Мора непосредственные тортовые сношения
Англии с Дубровником были уже традиционными. В из-
вестном сборнике материалов по истории английских мо-
реплавании, изданном Рич. Хаклюйтом в 1589 году («The
Principal Navigations, Voiages and Discoveries of the
English Nation»), приводится документ (№ 18), относя-
щийся к 1511 —1512 году, о морской торговле английских
купцов с «отдаленными краями Леванта», которую они
издавна вели с помощью корабельщиков из Дубровника
(Raguseans); в том же сборнике Хаклюпта помещены
рассказы о путешествиях из Англии в Далмацию (или
через эту страну) уже в XII веке некоего Роберта Keto-
nensis (или Ketensis) в 1143 году и короля Ричарда I — в
1190 году (№№ 20 и 24). В начале XVI века в Лондоне
находилось уже немало дубровницких купцов,2 а к сере-
дине XVI века их было здесь еще больше.
Венеция, все время находившаяся в общении с
Англией, не могла не содействовать в особенности зна-
комству со славянскими ее областями; можно ли удив-
ляться тому, что почти столетие спустя, когда могущество
Венеции было уже в прошлом, Шекспир сосредоточил
действие своей «Двенадцатой ночи» в Иллирии, то есть
на воображаемом далматинском берегу? Впрочем, еще
раньше о «прекрасных областях Истрии и Далмации»
писал Джордано Бруно в комедии «Подсвечник» («Исап-
delajo»), а в дошекспировские времена на английском
1 М. Deanovic. Lcs influences italiennes sur l'ancienne
litterature jrongoslave du littoral Adriatique. — «Revue de Litt.
Comparee», 1934, p. 39.
r 2 E. A. Freeman. Sketches from the'Subject and Neighbour
Lands of Venice. London, 1881, p. 232—233; R. II. R. «Rambles
in Istria, Dalmatia and Montenegro». London, 1875, p. 115—118.
121

театре шли пьесы об албанском народном герое Кастрио-
те Скандербеге. Естественно допустить, что, интересуясь
Венецией, Т. Мор также мог получить сведения о славян-
ском населении в се тогдашних владениях. Венецию
Т. Мор упоминает несколько раз в самом тексте «Уто-
пии». Не подлежит никакому сомнению, что он был пре-
красно посвящен во нее тайны ее дипломатии и особен-
ности ее культуры. В Венеции провел несколько лет То-
мас Лииакр, один из оксфордских гуманистов, обучавший
Мора греческому языку и бывший одним из его первых
наставником!» оеттопах гуманистической культуры.1 Из Ве-
неции, из знаменитой типографии Альда Мануция Стар-
шего лиги в руки Т. Мора издания греческих и римских
классиков п другие книги, о чем Т. Мор также говорит в
«Утопии», называя ими и самого типографа под свежим
впечатлением от его смерти.2 Мы можем сослаться еще
на один факт, который нельзя не считать особенно убе-
дительным.
В январе 1515 года в Лондон, ко двору Генриха VIII,
прибыл новый венецианский посланник Себастъяно Джу-
стиниани, остававшийся в этой должности в течение че-
тырех лет — до октября 1519 года. С Джустиниани у
Т. Мора быстро установились самые дружеские отноше-
ния: его всегда влекло к итальянцам. Очень вероятно, что
знакомство с Джустиниани состоялось у Т. Мора еще до
1 Томас Линакр (Linacre, 1460—1524) отправился в Италию
еще в 1485 году вместе с Селлингом (послом Генриха VII к папе)
и оставался здесь, по-видимому, до 1499 года (ср.: P. S. А 1 1 е п.
Li пас го unci Latimer in Italy. — «English Historical Review»,
vvl. XVIII, 1903, p. 514), изучая греческий язык и медицину;
о 1492 году он приобрел звание доктора Падуанского университета.
В Венеции он пропел несколько лет, близко общаясь с Альдом
Мапуцисм и помогая ему, в частности, при издании Аристотеля;
здесь же п 1499 году Лииакр издал свой латинский перевод книги
Прокла («Do Spliera»), столь хорошо известной Т. Мору. Линакра
рекомендовал А льду Мапуцию другой видный английский гуманист,
Уильям Гросии (Гросайи), учитель и друг Линакра. Переписка
Гросина с Альдом Мапуцисм сохранилась (см.: В. Э. К р у с-
м а н. У. Гросайи. — «К 25-летию учено-педагогической деятель-
ности PI. M. Гревса», СПб., 1911, стр. 327, 328, 339).
2 «Утопия»), стр. 153. Альд Маиуций Старший умер в апреле
1515 года.
122

поездки его во Фландрию летом 1515 года. Рассказывая о
своем новом приятеле Эразму, Мор, между прочим, гово-
рит, что его частые встречи с Джустиниани начались еще
до того времени, когда он стал «официальным лицом»; по
словам Т. Мора, он весело коротал время с Джустиниани;
они упражнялись в сочинении друг другу тщательно об-
работанных латинских торжественных речей, не скупясь
при этом на комплименты. «Он нравится мне, — писал
Мор в этом письме о Джустиниани 3 сентября 1516 го-
да.— Это почтенный человек, получивший большую опыт-
ность на дорогах жизни, преданный священному писанию
и, что в конце концов не менее важно, — преданный
тебе».х От несколько более позднего времени сохранился
также отзыв Джустиниани о Т. Море, в еще большей сте-
пени свидетельствующий об их давней взаимной симпа-
тии. «Муж самый мудрый и добродетельный, — писал
Джустиниани о Т. Море в своем донесении в Венецию
28 февраля 1518 года, — он был связан со мной более тес-
ной дружбой, чем кто-либо другой в :>том королевстве»
(то есть в Англии).2 Полгода спустя (18 сентября
1518 года), сообщая в Венецию о назначении Т. Мора
«советником» Генриха VIII, Джустиниани вновь называет
Мора своим «большим другом».3 Не менее, чем Джусти-
ниани, предан был Т. Мору и секретарь венецианского
посла Сагудино, который писал, в свою очередь, что «ум
и красноречие Мора были удивительны».4
Новейшие биографы Т. Мора полагают, что дружба его
с этим венецианцем составляет «интересную маленькую
историю»,5 заслуживающую внимания, и рассказывают
на основании донесений Джустиниани о той друже-
ской помощи, которую оказал ему Т. Мор перед возвра-
щением посла в Венецию, — по поводу каких-то затруд-
нений, возникших в торговле итальянскими винами; нас,
однако, их дружба может интересовать с другой стороны.
1 R. W. Chambers. Thomas More, p. 171.
2 «Four Years at the Court of Henry VIII. A Selection of the
Dispatches of Jiustiniani», vol II. Ed. by Rawdon Brown, London,
1854, p. 162.
3 Там же, стр. 215—216.
4 Там же, стр. 162; Е. М. G. R о u t h. Sir Thomas More and
his Friends, p. 102.
5 R. W. С h a m b e г s. Thomas More, p. 171.
123

Дело в том, что в 1511—1512 годах Себастьяно Джу-
стиниаыи был «генеральным нроведитором» (proveditore
generale), то есть губернатором, правителем Венеции в
Далмации, и, несомненно, хорошо знал весь этот славян-
ский край. Между прочим, из известного венецианского
дневника Марино Санудо явствует, что как раз в тот пе-
риод, когда Джустиниани занимал эту должность, вене-
цианское правительство недоброжелательно смотрело на
слишком жесткое и суровое отношение Джустиниани к
«плебеям» далматинских общин, 1 и это не может не при-
влечь к себе наше особое внимание. Как раз в эти годы
(1511 —1512), как известно из других источников, клас-
совая и политическая борьба в Далмации приняла самые
острые формы; народные восстания против племичей про-
изошли тогда па ряде островов (Фаре, Чресе, Осоре) и во
многих городах — Шибеиике, Задаре, Сплите. 2 Эта борь-
ба отражена во многих документальных источниках. Как
свидетельствуют эти документы, «нобили» везде возбуди-
ли тогда против себя народные массы, в особенности
расхищением общинных сумм и злоупотреблениями по
отчуждению общинных земель; ненависть к ним была
настолько сильной, что вызвала даже со стороны постра-
давших стремление скорее предоставить распоряжение
общинным достоянием венецианскому правительству, чем
местному нобилитету.3 Донесения венецианских чинов-
ников б Далмации не только указывают на различные
причины непрекращающейся розни,4 но непрерывно по-
дают тревожные сигналы, полагая, что вследствие возра-
стающей ненависти «плебеев» к «нобилям» следует опа-
саться подобных восстаний и в других местах Далмации.5
Не подлежит сомнению, что венецианская олигархия вни-
мательно следила за этими событиями и стремилась об-
ратить их в свою пользу, следуя своей традиционной по-
1 Esposiz. di rapporti fra la Republ. Veneta e gli slavi merid.
brani tratti dai Diarii di Mar. Sanudo, vol. I. Venezia, 1863, p. 384,
388, 390; V. Lamansky. Secrets d'etats de Venise, p. 430.
2 Там же, стр. 429; И. Н. Смирнов. Отношения Венеции
к городским общинам Далмации, вып. II, стр. 88—-92.
3 Там же, стр. 88.
4 Там же, стр. 89.
6 Там же, стр. 90.
124

литике разделять и властвовать. Правда, в те тревожные
годы сильно пал в Далмации и венецианский авторитет,
как об этом свидетельствует в своей жалобе, поданной
венецианскому сенату 11 августа 1511 года, шибеиицкий
ректор Эмилиан, но, может быть, в известной мере непре-
кращающиеся восстания народных масс против далматин-
ской знати были даже на руку Венеции каок одно из
средств для поддержания именно этого авторитета. Этим
и можно объяснить недовольство венецианских правитель-
ственных кругов слишком суровым отношением Себастья-
но Джустиниани к «плебеям».1 Таким образом, еще до
своего приезда в Англию в звании посла Венецианской
республики и до знакомства с Т. Мором Джустиниани
имел возможность близко наблюдать в Далмации социаль-
ные перемены, в известной мере аналогичные тем, кото-
рые происходили и в Англии, однако с тем отличием, что
в Далмации борьба осложнена была политическими при-
тязаниями других государств и национальной рознью.
Трудно ли допустить, что рассказы Джустиниани о раз-
личных особенностях далматинских общий могли занять
свое место в его частных дружеских беседах с Т. Мором и
заинтересовать Мора как раз «в тс годы, когда задумыва-
лась, писалась и переделывалась «Утопия»?
С другой стороны, Т. Мор свидетельствует, что Джу-
стиниани был почитателем Эразма и, следовательно, не
только политическим деятелем, но человеком, причастным
к гуманистической культуре или, во всяком случае, ин-
тересовавшимся ею; упражнения его в латинском крас-
норечии, которыми он занимался в часы, свободные от го-
сударственных дел, свидетельствуют о том же. Четыре го-
да совместной дружбы Джустиниани с Т. Мором — что
столь единодушно засвидетельствовано ими обоими — не
могли пройти бесследно ни для того, ни для другого. Быть
может, именно это объясняет нам до известной степени
столь широкое знакомство Т. Мора с продукцией венеци-
анских типографий того времени, равно как и осведомлен-
ность его в венецианской политике после Камбрейской
1 Не лишено вероятности также предположение В. Ламанского
о связи этих восстаний с Венгрией (V. Lamansky. Les secrets
d'etats de Venise, p. 430). Ср.: А. Будилович. Новые данные
для истории славянского вопроса. — «Журнал министерства народ-
ного просвещения», 1885, июнь, стр. 272—276.
125

лиги (1508), в ее международных отношениях и торговых
делах: все это Т. Мор мог получить из самого надежного
источника — венецианского посольства в Лондоне. В гла-
зах Т. Мора, отметившего большую «опытность» Джусти-
ниани, приобретенную им па «дорогах жизни», он должен
был быть также и опытным путешественником, который
мог многое рассказать ему о землях, людях, различных
формах общежития п гражданского устройства. Кстати,
«Утопия» была не только создана и период дружбы Мора
с Джустиниани, но и трижды издана за это время: Джу-
стиниани не мог по быть се читателем и, может быть,
критиком.
Если все высказанные соображения правильны, то, мо-
жет быть, в тексте «Утопил» можно найти и еще какие-
либо косвенпыо им подтверждения, открывающиеся нам
только в системе приведенных (выше доказательств и по-
тому еще не обращавшие па себя -внимания?
К первому изданию «Утопии», вышедшему в Лувене
в 1516 году, приложена была любопытная иллюстрация:
«Алфавит утопийцев» и «Четверостишие» на «утопийском
языке» («Tetrastichon Vernacula Utopiensium Linguum»).!
Современники Мора, по-видимому, не обнаружили особого
интереса к этому воображаемому языку — первому в
серии искусственных языков, появлявшихся впоследствии
в описаниях различных необычайных путешествий и в
утопических романах: ib большинстве латинских изданий
«Утопии», вышедших в XVI веке, отсутствуют как «Алфа-
вит», так и «Четверостишие»; их нет, например, во вто-
ром (парижском) издании «Утопии» 1517 года, но они
восстановлены в третьем (базельском) издании 1518 года,
просмотренном и исправленном самим автором. 2 Не об-
наружили интереса к этой иллюстрации также и исследо-
ватели «Утопии» Т. Мора. Лаптон, например, обратил
внимание лишь на одно слово в «Четверостишии» —
gymnosphon, которое закономерно показалось ему грече-
ским, но заметил тут же: «Я не открыл никакого ключа
1 J. II. Lupto n. Utopia, p. XGIV.
2 По указанию Лаптопа (стр. XCIV), очертания утопийских
букв в издании 1516 года кажутся более простыми; я не имел воз-
можности проверить это указание и пользовался воспроизведениями
этой иллюстрации из издания 1518 года, данными как в издании
Лаптона, так и при русском переводе А. И. Малеина.
126

VTOPIENSIVM ALPHABETVM. 13
ab с d ef gh ik Imnopqr stuxy
O000G0DGQO8AJLriDBmBDQ
TETRASTICHON VERNACVLA VTO/
PIENSIVNV LINGVA.
Vtopos ha Boccas peula chama.
EHDLTLBGO GLOOOB ГОВ80 GGOAO
polta chamaan
П.8ШО ©GOAOOJ-
Bargol he maglomi baccan
©ODDL8 GO A098LAQ GOG®OJ
foma gymnofophaon
BLAO SQAJIBLTGOLJ.
Agrama gymnofophon labarem
ОЭДОДО QQAJLBLrGLJ 8C0ODGA
bacha bodamilomfn
©ОФ60 ©LGOAQ8LAOJ-
Voluala barchin heman la
BL8B080 QOQ®GOJ GGAOJ 80
lauoluola dramme pagloni.
80BL8BL80 GDOAAG TODSLJQ-
HORVM VERSVVM AD VERBVM HAEC
EST SENTENTIA.
Vtopus me dux ex non fnfula fecit infulam.
Vnaego terrarum omnium abfqj philofophia»
Guitatem philofophicam ехргеШ mortalibus.
Libenter impartio mca,non grauatim accipio meliora.
b
з

к четверостишию и сомневаюсь, может ли оно его иметь
вообще».1 Только в 1930 году алфавитом утопийцев и
образчиком их языка заинтересовался французский уче-
ный Э. Понс, посвятивший этому вопросу специальную
статью.2
По его мнению, указанный «Алфавит» едва ли заслу-
живает серьезных разысканий, во-первых, потому, что его
изобретатель, Т. Мор, последовательно отмстил иод каж-
дой утопийской литерой соответствующую ей букву ла-
тинского алфавита и, следовательно, сам дал объяснение
своей выдумке; во-вторых, потому, что ни один из буквен-
ных знаков утолийского языка не является в этом «Алфа-
вите» слишком оригинальным; основной целью Т. Мора
было поддержать у читателей искусно задуманную мисти-
фикацию, и он по думал о мелочах.3 Т. Мору не пришло,
например, на ум отметить различие в написаниях букв
заглавных и строчных; последние просто опущены; те же
знаки в его таблице, которые похожи на заглавные, сразу
заставляют вспомнить греческие. Литеры «утолийского
языка» не имеют также и специальных наименований;
они не только объяснены англо-латинскими, но и распо-
ложены в порядке латинского алфавита (а, в, с, d, e, f —
и т. д.). Утопийское «п» («р») походит на греческую гамму,
«q» — на ту же гамму, но с поперечной перекладиной
налево, утопийское «м» обнаруживает свое родство с гре-
ческой тетой и т. д.4 Однако несколько букв, как заме-
чает тот же исследователь, не восходят ни прямо, ни кос-
венно к греческим и скорее обнаруживают свое родство с
каким-нибудь «восточным» алфавитом;5 в общем, по его
мнению графическая система, изобретенная Т. Мором,
отличается и отсутствием смелой выдумки и скудостью
своих фонетических представлений.6
1 J. H. Lupton. Utopia, p. XGIV.
2 E. Pons. Les langues imaginaires dans le voyage utopiquc.
Un precurseur: Thomas Morus. — «Revue de Litt. Comparee»,[vol. X,
1930? p. 589—607.
3 Там же, стр. 596.
4 E. Pons. Les langues imaginaires dans le voyage utopique,
p. 597.
6 Там же.
6 Там же.
128

Тем не менее при первом же взгляде на этот алфа-
вит бросается в глаза то несомненное сходство, кото-
рое некоторые из утопийских букв имеют с глаголиче-
скими.
Так, буква утолийского алфавита, соответствующая
латинскому «Ь», сильно походит на глаголическое «з»,
утопийское «g» — на глаголическое «о», лишь повернутое
в обратную сторону; утопийское «i» и «к» похожи на гла-
голические «ж» и «т». 1
Случайны ли эти совпадения? Не объясняются ли они
тем, что и изобретенный Мором алфавит и глаголица вос-
ходят к общему источнику, например к греческому мину-
скульному письму или курсиву? 2 У нас есть все основа-
ния предполагать, что эти совпадения не случайны и на-
ходятся в непосредственной зависимости от тех известий,
какими мог располагать -Т. Мор о хорвато-далматском
приморье, и основаны на хотя бы беглом зрительном зна-
комстве с глаголицей. Здесь и в XV веке и позже глаго-
лица была во всеобщем употреблении и во многих других
местностях употреблялась в целях тайнописи, как и гре-
ческая криптография. 3
В связи с особым вниманием Т. Мора к венецианским
типографиям конца XV — начала XVI века, в которых,
как известно, действовали и многие знаменитые в гума-
нистических кругах славянские типографы, можно пред-
положить, что он мог видеть и глаголические первенцы
славянской печати (вроде, например, глаголического мис-
сала, выпущенного в Венеции в 1483 тоду, или бревиария
великолепной двукрасочной печати, выпущенного там же
в конце XV века,4 в 1494 году. Блаж Баромич напечатал
уже и свой глаголический миссал — первую глаголиче-
1 Для сличения я пользовался книгами: Н.М.Кар и некий.
Образцы глаголицы. СПб., 1908, и J. Va js. Rukovet' hlaholske
paleografie. Praha, 1932.
2 И. В. Я г и ч. Глаголическое письмо. Энциклопедия сла-
вянской филологии, вып. 3. СПб., 1911, стр. 226.
3М. Н. Сперанский. Тайнопись в южнославянских и
русских памятниках письма. Л., 1929, стр. 6, 11—12.
4 J. В a d а 1 i с. Incunabula quae in populari republica Croatia
asservantur. Zagrabiae, 1952, p. 23, 150 (№№ 267, 760).
129

скую книгу, изданную на югославской земле. 1 Могли,
наконец, встретиться Т. Мору и глаголические рукописи.2
Впрочем, вопрос об источниках утопийской азбуки
нуждается еще в дополнительных исследованиях.
Нельзя, в частности, по обратить внимания на то, что
начертания некоторых букв утопийского алфавита имеют
графическое сходство с отдельными буквенными обозна-
чениями в различных архаических алфавитах древнего
мира, в частности с теми знаками, с которыми связан
был ряд магических, культовых, мистичеоко-символиче-
ских представлений. Так, например, утопийское «м» (лат.
«т») — треугольник-пирамида близко соответствует гре-
ческой дельте (А); последняя играла немалую роль в
древних культах то как иератический, то как мистико-
эротический символ: (следы ivrux. представлений есть и в
«Лисистрате» Аристофана и у Павсания в рассказе о Де-
метре пеласгов), то как символ «космоса» в учениях пи-
фагорейцев. Утопийское «с» («s») — квадрат, перечерк-
нутый посредине горизонтальной чертой, — также имел
свои истолкования, как сложенные вместе две буквы Е
(о последней и о ее значении в Дельфах Плутарх расска-
зал в особом диалоге); утопийское «б» («Ь»)—в виде
кружка или буквы «о», перечеркнутой посредине верти-
кальной линией, — служило также цифровому обозначению
девяти, как аналогичный квадрат — пяти, и т. д. G неко-
торыми из этих истолкований знаков или, ibo всяком слу-
чае, с их графической формой Т. Мор мог быть знаком из
текстов древних авторов, опубликованных гуманистами.3
С другой стороны, различные более или менее усложняю-
щиеся комбинации из геометрических фигур служили
обозначениями элементов в средневековой алхимии и бы-
ли настолько распространены, что в фармакопее дожили
1 J. Badalic. Le prime stamped с in terra jugoslava e Ve-
nezia. — «Richerche Slavistichc», vol. Ill, 1954, p. 133—139.
2 Однако, сколько знаем, хранящиеся в старых английских
библиотеках глаголические рукописи XV века попали сюда в более
позднее время; таковы, во всяком случае, пять рукописей, описан-
ных в статье: Ma ri и Та di n. Glagolitic Manuscripts in the
Bodleian Library. Oxford. — «Oxford Slavonic Papers», vol. IV
(1953), p. 151—158; vol. V (1954), p. 133—144.
3 Cm. F. Dornseiff. Das Alphabet in Mystik und Magie.
2-te Aufl., Leipzig— Berlin, 1925, S. 21—23.
130

до середины XIX века. Так, треугольник-пирамида (А)
обозначал Ignis (огонь), перевернутая пирамида (V) —
Aqua (вода), кружок с горизонтальной чертой (0) *-*
Sal (соль), кружок с вертикальной чертой ((D) —Nitrum
(селитра), кружок с точкой посредине (0) — Aurum (зо-
лото) и т. д. '
Э. Понс, анализируя небольшой образчик утопийского
языка («четверостишие»), обратил внимание на то место
в «Утопии», где Т. Мор говорит о своих утопийцах: «Я
подозреваю, что народ ведет свое происхождение от гре-
ков, так как их язык, «в остальных отношениях почти на-
поминающий персидский, IB названиях городов и должно-
стных лиц сохраняет некоторые следы греческой речи».2
Э. Понс счел это место ключом, который позволил ему с
достаточной степенью вероятности открыть в упомяну-
том «четверостишии» некоторые искаженные персидские
слова либо следы беглого знакомства с ними. Любопытно,
что к аналогичному заключению пришел и советский уче-
ный-иранист А. А. Фрейман, по идя своим путем и кос-
нувшись не «четверостишия», а некоторых имен и мест-
ных названии в «Утонил», - например, «барзап» или
«бутрески». В «Утопии» говорится, что жители острова
выбирают «главу государства, которого на старинном язы-
ке они именуют Барзаном, а на новом Адемом». «Бар-
зан, — комментирует А. А. Фрейман,— слово, несомненно,
иранского происхождения. Оно встречается дважды как
собственное имя: так авали мифического царя Армении и
одного из персидаких сатрапов... Оно может быть объяс-
нено только из иранских языков и значит: высокий».3
Добавим к этому, что оба эти имени могли быть известны
Томасу Мору из античных источников: царь Армении
Barzanes (ВарСаггс) упоминается у Диодора Сицилий-
ского, а носивший то же имя Барзана парфянский сат-
рап, подчинившийся в 329—328 годах Александру Маке-
донскому, известен из Арриана. 4 Что касается наимено-
1 Всю таблицу см. в «Энциклопедическом лексиконе», изд.
А. Плюшара, т. I. СПб., 1835, стр. 19—20.
2 «Утопия», стр. 152.
3 Там же, стр. 226.
4 Р а и 1 y-Wi s s о w a. Real-Enc. d. klass. Altertumswisscn-
schaft, Bd. HI (Stuttgart, 1899), S. 35; здесь же (Bd. I, 354—355) см.
свидетельства о популярности в древней Греции имепи Adeimantos.
131

вания «Адем» («recentiore Ademum apellent»), то его
обычно толкуют как имя, составленное самим Мором из
греческой отрицательной частицы а и слова Щлос, (на-
род), то есть в значении «владыка несуществующего на-
рода». Обратим, однако, .внимание на то, что Робинсон в
своем первом английском переводе «Утопии» 1555 года
принял слово Ademus за имя Адам (Adamus) по причи-
нам, которые Лаптопу показались неясными.1 Укажем в
связи с этим, что представляется возможность истол-
ковать и это слово с помощью персидского языка. Неза-
долго до Томаса Мора русский путешественник по Индии
Афанасий Никитин писал, что индусы «сказывают: «ве-
руем в Адама», — очевидно, он (как впоследствии и Ро-
бинсон) заменил более известным ему именем какое-либо
другое, исчезнувшее из его памяти, близкое к этому имени
по звучанию. И. П. Минаев догадывается, что таким сло-
вом могло быть «Атман» — «первосущий».2 С другой
стороны, в венецианских донесениях начала XVI века
встречается слово «агем» («agem») — арабского происхо-
ждения, которым арабы обозначали земли иноплеменни-
ков и прежде всего — иранцев, откуда и «lingua agemina»
означало «персидский язык».3
Что .касается слова «бутреоки» («Buthrescas»), то оно
также обычно объясняется как составленное Т. Мором из
греческих слов (Р°6 и 5р^ахо<;) с приблизительным зна-
чением «богобоязненный». Сам Мор утверждает, что это
слово «можно перевести по-латыни — религиозные»
(«quern verbum latine religiosos licet interpretari»).4
Однако проф. А. А. Фрейман указал на возможность вы-
водить и данное наименование из персидского языка, со-
поставляя его с персидским «бупарес» — «почитатели идо-
лов Будды».5 Откроем и на этот раз «Хожение Афанасия
Никитина». Здесь говорится: «А все верують в Бута», что
комментаторы объясняют как персидское слово, означав-
1 J. H. Lupton. Utopia, p. 148.
2 И. П. М и и а е в. Старая Индия. Заметки на хожение Афа-
насия Никитина. — «Журнал министерства народного просвеще-
ния», 1881, июль, стр. 38.
3 G. Berchet. La Republiea di Venezia e la Persia. Torino,
1865, p. 24.
4 «Утопия», стр. 190; J. H. Lupton. Utopia, p. 282.
6 «Утопия», стр. 236.
132

шее «идол» (и не только буддийский) и «широко извест-
ное на всем мусульманском Востоке и до и после XVI ве-
ка»; «отсюда и персидское (выражение «бутпараст» имело
двоякое значение — и «буддист» и — чаще — «идолопо-
клонник», «язычник» вообще»... Этим именем мусульмане
Индии постоянно называли индусов, считая их язычни-
ками. 1
Э. Понс указывает на упоминания о Персии и возмож-
ные отголоски отдельных персидских слов в «Утопии»
лишь в самой общей форме, обращая внимание на те
персидские культурные влияния, которые давали себя
знать в североитальянских культурных центрах. Эти его
соображения могли бы быть расширены и углублены; мы,
в частности, полагаем, что следовало бы более тщательно
обследовать те описания венецианских путешествий по
Персии, которые могли быть известны Т. Мору,2 и учесть
не только торговые связи Венеции с Персией, но и поли-
тические соображения: в это время в своей борьбе с ос-
манскими турками венецианцы искали союзников в Пер-
сии. 3 Но Э. Понс предполагает в данном случае и возмож-
ность устного посредничества и указывает па Т. Линажра
как на возможного информатора Т. Мора о Персии и да-
же о персидском языке. От Т. Линакра, догадывается
Э. Понс, во время своих долгих и занимательных с ним
бесед, автор «Утопии» и должен был узнать «отрывочные
данные о многих других языках, кроме древнегрече-
ского». 4
Трудно было бы что-нибудь возразить против этого
предположения, которое представляется нам правдопо-
добным и тем более интересным, что все сказанное
1 Афанасий Никитин. Хожение за три моря. М.—Л.,
изд. АН СССР, 1958, стр. 222—223 (комментарии И. П. Петрушев-
ского).
2 Путевые заметки Амброзио Контарини впервые изданы были
в Венеции в 1487 году; рассказы Никколо Конти включены были
в четвертую книгу Поджо Браччолини «De van eta te fortunae»
(E. G. R. T а у 1 о г. Tudor geography, p. 206; В.В.Бартольд.
История изучения Востока, стр. 84).
3 Там же.
4 Е. Pons. Les langues imaginaires dans le voyage utopique.
Un precurseur: Thomas Morus. — «Revue de Litt. Comparee», vol. X,
1930, p. 607.
133

об интересе Линакра к языкам европейским и восточным,
с которыми он мог познакомиться в Венеции, с таким же
правом может быть отнесено и к славянским языкам и
алфавитам.
Если до Т. Мора могли дойти персидские слова через
венецианское или вообще итальянское посредство, то до
него тем же путем могли дойти и славянские слова вме-
сте с глаголическим алфавитом. В толкованиях отдель-
ных, выдуманных Мором слов и названий еще много не-
ясного, некоторые из них объяснены лишь приблизитель-
но и очень искусственно; к числу последних относится,
например, встречающееся в «Утопии» слово «транибор»
(«traniborus») —наименование должности.1 Нельзя ли
было бы и в нем видеть отзвук какого-либо южнославян-
ского слова или географического названия, аналогичного
Златибору, Самобору или Марибору?
В результате всех вышеизложенных соображений я
прихожу к следующим выводам:
1. Исходя из признания Т. Мора о том, что он с осо-
бенной охотой слушал рассказы путешественников о раз-
личных формах общественного устройства в пределах из-
вестного в то время мира, необходимо изучить все то,
что он мог знать о различных государствах его эпохи.
2. Интересы Т. Мора были сосредоточены на том гео-
графическом районе, который был тесно связан с греко-
византийской и римско-итальянской культурами.
3. Особый интерес Т. Мора к Венеции дает возмож-
ность допустить, что он имел данные и о славянских ее
владениях. Из печатных источников или устных расска-
зов Т. Мор мог знать и о славянских общинах Адриати-
ческого приморья, сохранивших многие архаические чер-
ты в своем быте и узаконениях; о некоторых из них он
мог вспомнить, создавая «Утопию», в которой можно
найти и другие отзвуки его знакомства со славянским
миром.
1 А. И. Малсии считал, что этимология этого наименования
«не выяснена» («Утопия», стр. 223); существующие объяснения
(J. H. Lup ton. Utopia, p. 135) действительно отличаются наду-
манностью, сложностью и поэтому неправдоподобны.

САТИРИЧЕСКИЙ ТЕАТР ФИЛЬДИНГА
1
Генри Фильдинг (1707—1754) —демократ, гуманист,
просветитель — хорошо известен советскому читателю как
один из создателей и выдающихся мастеров английского
реалистического романа XVIII века, как «удивительный
знаток быта страны и крайне остроумный писатель»,— по
меткой характеристике, данной ему М. Горьким. 1 Важ-
нейшие романы Фильдинга («История приключений Джо-
зефа Эндрьюса и его друга Абраама Адамса», «История
Тома Джонса, найденыша») переводились у нас еще в
XVIII веке, переиздавались в последующем столетии и
широко распространены в настоящее время в качестве
классических образцов зарубежной литературы эпохи Про-
свещения. Значение Фильдинга в истории английского и
западноевропейского романа установлено прочно и незыб-
лемо, однако Фильдинг-публицист, поэт-сатирик, драма-
тург известен нам гораздо менее. Драматургическое на-
следие Фильдинга лишь в последние годы привлекло к
себе более пристальное внимание.2
Следует, впрочем, иметь в виду, что и у себя на роди-
не Фильдинг-драматург был всецело заслонен Фильдин-
1 М. Горький. История русской литературы. М., 1939,
стр. 38.
2 Русские переводы комедий Фильдинга и литература о них
подробно перечислены в указателе, составленном И. М. Левидовой
и дважды изданном Всесоюзной гос. библиотекой иностранной ли-
тературы: «Генри Фильдинг. Био-библиографический указатель»,
изд. 2-е. М., 1957.
135

гом-романистом. Комедии, фарсы, драматические сатиры
и пародии, написанные им в молодые годы, и в самой Анг-
лии и за ее пределами никогда не пользовались той попу-
лярностью, которую завоевали его романы, созданные со
зрелым мастерством первоклассного художника. После
смерти Фильдинга его пьесы почти не ставились на анг-
лийской сцепе и оказали сравнительно малое воздействие
на последующих драматургов; даже интерес к ним иссле-
дователей творчества Фильдинга и его биографов всегда
имел несколько принужденный характер. Репутация
Фильдинга как блестящего театрального писателя, с име-
нем которого связано несколько ярких страниц в истории
английской сцены, но восстановлена полностью в его оте-
честве еще и доныне. Это, разумеется, нельзя считать
ошибкой исторической памяти или досадным недоразуме-
нием: непризнанно Фильдинга как драматурга прежде
всего в Англии имело свои, далеко не случайные, при-
чины.
Деятельность Фильдинга как драматурга -завершилась,
когда ему едва исполнилось тридцать лет. За десятилет-
ний период своей работы на театральном поприще Филь-
динг успел написать свыше двадцати пьес, но эта столь
стремительно развертывавшаяся творческая продуктив-
ность была оборвана грубым вмешательством английского
правительства, вынудившим его вовсе бросить перо дра-
матурга и отдаться творчеству в совершенно иных обла-
стях искусства и практической жизни. Уже этот неожи-
данный конец драматургической деятельности Фильдинга
в глазах многих его соотечественников отбросил тень на
все его театральное наследие: долгие годы оно продолжало
пугать английских критиков своим воинствующим демо-
кратизмом и яркой прогрессивной политической настроен-
ностью. Очень немногие из ближайших современников
Фильдинга сумели правильно оценить все историческое
значение того факта, что его острые сатирические пьесы-
памфлеты, насыщенные злободневным политическим со-
держанием, явились одной из непосредственных причин
введения в Англии закона о театральной цензуре, отняв-
шего у английской сцены право участия в общественно-
политической борьбе; подавляющее большинство совре-
менников Фильдинга увидело в парламентском акте
1737 года лишь «справедливое возмездие» за откровен-
ность и смелость молодого писателя, его личное пораже-
136

ние. Недаром Колли Сиббер, тоже драматург, режиссер и
театральный директор, один ,из яростных противников
Фильдинга, с которым автора «Пасквина» и «Историче-
ского ежегодника» всю свою жизнь вел деятельную и глу-
боко принципиальную борьбу, говорил об этом «пораже-
нии» два года спустя с язвительностью и нескрываемым
удовлетворением. В своей «Апологии» (1739) Сиббер рас-
суждал о Фильдинге (хотя и не называя его по имени) как
о заслужившем печальную известность джентльмене, отли-
чавшемся «истасканным остроумием», который писал
фарсы с целью «уничтожить все различия между людь-
ми»; пьесы его, по мнению Сиббера, подрывали все обще-
ственные устои, так как содержали в себе нападки на
«религию, законы, правительство, священнослужителей и
министров». Фильдинг представлялся Сибберу «сумасшед-
шим поэтом», новым Геростратом, который, чтобы обес-
смертить свое имя, «зажег сцену, написав пьесу, вызвав-
шую парламентский акт, который разрушил его театр»,
и т. д. Репутация Фильдинга как дерзкого разрушителя
основ существующего социального строя и слишком опас-
ного драматического писателя держалась за ним еще дол-
гие годы, что было, впрочем, вполне естественно, так как
многие его пьесы действительно давали достаточные по-
воды для такой оценки, как бы она ни была преувеличена
его литературными врагами. Широкого же сочувствия са-
тирический театр Фильдинга не мог встретить у читателя
в последующие десятилетия английской истории, в тече-
ние которых просветительский пафос начала XVIII века
постепенно угасал и вырождался, растворяясь в ограни-
ченной сфере буржуазной морали пуританско-мещанской
окраски. Уже после смерти Фильдинга второстепенный
английский литератор и театральный деятель Бенджамен
Виктор в своей «Истории театров в Лондоне и Дублине с
1730 года вплоть до нашего времени» (Лондон, 1761) вы-
сказался о драматурге Фильдинге в том же духе, что и
Сиббер. Б. Виктор называл Фильдинга «поджигателем»,
«безжалостные» драматические сатиры которого не ща-
дили никого, «вплоть до первого министра», и имели слиш-
ком явные «уравнительные» тенденции. Сходные мысли о
Фильдинге-драматурге высказывали и многие последую-
щие консервативно-охранительные английские критики,
маскируя их иногда ссылками то на устарелость пово-
дов, вызвавших в свое время его сатирические нападки,
137

то на «молодость», «горячность» или «неопытность» Филь-
динга как театрального писателя, но сохраняя к его пьесам
вполне очевидное недоброжелательство. Когда Гаррику,
знаменитому артисту, одному из зачинателей реалистиче-
ской школы в английском сценическом искусстве, при-
ятелю Фильдинга, который сумел оценить по достоинству
его первые театральные успехи, была в половине 70-х го-
дов доставлена случайно обнаруженная рукопись пьесы
Фильдинга, никогда не шедшей на сцене и нигде прежде
не напечатанной, Гаррик попытался было обновить ин-
терес к Фильдингу-драматургу. В пьесе, озаглавленной
«Отцы, или Добродушный человек», Гаррик признал руку
своего покойного друга; он написал к ней пролог и эпи-
лог и игрииял самое деятельное участие в постановке ее
на сцене. Пьеса была играна в театре Дрюри-Лейн в но-
ябре 1778 года, но не вызвала к себе особого сочувствия
зрителей и быстро сошла со сцены. Правда, эта «посмерт-
ная» пьеса Фильдинга не принадлежала к числу его луч-
ших драматических произведений; она довольно далеко
отстояла от излюбленного им жанра драматических сатир,
хотя и не была лишена метких наблюдений и обобще-
ний — впрочем, нисколько не «опасных» с точки зрения
блюстителей общественного спокойствия; тем не менее
даже близкое участие, которое принял в ее судьбе Гаррик,
не спасло ее тогда от забвения и не оживило внимания к
театру Фильдинга в целом. Его драматургия казалась в
Англии прочно забытой или заранее осужденной уже к
тому времени, когда на лондонской сцене с большим успе-
хом шли веселые нравоописательные комедии Гольдсмита
и Шеридана, обличительный общественный смысл кото-
рых, кстати сказать, никогда не поднимался до той силы,
широты и разносторонности, какие свойственны были
лучшим комедиям Фильдинга. От пьес Фильдинга приня-
то было в те годы отвертываться; их веселость считалась
слишком откровенной, их остроумные шутки — «низмен-
ными» или нескромными, их сатирические обличения —
слишком вольнодумными и оскорбительными. Писатель-
ница Фанни Бёрпи (в замужестве д'Арбле), автор извест-
ного в свое время романа «Эвелина» (1778), считавшая
себя прямой наследницей английских романистов первой
половины XVIII века, в том числе и Фильдинга, на деле,
однако, утратившая в своем творчестве основные черты,
которые были свойственны романам английских просвети-
138

телей, однажды прочла фильдинговского «Пасквина» в
томике его льес, случайно попавшемся ей под руку, и, по
ее собственным словам, испытала разочарование и досаду.
В письме к одной из своих приятельниц (от 3 октября
1783 г.) Фанни Бёрни писала: «Должна признаться, что
все драматические произведения Фильдинга слишком ча-
сто вызывают у меня отвращение, чтобы я могла от души
смеяться его остроумию, сколь бы оно ни было блестя-
щим; не думаю, что для того, чтобы добраться до него,
стоило ворошить такую грязь. Я получаю большое удо-
вольствие, когда мне приводят отдельные, лучшие места
из его пьес и даже искренне смеюсь над ними, но когда
я слышу, как хорошее смешано с плохим, это оказывает
на меня слишком тягостное действие, и я не могу дольше
разыгрывать полное беспристрастие». 1 Этот отзыв пред-
ставляется чрезвычайно типичным. Не одну Бёрни, по-
клонницу мещанских добродетелей и рафинированных
чувств, отпугивал Фильдинг-драматург в те годы, когда
«благопристойность» стала в Англии ханжеским девизом
всех охранителен узкой морали, когда и произведения
Шекспира подверглись вмешательству цензуры нравов;
изданный д-ром Баудлсром «Семейный Шекспир» (1755),
из текста которого были выброшены все места, «могущие
вызвать краску на щеках целомудрия», недаром пользо-
вался в Англии продолжительной популярностью.
Известно, правда, что и романы Фильдинга ближай-
шими к нему поколениями читателей были первоначально
осуждены по той же причине, что и его драматургия: за
якобы отсутствие в них «возвышенных» чувств, за их
мнимую безнравственность, за вольность языка, за «низ-
менность» их сюжетов, за скептическое отношение автора
к религии и законам. Тем не менее романы Фильдинга в
глазах английских читателей получили свое признание
быстрее, чем его драматические произведения. Это объяс-
няется не только тем, что в романах Фильдинга больше
уравновешенности, естественной для зрелого художника,
больше художественной убедительности, свойственной
широким эпическим полотнам, чем в его пьесах, которые
1 M-me d'Arblay F. В. Diary and Letters. Notes by
A. Dobson, vol. II. London and New York, 1904, p. 226; F. Т. В la n-
chard. Fielding the Novelist. A Study of Historical Criticism.
New Haven, 1927, p. 206.
139

еще полны юношеского задора, называют вещи своими
именами, пользуются смелыми формами гротеска.
Объяснение тому, что отношение к театру Фильдинга
всегда оставалось в Англии настороженным и подозри-
тельным, следует искать также в судьбах английской дра-
матургии XVIII и XIX столетий. Упадок этой драматур-
гии, над которой тяготел дух пуританской ортодоксии,
уже к середине XVIII 'века стал совершенно очевидным.
В этот век драматургия в Англии не являлась уже важней-
шим, господствующим в литературе жанром; место ее за-
нял в это время роман. Попытка левого, демократического
крыла английских просветителей завоевать английскую
сцену в первое тридцатилетие XVIII века не удалась:
закон о театральной цензуре нанес окончательный удар
возможностям создать драматургию, насыщенную острым
социальным содержанием, подымавшуюся до обли-
чения не только аристократического, но и буржуазного
стро^-жизни; попытки создать пьесы подобного рода, в
кбторых чувствовался сатирический дух Свифта, окончи-
лись с пьесами Джона Гея и Генри Фильдинга. 40-е годы
стали рубежом, за которым активная общественная роль
английского театра должна была вовсе иссякнуть. Театр
становился либо проповедником узкоклассовой буржуаз-
ной морали и культивировал мещанские драмы сентимен-
тального стиля, общественный пафос которых утратился
довольно быстро, либо 1фсв£ащался в безыдейное развле-
кательное зрелище, не имевшее уже никакого обществен-
ного значения. Веселые комедии Гольдсмита и Шеридана
представили собой лишь короткую вспышку па англий-
ской сцене: ни в конце XVIII века, ни почти до самого
конца XIX века английский театр не произвел больше
ничего такого, что напоминало бы о его былом блеске и
славе. Во все это время английская драматургия последо-
вательно подпадала под влияния французские, немецкие,
скандинавские, наконец русские; она находилась в зави-
симости также и от английского романа, и едва ли не все
лучшие достижения английского театра с начала XIX ве-
ка (за исключением лиш^г^Гескольких драм, предназна-
чавшихся для чтения, но не для сцены) связаны с инсце-
нированием английских романов (например, Диккенса).
Любопытно, что в длинном ряду этих драматических пере-
работок, английских романов в свое время немалую роль
играли переделки романов Фильдинга, например «Тома
140

Джонса»: отвергая драматургию Фильдинга, английский
театральный зритель охотно смотрел пьесы, ловко состря-
панные из его романов, из которых, разумеется, изъято
было все то острое и общественно значительное, что мо-
гло бы оскорбить «благопристойный» буржуазный вкус.
Забытый и ославленный в Англии как сочинитель лег-
ких фарсов, не достойных серьезного внимания, Филь-
динг-драматург лишь изредка вызывал к себе серьезный
интерес. Характерно при этом, что Фильдингом всегда
интересовались преимущественно наиболее прогрессивные
и радикально настроенные деятели английской литера-
туры: только они и в состоянии были оценить по достоин-
ству весь общественный пафос его сатирического театра.
В 1821 году Байрон записал в своих «Разрозненных мы-
слях», что он «снова перечитал всего Фильдинга» и что его
поразил радикальный дух-этого старого английского пи-
сателя. Правда, Байрон в особенности удивился сатирико-
политическому роману Фильдинга «История жизни и
смерти покойного Джонатана Уайльда Великого» (1742).
Но как раз это произведение Фильдинга и хронологически
и в идейном смысле особенно близко к его драматургии,
поэтому слова Байрона в значительной мере могут быть
отнесены также к «Пасквину», '«Историческому ежегод-
нику» и другим его пьесам. «Никогда еще неравенство
состояний и ничтожество власть имущих,— писал Байрон
о Фильдинге, — не были обрисованы с такой силой и вы-
разительностью, а его презрение к завоевателям и тому
подобным таково, что, живи он сейчас, его бы разоблачили
в «Курьере» как глашатая и сторонника революционеров».
«Вместе с тем, — прибавил он, — я не припоминаю, что-
бы именно эта направленность ума Фильдинга упомина-
лась когда-нибудь и кем-либо, хотя о ней свидетельствует
каждая его страница». 1 Недоумение Байрона вполне по-
нятно: об этой направленности мировоззрения Фильдинга,
притом в самых ясных выражениях, говорили лишь бли-
жайшие современники Фильдинга, мнения которых Бай-
рон мог и не знать; позже упоминать об этом уже не бы-
ло принято. Но и после Байрона об этом решались гово-
рить немногие, предпочитая отрицать пьесы Фильдинга
по всевозможным основаниям; прежняя подозрительность
к театру Фильдинга держалась вплоть до конца XIX века.
1 F. Т. В 1 a nc ha г d. Fielding the Novelist, p. 352.
141

Однажды на них обрушился такой типичный апологет
буржуазной «викторианской» Англии, как Маколей, не-
справедливо объединив их с пьесами драматургов периода
Реставрации; от пьес Фильдинга презрительно отвернулся
Теккерей, предположив, что им и сам автор не придавал
никакого значения; во второй поло пине XIX века не по-
щадили их ни Джордж Мередит, объявивший в своем
«Опыте о комедии» («An Essay on Comedy», 1877), что
«Фильдинг, бывший мастером комического в повествова-
нии и диалоге, даже приблизительно не представлял чего-
либо подобного в фарсе», ни такой критик-эстет, как Эд-
мунд Госсе, который в своей «Истории английской лите-
ратуры XVIII века» (1889), посвятив немало страниц
Фильдингу-романисту, из всех его пьес счел возмож-
ным упомянуть только одну пародийную «Трагедию
трагедий», а об остальных отозвался, что они потеряли
всякий интерес. 1 Что такой приговор является традици-
онным, видно из любой общей или справочной истории
английской литературы вплоть до настоящего времени.2
В конце XIX века в пользу Фильдинга раздался только
один голос прогрессивного английского драматурга, в твор-
честве которого немало общего с Фильдингом и который,
подобно Фильдингу, но в других общественных условиях,
долго боролся против театральной цензуры за свободу
английской сцены. Это был Бернард Шоу. В предисловии
к своему сборнику «Неприятные пьесы» (1898) Б. Шоу
написал строки, которые тотчас же были объявлены анг-
лийской критикой «одним из его наиболее поражающих
утверждений»: «В 1737 году Генри Фильдинг, величай-
ший из всех профессиональных драматургов, появившихся'
1 Цит. по изд. Е. G о s s (\ A History of Eighteenth Century
Literature. London, 1922, p. 251.
2 О. Дижоп упрекал У. Л. Кросса (автора известной трехтомной
монографии о Фильдинге) за то, что он придает слишком большое
значение драматургии Фильдинга и вообще ранним его произведе-
ниям (Л и. г е I i е и 1) i j о п. Unc nouvellc biographic de Fielding.—
«Revue Germaiiique», 1922, № 4, p. 413); автор новейшего иссле-
дования об отношениях Фильдинга и Хогарта, Р. Мур, также
утверждал: «Большинство пьес Фильдинга интересны вовсе не по
тому, что они прсдстаиляют собой мастерские произведения, но
потому, что они являются произведениями мастера» (R. E. Moo-
re. Hogart's Literary Relationship. Minneapolis, 1948, p. 98).
142

на свет в Англии от средних веков до XIX века, за един-
ственным исключением Шекспира, посвятил свой гений
задаче разоблачения и уничтожения парламентской кор-
рупции, достигшей к тому времени своего апогея. Уолпол,
поощрявший свою систему управления страной, живо за-
ткнул рот театру цензурой, остающейся в полной силе и
поныне. Отторгнутый от профессии Мольера и Аристофа-
на, Фильдинг обратился к профессии Сервантеса; с тех
пор английский роман стал гордостью литературы, тогда
как английская драма стала ее позором». 1 Хотя в этих
словах есть несомненное преувеличение, но они сказаны
от чистого сердца и с полной убежденностью; еще важнее
то, что они действительно заключают в себе много прав-
ды, сколь бы это ни казалось неправдоподобным или «по-
ражающим» соотечественникам Фильдинга.
2
Все биографы Фильдинга, — начиная с самого раннего
из них, предполагаемого приятеля его Артура Мэрфи
(«Essay of the Life and Genius of Henry Fielding»),2 —
были вполне последовательны, когда, стремясь подорвать
интерес к его драматическому наследию, указывали, что на
поприще театрального писателя Фильдинг вступил только
потому, что он принужден был к этому обстоятельствами
жизни. Нельзя не увидеть здесь отзвук пренебрежитель-
ного отношения к писательскому ремеслу, к профессио-
нальному сочинительству, восходящий к предубежде-
ниям великосветских современников Фильдинга. Природ-
ный джентльмен, к тому же происходивший из знатного
рода и вынужденный стать писателем вследствие нуж-
ды, в те годы вызывал к себе в Англии жалость, к ко-
торой примешивалась сильная доза презрения. Англий-
ские драматурги предшествующего Фильдингу поколе-
ния кичились своей принадлежностью к знати и своим
писательским дилетантизмом, подчеркивая, что на свою
1 G. В. S h a w. Plays: Pleasant and Unpleasant. London, 1906,
p. XIII—XIV.
2 «Essay» Мэрфи появился в первом четырехтомном собрании
сочинений Фильдинга 1762 года («The Works of Henry Fielding; with
the Life of the Author») и неоднократно переиздавался впоследствии.
143

литературную деятельность они смотрят только как на
развлечение, не стремясь извлечь из него никаких мате-
риальных выгод. Из биографии Конгрива, одного из по-
следних видных драматургов той школы, которая возни-
кла в Англии еще в период Реставрации — в 60-е годы
XVII века (и с комедиями которого чаще всего принято
сопоставлять первые комедии молодого Фильдинга), из-
вестно, что своей писательской деятельности он не придавал
никакого значения. Когда Вольтер в бытность свою в Ан-
глии пожелал лично видеть прославленного комедиографа
и явился к нему с визитом, Конгрив заявил Вольтеру с са-
мым небрежным видом, что пьесы написаны им в часы до-
суга и что ему было бы гораздо приятнее, если бы Вольтер
приветствовал его не как писателя, а только как джентль-
мена. «Если бы вы были только джентльменом, — возра-
зил на это Вольтер, — я бы и не подумал посетить вас».
Однако английская знать того времени смотрела на это
иными глазами, чем Вольтер. Юноша Фильдинг был ари-
стократом по происхождению, но жизнь заставила его
взяться за перо драматурга; этого, в сущности, никогда
не могли простить ему его знатные и обеспеченные род-
ственники вроде леди Мэри Уортли Монтегью, письма и
дневники которой слишком долго служили самым автори-
тетным источником для биографии Фильдинга в его моло-
дые годы. Леди Монтегью приходилась Фильдингу трою-
родной сестрой по отцу; она была старше его почти два-
дцатью годами и принадлежала к высшему кругу знати,
близкому ко двору. Фильдинг был, несомненно, обязан ее
покровительству своими первыми театральными успехами,
но все же о его ранних литературных опытах она отзыва-
лась скорее с осуждением, чем с похвалой; последующих
она не знала, так как вскоре уехала за границу. Это имен-
но она сохранила для потомства часто не критически по-
вторяемые слова, якобы сказанные Фильдингом о себе,
что в трудную минуту своей жизни он оказался перед
выбором: стать ли ему «наемным писакой» или «наемным
кучером», и выбрал первое; эти слова обычно воспроизво-
дят, искусственно изолируя их от тех комментариев, кото-
рыми сопроводила их сиятельная леди. Леди Монтегью
полагала, что талант Фильдинга «заслуживал лучшей
участи»; она, правда, допускала, что при ее жизни «по-
явились только два оригинальных писателя — Конгрив и
Фильдинг», но за этой похвалой следовало рассуждение,
144

дочти уничтожающее ее вовсе: «Фильдинг, я полагаю,
более приблизился бы к мастерству, если бы он не был
принужден необходимостью печатать без исправлений и
пускать по свету больше произведений, чем он должен
был бы бросить в огонь, если бы пропитание могло бы по-
лучаться без денег, а деньги — без бумагомарательства».
Свойственные Фильдингу импульсивность, мощный твор-
ческий дар, удивительную легкость созидания Монтегью
принимала за вынужденную быстроту писания ради за-
работка; больше того — «писательство», когда оно превра-
щалось в ремесло, с ее точки зрения было «наиболее пре-
зренным способом зарабатывать себе на хлеб».
Таким образом, свидетельства Монтегью едва ли за-
служивают полного доверия, как, впрочем, и весь нарисо-
ванный ею «словесный портрет» Фильдинга в его молодые
годы, которым чаще всего открывается любая его биогра-
фия. Что бы ни утверждала леди Монтегью о быстроте, с
какой Фильдинг сочинял ,свои пьесы, и о поводах к их
созданию, очевидно, что она не в состоянии была понять
ли органического влечения его к- литературному творче-
ству, пи тех серьезных общесгнепных задач, какие он пе-
ред собой стапил с нерпых шагов споем литературной
деятельности. Но жизнь действительно не баловала его
с юных лет, и это в немалой степени способствовало и
усилению его творческой активности и тому широкому и
трезвому пониманию человеческих отношений, которое
отличает уже его первые произведения.
Неизвестно вполне точно, где родился Генри Филь-
динг, — в сомероетском ли поместье своего деда, отца его
матери, сэра Генри Гулда, видного сановника, судьи «ко-
ролевской скамьи», или в Дублине, где стоял полк его
отца, в то ъремя лейтенанта армии Мальборо. Отец Генри,
Эдмунд Фильдинг, хотя он тоже происходил из знатной
семьи, состоявшей в родстве с графами Денби, не имел зна-
чительных доходов и, кроме того, отличался беспечностью
и склонностью к разгульной жизни. В семье Гулдов его
не любили, никогда не считали подходящей партией для
дочери старого судьи, и это положило начало тяжелым се-
мейным распрям и судебным тяжбам, в атмосфере кото-
рых прошла юность будущего писателя. Ранние детские
годы Генри Фильдинг провел в поместье деда, затем в
небольшом имении Ист-Стоур возле Дорсета, где его отец
пытался было вести некоторое время жизнь деревенского
6 Мс П. Алексеев
145

сквайра и заниматься — впрочем, безуспешно— сельским
хозяйством. Дед Фильдинга, старый Гулд, умер в 1710 го-
ду, завещав небольшое состояние своей дочери и ее детям,
но не отказав при этом ни пении своему зятю, а мать пи-
сателя умерла восемь лот спустя, когда старшему из ее
шести детей (двух сыновей и четырех дочерей), Генри
Фильдингу, едва исполнилось одиннадцать лет. Эдмунд
Фильдинг оставил детей иод присмотром старой леди Гулд
и отправился в Лондон; по прошествии года он женился
вторично на вдове итальянца, содержавшего в Лондоне
трактир, и вскоре явился в Ист-Стоур со своей второй
женой. Она была католичкой, и это сделало ее вдвойне
ненавистной для семьи первой жены. Вскоре возник длин-
ный процесс между леди Гулд и Эдмундом Фильдингом;
оба заявляли свои права па .воспитание детей и на распо-
ряжение оставленным им наследством. Бабушке Генри
удалось в конце концов добиться того, что четыре его се-
стры были помещены в пансион, а он сам отправлен в
Итонский колледж — в октябре 1719 года; но тяжба, кото-
рую вел его отец, продолжалась со все возрастающей не-
навистью сторон, приводившей порой к очень драматиче-
ским коллизиям. После многих событий, среди которых
были и попытки похищения детей и вынуяеденного бег-
ства Генри из Итона под защиту бабушки, тяжба закон-
чилась в пользу леди Гулд 28 мая 1722 года решением
самого лорда-канцлера: ей предоставлялся присмотр за
внуками и распоряжение имуществом их матери. Что же
касается Эдмунда Фильдинга, новая семья которого бы-
стро разрасталась, то он умер в 1741 году, дослужившись
до чина генерала: по всем данным, судьба старшего сына
его мало интересовала.
Тяжелые семейные неурядицы не могли не оказать
сильного и слишком раннего влияния на развитие маль-
чика. В первых пьесах Фильдинга еще чувствуются отго-
лоски пережитых им семейных волнений и раздоров: он
хорошо знал, к чему иногда приводит отсутствие прочных
связей в аристократических семьях, правдоподобно опи-
сал тяжелую борьбу за права наследства, завершавшуюся
порой сложными юридическими махинациями и прямыми
подлогами (например, в «Щеголе из Темпля»); он в со-
стоянии был уже поставить серьезные вопросы, относя-
щиеся к браку и воспитанию в семье («Судья в собствен-
ной ловушке») и т. д. В то же время его детские и юно-
J46

шеские годы были полны деревенских впечатлений, и они
со всей полнотой отразились не только в его драматиче-
ском творчестве раннего периода, но и в его романах.
Фильдинг хорошо &нал сельскую Англию еще до аграр-
ного переворота: сквайров и их деревенских слуг, ферме-
ров и батраков, деревенские забавы и горестные признаки
все возраставшей здесь нищеты. Не удивительно, что
многие лучшие и наиболее знаменитые образы всех этих
людей, созданные им в романах, даны уже в очерке более
легком или более гротескном и в его драматургии. С дру-
гой стороны, на основе этих детских впечатлений, кото-
рых даже семейные распри не могли лишить всегда при-
сущей им радости, вырастала у Фильдинга острая нена-"
висть к капиталистическому городу; всем его мерзостям
и порокам он всегда противопоставлял деревенскую Анг-
лию как воображаемый приют «естественной доброде-
тели», но нигде, может быть, его острое чувство вражды
к городу как символу хищничества и приобретательства
по выразилось лучше, чем в некоторых пьесах, напи-
санных им и то время, когда он сам стал его жертвой.
Шесть или семь лот, проведенных Фильдингом в Итон-
ском колледже, привилегированной аристократической
школе, известны нам очень мало; впрочем, известно, что
с ним вместе учились Питт и Джордж Литтлтон, будущие
видные политические деятели, которые и впоследствии
остались его друзьями и покровителями. Из колледжа
Фильдинг вынес хорошее знакомство с античной литера-
турой и языками (по-латыни он свободно писал, по-гре-
чески — читал), а также с языками французским и италь-
янским, считавшимися обязательной принадлежностью
светского образования.
В Лондоне Фильдинг появился во второй половине
1727 года при обстоятельствах, которые нельзя считать
вполне выясненными. Очевидно лишь, что к этому вре-
мени он уже не располагал более и теми скромными
средствами, которые достались ему после раздела мате-
ринского наследства. Во всяком случае, леди Монтегью
уже в июле 1727 года сообщала своей сестре, графине
Map: «Наши бедные кузены Фильдинги стали еще беднее
из-за того, что они потеряли все деньги, какие имели. Про-
явив бесконечную мудрость, они вручили эти деньги плу-
ту-банкиру, который и удрал вместе с ними». Возможно,
что этот факт проливает некоторый свет на источник
6*
147

денежных затруднений Фильдинга, но к этому времени он
уже вступил на торную дорогу писателя и драматурга.
В январе 1728 года в Лондоне появилось первое печатное
произведение Фильдинга — сатирическая поэма «Маска-
рад», а через месяц (16 февраля 1728 г.) в Дрюри-Лейн-
оком театре состоялась премьера его нерпой пьесы «Лю-
бовь под разными масками».
Поэма «Маскарад» хотя и является литературным пер-
венцем двадцатилетнего Фильдинга, но представляет из-
вестный интерес в разнообразных отношениях. Она напи-
сана с вовсе не юношеской горечью и злостью; Фильдинг
бичует здесь суетное и праздное великосветское общество,
маска-рады как одно пз любимых развлечений в этой среде
и швейцарского авантюриста, графа Гейдеггера, натурали-
зовавшегося в Англии и получившего придворную долж-
ность «распорядителя увеселениями» и директора лондон-
ской Итальянской оперы от только что вступившего на
престол короля Георга П. Нападение на аристократиче-
ские нравы и всесильного придворного любимца было
слишком дерзким, но Фильдинг .скрыл свое имя под псев-
донимом, [который, в свою очередь, представлял собою
вызов всей английской знати. На титульном листе книжки
значилось, что поэма посвящена «Г-фу Г-д-г-р-у Лемю-
эллем Гулливером, поэтом-лауреатом короля Лилипутии».
Таким образом, юноша Фильдинг как бы отдавал свой
сатирический талант под покровительство Свифта, гроз-
ная, устрашающая слава которого находилась в самом зе-
ните: «Путешествия Гулливера» вышли в свет в конце
1726 года. Если для своей первой обличительной поэмы
Фильдинг заимствовал некоторые краски в сатирах своего
старшего современника Свифта, который навсегда остался
его любимцем и у которого мастерству он немало учился, то
Фильдинг проявил здесь и достаточную самостоятельность
в выборе сюжета и объектов для своих нападений. Ма-
скарады как одно из наиболее суетных и порочных раз-
влечений английской знати Фильдинг не переставал об-
личать и позже: достаточно вспомнить маскарадные сцены
в «Томе Джонсе», где еще раз задет тот же Гейдеггер
(«верховный жрец удовольствий», который, «подобно
прочим языческим жрецам, обманывает своих почитате-
лей присутствием божества, которого на самом деле
там нет»), или в «Амелии». В опубликованном в
1743 году «Опыте о познании человеческих характеров»
148

Фильдинг сравнил даже весь мир с огромным маскарадом,
почти все участники которого надели на себя маски и
личины. «Однако,— замечал Фильдинг далее в этом своем
трактате, — как бы ни было хитроумно маскарадное пе-
реодевание человека, 1как бы ни расходилось оно с его
возрастом, положением и обстоятельствами, но при более
близком рассмотрении ему весьма редко удается избе-
жать разоблачения со стороны внимательного наблюда-
теля, ибо природа, неохотно подчиняясь обману, непре-
станно стремится выглянуть наружу и показать себя
из-под маски, и личина кардинала, монаха или судьи не
может надолго скрыть пьяницу, игрока или распутника».
Тажим «внимательным наблюдателем», умевшим со-
рвать маску притворства со всех участников «человече-
ского маскарада», обнажить лицемерную сущность разно-
образных представителей аристократических и буржуаз-
ных кругов современного ему английского общества, стал
прежде всего сам Фильдинг. Примечательно при этом, что
такое разоблачение он поставил своей задачей с первых
же шагов па литературном поприще. В этом смысле его
первая комедия находится в некотором родстве с его пер-
вой сатирической поэмой.
«Любовь под разными масками» — веселая и непритя-
зательная комедия с довольно сложной интригой и боль-
шим количеством участников; конечно, это еще произве-
дение неопытного драматурга, в котором чувствуется
влияние Мольера, воспринятое преимущественно через
посредство комедий Конгрива с его искусством остроум-
ного светского диалога и умением развязывать запутан-
ное действие. Но основная идея пьесы — серьезная и мора-
листическая. Главные действующие лица группируются
вокруг леди Мачлесс, богатой молодой вдовушки, имею-
щей множество обожателей, прельстившихся, однако,
главным образом ее деньгами. Отсюда и заглавие пьесы,
говорящее о притворстве в любви ради наживы; но в пье-
се представлены также и действительно любящие друг
друга молодые люди, и сложно .сплетенные интриги рас-
путываются в конце концов под тем девизом, что к сча-
стью ведут не богатство, порок и лицемерие, но нравст-
венное достоинство и добродетель. Образы действующих
лиц красочны, каждый в своем роде: здесь присутствуют
и глупые светские хлыщи вроде сэра Эпиша Симпла,
и деревенские кокетки, и добродетельные, влюбленные
149

в них юноши. Ярче других нарисован образ сэра Позитива
Трэпа, грубоватого деревенского помещика, предвосхи-
щающего сквайра Уэстерна в «Томе Джонсе»: Трэ-n в
жизни ценит больше всего деньги и убежден, что отцы
могут распоряжаться своими дочерьми, как лошадьми в
своей конюшне. Ему иротивоиостаплен другой сельский
джентльмен, Уа измор, своего рода Лльцест из мольеров-
ского «Мизантропа»: он любит деревню, книги и питает
решительное отвращение к городу, где он старается бы-
вать пореже, только в силу крайней необходимости.
В пьесе, разумеется, нет той едкости и горечи, какая
чувствовалась в сатирической поэме «Маскарад», и это
совершенно естественно.
Пер паи пьеса двадцатилетнего драматурга не могла
быть поставлена «королевским театром» Дрюри-Лейн без
влиятельных за нее заступников, сколь бы совершенной
она пи была. Устами своего героя-драматурга Фаетисна в
пьесе «Пасквии» (д. IV, сц. 1), на основании своего соб-
ственного- опыта, Фильдинг правдоподобно описал, что
чаще всего приходится претерпевать автору для того,
чтобы его пьеса могла дойти до третьего представле-
ния, то есть принести ему первый гонорар за творческие
труды и далеко не веселые хлопоты. Необходимые покро-
вители, благодаря которым первая пьеса Фильдинга мо-
гла появиться на сцене, у нее действительно были, и он
их сам назвал в посвящении к «Любви под разными ма-
сками». Пьеса посвящена была сиятельной «леди Мэри
Уортли Монтегью» в соответственных, требовавшихся эти-
кетом, выражениях (об истинном отношении Фильдинга
к обычаю писать посвящения можно, впрочем, догадаться
из слов Фастиена в конце третьего акта того же «Паск-
вина»). Из этого посвящения мы узнаем, что леди Мэри
одобрила пьесу в рукописи, сделала автору ряд указаний
и, помимо того, дважды присутствовала на ее представ-
лениях: это была действительно реальная поддержка на-
чинающего драматурга в условиях тогдашнего англий-
ского театра. Но, может быть, еще более действенную по-
мощь оказала Фильдингу известная актриса Олдфилд,
предстательству и личному участию (которой он был обя-
зан тем, что свою первую пьесу он смог увидеть в лучшем
лондонском театре того времени. Пролог и эпилог к пьесе
написаны Фильдингом в строго моралистическом духе:
автор предупреждал здесь зрителей, что он отказывается
160

вовсе от сатирических выпадов личного свойства, что он
имеет в виду исправление общих недостатков, что язык
его пьесы (в противовес репертуарной драматургии тех
лет) воздержан и пристоен («Сегодня слух красавицы не
оскорбит ничто, что заставило бы ее краснеть»), но что он
не решается ставить себя в один ряд с такими драма-
тургами, как Уичерли, Конгрив и т. п. Словом, Филь-
динг принужден был согласиться со многими требования-
ми, предъявленными ему с разных сторон, и тщательно
обработал пьесу применительно к разнообразным вкусам.
Несмотря на то что его комедия ставилась в один ве-
чер с пьесой Ванбру «Разгневанный муж» (законченной
Сиббером), вызывавшей к себе всеобщее любопытство, хо-
тя это была пора, когда весь театральный Лондон только
и говорил, что об «Опере нищих» Гея, дававшей полные
сборы, — скромная комедия Фильдинга имела несомнен-
ный успех и как бы предвещала благополучное начало его
драматической карьеры. И все же менее чем через месяц
(16 марта 1728 г.) мы находим имя Генри Фильдинга в
списках студентов-иностранцев Лейденского университета
в Голландии. Этот внезапный отт^езд Фильдинга до сих пор
является загадочным для его биографов. Что повлекло его
туда, заставив столь неожиданно сменить артистическую
в Дрюри-Лейнском театре на полутемные аудитории
старинного голландского университета? Одно из наиболее
правдоподобных предположений, высказанных по этому
поводу, гласит, что Фильдинга привлекла дешевизна жиз-
ни в голландском городе, так как жизнь в Лондоне, где
он был в это время уже почти предоставлен самому себе,
оказалась ему не по средствам. Но такое объяснение отъ-
езда Фильдинга за границу все же явно недостаточно.
Нельзя не предположить, что юноша Фильдинг думал и
о своем образовании. Молодые аристократы, учившиеся
вместе с ним в Итонском колледже, по традиции посту-
пали затем в Оксфордский университет после столь же
традиционного двух- или трехлетнего общеобразователь-
ного путешествия по Франции и Италии. Ни о таком пу-
тешествии, ни об Оксфордском университете Фильдинг,
однако, не мог и мечтать в его тогдашних стесненных об-
стоятельствах; зато он воспользовался первой возможно-
стью, чтобы уехать в Лейден и продолжить там свое об-
разование; этим путем и заграничная поездка и заверше-
ние учения осуществлялись одновременно.
151

;*
Хотя в начале XVIII века Голландские Штаты уже
явно клонились к экономическому упадку, но многое в
этой стране еще хранило следы <*<- былого могущества.
В предшествующем столетни Голландия была средоточием
напряженной умственной деятельности, очагом свободной
мысли; здесь находили себе приют многие вольнодумные
мыслители Франции, печатались книги на всех европей-
ских языках для целой Европы. Науки и искусства еще в
первой половине XVIII века находились в Голландии в
цветущем состоянии. Старинный Лейденский универси-
тет, основанный еще в XVI столетии, по-прежнему поль-
зовался громкой славой; в его степах некогда занимали
профессорские кафедры Гуго Гроций, Декарт, Гейнзиус;
он по-прежнему привлекал к себе студентов из различных
стран, стекавшихся сюда для занятий философскими
науками, правоведением, классической филологией. В
1754 году, то есть в год смерти Фильдинга, в Лейден
приезжал послушать лекции его знаменитых профессо-
ров другой английский писатель, Оливер Гольдсмит;
он, правда, скоро остался без средств и вынужден был
бросить свои занятия, но памятником пребывания его в
этой стране остались строфы, посвященные Голландии,
в его первой поэме «Путешественник», в которых удачно
раскрыты социальные контрасты жизни этой «купе-
ческой республики», скрывавшей нищету под види-
мостью изобилия, довольства, опрятности и мещанского
уюта.
Голландские впечатления Фильдинга мало отразились
в его творчестве; мы почти не найдем их в его дра-
матических произведениях. Однако они изредка, как
бы невзначай, все же прорываются здесь в репликах
действующих лиц, в их попутных замечаниях. Так, су-
дья Уорти в пьесе Фильдинга «Судья в своей собствен-
ной ловушке» мечтает о том времени, когда в Англии,
«как в Голландии, путешественник сможет совершать
свой путь безбоязненно, не скрывая ни от кого свои
богатства» (д. V, явл. 5); в пьесе «Щеголь из Темпля»
молодой Педант не случайно, по-видимому, ссылается на
учебник логики лейденского профессора XVII столетия
Бургерсдициуса: этот учебник, несомненно, изучал и сам

Фильдинг.1 Но, вообще говоря, мы почти ничего не знаем
о годах учения Фильдинга в Лейденском университете.
Случайное упоминание им «многоученого Витриариуса»,
видного лейденского юриста, дало повод для утверждений,
долго державшихся в литературе, что Фильдинг якобы
изучал в Лейдене юридические науки; справки, наведен-
ные в архивах Лейденского университета, показали од-
нако, что Фильдинг в течение почти двух лет состоял
студентом его литературного факультета; что же касается
Иоганнеса Якобуса Витриариуса, то он как раз в это
время состоял ректором этого университета и известен
был каждому студенту.
Не подлежит сомнению, что, учась в Лейдене, Филь-
динг очень расширил свои познания в античной литера-
туре, полученные им еще в Итонском колледже; его близ-
кое и основательное знакомство с греческими и римскими
писателями в подлинниках бросается в глаза: достаточно
напомнить здесь хотя бы о роли молодого Педанта в
«Щеголе из Тсмгигя», обильно уснащенной цитатами из
античных классикой, цитатами, в которых нет ни одной
неправильной ссылки, не оправданной соответствующим
источником: эрудиция молодого Педанта, безусловно, от-
ражает ученость самото Фильдинга в его лейденские годы.
Но, помимо античной литературы, Фильдинг, живя в Гол-
ландии, несомненно лучше, чем раньше, познакомился и
с более близкими литературами Европы — французской
и, вероятно, испанской, а современная ему голландская
живопись усилила его склонность к реалистическому пи-
сьму, к бытовым деталям, к сочным жанровым сценам.
Среди весьма немногочисленных данных, освещающих
пребывание Фильдинга в Голландии, невольно обращает
на себя внимание его собственное свидетельство, что ко-
медия «Дон-Кихот в Англии» была напечатана им «в
Лейдене, в 1728 году» — следовательно, еще в первый
год его заграничной жизни. Это автопризнание интересно
не только потому, что оно дает возможность именно в
этой пьесе (хотя она была отделана и закончена Филь-
дингом лишь несколько лет спустя) отыскать некоторые
следы тех воздействий, какие оказала на Фильдинга
1 Возможно, что под руками Фильдинга была книга «Monitio
Logica, or an Abstract and Translation of Burgcrsdicius his
Logics» (1697).
J5S

жизнь в чужой стране, в непривычной среден обстановке:
всего естественнее усмотреть эти воздействия прежде
всего в самом замысле пьесы, где приходят в трагическое
столкновение чуждые друг другу бытовые стихии и умст-
венные интересы, парадоксально смещается историческая
перспектива. Случайное признание Фильдинга интересно
также и потому, что оно свидетельствует о продолжав-
шемся и в Голландии его увлечении театром и драмати-
ческой деятельностью. Первые сцены «Дон-Кихота в
Англии» набрасывались на бумагу вперемежку с учеб-
ными упражнениями над текстами античных писателей;
это липший раз говорит о том, что драматургом Филь-
динг стал вовсе не по принуждению и что его дальней-
шая работа в той же области представлялась ему есте-
ственной и после того, как он должен был возвратиться
на родину. Следует думать, что наброски «Дон-Кихота в
Англии» не были единственными драматургическими
фрагментами, сделанными в Лейдене; Фильдинг явно го-
товился здесь к своей будущей писательской деятельно-
сти, обдумывал новые сюжеты и сценические образы.
Лейден Фильдинг покинул до 1730 года, не закончив
университетского курса — по причинам, которые и на
этот раз остаются для нас неясными. Скорее всего это
были все те же денежные затруднения, вынудившие его
бросить учение и приняться за оплачиваемый труд. Во
всяком случае, в январе 1730 года Фильдинг, несомненно,
был уже в Лондоне, так как 21 числа этого месяца состоя-
лась премьера его новой комедии «Щеголь из Темпля»,
поставленной Гиффаром в Новом театре, открывшемся
на Гудманс-Фильдс. С этих пор Фильдинг уже прочно
становится на путь профессионального драматурга: новые
пьесы появляются из-под его пера почти с чудодействен-
ной быстротой.
«Щеголь из Темпля» — нравоописательная комедия,
написанная в прежнем стиле, в которой, однако, харак-
теры действующих лиц получили более тщательную раз-
работку, обрисованы более опытным, хотя еще и не вполне
уверенным пером; круг наблюдений Фильдинга в пьесе
расширился, ее идейный смысл серьезнее и глубже, чем в
предыдущих комедиях, хотя веселость бьет ключом в ка-
ждой ее сцене. Тем не менее вся она свидетельствует еще
о молодости создавшего ее автора: свет и теми распреде-
лены здесь нарочито и прямолинейно, действующие лица
154

сгруппированы попарно, контрастируют друг с другом и
образуют несколько надуманные, схематические объеди-
нения, не вполне тяготеющие к естественному идейному
центру; очевидны также некоторые книжные воздей-
ствия, которым подвергался здесь молодой драматург.
Как видно и из ее заглавия — «Щеголь из Тем-
пля», — это пьеса о воспитании в Англии молодых людей
из высшего, наиболее обеспеченного класса, о выборе
ими поприща, об их подготовленности к практической
деятельности, наконец об их общественной ценности во-
обще. Тема эта не только была близка Фильдингу, но она
была совершенно естественной для него в те годы, когда
он размышлял и о собственном будущем.
Центральными в комедии следует считать два резко
противопоставленных друг другу образа молодых людей,
студентов, из которых один получает классическое обра-
зование в старинном английском университете, а другой
делает вид, что учится праву в еще более древнем и
вполне своеобразном английском учебном заведении —
Темпло — собственно, и действующей юридической корпо-
рации, имевшей учеников-практикантов (в подобных кор-
порациях, «судебных иннах» совершенно средневекового
типа, юридическое образование получали в Англии моло-
дые люди не только во времена Фильдинга, но и зна-
чительно позже).
Проблема воспитания всегда стояла в центре внимания
Фильдинга как просветителя, но в этой ранней пьесе она
освещена им не столько с неких общих философских по-
зиций, сколько с точки зрения недавнего лейденского сту-
дента. Вопрос здесь для Фильдинга заключается в том,
кто из обрисованных им героев заслуживает в большей
степени похвалы или осуждения — молодой ли Педант,
далекий от жизни философ, подтверждающий каждый
свой поступок и всякую промелькнувшую у него мысль
обязательной цитатой из античных классиков или авто-
ритетов схоластической премудрости, или далекий от науки
прожигатель жизни, мот, светский франт, обманывающий
не только доверчивого отца, но и всех окружающих, не
воспользовавшийся предоставленными ему условиями для
получения образования и в конце концов оказавшийся
разоблаченным жертвами его самонадеянного и наглого
эгоизма. Предвидимо и оправдано было бы и прямолиней-
ное решение этого вопроса: симпатии автора явно должны
155

были склониться к первому из этих героев, а второй мог
быть безоговорочно осужден, если бы Фильдинг был про-
сто дидактиком или моралистом схоластического толка.
Но .здесь молодой Педант также по-своему разоблачен,
а в образе повесы и бездельника не случайно прогляды-
вают и 'кое-какие привлекательные черты. Следовательно,
основной идейный состав пьесы расширяется: речь идет
уже не только о моральных качествах героев, но и о прак-
тической общественной пригодности Педантов и Уайль-
дингов в условиях реальной действительности, и в конеч-
ном счете Фильдинг отрицательно относится к тому и
другому, осуждает их обоих: первые не нужны жизни по-
тому, что они ее не штют и ею не интересуются, вторых
она выбросит сама в наказание, как недостойных занять
уготованное им место; виною же всему является создав-
шее этих людей общество, порочная общественная среда,
скверные методы воспитания и органические недостатки
образовательной системы.
Основная тема пьесы развернута Фильдингом на ши-
роком бытовом фоне. Высший свет изображен здесь весьма
неприглядно: представителям его свойственны преднаме-
ренный эгоизм, расчетливая чувственность, дурные ин-
стинкты, лишь прикрытые светским лоском; ничто не
останавливает их в погоне за наслаждениями и особенно
за деньгами. Сэр Лварис Педант, имя которого, как обычно
у Фильдинга, подчеркивает основную черту его личности
(Аварис — скупость), знает лишь одну науку—«умение
добывать деньги»; он надеется, что наставники, которым
он поручил воспитание своего сына, внушат ему вполне
достаточное понимание того, что такое биржевая игра. Он
трепещет, слыша слово «философ», которое сразу же
наводит его на мысль о бедности; с его точки зрения,
богатство — единственный путь добиться уважения в об-
ществе: он утверждает, что в Англии «существуют люди,
умеющие зарабатывать сотню тысяч фунтов, хотя они с
трудом умеют написать эту цифру»; образование в этой
стране, следовательно, есть вещь второстепенная и ни-
сколько не обязательная. Своему сыну — молодому Пе-
данту — он объясняет, что в мире, в котором они живут
оба, совершенное знание цифр неизмеримо важнее, чем
владение греческим и латынью. «Кому нужна наука в
наш век, когда из немногих, кто владеет ею, большая часть
умирает от голода?» — не без оснований спрашивает он
156

и тут же откровенно и без всяких угрызений совести при-
знается, что тот (капитал, которым он владеет, доставили
ему махинации весьма недвусмысленного свойства. В та-
ком же роде и другие представители этого хищнического
мира, (впервые изображенного здесь Фильдингом со всей
прямотой. «Вы бы женили сына на женщине с запятнанной
репутацией?» — спрашивает одна из героинь пьесы, леди
Грейвли, богатого деревенского помещика, сэра Гарри.
«Если бы пятен было столько же, сколько фунтов у нее
за душой, и за каждое пятно мне следовало бы получить
по фунту, то чем больше бы у нее оказалось пятен, тем
было бы лучше», — отвечает он ей не смущаясь. Не уди-
вительно, что и деньги, которые тратит сам сэр Гарри,
расходуются им не зря; значительные средства, которые
он предоставляет своему сыну на образование и которые
тот преспокойно употребляет на женщин, наряды, погоню
за светскими развлечениями, тратятся им не зря, а с рас-
четом: сэр Гарри попросту считает адвокатуру самой до-
ходной профессией: «Мой отец был адвокатом и нажил
себе поместье. Меня, к несчастью, воспитали джентль-
меном. До двадцати трех лет меня держал в деревне
отец, а с двадцати трех — жена; ведь за исключением того,
что я привозил сына в Темпль, и моей теперешней поездки
я никогда и на двадцать миль не отъезжал от своего
дома». Сэр Гарри — это один из вариантов тех сельских
сквайров, к которым с таким вниманием присматривался
Фильдинг с юных лет, и, нужно сказать, вариант очень
типичный: Фильдинг уже в это время оценил по достоин-
ству этих наживал, истинных хозяев жизни современной
ему буржуазно-олигархической Англии, которые плоди-
лись в ней в изобилии, порожденные историческим ком-
промиссом 1688 года. Естественно, что и сын Гарри, Уайль-
динг, тот самый «щеголь из Темпля», который дал и за-
главие пьесе, недалеко ушел от отца. Расточительный
повеса, самоуверенный и наглый в отношениях с женщи-
нами, циник и острослов, вовремя, однако, умеющий при-
крыть себя «столь же лицемерным обличьем, как иезуит
на исповеди», Уайльдинг прежде .всего холодно расчетлив
и корыстолюбив. В доме сэра Авариса, рассуждает Уайль-
динг, «живут четыре леди, и я могу быть счастлив с
тремя из них», но когда в перспективе показывается
ему /«красивая девушка с приданым в двадцать тысяч
фунтов», то отказаться от нее он не в силах и готов
157

идти напролом только для того, чтобы присвоить себе эти
деньги. Даже расторопный слуга Уайльдинга усвоил себе
эту несложную житейскую философию: он острит со-
вершенно в стиле своего хозяина, когда утверждает, что
«путь к сердцу большинства людей пролегает сквозь их
карман».
Ничуть не лучше :)тих мужчин .всех возрастов и ран-
гов и окружающие их женщины: ими также движет ко-
рысть, они хитры по своей природе, опытны и находчивы
как в затруднительных положениях, так и в словесных
пререканиях, обладают умением делать зло с самым не-
винным видом. Словно желая хоть несколько смягчить
мрачные краски нарисованной им картины, Фильдинг
бросил на нее несколько светлых пятен. Несколько бликов
упало, .например, па образ молодого Педанта, который
вовсе не так глуп, как это кажется некоторым крити-
кам, напрасно пытающимся вывести его почти непосред-
ственно из мольеровского Тома Диафуаруса-младшего в
«Мнимом больном»; в эрудиции фильдинговского героя
вовсе нет безвкусного щегольства; он и не трудолюбивый
тупица, нахватавшийся знаний, которых не успел еще
переварить; это скорее' добродетельный резонер, сужде-
ниям которого нельзя отказать в меткости, несмотря на
их'тяжеловесную форму; временами он даже играет роль
подголоска автора, в особенности тогда, когда разоблачает
английское великосветское общество в силлогизмах, строе-
ние которых заимствовано у Аристотеля; но он мизантроп
и женоненавистник, и это выдает черты его литера-
турного происхождения в творчестве Фильдинга. Впослед-
ствии в «Томе Джонсе», критикуя современную ему ли-
тературу и драматургию и особенно настаивая на том,
что изображать нравы можно только на основании соб-
ственных наблюдений, Фильдинг обронил замечание, про-
ливающее свет и на творческую историю его «Щеголя из
Темпля»; автор «Тома Джонса» полагал, что знание выс-
шего света доступно не всякому писателю и что книги
и театральные пьесы выработали уже, к сожалению, ус-
ловные трафареты, дающие неполное представление об
этой общественной сфере: «Джентльмен, образовавший
себя чтением книг, всегда окажется педантом, а берущий
уроки в театральных креслах — хлыщом». Только в этом
смысле можно говорить о книжных воздействиях, сказав-
шихся в пьесе Фильдинга: и молодой педант и щеголь
158

не являлись его изобретением; в других сочетаниях и ракур-
сах подобные герои неоднократно освещались и огнями
рампы, и в очерках морально-сатирических еженедельни-
ков Стиля и Аддисона, и в повествовательной литературе.
Недаром высказана была догадка,1 что вся эта пьеса Филь-
динга «выросла из очерка о педантах, помещенного Адди-
соном в сто пятом номере «Зрителя». Аддисон, исходя из
своего определения педанта — «человек, который был
воспитан среди книг и не может говорить ни о чем дру-
гом, является весьма плохим собеседником и тем, кого мы
называем педантом», — строил затем целую теорию о том,
что педанты встречаются едва ли не во всякой сфере
жизни и общественной деятельности: есть педанты-воен-
ные, законники, государственные люди, ученые и т. д.
Знаменитый очерк Аддисона, несомненно, был хорошо зна-
ком Фильдингу, как и Ъсе вообще сатирические ежене-
дельники Стиля и Аддисона начала XVIII века; очерк о
педантах и педантстве действительно открывал возмож-
ности широких сатирических применений, но легко ви-
деть, насколько Фильдинг был далек от аддисоиовской
отвлеченно-рассудочной схемы, классифицирующей «пе-
дантство» различных родов (или «одержимости» какой-
либо страстью. Из признания леди Люси в пьесе, что она
проводит свое время «между мужем, одержимым ску-
постью, пасынком, одержимым наукой, племянницей, одер-
жимой любовью» (д. I, сц. 1), вовсе не следует, что дра-
матург исходил из определений Аддисона; этот буржуаз-
ный английский моралист был одним из зачинателей, и
то лишь в ограниченной области, того мощного реали-
стического движения в английской литературе, при-
знанным мастером которого стал Фильдинг тремя де-
сятилетиями позже; наконец, в пьесе Фильдинга шла
речь о гораздо большем, чем лишь о забавных формах
педантства в английской частной жизни: весь обществен-
ный строй в целом подвергался им здесь сомнению,
хотя и прикрытому еще весельем и задорным смехом.
Книгой и театром в большей степени, чем живой
жизнью, отзываются введенные Фильдингом в его пьесу
добродетельные герои — нежно влюбленные Веромиль и
Беллария, чистые сердцем и душой воркующие голубки,
1 W. H. Rogers. The Significance of Fielding's Temple
Beau. — «PMLA», 1940, vol. IV, № 2, p. 440—444.
169

которых не коснулась окружающая их грязь. На них в
пьесе упали самые яркие лучи света. В этом был не
только своего рода расчет художника, стремившегося уси-
лить и так мрачное впечатление от всего окружающего
этих героев, но и очевидная дань Фильдинга театральным
вкусам его века. Веромиль и Бе л л ария изображены все-
цело в стиле английской сентиментальной комедии
20-х годов XVIII века, и даже с большим изяществом и
жизненной правдой. Беллария не лишена ума и твердости
характера, и ее добродетель не должна была показаться
зрителям 'искусственной, навязчивой или преднамеренной.
Она остроумно издевается над Уайльдингом, искусно иг-
рая перед ним роль светской кокетки (д. V, сц. 6), и в
результате затеянной с ним словесной дуэли даже этот
опытный волокита должен шризпать себя побежденным.
Конкретные, живые человеческие черты угадываются и в
характере Веромиля, хотя именно он произносит в пьесе
наиболее «театральные» речи; в его биографии, которая
не без труда воссоздается из его собственных слов и из
более или менее случайных реплик о нем остальных дей-
ствующих лиц, вероятно также есть явные намеки на
реальные обстоятельства жизни самого Фильдинга или на
его собственные несбывшиеся ожидания; Веромиль кон-
чил университет, жил в деревне вместе с отцом, отпра-
вился затем путешествовать по Франции и Италии, ли-
шился наследства из-за совершенного в его отсутствие
подлога, но в конце концов получил состояние матери.
И в словах Веромиля, при всей их ходульной цветистости,
порою чувствуется полная горечи интонация самого Филь-
динга: «В наши дни удивляться подлости? Нет, Вален-
тайн, удивляйся лучше, когда ты видишь честного чело-
века. Когда тебе попадется человек, которого золото не
превратило в мошенника, я поверю, что тебе удастся найти
камень, превращающий любую вещь в золото».
Удачный стихотворный пролог, написанный к этой
пьесе с ведома и согласия Фильдинга, подчеркивал ее ди-
дактические задачи; он развивал ту мысль, что необхо-
димо видоизменить, улучшить, обновить английский театр,
которым завладели шутовские арлекинады; эта задача
возлагалась на «Новый театр» Гиффара в Гудманс-
Фильдс — части Лондона, густо населенной торговцами и
мелкими предпринимателями, — театр, который должен
был стать пристанищем для новых, молодых драматургов.
60

4
Пролог к «Щеголю из Темпля» был написан Джемсом
Ральфом, бедняком-литератором и стихотворцем, бывшим,
однако, человеком довольно примечательной судьбы, ко-
торый в жизни Фильдинга сыграл, несомненно, большую
роль, чем это обычно себе представляют. Они были почти
ровесниками, следовательно еще совсем молодыми людьми
с неясным будущим; но до того, как пути их жизни не-
ожиданно пересеклись в артистической «Нового театра»
Гиффара, ничто, казалось, не предвещало, что они могут
стать друзьями. Ральф родился в американских колониях,
служил конторщиком в Филадельфии, был близок к Бен-
джамену Франклину, в то время типографщику, с кото-
рым он лелеял общие плдны широкой культурно-просве-
тительной деятельности среди ремесленников и подма-
стерьев этого молодого американского города, вместе с
Франклином уехал в Англию в 1724 году, но остался здесь
навсегда. Поселиишисг, в Лондоне, Ральф вскоре стал
здесь «литературным поденщиком», участником того свое-
образного «братства», или «артели», журналистов, готовых
к любой работе, деятельность которых сосредоточена была
на Граб-стрит — улице, где помещались темные издатели
сенсационных романов, газетных листков, дешевых бро-
шюр, заранее оплаченных памфлетов и т. д. (самое на-
звание этой улицы стало в Англии нарицательным, с
приблизительным значением местожительства «борзопис-
цев» или «строчильного переулка»). «Граб-стритовская»
литературная продукция составляла как бы «нижние
этажи» английской литературы этой поры, ее «трущобы»,
и была презираема признанными писателями более высо-
ких этажей; на самом деле она сыграла свою роль в
английской литературной жизни XVIII века: здесь выра-
батывался тип писателя-профессионала, живущего пло-
дами своего пера, стремившегося к независимости от бога-
тых покровителей-меценатов; здесь на практике разраба-
тывались формы реалистической литературы в разных
жанрах — формы, получавшие затем развитие и утвержде-
ние в творчестве видных английских художников слова;
здесь господствовали демократический дух, оппозицион-
ное отношение к социальной верхушке, стремление защи-
щать права «малой братии»—бедняков, обойденных
счастьем.
161

В решении Фильдинга стать профессиональным писа-
телем, принятом им после возвращения из Лейдена,
Ральф, по-видимому, сыграл известную роль; он ввел
Фильдинга в те издательства, которые затем печатали
тексты фильдипговских пьес; он познакомил Фильдинга
с закулисной стороной литературной и театральной жизни
Лондона, в которой шла ожесточенная борьба и господ-
ствовали то жо хищнические правы и повадки, что и во
всех общественных сферах столицы сверху донизу; он
приоткрыл перед Фильдингом жизнь и быт своих полуни-
щих собратьев по перу, от нападений которых он же не-
сколько лет спустя защищал Фильдинга, когда «строчиль-
иый переулок» ополчился против драматурга за незави-
симость его суждений, за ого блестящее мастерство и,
наконец, просто потому, что получил на это заказ от мно-
гочисленных врагов Фильдинга, больно задетых в его са-
тирических пьесах. Фильдинг, несомненно, ценил Ральфа
и за демократизм его убеждений, и за принципиальность,
и, вероятно, за его человеческие качества. Впоследствии,
в 1736 году, когда Фильдинг принял под свое руководство
театр в Хеймаркете, Ральф стал одним из его помощни-
ков; известно также, что и в 1741 году, начав издание оп-
позиционного органа «Борец», Фильдинг именно Ральфа
сделал своим соредактором. *
Очутившись в Лондоне в среде граб-стритовских по-
денщиков пера, руководимый Ральфом в странствованиях
по этому особого рода «чистилищу», Фильдинг, который
готовился в то время стать профессиональным драматур^-
гом, постарался дать себе отчет в том положении, какое
занимал писатель в тогдашнем английском обществе, уяс-
1 В 1728 году Ральф напечатал книгу, озаглавленную «Проб-
ный камень, или Опыты о важнейших увеселениях Лондона», пе-
реизданную затем под измененным названием: «Вкусы Лондона,
или Путеводитель по всем его публичным увеселениям» (1731), —
труд, полный множества ценных наблюдений и материалов для
истории английского быта, и в частности для истории театраль-
ных зрелищ, а также для истории развлечений всех видов, в таком
множестве предлагавшихся искавшим забавы лондонцам первого
тридцатилетия XVIII века. Эта книга Ральфа интересна также и
потому, что она носит следы идейных воздействий Филь-
динга, его просветительской эстетики, его пристрастий и антипатий
и может служить своеобразным комментарием к его пьесам этих лет.
162

нить, каковы были в действительности возможности дра-
матурга и сфера применения его дарований, каковы гос-
подствующие вкусы, с которыми он должен считаться или
немедленно вступить в борьбу. Таковы, несомненно, были
темы частых бесед его с Ральфом в первые месяцы
1730 года, и так, нужно думать, возникла новая пьеса
Фильдинга, игравшаяся уже 30 марта этого года в «Ма-
леньком театре» Хеймаркета: «Фарс сочинителя и лондон-
ские увеселения». Пьеса эта имеет важное значение в
творчестве Фильдинга, несмотря на ее внешнюю непритя-
зательность и быстроту, с которой она была создана: в ней
отразились некоторые сомнения молодого драматурга пе-
ред окончательным выбором им поприща; в ней в то же
время с уверенностью высказаны его взгляды на общест-
венное назначение искусства, дана острая критика гос-
подствующих его форм, развернута целая программа же-
лательных для него изменений, определены все важней-
шие объекты будущих сатирических нападений Фильдинга
на «жрецов» этого искусства и его потребителей; нако-
нец, здесь Фильдингом сделан первый опыт в том жанре
театральной сатиры, который получил впоследствии осо-
бое развитие в его драматургии.
Соответственно своему заглавию, пьеса делится на две
самостоятельные части; в первой рассказана неслояшая,
но типичная история злоключений молодого драматурга
Лаклесса (это имя означает «незадачливый» или «неудач-
ник») на фоне жизни лондонской богемы; вторая паро-
дийно вышучивает всевозможные развлечения — среди
них театральные в первую очередь,—которыми тешил
себя лондонский зритель.
Едва ли могут возникнуть сомнения в том, что в об-
разе Лаклесса Фильдинг воспроизвел кое-какие собствен-
ные черты: его Лаклесс одет в кружевной камзол, влюб-
лен, сочиняет театральные пьесы, но не в состоянии
уплатить по счету своей квартирной хозяйке, которая
заявляет ему, что не станет больше ждать, пока он по-
лучит гонорар за пьесу, еще не игравшуюся на сцене;
по-видимому, у нее осталось на это не больше надежд,
чем у самого драматурга. Сходство Лаклесса с Фильдин-
гом не следует, впрочем, преувеличивать. Фильдинг явно
стремился придать своему герою по возможности обоб-
щенные, типические черты; его пьеса выходит за пре-
делы автобиографического документа и правдиво рисует
163

печальное положение поэта во враждебном подлинному ис-
кусству мире большого капиталистического города, где
вовсе не талант является мерилом ценности человека и
где грубый расчет и алчная корысть влекут его за собой,
искажая и губя все его способности. Лаклесс беден, но
не впадает в отчаяние; великодушный и беспечный, он
готов бороться, но он не знает еще корней зла и плохо
представляет себе будущее. Оставшись без гроша в кар-
мане, он велит слуге заложить свою шляпу, потому
что «так или иначе, но голова должна заботиться о
желудке». Не понимающий жизни и общественных усло-
вий, сочинитель не догадывается еще, как трудно пробить
себе дорогу не только к славе, но и к относительной обес-
печенности. Более опытный и усвоивший себе уже скеп-
тические взгляды приятель Лаклссса Уитмор дает ему
советы, с чего он должен начать, чтобы приобрести и то
и другое: Лаклесс должен льстить богачам, не кичиться
своей добродетелью, жениться на богатой вдове, если
представится к этому подходящий случай, — это надеж-
нейший способ добиться благосостояния и успеха.
В пьесе Фильдинга нет никакой сентиментальности и
следов той горечи, которая впоследствии будет окружать
литературные образы поэтов, в своих мансардах в же-
стокой нужде создающих великие произведения. Такой
образ стал достоянием более поздней, «предромантиче-
ской» поры в английской литературе: в 20—30-е годы,
когда в Англии действительно появилось немалое коли-
чество писателей, живших своим трудом, потому что ме-
ценатство выходило из моды, голодный поэт не имел еще
никакого ореола и вызывал насмешки и презрение. Та-
ким, в частности, изобразил его художник Уильям Хогарт
на своей знаменитой картине, появившейся около этого
времени («Бедствующий поэт», 1736). Поэт представлен
здесь в обычной обстановке, расположившимся на своем
убогом чердаке за работой над поэмой о богатстве; он
одет в женский капот, потому что спутница его жизни
сидит тут же, трудясь над починкой единственной пары
его штанов, и с испугом поглядывает на открывшуюся
дверь, в которой стоит квартирная хозяйка с неоплачен-
ным счетом в руках. Босвелл в своей -знаменитой биогра-
фии доктора Джонсона рассказывает, что когда будущий
критик приехал в Лондон и явился к издателю с заяв-
лением, что он намерен жить доходами от своего пера,
164

тот, оглядев его широкоплечую, богатырскую фигуру,
отечески посоветовал ему: «Вы бы сделали лучше, если
бы стали носильщиком». Другой современник Фильдинга
писал, обращаясь к некоему воображаемому собрату
по несчастью: «Литература является твоим ремеслом,
избранным по твоему выбору, и ты сыт и одет? Будь
удовлетворен, благодари небо, удивляйся своей удаче! Ты
недоволен? Ты желаешь большего? Отправляйся тогда со-
бирать голоса от двенадцати выборщиков на ближайших
выборах в парламент: это принесет тебе большую пользу,
чем составление комментария к двенадцати малым биб-
лейским пророка м ».
В английской литературе XVIII века сохранилось
немало анекдотов о писателях этой поры, с трудом вла-
чивших существование, без малейших следов их сенти-
ментальной идеализации.* Английская действительность
была жестока и сурова. Фильдинг видел ее собственными
глазами; его приятелем был вечно нуждающийся Ральф,
писавший свои книги о лондонских забавах совершенно
так же, как хогартовсклй поэт — поэму о богатстве; в это
же время Фильдинг .водил знакомство с драматургом Ри-
чардом Севеджем; этот бесприютный гуляка сочинял свои
трагедии на улице и записывал их стихотворные строфы,
выклянчив себе бумагу и чернила в первой же попав-
шейся лавчонке; летом он спал под звездами, зимой — на
горячей золе в стекольной мастерской и умер в 1743 году
в тюрьме, где его похоронил на свои средства сердоболь-
ный тюремщик.
Таков был неприглядный мир, в котором Фильдингу
предстояло жить и трудиться. Поэтому его пьесы, хотя
и в остроумной и веселой форме, ставят все же многие
такие вопросы, которые достойны были глубокого соци-
ального анализа. Фильдинг здесь бичует или поднимает
на смех не только тех, кто действует в этом мире деля-
чества, наживы и обмана, но и тех, кто потворствует
этому. Лаклесс представлен в его отношениях с театраль-
ными предпринимателями и издателями; все они неве-
жественны, бездарны, глупы, но хитры, и их не так-то
легко провести молодому, неопытному драматургу. В об-
разе театрального директора Марплея (это имя значит
приблизительно «Исказитель пьес»), которому Лаклесс
предлагает свои сочинения, Фильдинг впервые вывел на
сцене в самом смешном и непрезентабельном виде Колли
165

Стгббера;1 во второй редакции пьесы к нему присоединен
был и его сын, Теофил, в образе Марллея-младшого. «Мой
отец и я, сэр, — объясняет последний Лаклессу, — мы яв-
ляемся, так сказать, поэтическими портными; когда нам
приносят пьесу, мы относимся к ней как портной к сво-
ему камзолу; мы кроим его, сэр, мы кроим его, и
позвольте мне вам сказать, мы умеем лучше других в го-
роде снимать мерки; мы знаем, как следует приспосабли-
ваться к его вкусу». В конце концов оба Марплея изъяв-
ляют готовность познакомиться с пьесой Лаклесса; они
слушают ее, перебивая действие своими возгласами и
замечаниями, более или менее нелепыми. Издатель Бук-
вит, к которому обращается Лаклесс, в свою очередь
объясняет ому исо различие, существующее между дра-
1 С этих нор Колли Сиббер (1071—1757) не переставал слу-
жить объектом жестоких нападок со стороны Фильдинга. Вышед-
ший из низов, долго актерствовавший и ставший драмоделом для
того, чтобы улучшить свое благосостояние, человек, пьесы которого,
по его собственному признанию, увеличивались в числе соразмерно
умножению его семьи, Колли Сиббер был, несомненно, антипатичен
Фильдингу, как типичный «приспособленец» к уровню и вкусам
посетителей театров. . Вступивший в труппу Дрюри-Лейнского
театра еще в 1698 году, а с 1711 года ставший его распорядителем,
все более преуспевавшим, Сиббер покорно шел за «модой», быстро
откликаясь на запросы зрительного зала, но не проявляя при этом
никакой принципиальности. Почти все его пьесы — трагедии, ко-
медии, пасторальные оперы — являлись переделками чужих
произведений; правда, это было в обычае в ту пору, но Сиббер был,
вероятно, наименее самостоятельным из всех драматургов того
времени. Он переделывал и перекраивал кого угодно — старых
английских драматургов елизаветинской поры, в особенности Бо-
монта и Флетчера, заносил руку и на Шекспира (чего Фильдинг
никогда не мог ему простить), на Корнеля и на Мольера. Он не
брезговал также попытками приспособить к новым условиям
английских драматургов предшествовавшего ему поколения, обно-
вить их с «моральной» стороны; но Фильдинг не очень верил в иде-
альные мотивы, якобы руководившие Сиббером во всех его теат-
ральных предприятиях. В 1730 году Сиббер назначен был «поэтом-
лауреатом» вместо Юздена, безвестного писаки, занимавшего
эту должность перед тем. Быть придворным поэтом при короле
Георге II, коверкавшем английские слова и бывшем столь же
невежественным в делах искусства, сколь и равнодушным к нему,
166

мами для чтения и драмами для постановки на сцене, но
решительно объявляет ему, что он не примет никакую
пьесу для издания, прежде чем она не дойдет до репети-
ции. Похоже на то, что молодой драматург должен сло-
жить оружие: ему не пробиться вперед. Тогда приятель
Лаклесса раскрывает ему секрет того, как добиться
успеха; слова эти полны горечи, но в них дается отчет-
ливая картина неприглядной действительности театраль-
ного Лондона в 20—30-е годы: «Когда театры преврати-
лись в кукольные пантомимы, актеры — в певцов улич-
ных песен, когда глупцы повели за собой город, может ли
кто-либо преуспеть благодаря остроте своего ума? Если
ты должен писать — пиши бессмыслицу, пиши оперы,
пиши херлотрамбы, воздвигай молельню и проповедуй
здесь чепуху — и ты встретишь одобрение».
Как и всегда, Фильдинг конкретен здесь до мелочей
и целит в совершенно определенные и типичные явления.
Совет «писать оперы» имеет в виду моду на итальянские
оперы, заполнившие лондонские сцены и почти лишив-
шие их возможности привлекать зрителей к обсуждению
серьезных общественных проблем и пьесах, заимствован-
ных из национальной жизни. Собирательный термин
«херлотрамбы», ставший для Фильдинга синонимом те-
атральной бессмыслицы, заимствован из заглавия одной
нелепой пьесы, имевшей, однако, значительный успех.1
было честью сомнительной с точки зрения Фильдинга и многих
других современных ему писателей. Фильдинг, несомненно, считал,
что Сиббер обрел еще одно «теплое местечко», упрочившее мате-
риальное благосостояние и без того преуспевавшего театрального
директора. Насмешки над Сиббером всей писательской братии стали
теперь особенно частыми и почти всеобщими. Фильдинг был, сле-
довательно, не одинок в своих постоянно затем повторявшихся на-
падках на новоиспеченного «поэта-лауреата», но, несомненно, глу-
боко принципиален; личные мотивы должны быть вовсе исключены
из числа поводов этой долголетней вражды.
1 «Херлотрамбо» («Hurlothrumbo, or the Super-natural») —
пьеса танцмейстера и актера Сэмюэла Джонсона (1691—1773),
однофамильца и тезки известного доктора С. Джонсона — критика
и журналиста; пьеса эта поставлена была в «Новом театре» Хей-
маркета в 1729 году. Несмотря на глупейший сюжет и немыслимые
имена действующих лиц (мужские — Soarethereal, Dologodelmo,
Lomperhomock, женские — Cadamore, Sermentory, Seringo и проч.),
167

Предложение «воздвигать молельни и проповедовать
здесь чепуху» также метит в конкретное лицо. Фильдинг
имеет ов виду Джона Хенли, известного в те годы иод име-
нем «оратора», речистого и цветистого нонконформист-
ского проповедника. Хенли стал своего рода соперником
театров, потому что не только по воскресеньям, но и в
другие дни недоли он отвлекал от театральных зрелищ
толпы зевак, стекавшихся к нему в молельню, выстроен-
ную им в 172Г) году в Линкольн-инн-Фильдс, неподалеку
от театра. Здесь ом с претензиями на остроумие и намеками
на политическое свободомыслие разглагольствовал на раз-
ные темы, далеко не всегда связанные с вопросами цер-
ковной догматики. Александр Пол в сатирической поэме
«Дупслада» упомянул его «помолоченную бочку», то есть
кафедру, с которой Хенли произносил свои речи, его «пе-
вучий голос», театральную жестикуляцию и «текучие,
плавные бессмыслицы», которые «тонкой струйкой сочи-
лись с его языка». В конце 20-х годов из Лондоне стала
популярной одна из его «проповедей», в которой он
утверждал, что всех людей можно уподобить рыбам раз-
ных пород, потому что и мир есть не что иное, как
«огромный пруд», в котором они разводятся. 1
Пародийные отзвуки этой проповеди встречаются во
многих произведениях Фильдинга. Возможно, что вся эта
аллегорическая фантазия вьиросла из разговора рыбаков
в шекспировском «Перикле»; когда один из рыбаков за-
мечает здесь: «Удивительно мне, хозяин, как рыбы в море
пьеса некоторое время пользовалась успехом у зрителей (F. L а то-
ге п с е. The Life of H. Fielding. London, 1855, p. 21—23); «славного
автора Херлотрамбо» Фильдинг поднял па смех также в «Томе
Джонсе» (кн. IV, гл. 1).
1 Изложение этой забавной «проповеди» было помещено в мар-
товском журнале «Craftsman» за 1729 год, органе парламентской
оппозиции, за которым Фильдинг пристально следил. По словам
анонимного журналиста, Хенли «с большой ученостью доказывал,
что рыбы, как и люди, пользуются всяким случаем, чтобы пожирать
друг друга. Он очень остро заметил, что политики — это крабы,
ходящие по дну «перед и назад, или род угрей, которые извиваются
и выкручиваются, или щуки, которые наводят ужас на подводные
края и пожирают каждую рыбу, попадающуюся им па пути, в осо-
бенности форелей и пескарей. Примечательно, сказал он также, что
камбала является их любимой пищей».
/Я?

живут», другой подает ему такую реплику: «Да так же,
как люди на суше: большие поедают малых» (д. I, сц. 1).
Вероятнее, однако, что источник рассуждения Хенли сле-
дует искать еще глубже — в одном из схоластических
сборников руководств для образцовых проповедников
с готовыми «примерами» из средневековых «зоологиче-
ских» трактатов. Любопытно, что весь этот «пример» с ры-
бами мы находим в одной из проповедей русского совре-
менника Хенли — Стефана Яворского, пастыря начала
XVIII века, который, однако, воспитан был на схоласти-
ческих проповедях предшествовавшего столетия. Сравни-
вая в своем «Слове» людей с рыбами, Стефан Яворский,
между прочим, говорил: «Рыба рыбу снедает, но мы ры-
бам не дивимся, тии бо суть бессловеснии; то паче, что
у нас, людей разумных, тое ж делается. О, коль многие
ныне обретаются острозубые щуки, которые меньших
щучек бедных снедают, пожирают! Что вы творите, без-
милосердые человеки? Смотрите, кого снедаете: се есть
род ваш!» и т. д. 1 Отметим, кстати, что в «Легенде об
Уленшпигеле» Шарля до Костера, основанной на фла-
мандских народных книгах, также находится подобное
рассуждение о пескарях, рыбьей мелкоте и щуках, но оно
дано здесь в более развитой и расцвеченной форме, хотя
и с тем же применением к человеческому обществу
(ч. 1, гл. XLVI).
Третий акт «Фарса сочинителя» представляет собою
«театральное зрелище»; в нем причудливо перемешаны
все виды развлечений, которыми любит тешить себя лон-
донский зритель. В подземные чертоги богини Бессмыс-
лицы адский кормчий Харон везет устроителей всех этих
увеселений: тут находятся и «дон» Трагедия, и «сэр»
Комический фарс, и «мосье» Пантомима, и «синьор»
Опера. Все они — соперники и являются к Бессмыслице
для того, чтобы непосредственно из ее уст узнать, кто
из них является самым глупым. Первенство остается
1 Цитировано в кн.: П. Морозов. Феофан Прокопович как
писатель. СПб., 1880, стр. 81, 89. То же сопоставление людей с ры-
бами, пожирающими слабых, находится у индийского философа
IV в. до н. э. *Чандрагруты или Ханакии (W. К о h 1 е г. Ein
indischer Vorganger von Hobbes. — «Archiv fur Rechts-und Wirt-
schaftsphilosophie», 1911-1912, Bd. V, S. 607), распространенно
толковавшего это же самое сравнение.

в конце концов за итальянским синьором, олицетворяющим
Оперу. Бессмыслица признает его наиболее нелепым во
всей этой комической компании представителей искусств,
воплощающих в себе все виды распространенных в
то время театральных зрелищ, и венчает его лавровым
венком.
Шутовская церемония умолчании нового «лауреата» на-
сыщена и остросатиричсскимн выпадами против всех дея-
телей английских театров. Снопа подняты на смех «поэти-
ческий портной» Сиббер с его актерской труппой из
Дрюри-Лейна, декламирующей «Новую Софонизбу» Том-
сона (наскоро починенную и заплатанную трагедию На-
таниеля Ли — «Софонизба, или Ниспровержение Ганни-
бала»), Рич с изобретенными им «пантомимами», новая
труппа итальянских ловцов, вывезенных Генделем из
Италии. Здесь же выведен и Хеили — «оратор на бочке»,
говорящий напыщенную речь, всецело приспособленную
к случаю, в которой он доказывает, что люди— «этовсего-
навсего скрипки или смычки», и похваляющийся затем,
что он мог бы доказать также, что все человечество состоит
из котов и кошек (нельзя не увидеть здесь намека на про-
славленную проповедь Хенли о рыбах). Под именем
графа Агли (Ugly—«урод») выведен здесь и тот самый
Гейдеггер, который был героем фильдинговского «Мас-
карада».
В этом веселом фарсе, в котором разговорная речь
сменяется шуточными стихами и который оживляют ве-
селые песенки, приспособленные к популярным мелодиям,
нет никакого злорадства; он брызжет молодой, зарази-
тельной веселостью и остроумным шутовством, полон
жизни и движения. Это обеспечило ему шумный успех.
«Лондонские развлечения» стали первой после «Оперы
нищих» Гея театральной сатирой, привлекшей к себе
всеобщее внимание. Что касается образа Лаклесса, то
хотя это не Фильдинг, но многие зрители, особенно из
великосветских франтов, посвященных в обстоятельства
его жизни, пытались делать такое сопоставление.
Успех «Фарса сочинителя» не мог сделать Фильдинга
преуспевающим. Это должно было быть очевидным для
каждого, кто забавлялся его шутками, в которых немало
было и горечи. Что в год постановки своей пьесы Филь-
динг действительно не мог считать себя вне серьезных
денежных затруднений и что обстоятельства прямо при-
170

нуждали его в то время к быстрому сочинению новых
пьес, видно из дневника виконта Персеваля, в котором
есть такая запись от 24 апреля 1730 года: «Отправился
в театр и видел пьесу под заглавием «Фарс сочинителя»...
Автором ее является один из шестнадцати детей мистера
Фильдинга, и кошелек его находится в состоянии край-
него истощения». 1
Представленный в марте 1730 года на сцене Хеймар-
кетского театра «Фарс сочинителя» был возобновлен не-
сколько лет спустя в новой редакции — «исправленный,
сильно измененный автором». Это лишний раз под-
тверждает, что Фильдинг придавал своей пьесе принци-
пиальное значение. Тогда же «Фарс сочинителя» был
опубликован от имени «Скриблеруса второго»: Филь-
динг прикрывал себя старым псевдонимом мифического
писаки Мартина Скриблеруса, под маской которого скры-
вался в свое время кружок Свифта, Арбетнота, Гея, Попа
и др., поставивший своей целью осмеивать общественные
и литературные пороки.
В апреле 1730 года в одно из представлений «Фарса
сочинителя» к нему добавлен был новый фарс Фильдинга
«Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Мальчика с
пальчик Великого», в котором весело и остроумно вышу-
чена была эпигонская героическая трагедия. Но эта
литературная пародия обрела подлинную жизнь лишь в
переработанном виде, когда новый поворот драматургиче-
ской деятельности Фильдинга позволил ему превратить
эту первоначально невинную пародию в острый драмати-
ческий памфлет с явным политическим звучанием. В бли-
жайшие за тем месяцы того же года Фильдинг работал
также над нравоописательными комедиями, в которых
все сильнее звучали сатирические ноты.
5
В июне 1730 года Фильдинг поставил на сцене новую
большую комедию. Заглавие ее несколько раз изменя-
лось, и это свидетельствует, что и она не была плодом
скороспелого творчества; пьеса, несомненно, подвергалась
1 Н. W. Taylor. Fielding upon Gibber, —«Modern Philo-
logy», 1931, vol. XXIX, p. 77.
Ill

последовательной и основательной авторской правке.
В своем окончательном виде комедия получила такое
заглавие: «Судья, пойманный в свою собственную ло-
вушку». Колебания Фильдинга в выборе заглавия для
этой пьесы, по-видимому, отразили некоторые творческие
сомнения автора относительно ее композиции и направ-
ленности ее сатиры. Дело в том, что она имеет весьма за-
путанную интригу, с трудом завершающуюся счастливой
развязкой; действие пьесы сосредоточено вокруг двух сю-
жетных центров и развивается двумя параллельными
линиями на протяжении всех актов; обе сюжетные линии
приходят в соприкосновение лишь в самом конце пьесы;
основные действующие лица связаны весьма сложной си-
стемой родственных отношений, которые выясняются
только в самой последней сцене, перед занавесом. При
выборе заглавия для последней редакции пьесы Филь-
дингу, вероятно, предстояло решить, какой из двух
ее композиционных центров является наиболее важным
и где сосредоточены важнейшие сатирические обли-
чения.
В пьесе представлены лондонский мировой судья си
всеми кормящимися вокруг него «блюстителями закона»,
обрисованные во всей полноте их общей преступной дея-
тельности, и богатый буржуа из купцов, в более частной,
на первый взгляд, сфере своих семейных отношений и
невинных причуд. Только к концу пьесы становится
вполне ясным, что перед нами не две общественные
среды, до известной степени противопоставленные дру1
другу, по крайней мере по степени совершаемых ими пре-
ступлений, а один и тот же мир, порожденный системой
общественного устройства. В этом мире все' покупается и
продается, а золото —его единственный двигатель; в ка-
кой бы уголок жизни ни заглянуть, мы увидим сходные
картины: всеобщее пьянство, безалаберность и распут-
ство, продажность и взяточничество среди должностных
лиц, неверность супругов, клятвопреступление — вот мир,
достойный слез и смеха, который Фильдинг с присущей
ему сочностью красок и откровенностью выражений ри-
сует в своей комедии. Изобразив здесь довольно широ-
кий общественный круг в нескольких разрезах, Филь-
динг остался, однако, на этот раз всецело в сфере типич-
ных буржуазных отношений: в пьесе нет почти никаких
намеков на сельскую Англию, нет и действующих лиц из
172

великосветской среды. Это — городская комедия, фоном
которой служат типичные лондонские пейзажи: темные
ночные улицы, небезопасные для прохожих, таверны,
смахивающие на притоны, набережные, у причалов ко-
торых теснятся корабли, ведущие захватническую тор-
говлю во всех частях света, моряки и служащие «Вест-
Индской компании», мечтающие о несметных богатствах,
награбленных в далеких колониальных странах, и соот-
ветственно этому — темные своды судейских присутст-
венных мест, где идет дальнейший грабеж всех, кого еще
можно ограбить.
Центральным действующим лицом своей пьесы Филь-
динг сделал не купца — мистера Политика (который
тоже, по-видимому, мог претендовать на центральное ме-
сто в более ранних замыслах пьесы), а судью, и это реше-
ние вполне оправдано с тбчки зрения интересов общест-
венной морали: негодяй-судья социально опаснее, чем те
причуды купцов, которые забавны, по, в общем, не со-
ставляют еще общественного бедствия. Судьи — пред-
ставитель закона, исполните.!!!, государственных предна-
чертаний, олицетворение власти; от него зависит множе-
ство людей, судьбой которых он может распоряжаться по
своему усмотрению. Поэтому Фильдинг был прав, избрав
его главным персонажем своего ярко обличительного спек-
такля. Корыстолюбие, продажность, взятючничество среди
судей и друпих представителей английского юридического
мира всегда, на всем протяжении его творческой деятель-
ности, привлекали внимание Фильдинга. Судья, изобра-
женный им в данной комедии, лишь открывает собою
длинную галерею подобных же персонажей, представлен-
ных Фильдингом в его произведениях, вплоть до знаме-
нитого образа судьи Джонатана Трашера в последнем ро-
мане этого писателя — «Амелия». То, что судья Скуизем
в комедии и Джонатан Трашер в романе имеют много
общих черт, что они представляются как бы родными бра-
тьями, -свидетельствует лишь о том, что уже в этой коме-
дии Фильдинг был верен действительности. Приданные
Скуизему коенкакие комедийные черты, сделавшие его
более смешным, чем родственные ему действующие лица
фильдинговских романов, нисколько не нарушают его типи-
ческой сущности. Впрочем, подобных же судей изобра-
жали и другие английские писатели: дурной судья, судья —
173

плут и взяточник стал в конце концов излюбленным объ-
ектом обличения английских сатириков XVIII века.1
Скуизем — не только хитрый плут, он — негодяй до
мозга костей, взяточник и вымогатель (самое имя его
образовано от глагола to squeeze — выжимать, вымогать);
вое его помыслы обращены только к приобретательству;
золото — его единственная страсть, и алчность его не знает
границ. В одной из сцен с Хиларет он прямо признается,
что золото и его собственная жизнь имеют для него рав-
ную ценность. «Тот, кто хочет нажить себе состояние,
сидя дома, — рассуждает Скуизем, — должен не больше
бояться скамьи подсудимых, чем солдат боится сражения;
здесь всо мы — вошты, и для многих сильных мира сего
петля была бы столь же роковой, как и пуля». И поэтому
он но брезгует ничем в этой «битве жизни». С полной
серьезностью он сожалеет, что английское законодатель-
ство еще не имеет такого закона, который смог бы при-
крыть судью, в случае если бы тот захотел прибегнуть
к открытому грабежу; в самом деле, английский право-
порядок делал вполне возможным такое беззаконие, что и
доказывает Скуизем всеми своими действиями: он чув-
ствует себя безнаказанным и в своей сфере всемогущим.
Что эта сфера была достаточно велика и захватывала до-
вольно широкие слои населения, подтверждает и его
супруга, хорошо посвященная во все его плутни. Она гро-
зит Скуизему раскрыть его покровительство из корыст-
ных целей публичным домам, подкупы им лжесвидетелей,
участие в дележе добычи, непрерывную цепь мошенни-
честв, которые совершал он вместе с целой толпой более
мелких жуликов и пособников. Грабеж и вымогатель-
ство— это его ремесло, профессия, единственный род дея-
тельности, к которой он вполне способен и которую он
изучил до тонкостей, как профессиональный разбойник;
для него безразлично, кого грабить, но он хорошо знает,
где можно получить большую выгоду: «Законы — это
1 Сошлемся хотя бы на зловещий портрет судьи в имевшем
успех романе Чарльза Джонстоиа «Приключения гинеи» (1760,
гл. XXVIII—XXIX), многими чертами напоминающий фильдин-
говского Скуизсма, па образы судей — сластолюбцев и взяточников,
нарисованные Смоллсттом (в «Приключениях Родерика Рэндома»—
гл. XVII, XXII, XXIII), на сатиры начала 60-х годов XVIII века
Ллойда, Джона Джильберта Купера, Чарльза Черчилля и т. д.
174

заставы, устроенные для того, чтобы преграждать дорогу
тем, кто ходит пешком, а не мешать тем, кто катит по ней
в карете»; не менее понятен ему, впрочем, и классовый
смысл английского законодательства XVIII века, и он
умеет обращать его в свою пользу: «Если вы не имеете
возможности платить за свои поступки, как богач, вы
должны отвечать за них, как бедняк».
Образ судьи Скуизема не только колоритен, но и от-
личается особенностями, подчеркивающими его жизнен-
ность. Фильдинг, всегда интересовавшийся английским
законодательством и в конце концов сам бесстрашно
ставший членом судебной корпорации, хорошо знал уже
в эти годы, что английский правопорядок представлял со-
бою в его время нечто в высшей степени сложное, несовер-
шенное и неопределенное, допускавшее существование
таких «судей», как Скуизем. Гражданские и уголовные
законы представляли собою такую хаотическую систему
веками накапливавшихся и нередко совершенно противо-
положных актов и постановлений, что разобраться в ней
простому смертному было невозможно; роль судьи, закон-
вика-специалиста, была поэтому решающей, даже адво-
каты были не больше чем игрушками в руках судей,
орудиями беспомощными и беззащитными; пять систем
судопроизводства существовали одновременно; течение
процесса было полно всякого рода формальностей, невы-
полнение которых являлось поистине роковым; бедствия
от бесконтрольности решений низших судебных инстанций
усугублялись варварской системой доказательств, приня-
той во всех видах судопроизводства. Так, например, цер-
ковная присяга считалась необходимым условием для по-
казаний, а лица, отказавшиеся от нее, вовсе исключались
из числа свидетелей; не принимались во внимание пока-
зания мужа против жены и наоборот; никто не мог быть
принужден давать показания, говорящие не в его пользу,
и т. д. Если мы прибавим к этому, что смертная казнь
полагалась за самые ничтожные проступки, то мы уви-
дим, что в своей пьесе Фильдинг правдиво и без сколько-
нибудь существейных отклонений от действительного по-
ложения вещей нарисовал не только самого судью, но
и весь тот мир преступлений и наказаний, в котором
этот судья был полновластным хозяином и распоряди-
телем. С этой стороны его комедия представляет непо-
средственный историко-иознавательный интерес: все в ней
175

выдержано в подлинных пропорциях английской действи-
тельности первой половины XVIII столетия. Более свет-
лыми красками изображен Фильдингом добродетельный
судья Уорти (то есть «достойный»); это сделано предна-
меренно, не только ради контраста, но и для того, чтобы
успокоить зрителя в финале сценой наказания порока
(может быть, в образе Уорти отразились какие-то черты
деда писателя, сэра Гулда, в доме которого прошли дет-
ские годы Фильдинга).
Сфера деятельности другого центрального действую-
щего лица пьесы, мистера Политика, вокруг которого
группируются иные люди, гораздо уже, чем у Скуизема,
но и он движим в своих действиях теми же пружинами —
алчностью, жаждой наживы, приобретательства — и поте-
рял интерес ко всему, что не имеет прямого отношения
к его собственному благосостоянию и личным капризам.
Традиция, давно установившаяся в критической лите-
ратуре о Фильдинге, связывает образ мистера Политика
с тем портретом доморощенного политикана, владельца
обойного предприятия и страстного любителя газетных
новостей, который был изображен Стилем и Аддисоиом
двадцатилетием раньше в нескольких номерах их мораль-
но-сатирического еженедельника «Болтун». Они расска-
зывали о своем герое, что событиями в далеких странах
континента он интересовался больше, чем своим семей-
ством и состоянием своей лавки, в результате чего разо-
рился и впал в крайнюю бедность. Тем не менее боевые
успехи французских войск или рана, полученная Кар-
лом XII под Полтавой, беспокоили его больше, чем голод
его собственных детей; ему не давали покоя загадочные и
противоречивые известия, какие он находил в многочис-
ленных лондонских газетах. В маленькой кофейне, окру-
женный такими же банкротами, как и он сам, заседал
этот обойщик целыми днями, читая вслух последние из-
вестия и сопровождая их собственными нелепыми догад-
ками. Дорисовывая образ этого «политика из кофейни»,
Аддисон высказывал предположение, что некоторые лон-
донские газеты, вроде «Почтальона», своими сообщениями
особенно сбивали с толку подобные головы и привели к
гибели не одного лавочника-политикана. «Я бы хотел пре-
достеречь публику относительно того, — писал Аддисон, —
что газеты нашего острова столь же губительны для сла-
бых голов в Англии, какими некогда были рыцарские
176

романы для Испании. Поэтому я буду делать все, что от
меня зависит, с величайшей заботливостью и возможной
бдительностью, чтобы предупредить это возрастающее
зло».
Сходство фильдинговского мистера Политика с типом,
созданным Стилем и Аддисоном, несомненно существует,
но оно не настолько велико, чтобы можно было говорить
о зависимости их друг от друга. Подобных «кофейных по-
литиков» во множестве порождала тогда английская
жизнь; их охотно изображала также и литература. Уже
до Фильдинга второстепенный драматург Чарльз Джон-
сон, сам усердно посещавший «Кофейню Уиля», написал
комедию «Щедрый муж, или Политик из кофейни»
(1711); свои предшественники были и у Стиля и Адди-
сона; с тех пор как с середины XVII века, в связи с раз-
витием колониальной торговли, кофейни стали приметной
особенностью лондонского быта, в Англии создалась о них
довольно обширная специальная литература. Стихи и пам-
флеты обсуждали на разные лады пользу и вред от ко-
феен, плодившихся в Англии год от года.1 То их считали
школой лепи и праздной болтошпг, отвлекающей от ста-
рательного и прилежного труда, местом, и котором загуб-
лена была не одна репутация и бесславно спущено не одно
состояние, то их порицали за то, что они возбуждают
охоту к сплетням, погоню за любыми новостями, за
«злобой дня»; по мере того как кофейни постепенно пре-
вращались из мест праздного времяпрепровождения в
своего рода политические клубы, у них находились и свои
защитники и свои хулители, исходившие уже из других
оснований.
Кофе делает политиков умнее,
Потому что они ясно видят то,
Что скрывает от всех мрак ночи... —
писал А. Поп в своей поэме «Похищение локона»
(песнь III, стихи 110—113), а Роджер Норт в 1740 году
1 Джон Эштон в своей книге об общественной жизни в Англии
в первые годы XVIII века (J. A s h t о п. Social Life in the Reign
of Queen Anne. London, Appendix, 1883, p. 446—452) приводит пе-
речень пятисот названий кофеен, существовавших в Лондоне между
1702 и 1704 годом; по другим современным свидетельствам, впрочем,
вероятно, преувеличенным, число их доходило до трех тысяч.
7 М. П. Алексеев
177

высказывался не менее решительно, утверждая, что ко-
фейни в Англии становятся «рассадниками опасных вол-
нений и очагами, из которых распространяется ложь». 1
Конечно, фильдинговский Политик такой же страст-
ный любитель газетных небылиц, как и его предшествен-
ник из «Болтуна», но образ, (созданный Стилем и Аддисо-
ном, мягче и смешнее. В своем герое Фильдинг сумел
подметить более грубые и жесткие черты. Политика для
него не столько злосчастная маниакальная страсть, которая
может довести до нищеты, сколько причуда, которая в
конце концов может стать действительной общественной
угрозой. Этот купец, наживший огромное состояние в той
самой Индии, где под вымышленным именем искал сча-
стья его сын, бессердечно выгнанный мм из дома, считает,
очевидно, свое состояние упроченным настолько, что он
может принять непосредственное участие в государствен-
ных делах. Он не только прожектер, но мечтает и о реаль-
ной политической власти. Он невежда, но невежда опас-
ный, рвущийся к кормилу государственного правления.
В минуту слабости он признается себе, что ему спокойнее
было бы, пожалуй, «оставаться купцом». «Но что ста-
лось бы тогда с моими проектами, что произошло бы
с этими двадцатью различными планами, которые я уже
готов предложить (парламенту для собственной славы ив
интересах моего отечества?» Он хотел бы стать «одним из
величайших людей Англии» и уже обдумывает нелепые
способы погашения огромного государственного долга. Он
убежден, что хорошо известен повсюду своей «уравнове-
шенностью и здравомыслием», которые на деле оказы-
ваются, однако, сухостью, черствостью, бессердечием. Ро-
дительские чувства ему недоступны, как, впрочем, и при-
вязанность к жене. Он выгнал из дома сына-повесу, как
расточителя, чтобы не потерпеть материального ущерба, но
охотно примиряется с ним, как только узнает, что при-
даное жены сына составляет кругленькую сумму в во-
семьдесят тысяч фунтов. «Наконец-то этот плут разбога-
тел!» — восклицает мистер Политик почти с завистью. Он
1 И. Nor t li. Examen; or an Enquire into Credit and Vera-
city of a pretended complete History. London, 1740, p. 139; цити-
ровано, как и вышеприведенные стихи А. Попа, в кн.: Н. W с s-
terfrolke. Englischc Kaffchauser, als Sammelpunkte der Li-
terarischen Welt im Zeitaltcr von Dryden und Addison. Jena, 1924.
m

столь же равнодушен и к судьбе своей дочери: только
вмешательство верного слуги спасает ее от грозящей
опасности. Мистер Политик не перестает быть купцом от
первой до последней сцены комедии — и строя планы
о более выгодных способах торговли с Ост-Индией через
Средиземное море и тогда, когда, вновь обретя своего
сына после десятилетней размолвки, он жаждет погово-
рить с оегим только «об Индии и наших торговых сноше-
ниях, о здоровье Великого Могола».
Оптимистический тон комедии Фильдинга создают
роли молодых действующих лиц — Константа, Хиларет,
отчасти Рэмбла: все эти люди полны доверия друг к другу,
они любят жизнь, какой бы стороной она к ним ни обер-
нулась, они деятельно борются за свои права. И все же
каждый из них — жертва жестокого мира, в котором по-
стоянство непрерывно подвергается испытаниям, истин-
ная любовь — циническому поруганию и где только горь-
кий пьяница является настоящим мудрецом. Хиларет, на-
пример, наделена ли юл не положительными чертами; этой
девушки как будто не погнулась общая испорченность
века, и тем не менее оша попадает и очень дпуемыслен-
ные положения, и ей приходится не только выслушивать,
но и самой произносить достаточно непристойные речи:
стоит вспомнить хотя бывымышленную историю ее жизни,
которую она с такими подробностями излагает судье Скуи-
зему. Даже принципиальный женоненавистник Сотмор
вынужден признать, что Хиларет так ловко разыграла
свою роль, что он остается высокого мнения о сообрази-
тельности женского пола, на что Хиларет ему отвечает:
«Предоставьте женщине одной вести интригу!» Хиларет
с равнодушием выслушивает циничные советы своей бо-
лее опытной служанки относительно того, как вести себя
после замужества, не теряется в самых опасных случаях,
легко усваивает жаргон уличной (потаскушки; все это
вполне характеризует среду, в которой она воспитана.
Окружающие ее молодые люди каждый по-своему также
являются жертвами той же среды. Характерно, что Рэмбл,
Констант и Сотмор стали друзьями лишь вдали от родипы,
в Индии; Рэмбл (что означает «праздношатающийся»)
остался таким же повесой, лентяем и волокитой, каким
он был в отцовском доме,< и самостоятельная жизнь ни-
чего не улучшила в его характере. Капитан колониаль-
ных войск Констант — само добродетельное постоянство,
7*
179

но и он обретает свое счастье благодаря случайности, удач-
ному стечению обстоятельств. Самый независимый и са-
мый старый из них всех —- Сотмор, на долю которого при-
ходится, может быть, наибольшее сочувствие автора,
остается, однако, самым несчастным и самым неустроен-
ным в жизни; для него одного Фильдинг не смог приду-
мать никакой удачи в счастливой развязке. Очевидно, что
итог, к которому Фильдинг приходит в своей комедии,
достаточно безрадостен.
6
К началу 30-х годов относится целая серия пьес
Фильдинга, чаще всего небольших по объему, появляв-
шихся быстро одна за другой и немедленно попадавших
на сцену. Пьесы эти шли здесь с переменным успехом;
иные из них дольше удерживались на сценических под-
мостках, как будто вызывая к себе больше внимания и
сочувствия со стороны зрителей; сценическая жизнь дру-
гих была короче, и они легче уступали дорогу последую-
щим, впрочем, по основаниям, не всегда достаточно для
нас ясным; как раз в данном случае количество пред-
ставлений, которые «выдерживала» та или иная пьеса, не
должно служить для нас мерилом ее ценности и показа-
телем действительно существовавшего к ней интереса:
подлинная реакция зрительного зала на представления
некоторых из этих пьес нам попросту неизвестна, зато
относительно других, вызвавших поспешное вмешатель-
ство в их судьбу не только театральной администрации,
но и гораздо более высоких сфер, мы располагаем до-
вольно точными данными. Создатель всех этих пьес был,
впрочем, столь же неистощим, как и уступчив; на смену
любой из них, независимо от того, насколько хорошие до-
ходы приносила она театральной кассе, он всегда был го-
тов предложить новую — словно они создавались сами
собой — с новым и большей частью совершенно неожи-
данным сюжетом, непривычными ситуациями, множест-
вом действующих лиц, из которых ни одно не повторяло
предшествующих, но с таким же, если не большим, запа-
сом шуток, острот, веселья. Достойно внимания и то, что
эти пьесы отличались друг от друга и в жанровом отно-
шении: тут были фарсы и театральные пародии, «баллад-
180

ные оперы» и комедии в собственном смысле, разного
объема и стиля.
Тем не менее весь этот «пестрый рой» драматических
созданий Фильдинга начала 30-х годов производит на нас
впечатление некоего единства — прежде всего потому, что
все они имеют общую, хотя и получившую различное
применение и форму, сатирическую направленность; их
связывает воедино также и другое — их острая злободнев-
ность; на каждой из них лежит неизгладимая печать тех
месяцев или дней, когда они писались. В целом же они
производят впечатление своеобразного драматургического
экспериментаторства. Фильдинг явно находился в эти
годы в напряженных поисках своего собственного драма-
тургического стиля, пробовал себя то в одном, то в дру-
гом роде, постоянно возобновляя свои опыты, но никогда
не повторяясь. Этим, в частности, объясняется тот факт,
что среди указанных пьес Фильдинга сравнительно много
пародий; он писал их, поддаваясь природному влечению
и дару видеть смешное в том, мимо чего равнодушно и
без улыбки (проходили другие; ом завершал ученичество
и собственной школе драматургического мастерства, изу-
чал его приемы, их пригодность к современной ему сце-
нической практике, степень их воздействия на зрителей;
характерно, что среди этих опытов есть даже несколько
переводов — из Мольера и Реньяра, впрочем, столь же
своеобразных, как и все, что выходило из-под пера Филь-
динга. Что касается его пародий, «бурлескных» пьес —
то это были в то же время и опыты критики английской
драматургии, современной Фильдингу, в первую очередь;
он словно расчищал себе поле для творческой деятельно-
сти, чтобы быть вполне независимым и оригинальным.
Фильдинг пародировал иногда отдельные драматургиче-
ские жанры в целом (например, в «Мальчике с паль-
чик», переделанном в «Трагедию трагедий») или от-
дельные произведения (например, в «Ковентгарденской
трагедии»), издевался над специфическими или тради-
ционными драматургическими приемами своих предше-
ственников и современников, их завязками и развязками,
их манерой вести действие, языком их действующих лиц,
над всем тем, что казалось ему устарелым, ложным, не до-
стойным искусства. Но это вовсе не был смех ради смеха,
шутовство ради шутовства, как это поняли некото-
рые недальновидные его современники, в особенности же
181

потомки Фильдинга, которые нашли весьма остроумными
его литературные насмешки и разоблачения, но не уви-
дели за ними гораздо более серьезного общественного
смысла.
Так случилось, например, с пьесой Фильдинга «Траге-
дия трагедий, или Жизнь и смерть Мальчика с пальчик
Великого», доныне считающейся па родине драматурга
едва ли не единственной его пьесой, выдержавшей испы-
тание временем, наиболее ему удавшейся, общепризнанной
якобы лишь потому, что она заставляет вспоминать давно
забытые литературные произведения, подымает на смех
литературные приемы, которым давно уже никто не сле-
дует. Пьеса эта действительно остроумна, но сатира ее
далеко не столь безобидна, какою она порою представ-
ляется. Написанная, как уже указано выше, в 1730 году,
пьеса уже через год была значительно переделана и вы-
пущена отдельным изданием, в котором ее собственно
пародийная сторона была очень усилена прибавленными
к ней «учеными» комментариями автора. Удерживаясь
в сюжетных контурах популярной английской детской
сказки о мальчике с пальчик, приключения которого эта
сказка относила к мифическим временам короля Артура,
Фильдинг создал ярко комедийный спектакль, в котором
вывернул наизнанку все типичные признаки тех новей-
ших героических трагедий, которые поставляли в театры
его времени такие драмоделы, как Банкс, Томпсон и др.;
в «Трагедии трагедий» дается квинтэссенция подобных
произведений — пристрастие авторов к изображению
древних времен, в которых Фильдинг не усматривает ни-
чего героического, нелепость и бессодержательность моно-
логов и лирических партий главных действующих лиц,
поставленных в такие отношения друг к другу, что они
неминуемо вызовут неудержимый смех, в то время как
должны были исторгать слезы. Но критики словно не за-
мечали, что, оставаясь <в пределах собственно литератур-
ной пародии, пьеса Фильдинга целила значительно глубже.
Она была полна остро злободневных намеков; театраль-
ные король и королева многими своими чертами подозри-
тельно напоминали вполне реальных царствующих
особ — Георга II и Каролину; театральных придворных
Нудля и Дудля, которые, по авторской ремарке, «нахо-
дятся у власти и потому принадлежат к господствующей
182

партии», и в особенности лорда Гриззла, вероятно, в со-
стоянии был назвать по их реальным именам любой за-
урядный посетитель лондонских театров начала 30-х го-
дов, хоть несколько знакомый с текущей политической
жизнью. Но Фильдинг шел гораздо дальше: не случайно
заимствуя некоторые имена своих героев из «Путешест-
вий Гулливера» Свифта, он уже тем самым давал понять,
что играет в ту же относительность понятий о «великом»
и «малом», как и его знаменитый предшественник, но в
применении к более конкретным событиям английской
общественно-политической борьбы. Пьеса Фильдинга, хотя
в довольно зашифрованной форме, представляла читате-
лям первые наброски тех противопоставлений «величия»
и «доброты», великих и малых дел, которые он с таким
блеском развернул в своих позднейших произведениях
(«История жизни покойного Джонатана Уайльда Вели-
кого», 1743), доказывая порочность «великих» завоевате-
лей, монархов, властителей и противопоставляя им истин-
ное величие незаметных, скромных делателей жизни, если
усилил их направлены ко всеобщему благу, а не ко все-
общему истреблению.
Знаменательным поэтому иредетавллетсл, что Свифт,
если верить «Петиции Пил кип по и и ее «Мемуарам»
(1754), по его собственному признанию будто бы смеялся
лишь дважды в жизни, и при этом один раз — на пред-
ставлении фильдинговской трагедии о Мальчике с паль-
чик. Не менее показательно, впрочем, и то, что потом-
ство знало уже, собственно говоря, не пьесу Фильдинга,
а лишь искаженную ее переделку, изготовленную в
1780 году КейномО'Хара (Cane O'Hara),l который искусно
вытравил из нее все, что звучало слишком резко или
двусмысленно, и больше того — все то, что отзывалось на-
меком на общественно-политическую жизнь. Именно в
этой переделке пьесу знали в XIX веке; в таком обличье
ее играли на домашнем театре у Диккенса; Альфред
Джингль в десятой главе «Записок Пиквиккского клуба»
также цитирует двустишие не из пьесы Фильдинга, а
лишь из ее бледной копии, в которой потушены ее луч-
шие краски.
1 F. Т. В 1а пс hard. Fielding the Novelist. A Study of
Historical Criticism, p. 69, 217, 399; E. Jcnki n s. Henry Fiel-
ding. Denver, 1948, p. 16,
1S3

Чем глубже изучал Фильдинг английскую жизнь, тем
быстрее следовала его реакция на все то в окружавшей
его действительности, что он считал достойным осужде-
ния и смеха, тем смелее становились его протесты. В его
пьесах начала 30-х годов, если расположить их не по
жанровому признаку, а в порядке их написания, нельзя
не заметить постепенной концентрации чувства горечи,
усиливавшей иронию Фильдинга и придававшей ей порой
зловещий колорит; добродушие его все чаще обертывалось
гневом, насмешка становилась язвительной и ранила
больно. Именно к этому периоду деятельности Фильдинга
относятся первые серьезные его конфликты с критикой и
театральными зрителями, оставившие заметные следы и
в текстах ого пьес и в сопровождающих их авторских
пояснениях: Фильдинг умел отстаивать свои позиции и
всегда был готои вступать в споры с кем угодно.
С этой точки зрения в серии его пьес 30-х годов нет
таких, какие мы вправе были бы считать лишенными
серьезного значения; лишь полное равнодушие к ним по-
следующей критики позволило объявить их не стоящими
внимания «безделушками» и столь же несправедливо за-
подозрить их в подражательности. В действительности
Фильдинг органически не был способен подражать кому-
либо; его яркая индивидуальность сказывается везде,
даже в его переводах; он наделен был редкой способно-
стью сохранять самостоятельность своего взгляда даже
тогда, когда в целях пародирования надевал на себя чью-
либо личину.
Небольшой трехактный фарс Фильдинга «Сочинители
подметных писем, или Новый способ удержать жену
дома» («The Letter-Writers or a New Way to keep a Wife
at Home»), игравшийся первый раз на сцене в дополне-
ние к «Трагедии трагедий» 24 марта 1731 года (затем со-
стоялось еще три представления: 26, 29 марта и 2 апреля
того же года), давно уже был объявлен историками ан-
глийского театра не заслуживающим никакого любопыт-
ства пустячком, который к тому же якобы является не
более чем отголоском комедии Ванбру «Заговор жен»
(«The Confederacy»).1 Трудно представить себе болеена-
1 К такому заключению приходил Н. К. В а п с г j i («Henry Fiel-
ding. His Life and Work». Oxford, 1929, p. 28); справедливо возражал
ему Gh. В. Woods в статье «Notes on three Fielding's Plays»—«PMLA»,
184

тянутое сближение. Комедия Ванбру — кстати сказать, не
принадлежащая к числу его лучших пьес — рассказывала
о том, как две молодые светские женщины сговорились
действовать сообща, чтобы извлекать побольше денег из
карманов своих мужей, и что вышло из этого «заговора»,
который автор, разумеется, считает столь же смешным,
сколь и невинным. В пьесе Ванбру есть смешные поло-
жения, не являющиеся, впрочем, особенно оригинальной
выдумкой драматурга. Фильдинг, как и Ванбру, также
изобразил в своем фарсе две супружеские четы и вывел
на сцену двух кокеток, однако это глупенькие простушки,
а не великосветские хищницы, каких представил Ванбру
в своей комедии без всякой назидательной цели, и в «за-
говор» у Фильдинга вступают вовсе не жены, а мужья;
это они, по предварительному уговору друг с другом, сво-
ими «анонимными» письмами пытаются исправить жен,
всецело предавшихся великосветским развлечениям и
забывших о семейном очаге. Мужья достигают того, чего
добивались; веселые подруги напуганы полученными ими
письмами и содержащимися в них угрозами: их не заста-
вить теперь насильно уйти из дому в вечерний час; спо-
соб, изобретенный их мужьями, оказался вполне дейст-
венным. Однако «новизна» этого способа показалась бы
нам весьма сомнительной, если бы мы не знали, что в за-
главие своей пьесы Фильдинг внес издевательский намек,
превращавший ее в весьма злободневный и далеко не без-
обидный отклик на события гораздо более широкого со-
циального значения, чем это кажется с первого взгляда:
речь шла о таких явлениях, которые выходили за пре-
делы неурядиц в отдельных семействах зажиточных лон-
донских горожан. Для того чтобы понять, что лондон-
ский театральный зритель 1731 года воспринимал загла-
вие пьесы Фильдинга вовсе не с веселой усмешкой, на
которую оно как будто было рассчитано, а с известной
хмурой настороженностью, следует перелистать лондон-
ские газеты этого времени, дающие, как и во многих
1937, vol. LII, № 2, p. 360—361. В противоположную крайность
впадал, с нашей точки зрения, выдающийся знаток английского
театра Аллардайс Николл, объявивший эту пьесу Фильдинга, «мо-
жет быть, лучшим из всех фарсов XVIII века» (А. N i с о 1 1. А
History of Early Eighteenth Century Drama: 1700—1750. Cambridge,
1925, p. 215).
185

других случаях, лучший реальный комментарий к этой
пьесе.1
Жизнь Лондона начала XVIII века мало походила не
только на идиллию, по даже на веселую комедию: сати-
рическая литература этой поры и присущая ей атмосфера
веселья может создать у нас искусственное и глубоко не-
верное представление об исторической действительности,
если мы будем исходить только из этой атмосферы ве-
селья. То, что в этой сатирической литературе, в том чи-
сле и в пьесах Фильдинга, предстает как бы специально
для того, чтобы вызывать смех, в действительности вос-
принималось современниками драматурга с большой
серьезностью, иначе, чем нос принимаем это подчас мы,
получающие свое представление о столь далекой от нас
исторической действительности .преимущественно от ею же
порожденных и своеобразно се отражающих произведений
искусства. О жестокости и грубости нравов буржуазно-
олигдрхической Англии XVIII века даже пьесы Филь-
динга дают не полное представление, если к ним не
привлекать в достаточной мере его позднейшую публици-
стику, его романы, его юридические трактаты и стихо-
творные памфлеты. Эта жестокость проникала во все
классы общества сверху донизу; великосветские кокетки
в промежутки между салонными сплетнями в гостиных
ездили смотреть на публичные казни в Тайберн или на
людей, прикованных к позорным столбам, с таким же
удовольствием, с каким они бывали в театрах на пред-
ставлениях комедий; они не гнушались сопутствовать
своим кавалерам, когда те приглашали их посмотреть зре-
лище петушиного боя или в Бедлам, где за недорогую
плату можно было потешить себя, подразнив сумасшед-
ших. С листов гравюр Хогарта, художника не только дру-
жески близкого Фильдингу, но и родственного ему по
дарованию, с еще большей наглядностью встает перед
нами этот страшный мир. Не было ничего веселого в той
жизни, где шла жестокая борьба, где человеческая жизнь
стоила дешево и где все было подчинено одной господ-
ствующей страсти — наживе во что бы то ни стало.
Разбои и грабежи на больших дорогах и в самом Лон-
доне непрерывно возрастали в числе. Фильдинг отметил
1 Ch. В. Woods. Notes on three Fielding's Plays.-— «PMLA»,
1937, vol. LII, № 2, p. 361—362.
7*6
/>

это впоследствии в специальном трактате, представляю-
щем собою серьезное произведение социально-философ-
ской мысли. Жизнь в столице становилась явно небезо-
пасной. Еще в 1716 году Джон Гей, будущий автор
«Оперы нищих», в своей поэме «Тривия, или Искусство
гулять по лондонским улицам» в манере Свифта описал
опасности, подстерегавшие прохожих на тесных, узких,
плохо освещенных улицах Лондона, особенно в ночную
пору; о тех же опасностях напоминала завязка комедии
Фильдинга «Судья в своей собственной ловушке». Все
более ощутительной угрозой становились опасности от
вполне реальных, а не воображаемых грабителей. Ника-
кие чрезвычайные меры лондонской магистратуры не при-
носили жителям облегчения. Значительно позже Хорее
Уолпол писал в своих частных письмах: «Наши улицы
столь беспокойны от разбойников, что почти опасно всту-
пать на них днем...», «На леди Гердфорд сделано было
нападение на улице в три часа пополудни; третьего дня
мы едва не потеряли нашего первого министра...», «Все
наши грабители, которые не находятся в Индии, напра-
вились па главные лондонские улицы... Придворные
фрейлины не решаются по вечерам ездить к королеве...»,
«Опасность столь очевидна, что вечером по улицам можно
ездить только хорошо вооруженным...»
За несколько месяцев до появления на сцене упомя-
нутого выше фарса Фильдинга вся Англия особенно вспо-
лошилась потому, что грабители изобрели и стали при-
менять в довольно широких масштабах «новый способ»
вымогательства; лондонские газеты между октябрем
1730 и концом января 1731 года были полны устрашаю-
щих описаний вымогательств этого рода. Газета «Мор-
нинг кроникл» («Morning Chronicle») в номере от4октя-
бря 1730 года рассказывала, например, о некоем Джордже
Паркере из Бристоля, который получил от неизвестных
лиц угрожающее письмо с требованием довольно значи-
тельной денежной суммы. Паркер не принес денег в на-
значенное место и ограничился лишь тем, что поставил
усиленную охрану у дверей своего дома; через несколько
дней его дом был сожжен дотла. Вскоре везде только и
говорили, что о «поджигателях», «подметных письмах»,
распространявшихся повсюду целыми пачками; неко-
торые из этих писем снабжались зловещей припи-
ской: «...в противном случае вспомните о мистере Паркере
187

из Бристоля. Имя нам — легион». Любопытно, что, по све-
дениям той же газеты, одно из подобных писем получила
родственница драматурга, Диана Фильдинг, жительство-
вавшая в Вестминстере. Эта эпидемия преступлений, дер-
жавшаяся до конца 1731 года, привлекла к себе столь
настороженное внимание, что вызвала даже широко раз-
глашенный указ короля, обещавший большое вознаграж-
дение всякому, кто наведет на следы преступной шайки
вымогателей.
Как видим, героям фильдингского фарса не пришлось
изобретать ничего нового, чтобы хоть несколько обуздать
своих ветреных жен; они просто воспользовались для
собственных целей способом устрашения, который в то
время был ужо широко внедрен в житейскую практику
шайкой ловких мошенников. Достаточно было мистерам
Уиздому и Софти — героям пьесы Фильдинга — написать
сообща анонимные письма их женам в модном тогда
стиле писем вымогателей, как их жены немедленно изле-
чились от страсти выезжать из дому в вечернюю пору.
Нужно думать, что зрители этого фарса, читавшие в
утренних газетах об очередных жертвах опасных вымо-
гателей, вечером в театре не очень смеялись над злой
шуткой мужей, дурачивших своих жен и желавших дер-
жать их взаперти.
Создавая свой шутливый фарс, Фильдинг, следуя сво-
ему привычному методу, и в этом случае лишь прикры-
вал иронической усмешкой характеристику тех явлений
жизни, какие, с его точки зрения, заслуживали серьезного
общественного порицания. Чем сильнее, однако, был кон-
траст между шуткой и явлениями, послужившими пово-
дом к ней, тем естественнее становилась возможность и
ошибочного, превратного ее истолкования; и в самом
деле, уже недалек был тот час, когда некоторые из на-
смешек Фильдинга перестали верно восприниматься по
крайней мере частью современных ему театральных зри-
телей и читателей, когда и самого Фильдинга стали по-
рой отождествлять с теми его героями, которых он хотел
высмеять в наибольшей степени.
Пьесы Фильдинга «Граб-стритовская опера» (1731) и
последовавшие за ней «Ковент-гарденская трагедия»
(1732) и «Распутники, или Пойманный иезуит» (1732),
казалось, и вовсе хватили уже через край; они вызвали
нечто вроде замешательства в различных сферах обще-
188

ства и разлитие желчи у скрытых и явных недоброже-
лателей драматурга. На самом деле Фильдинг продолжал
здесь начатое им прежде последовательное и углублен-
ное изучение различных сторон современной ему англий-
ской действительности, нисколько не уклоняясь от наме-
ченного пути и заглядывая в те ее уголки, которые каза-
лись ему освещенными хуже других. «Граб-стритовская
опера», например, несмотря на свой довольно банальный
«опереточный» сюжет и на свою традиционную форму
«балладной оперы», то есть (пьесы со вставными песнями,
содержала в себе зашифрованные уже в гораздо более
слабой степени, чем в «Трагедии трагедий», политичес-
кие разоблачения; она подымала на смех или, лучше ска-
зать, стегала ударами сатирического бича и первого ми-
нистра, и весь правительственный кабинет, и весь при-
дворный быт, не щадя щэи этом даже короля и королеву,
представленных в облике заурядных валлийских помещи-
ков. Пьеса называлась даже первоначально «Валлийской
оперой», но Фильдинг переменил вскоре ео заглавие,
чтобы хоть несколько скрыть тот факт, что он смеялся
над захудалой иноземной династией гаппопорских прин-
цев, восседавших на английском престоле. Впрочем, это
была напрасная уловка, поскольку даже имена сэра и
леди А'пшинкенов, под которыми выведены здесь Георг II
и его августейшая супруга Каролина, не случайно, ко-
нечно, имеют пародийно-немецкое звучание. 1 Фильдинг
был мастером именаречения, неистощимым в изобретении
имен с комическим смыслом, почти неизбежно утрачивае-
мым в переводе. На современного читателя имена дей-
ствующих лиц Фильдинга порой производят даже впе-
чатление некоторой трафаретности, настолько они явно
нарочиты и навязчивы в прозрачности своего значения.
Но такова была сценическая традиция, устойчиво дер-
жавшаяся в английской драматургии в течение всего
XVIII века, вплоть до комедий Шеридана и даже позже.
Фильдинг же умело пользовался смысловыми именами во-
все не как готовыми масками и умел придавать им
весьма подвижную форму; зачастую их трудно отличить
от реальных имен или бытовых прозвищ, которые под
его пером незаметно приобретают подчеркнутое сатири-
1 Ch. Robertson. England under the Hannoverians, 6-tli
ed. London, 1923, p. 58.
189

ческое назначение. В лице Робина, вороватого дворецкого
скупой и экономной четы Апшинкенов, в «Граб-стритов-
ской опере» изображен всемогущий премьер-министр Ро-
берт Уолпол, а рассказанная в пьесе история украденных
Робином серебряных ложек весьма прозрачно намекает
на ловкость, с которой Уолпол беспрепятственно грабил
английскую государственную казну. Одна из веселых пе-
сенок, вложенных в уста Робина и прямо рассчитанных
на легкость запоминания, подчеркивала его хитрость,
плутовство, безнаказанность в том мире, которым он за-
правлял вместе со своими политическими друзьями, где
Знатные придворные живут во дворцах,
В то время как скромные страшатся тюрьмы,
Где знатные священники предаются разгулу
с шампанским,
А маленькие тупеют от пива,
Где знатные потаскухи разъезжают в каретах,
А скромных девиц за их поцелуи помещают
в Бра иду элл...
• Эта маленькая песенка, полная смысла, видимо Филь-
дингу нравилась; он считал ее очень удачной, потому что
несколько раз вставлял ее в свои пьесы. Мы ничего
не знаем о каких-либо постановках «Граб-стритовской
оперы»; по-видимому, они оказались невозможными;
Фильдинг ограничился тем, что выпустил ее в свет от-
дельным изданием; существуют, однако, сведения о том,
что пьеса не была допущена к представлению вследствие
непосредственного вмешательства агентов Роберта Уол-
пола и что это даже решило дальнейшую участь Малень-
кого театра в Хеймаркете, который будто бы с этих пор
принужден был даже возвратиться к своему прежнему
репертуару; танцы с музыкой и акробатические упражне-
ния заняли здесь вновь главное место.
Фильдинг, однако, не унимался. «Ковент-гарденекая
трагедия» хотя и задумана была как пародия на трагедию
Амброза Филипса «Страдающая мать» (1712), в свою
очередь являвшуюся переделкой «Андромахи» Расина, но
приводит зрителей в публичный дом. «Ковеит-гарден-
окой» пьеса названа потому, что и Ковепт-гардси и гра-
ничившие с ним улицы пользовались в то время в Лон-
доне недоброй славой; здесь сосредоточены были ноч-
190

иые кабачки и притоны. В одном из таких притонов
Фильдинг и развертывает действие своей пьесы, превра-
щая Пирра и Андромаху в Лавгерла и Киссинду, а Оре-
ста и Гермиону — в капитана Билкема и Стормандру —
обитательниц и завсегдатаев публичного дома, — но
сохранив за ними напыщенные речи в стиле трагедии Фи-
липса. Все это показалось поклонникам классической тра-
гедии, все еще продолжавшим зевать на представлениях
пьесы «английского Расина», не только кощунством, но
и верхом цинизма. Когда же, откликаясь на нашумевший
в конце 1731 года во всей Европе процесс французского
иезуита Жерара, обвинявшегося в совращении монахини-
урсулинки Кадьер, Фильдинг создал пьесу вроде молье-
ровского «Тартюфа», но с явными аллюзиями на нравы
и быт английского духовенства, недоброжелатели его при-
шли в совершенную яроеть. Обвинения против драма-
турга сыпались со всех сторон: его уподобления и намеки
понимались превратно, его цели истолковывались в обрат-
ном смысле, его разоблачении объяснялись дерзкими и
неуместными, его пародии тонущими и мутных потоках
грязи, поднятой с самого дна. Все ханжеское и лицемер-
ное, прикрытое лоском чисто внешней: респектабельности
и великосветских приличий, сочло себя — и не без осно-
ваний — уязвленным, униженным. Безжалостный драма-
тург не щадил ни двора, ни знати, ни светской среды,
к которой сам принадлежал по рождению, ни политичес-
ких партий, ни буржуазных добродетелей, насаждав-
шихся и беллетристикой и театральными пьесами сен-
тиментальной складки; он называл своими именами те
пороки, о которых не принято было упоминать в прилич-
ном обществе, и выводил на сцену такие учреждения, о
которых вовсе нельзя было говорить здесь, сколь ни тра-
диционными были они в капиталистическом мире. Когда
Фильдинг поставил на сцене большую пятиактную коме-
дию «Современный муж» (1732), в которой были обоб-
щены его наблюдения над современными ему семьями,
разоблачены всеобщий торгашеский дух века, испорчен-
ность нравов, дошедшая до крайнего предела, проникшая
во все сферы жизни, сверху донизу, — терпение зрителей,
задетых особенно резко, истощилось, и последовали пер-
вые удары против драматурга — из-за угла. Против
Фильдинга чьими-то, видимо, щедрыми руками — чьими
191

именно, дознаться еще не удалось — поднят был весь
«строчильный переулок», весь цех борзописцев, нищая
братия Граб-стрита, и наемные перья заскрипели. Очень
возможно, что направлял эту полемику Колли Сиббер, су-
мевший, однако, остаться в тени.
В этой журнальной войне Фильдингу пришлось отби-
ваться от явных и от тайных врагов, на щите которых
начертаны были псевдонимы «Драматикус», «Публикус»
и т. д., но он, несомненно, знал многих из них и старался
не остаться в долгу. В «Ковент-гарденской трагедии» в
приемную достопочтенной сводни, матушки Панчбаул, он
поместил театрального рецензента, пишущего статьи
для «Граб-стритовского» журнала.] Напрасно Фильдинг
настаивал на чистоте своих намерений и подчеркивал на-
зидательность представленных им картин порока; кри-
тики упорствовали, доказывая обратное. Аналогичные
обвинения выдвигались тогда и против Хогарта; шесть
гравированных листов знаменитой серии этого худож-
ника— «Карьера распутницы», рассказывавшие типичную
историю лондонской проститутки, появились в апреле
1732 года, в то самое время, когда писалась «Ковент-гар-
денская трагедия» Фильдинга. Стоит отметить, что оправ-
даться Фильдингу было столь же трудно, как и в срав-
нительно недавнее для нас время Бернарду Шоу, чья
знаменитая и наделавшая столько шуму пьеса «Про-
фессия миссис Уоррен» создана не без воздействия «Ко-
вентгарденской трагедии» столь любимого Шоу Филь-
динга. 2
Что касается «Современного мужа», то хотя и эта
пьеса была внушена Фильдингу совершенно конкретными
фактами судебной хроники начала 30-х годов, широко
известными из газетных столбцов, но драматург не мог,
по-видимому, даже рассчитывать на то, что он будет пра-
вильно понят, потому что сатира его метила очень вы-
соко, в самые привилегированные круги; здесь его неиз-
бежно должны были постараться понять превратно.
1 R. G. Beatty. Criticism in Fielding's Narratives and his
estimate of critics. — «PMLA», 1934, vol. XLIX, № 4, p. 1097.
Ср.: W. L. Cross. The History of Henry Fielding, vol. I. New
Haven, 1918, p. 129—132.
2 E. W e i d e. Henry Fielding's Komodien und Restaurations-
komodie. Hamburg, 1947, S. 116,
102

Еще в «Щеголе из Темпля» Фильдинг наметил воз-
можность той ситуации, на которой построен «Современ-
ный муж». В «Щеголе из Темпля» леди Грейвли убеж-
дает сэра Аварайса начать бракоразводный процесс про-
тив его жены. «Будете ли вы преследовать ее судебным
порядком, если я представлю доказательства?» — спра-
шивает она, на что сэр Аварайс отвечает ей с холодным
цинизмом: «Только в том случае, если ее любовник богат,
но если он беден, — запомните, — я не буду с ним иметь
никаких дел. Я решил никогда больше не обращаться
в суд ни против нищего, ни против лорда; одному никогда
не присудят уплату убытков, а от другого ее никогда не
дождешься» (д. II, явл. 13). В «Современном муже» пред-
ставлен такой великосветский супруг, который не только
выслеживает богатого любовника своей жены в предви-
дении уплаты ему по суДу солидной суммы за нанесен-
ный ему ущерб, но делает это с вынужденного согласия
жены, так как это оказывается последним средством к
тому, чтобы улучшить их пошатнувшееся материальное
благосостояние.
Фильдинг считал, что его комедия удалась. Он осме-
лился посвятить ее сиятельной леди Монтегью — в на-
дежде, что она оценит тот новый вид комедии, к которому
относится эта пьеса и к которому драматург пришел
после если и не столь длительных, то все же напряжен-
ных исканий (Фильдинг полагал, что эта пьеса «напи-
сана по никогда еще не испытанному» им образцу). Эти
надежды оказались, однако, напрасными; и для той, кому
была посвящена комедия, и для всего ее круга было, ко-
нечно, слишком ясно, что нравы, которые Фильдинг изоб-
разил на этот раз, не слишком далеки от тех, которые
воспроизводила «Ковент-гарденская трагедия»; пьеса об-
суждала то, о чем, прикрываясь законом, свободно можно
было говорить только на бракоразводных процессах.
Пьесу ожидал полный неуспех, усугубленный свистками
всех наемных писак.
К 1733 году относится пьеса Фильдинга, овеянная ве-
сенней свежестью его первых драматургических опытов,
в которых не было еще горечи его более поздних драма-
тургических произведений. Это «Дон-Кихот в Англии» —
193

пьеса, задуманная и, вероятно, набросанная еще в сту-
денческие, лейденские годы. Правда, она подверглась
теперь значительной переработке — в частности, к ней
дописаны были сцены, отличающиеся слишком большой
остротой, чтобы их можно было считать просто веселыми
или занимательными. Сам Фильдинг довольно подробно
рассказал и о возни кшжснпи замысла и о шричинах,
вызвавших последующие изменения в тексте пьесы, —
в посвящении герцогу Честерфильду, под покровитель-
ство которого она отдавалась.
Фильдинг признавался, что первоначально его пьеса
была написана им для «самого себя», «так как по мень-
шей мере было бы действительным донкихотством наде-
яться на иные результаты, принимаясь за образы, в кото-
рых столь преуспел неподражаемый Сервантес. Невоз-
можность превзойти его и огромная трудность удержаться
на его уровне были достаточны для того, чтобы вселить от-
чаяние да^ке в очень предприимчивого автора». Не под-
лежит сомнению, что трагический образ ламанчского
рыцаря постоянно тревожил творческое воображение
юного Фильдинга; великая книга Сервантеса была уже
в то время одной из особенно им любимых. Очень веро-
ятно, что он уже в конце 20-х годов действительно на-
бросал «несколько сцен», в которых пытался дать новую
разработку или повое оснащение образам испанского ро-
мана: о Дон-Кихоте неоднократно идет речь и в его ран-
них пьесах. С Дон-Кихотом сравнивается, например,
единственный положительный герой первой комедии
Фильдинга «Любовь под несколькими масками» — Уайз-
мор; леди Мачлесс считает устарелыми, вышедшими из
моды его великодушие и неразумное постоянство — ка-
чества, с ее точки зрения более соответствовавшие «ро-
мантикам» из среды странствующих рыцарей, чем людям
ее века (д. IV, сц. 2). В пьесе «Судья в своей собственной
ловушке» роман Сервантеса упоминается дважды. В уста
добродетельного мистера Уорти вложено почти меланхо-
лическое рассуждение самого Фильдинга, несколько смяг-
чающее угловатые, резкие черты изображенных им ге-
роев, наделенных навязчивыми идеями или непобеди-
мыми страстями: «Большая часть человечества находится
в том или ином заблуждении; и Дон-Кихот отличается
от всех остальных не сумасшествием своим, но его разно-
видностью: скупец и расточитель, суевер и вольнодумец,
194

наконец политикан из кофейни — все это донкихоты,
каждый в своем роде» (д. II, сц. 12). С Дон-Кихотом
сравнивает себя также Констант, топавший под арест за
бескорыстное вмешательство в чужие, как ему кажется,
дела и заступничество за тех, кому была нанесена обида:
«Я начинаю склоняться к мнению того философа, кото-
рый утверждал, что человек, желающий достигнуть соб-
ственного благополучия, должен менее всего заботиться
о благополучии других. Доброта — это донкихотство, и
каждая принцесса Микомикона может посадить своего
освободителя в клетку» (д. III, сц. 2).
Как свидетельствуют приведенные примеры, образ
Дон-Кихота в сознании Фильдинга имел устойчивые
черты мудрого безумца, который смешон и жалок вовсе
не потому, что возомнил себя легендарным героем или
является хранителем изжитых традиций, а потому, что он
самую действительность превратил в своего рода реаль-
ность сумасбродных, фантастических вымыслов. Для
Фильдинга Дон-Кихот — прежде всего носитель высоких
гуманистических идеалов, филантроп, услуги которого ни-
кому не нужны и мудрые речи которого никем не могут
быть поняты в их действительном, а не превратном зна-
чении. Донкихотство, с его точки зрения, — это «добро-
та», добродетель, великодушие, постоянство, стремление
заступиться за других, альтруистическое начало. Нечего
и говорить, насколько эта «просветительская» концепция
образа Дон-Кихота близка к той, которая была затем раз-
вита представителями революционно-демократической
мысли. Дон-Кихот как художественное обобщение, как
символ разрыва с действительностью благородной лично-
сти, деятельность которой возникает из мечтаний, стал
гораздо понятнее после тех истолкований, которые даны
были ему в XIX веке. В предшествующем столетии эти
истолкования были бледнее, суше, ограниченнее; коми-
ческие черты в образе Дон-Кихота проступали сильнее,
заслоняя, а то и скрывая целиком изначальную природу
гуманистического замысла Сервантеса. В этом отноше-
нии фильдинговское понимание Сервантеса и его романа,
многими сторонами близкое и к восприятию Дон-Кихота
другими деятелями английского Просвещения, представ-
ляется полным глубокого значения.
Любовь к роману Сервантеса и свое понимание «дон-
кихотизма» как гуманистического начала Фильдинг пронес
195

сквозь всю свою творческую жизнь; увлеченный эпи-
ческим размахом книги Сервантеса, Фильдинг попробовал
впоследствии — уже после того, как закончилась его дея-
тельность драматурга — создать собственный роман в ма-
нере испанского писателя, но на основе наблюдений над
английской действительностью своего времени («История
приключений Джозефа Эндрьюса и его друга Абраама
Адамса», как гласит со авторский подзаголовок, написана
«в подражание маперо Сервантеса, автора Дон-Кихота»);
«донкихотство», в этом ионом его преломлении и разра-
ботке, остается у Фильдинга, как и прежде, синонимом
доброты, веры в добрыо начала человеческой природы,
бескорыстия и 'великодушии, противопоставленных бур-
жуазному миру деличес/гпл, нажимы, бессердечного эгоиз-
ма, лицемерия и порока. Любопытно, что еще в 1752 году,
отзываясь статьей па незадолго перед тем вышедший ро-
ман Шарлотты Рамзай-Леннокс «Кихот женского пола»,
Фильдинг писал в «Ковент-гарденском журнале» о пре-
восходстве Сервантеса над всеми его подражателями, о
цельности Дон-Кихота и Санчо Пансы, которые созданы
автором'не для «развлечения», а для того, чтобы «по-
учать и исправлять».
В предисловии к своей пьесе Фильдинг писал, что пер-
воначальные наброски к ней, сделанные им в 1728 году,
его не удовлетворили. «Я вскоре обнаружил, что моя не-
опытность и недостаточное знание жизни толкнули меня
на ошибочный путь. Очень скоро я убедился, что разно-
образить сцены и дать своему рыцарю возможность пока-
зать себя иным образом, чем он показан в романе, зна-
чительно труднее, чем я предполагал. Человеческая при-
рода всюду одинакова: обычаи и свойства отдельных
наций не изменяют ее настолько, чтобы можно было отли-
чить Дон-Кихота в Англии от Дон-Кихота в Испании».
Это признание Фильдинга чрезвычайно интересно; оно
может служить свидетельством того, что по первоначаль-
ному замыслу героем его пьесы, по-видимому, должен был
быть не ламанчский рыцарь, целиком перенесенный со
страниц романа Серванте'са, каким он предстает перед
нами в окончательной редакции пьесы, единственно нам
известной, а родственный ему образ англичанина, чело-
века, наделенного «донкихотскими» чертами в том их
просветительском понимании, какое было свойственно
Фильдингу уже в эти годы. Трудность заключалась, оче-
196

видно, в том, что самая действительность не давала ему
возможности построить подобный характер, не подсказы-
вала ему реальных прототипов для такого образа. Следы
поисков Фильдингом Дон-Кихотов в английской действи-
тельности остались, вероятно, в вышеприведенных цита-
тах из ранних его комедий; однако ни Уайзмор из
«Любви под разными масками», ни капитан Констант не
годились для такой роли, сколько бы ни стремился автор
приблизить их к образу идальго из Ламанчи. Поэтому
первоначальные наброски задуманной им комедии были
оставлены Фильдингом и пролежали спокойно в его бу-
магах несколько лет. Фильдинг возвратился к ним только
тогда, когда у него возникли совершенно новые, непред-
виденные раньше соображения. «Мне, — пишет он, —
пришло в голову прибавить к ним сцены, относящиеся
к нашим выборам». В итоге возобновленной творческой
работы получился вовсе не предвиденный раньше резуль-
тат, и на этот раз он вполне удовлетворил автора.
В пьесе Фильдинга образы Дон-Кихота и Санчо Пансы
остались такими же, какими они в свое время вышли из-
под пера Сервантеса; зато здесь получили самостоятель-
ное значение картины английской действительности, с ко-
торой Дон-Кихот и Санчо Панса приходят в неожиданное
соприкосновение. Сцены пьесы оказались настолько пол-
ными красок, жизненных наблюдений, великолепных ха-
рактеристик, что они сами собой привели в новое движе-
ние образы рыцаря и его оруженосца и снова дали им
жизнь; на новом фоне, прорисованном чрезвычайно ярко,
устойчивые характеристики Дон-Кихота и Санчо невольно
обогатились новыми оттенками, как ни стремился Филь-
динг к тому, чтобы удержать первозданный облик героев.
Новизна и оригинальность замысла Фильдинга заклю-
чаются именно в том, что он заставил соприкоснуться
с современной ему английской действительностью подлин-
ных героев романа Сервантеса, перенеся их в свою пьесу
по возможности в неповрежденном, неискаженном виде.
Дон-Кихот был архаичен и для той испанской жизни, в
окружении которой представил его Сервантес; и в романе
Дон-Кихот больше походит на литературный персонаж,
действующий среди живых лиц, чем на реальное челове-
ческое лицо. Поэтому конфликт с реальностью чужой
страны и другого века, в который Дон-Кихот вступает
в пьесе, нисколько не противостоит замыслу Сервантеса,
197

представляется вполне оправданным и даже усиливает
присущие образу Дон-Кихота специфические черты. За-
мысел сделать Дон-Кихота наблюдателем английской
жизни XVIII века, ее обычаев, нравов, людей безусловно
удачен, так как он позволял Фильдингу высказать ряд
суждений об этой действительности как бы со стороны,
подчеркнув те ее особенности, какие могли вызвать осо-
бое внимание и удивление чужеземца, к тому же зашед-
шего сюда из другого века; это был уже старый, испы-
танный сатирический гарием, встречавшийся в литературе
задолго до Фильдинга. Что же касается мысли сделать
испанского рыцаря непосредственным, хотя и невольным,
участником английской общественно-политической борьбы,
то она открывала уже полный простор для комических
сближений и острых сатирических па падок. Пьеса Филь-
динга действительно полна юмора, изобилует неожидан-
ными комическими эффектами и пародийными сопостав-
лениями, смелыми и дерзкими выпадами против всего
того, что вызывало его осуждение; все образы соотече-
ственников Фильдинга — от трактирщика до сквайра,
врача-шарлатана, законника, мэра, кандидатов в парла-
мент и их избирателей — типичны каждый в своем роде.
Вложенные т уста Дон-Кихота патетические тирады, в ко-
торых он осуждает безумства пестрой людской толпы, его
окружающей, составляют как бы лирические партии в
пьесе, и глубину и сокровенный смысл их звучания
усиливает резкость «пристроенного» к ним комического
аккомпанемента.
Приключения Дон-Кихота в Англии представлены как
непосредственное продолжение его похождений в Испании.
Фильдинг удерживает в тексте пьесы даже воспоминание
о последнем сражении Дон-Кихота с бакалавром Самсо-
ном Карраско. «Мне понятна причина ваших опасений, —
говорит Дон-Кихот мэру у Фильдинга. — До вас дошел
слух о моей неудаче в последнем приключении. Но это не
моя вина...» В пьесе на каждом шагу попадаются и дру-
гие намеки и прямые указания на испанский роман.
К трактирщику Гузлу, имеющему явное сходство с его
испанским собратом, Дон-Кихот обращается с увеща-
ниями не брать у пего платы, близкими к тем, какие со-
держатся и в семнадцатой главе первой части романа
Сервантеса; в пьесе упомянуто и знаменитое приклю-
чение рыцаря со стадом овец и подбрасывание Санчо на
198

одеяле. К роману восходят и слова ламаичского рыцаря,
которые- он произносит в ответ Санчо, заметившему, что
его хозяина всюду принимают за сумасшедшего: «Меня,
Санчо, не заботит дурное мнение людей. В самом деле,
если мы вспомним, кто их любимцы, то мы не найдем
причин стремиться к одобрению. Добродетель, Санчо,
слишком ярка для их взоров, и они не смеют глядеть на
нее. Лицемерие — вот божество, которому они поклоня-
ются» (д. II, сц. 1). Устами Дон-Кихота Фильдинг выска-
зывает, однако, и суждения о конкретных, специфических
явлениях английской общественно-политической жизни
своего времени, о социальном неравенстве, о социальной
направленности законодательства, о паразитических фор-
мах существования верхних слоев общества и жестокой
эксплуатации бедняков. «Посмотри вокруг себя, — гово-
рит он например, имея в* виду, собственно, Британские
острова, — что дает жизнь большинству, кроме позора,
нищеты и несчастий? Каждый человек возвышается
и становится предметом восхищения, только поправ
человечество. Власть и богатство достаются одному
человеку ценой разорения и гибели тысячи людей». Суд,
право, законы также охраняют грабителей, а не тех, кто
подвергается ограблению: «...тюрьмы во всех странах —
пристанище людей бедных, а не знатных. Бедняк укра-
дет у знатного пять шиллингов — в тюрьму его! А знат-
ный мойкет обобрать тысячу бедняков и спокойно оста-
ваться в своем доме» (д. I, сц. 2). На слова Санчо (по-
добно своему господину, он также отваживается делать
кое-какие обобщения относительно английских поряд-
ков), что «настоящий английский сквайр — не больше
чем первый псарь в своем доме», Дон-Кихот замечает:
«...приходится пожалеть, что Фортуна, противоречит за-
конам природы... Этим сквайрам следовало бы сеять тот
хлеб, который они топчут копытами своих лошадей...
Человек, который целыми днями гоняется за куропаткой
или фазаном, мог бы принести пользу своей стране, тру-
дясь за плугом...» И нас вовсе не удивляет, что Дон-Ки-
хот, этот обломок феодального мира, негодует против
духа корыстолюбия pi всеобщей продажности, укоренив-
шихся во всех сферах раскрывшейся перед ним жизни и
общественных отношений; Фильдинг заставляет его уви-
деть воочию гибельную, развращающую силу золота.
Может быть, наиболее колоритными и выразитель-
199

ными, полными не только иронии, но и настоящего гнева,
являются те сцены пьесы, которые изображают предвы-
борную горячку в маленьком английском провинциаль-
ном городке: в этих сценах бичующая сила фильдиигов-
ской сатиры достигает своего крайнего напряжения. Из
своего рода общечеловеческого, фплософеко-зтического
плана, в котором развертывается начало пьесы благодаря
обобщающим лирическим монологам Дон-Кихота, она пе-
реводится теперь в план яркой и злободневной политиче-
ской сатиры. Не забудем, что именно эти предвыборные
сцены, когда они были задуманы Фильдингом, дали
жизнь заброшенным в свое время предварительным на-
броскам его пьесы; именно эти сцены, выхваченные им
непосредственно из политического быта начала 30-х го-
дов, возбудили в нем охоту приняться за переделку пьесы
и довести ее до конца, до постановки пьесы на сцене.
Здесь сказались и общественный темперамент Фильдинга
и в высокой степени присущее его сатирическому даро-
ванию умение отображать вполне конкретные явления
времени, не превращая их в абстракции или отвлеченные
схемы. Сатира Фильдинга потому и попадала в цель, била
без промаха, что цель эта была близкой, ощутимой, вид-
ной для всякого взора. Знаменательно, что в посвящении
«Дон-Кихота в Англии» герцогу Честерфильду, актив-
ному (политическому деятелю, одному из главарей парла-
ментской оппозиции той поры, Фильдинг сам вменял
себе в заслугу тот реальный политический смысл, кото-
рый имела его пьеса; он считал вполне возможным и
общественные последствия ее выхода в свет. «Живое
изображение бедствий, навлекаемых на страну всеобщей
коррупцией, могло бы произвести весьма сильное и дей-
ственное впечатление на зрителей», — говорит Филь-
динг в этом посвящении, утверждая тем самым дейст-
венную роль театра. «Цель, с которой написаны некото-
рые из этих сцеп, — пишет Фильдинг дальше, — не может
не рекомендовать их тому, кто столь блестяще отли-
чился в борьбе за свободу, для которой раскрываемая
мною коррупция может когда-нибудь оказаться роковой».
Трудно было высказаться определеннее относительно
назначения пьесы, которой придан был остро-злободнев-
ный политический смысл, но назначение это поясняется
автором и примерами, заимствованными из истории
театра. Фильдинг вспоминает Аристофана, комедии кото-
200

рого могут служить иллюстрацией действенной силы «теат-
рального осмеяния», так как иные из них метили в опре-
деленных лиц и добились всеобщего к ним презрения. По
мнению Фильдинга, общественно-политическая роль, ко-
торую театр в состоянии был играть в последовавшие за
временем Аристофана века европейской истории, была
сильнее, чем те нравственные уроки, которые он мог пре-
подносить своим зрителям: «Самое смешное изображение
расточительности или скупости может произвести сравни-
тельно небольшое впечатление на сластолюбца или
скупца»; живое изображение со сцены тех бедствий, в
которые повержено государство его политическими дея-
телями, насадившими в стране целую систему подкупов,
взяточничества, продажности, с точки зрения Фильдинга,
гораздо нагляднее и действеннее, чем любые, самые вы-
сокие, этические правила,^ которые стал бы проповедовать
драматург со сценических подмостков. Не удивительно,
что раззернутые драматургом перед его зрителями кар-
тины предвыборной спекулятивной горячки, взяточниче-
ства, открытых подкупов, к которым беззастенчиво при-
бегают борющиеся на выборах партии, приобрели в пьесе
самостоятельное значение. Очевидна также их историче-
ская достоверность. «Дни общих выборов издавна явля-
ются в Англии днями доходящего до вакханалии пьяного
разгула, установленными биржевыми сроками для учета
политических убеждений, временем богатейшей жатвы
для трактирщиков»,1 — писал К. Маркс в ту пору, когда
гнилость английской избирательной системы стала бес-
опорной и очевидной; исторические примеры могли только
подтвердить правильность сделанного им обобщения.
Фильдинг писал свою комедию в тот период английской
истории, когда парламентская борьба вигов и ториев еще
только утверждала те ее формы, которые затем были
освящены традицией и житейской практикой. Следует
поэтому сказать, что Фильдинг действительно обладал не
только острой наблюдательностью, но и здравым полити-
ческим смыслом. Систему избирательных подкупов Филь-
динг увековечил в своих сценах задолго до того, как она
стала достоянием прессы, специально образованных
контрольных комиссий и самой парламентской истории.
1 К. Маркс и Ф. Эпгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 8,
стр. 372.
201

Сцены из «Дон-Кихота в Англии» открыли собой тот,
впрочем не очень многочисленный, ряд произведений
английской литературы и искусства о парламентской
борьбе, в котором стоят сюита из четырех картин Хогар-
та «Выборы» (1754) —высказывалось суждение, что они
внушены Фильдингом, 32-е письмо в сатирическом «Граж-
данине мира» (1762) Голдсмита, эпизоды из «Записок
Пикквикского клуба» (1837) Диккенса, романа Голсу-
орси «Патриций» (1911, гл. 22) и др.
Фильдинг, по-видимому, и сам сознавал, что, превра-
щая свой театр в непосредственное орудие политической
борьбы, он встает на небезопасный путь. В том же по-
священии «Дон-Кихота аз Англии» герцогу Честерфильду
есть слова, которые можно истолковать как своего рода
предчувствие тех полнелий и испытаний, которые ожи-
дали его на этом пути в ближайшем будущем: «Свободу
сцены надо, быть может, поддерживать так я^е, как и сво-
боду печати». Через несколько лет эти слова должны
были приобрести уже новый и горький смысл: англий-
ская сцена полностью лишилась этой свободы, которой
Фильдинг желал и которую он отстаивал с таким горя-
чим убеждением. %
8
К середине 30-х годов относятся несколько пьес Филь-
динга, которые мы вправе отнести к утвердившемуся в его
творчестве в это время драматургическому жанру сати-
рико-политических памфлетов. В этих пьесах он достиг
зрелого мастерства «театрального осмеяния», аристофа-
новской силы сценического обличения, если говорить его
же словами и пользоваться его же примерами. Но это
был последний этап творческой деятельности Фильдинга
в области театра. В этот период писатель создал не-
сколько пьес, полных блеска, сверкающего остроумия и
беспощадной иронии. Пьесы эти подымали на смех все-
могущего первого министра Роберта Уолпола, всех его
приспешников, всех им подкупленных лиц, царившее во
всех сферах беззаконие. Важнейшими из этих пьес были
«Пасквин. Драматическая сатира на наше время» и «Исто-
рический ежегодник па 1736 год».
В 1736 году Фильдинг арендовал Маленький театр в
Хеймаркете и организовал при нем небольшое театраль-
но?

ное объединение — «Труппу комедиантов Великого Мо-
гола», названную так с издевательскими и пародийными
целями, в пику тем театральным труппам, которые отда-
вались под покровительство короля, а также и потому,
что Фильдинг хотел приобрести полную независимость от
каких-либо театральных предпринимателей. Тем не менее
негласными покровителями этого театра, в известной
мере обеспечившими ему возможность активной творче-
ской жизни в течение нескольких лет, сделались полити-
ческие друзья Фильдинга, видные деятели оппозиции.
Среди них был Джордж Литлтон, некогда однокашник
Фильдинга (по Итонскому колледжу, вернувшийся теперь
из продолжительных странствий по континентальной
Европе с запасом либеральных идей, частично заимство-
ванных у французских философов, с некоторой склон-
ностью к писательству, которая, впрочем, растворялась в
более доступном для него во всех отношениях стремлении
к просвещенному меценатству. Хотя в историю англий-
ской литературы Джордж Литлтон вошел прежде всего
потому, что именно ему впоследствии посвящен был
Фильдингом знаменитый роман «Том Джонс», но Литл-
тон и сам пробовал свои силы на литературном поприще:
в 1735 году, в тот самый год, когда Литлтон стал влия-
тельным членом палаты общин, он анонимно издал так-
же томик своих «Персидских писем» — сколок с одно-
именного произведения Монтескье, полный, однако, са-
мостоятельных наблюдений над английской политической
жизнью. Литлтон был связан как родственными узами,
так и общими политическими интересами с Томасом и
Уильямом Питтами, Гренвиллами и некоторыми дру-
гими лицами, и они составили то ядро политической оппо-
зиции во второй половине 30-х годов, которая повела дея-
тельную борьбу против Роберта Уолпола и всей его по-
литики. Уолпол презрительно называл представргтелей
этой группы «мальчишками-патриотами», они же, в свою
очередь, публично издевались над его «патриотизмом»,
изнанкой которого были награбленное золото и грубая
корысть. Спор об истинном «патриотизме» и его истолко-
ваниях обеими партиями, «партией придворной» и «пар-
тией страны», становился модным; недаром ему уделено
такое место в указанных пьесах Фильдинга. Впослед-
ствии в своем остроумном и полном яда «Современном
203

словаре», вспоминая, может быть, об этой полемике,
Фильдинг издевательски определил слово «патриот» как
«человек, занимающий должность при дворе», а «пат-
риотизм» — как «способ приобрести подобную долж-
ность».
Не следует, пожалуй, преувеличивать идейную бли-
зость Фильдинга к группе оппозиционно настроенных чле-
нов парламента в тот период, когда Роберт Уолпол пол-
новластно и почтя бесконтрольно распоряжался страной.
Трудно сказать с полной определенностью, доступно ли
было Фильдингу истинное понимание того, что боров-
шиеся в его время в Англии политические партжи пред-
ставляли собою, в сущности, довольно беспринципные
блоки представителей разнородных классовых интересов
и что их основные идейиыо разногласия, собственно, не
имели серьезного практического содержания. Подлинные
интересы трудового народа были одинаково чужды всем
английским партийным группировкам времени Филь-
динга. «Партия двора», в основном состоявшая из вигов,
бывших у власти, стремилась поддерживать налоговую
политику правительства ради собственного обогащения.
«Партия страны» требовала политики, ^соответствующей
интересам обоих правящих классов, объединившихся в
результате классового компромисса 1688 года, и, в част-
ности, защищала военно-экспансионистские устремления
английского правительства. 1 Замечания, рассеянные
1 В русской литературе о Фильдинге и шире — об английской
жизни его времени — утвердилось и постоянно повторяется до сих
пор другое наименование этой политической группы: «сельская
партия» (см., например, А. А. Елистратова. Драматургия
Фильдинга. — «Ежегодник Института истории искусств», т. II,
М., изд. АН СССР, 1948, стр. 228; ее же: Фильдинг. Критико-биогра-
фический очерк. М., 1954, стр. 23—24 и др.)/ Это очевидное недо-
разумение. «Country party» — это «партия страны», как необходимо
переводить здесь многозначное слово «country». Именно по-
этому ее приверженцы называли себя также «патриотами», а
Роберт Уолпол презрительно именовал их «мальчишками-пат-
риотами» (boy-patriots). Между 30—50-ми годами XVIII века
«патриоты» (или «партия страны») защищали интересы двух правя-
щих классов как единого целого, отождествляя себя при этом с
«целой страной» и действуя против «партии двора», ядро которой
составляли старшие виги, находившиеся у власти. См,: Ch, G, R о-
204

Фильдингом в его политических пьесах-памфлетах, свиде-
тельствуют, что он, зоркий художник, сумевший загля-
нуть в будущее, видел порой дальше тех, кого он считал
своими единомышленниками. Но его несомненный ради-
кализм все же не мог не быть ограниченным временем,
в которое он жил, и средой, в которой он действовал.
С группой оппозиции Фильдинга связывала прежде всего
общая ненависть к Роберту Уолполу и невольное, веро-
ятно вполне искреннее, заблуждение, что Уолпол лично
является главным виновником всех зол. От покровитель-
ства влиятельных политических деятелей того времени
Маленькому театру Фильдинга и сколоченной им труппе
«комедиантов Великого Могола» никак нельзя было отка-
зываться: оппозиция являлась грозной силой; к ее услу-
гам были специально созданные органы печати, она
влияла на общественное мнение всеми средствами про-
паганды и убеждения. Поддержка оппозиции в значи-
тельной степени объясняет тот успех, который был обе-
спечен фильдинговскому «Пасквину».
Пасквин — слово, ныне исчезнувшее из английского
обиходного словаря, но в XVII и XVIII веках оно еще
было в Англии общеупотребительным. Все знали тогда
и полуанекдотическую историю его происхождения от
итальянского слова «Пасквино» в папском Риме времен
позднего Возрождения. По преданию, рассказанному
итальянским эрудитом XVI века Кастельветро, Паскви-
ном был назван бесформенный торс изуродованной антич-
ной статуи, найденный под мостовой одной из римских
улиц в том месте, где некогда стояла мастерская некоего
Пасквино, портного по ремеслу. Пасквино слыл за пер-
воклассного сплетника и остряка; имя его и перешло на
древний мрамор, выставленный на площади. С этого вре-
мени и повелось прикреплять к цоколю этой статуи эпи-
граммы и остроты для развлечения горожан. Более того —
вошло в обычай устраивать своеобразные «споры» между
Пасквином и другой античной статуей, Марфорио, сто-
явшей неподалеку. Марфорио задавали письменные во-
просы; Пасквино на них отвечал веселыми, вольными или
даже дерзкими эпиграммами на злобу дня, авторы кото-
bertson. England under the Hannoverians. London, 1912, p. 71;
B. Bock. C. L. Lyttelton und seine Stellung in der englischen
Literatur des XVIII Jahrhunderts. Diss. Gottingen, 1927, S. 15.
205

рых желали остаться в тени... Таким образом, слово «Па-
сквин» стало и в Англии обозначать прежде всего
остряка-сатирика или памфлетиста. Драйден писал в од-
ной из своих эпистол:
Греческие остроулгцы, первые начавшие писать сатиры,
Были Паскшшами, забавлявшимися над миром людей... х
В конце концов собственное имя стало обозначать ли-
тературный род: «пасквинами» или «паскивинадами» на-
чали обозначать поносительные, злоречивые сочинения
в стихах и прозе. Отсюда возникло и слово «пасквиль»,
оставшееся в европейских языках и доныне: это всего
лишь итальянское уменьшительное «Пасквильо», произ-
веденное от имени «Пасшштю».
(В споем «Паскишге» Фильдинг воспользовался той
формой драматургической сатиры, к которой он прибегал
уже и прежде и которую довел теперь до высокой степени
совершенства. Полное заглавие пьесы Фильдинга гласит:
«Пасквин. Драматическая сатира на наше время, пред-
ставляющая репетицию двух пьес — комедии под загла-
вием «Выборы» и трагедии под названием «Жизнь и
смерть Здравого смысла». Следовательно, здесь воспроиз-
водится «сцена на сцене», «пьеса в пьесе», что дает дра-
матургу возможность осмеять одновременно и пьесу и
наблюдающих за ее исполнением зрителей; двойной объ-
ект сатирического обличения позволял одновременно поль-
зоваться всеми оттенками иронии и прямого издеватель-
ства; театральная пародия незаметно переходила в
политический фарс; трагедия вызывала смех благодаря
тупому невежеству ее ценителей, представленных здесь
же; все вместе обертывалось таким шутовстом, что оно не
могло не задевать за живое любого из действительных
зрителей этого спектакля, которые вынуждены были сле-
дить и за самими собой, и за мнимыми зрителями, паро-
дирующими их самих, и за действием пьесы, разверты-
вавшимся одновременно и перед теми и перед другими.
В сущности, этот сценический прием был не нов; им
с успехом пользовались еще английские драматурги шек-
1 См. одиннадцатую эпистолу Драйдсна «То Henry Higdcn,
Esq., on his translation of the tenth satire of Juvenal», стихи 1—2
(«The Works of J. Dryden», vol. IX, ed. G. Saintsbury. Edinburgh,
1885, p. 55).
206

спирО'В'Ской поры; можно напомнить хотя бы о «Рыцаре
пламенеющего пестика», пьесе Бомонта и Флетчера, остро
высмеявшей семью лондонского лавочника, присутствую-
щую на представлении пьесы, с «романтическим» рыцар-
ским сюжетом, или пьесу, принадлежавшую, по-видимому,
Мондею и Четтлю, в которой они представили репе-
тицию пьесы Джона Скельтона в присутствии двух при-
дворных, специально присланных от короля для того,
чтобы выяснить, годится ли эта пьеса для придворной
сцены.1 У Фильдинга были и более близкие образцы —
например, пародийно-сатирическая комедия, написанная
небольшой литературной группой под руководством
Джорджа Вилльерса, герцога Бекингемского, под загла-
вием «Репетиция» (1671): действие происходит здесь
также на театральных подмостках, и пьеса подымает на
смех героические галантные драмы Драйдена и его
школы. Но никто из этих* писателей не достиг той коми-
ческой силы, какой удалось достичь Фильдингу в его
«Пасквиие» и «Историческом ежегоднике»; не приблизи-
лись к ней и подражатели его, среди них Шеридан с его
фарсом «Критик», где тот же сценический прием репе-
тиции применен с целью осмеять безвкусных, но само-
надеянных театральных знатоков.
«Пасквин» прежде всего политическая сатира, но она
подымает на смех и театр, и его зрителей, и все англий-
ское общество в целом. Если в предвыборных сценах
«Дон-Кихота в Англии» речь шла преимущественно о
взяточничестве, то в первой части «Пасквина» вся меха-
ника предвыборной агитации и все ее последствия обна-
жены вполне. Присутствующий на репетиции комедии
«Выборы» драматург задает язвительный вопрос ее ав-
тору — своему сопернику: «Разве в вашей пьесе нет ни-
чего, кроме взяток?»—и тот отвечает ему, что его пьеса
представляет собою «точное воспроизведение действитель-
ности». И на самом деле, мы видим здесь, как оплачи-
ваются голоса выборщиков, как происходит постыдный
торг должностями, всю «технику» избирательных про-
цедур и махинаций, вплоть до отмены выборов мэром, как
«неправильных», по наущению его жены. Действующие
лица носят весьма прозрачные «смысловые» имена; то,
1 Ср. Н. Schwab. Das Sclmuspiel im Schauspiol zur Zoit
Shakespeares. Wien und Leipzig, 1896.
207

что стараются не понять в репетируемой пьесе присут-
ствующие во время репетиции зрители, то стараются им
истолковать автор пьесы и режиссер; Фильдинг наме-
ренно устранял этим возможность истолкования представ-
ляемого им спектакля не по его прямому назначению.
Вторая пьеса, репетируемая в его театральной сатире, яв-
ляется трагедией со всеми признаками этого жанра —
она написана стихами, в ней действуют и королевы, и
придворные, и аллегорические фигуры, и театральные
призраки, но зрителям становится ясно, что за этой новой
формой скрывается то же политическое содержание, би-
чуются те же общественные пороки, разоблачается та же
порочная правительственная система; круг поднимаемых
здесь проблем, однако, еще шире; театральные зрители
Лондона 1736 года но могли по аплодировать честному,
смелому и дерзкому, но и удивительно забавному изо-
бражению безнравственных министров, испорченного
клира, невежественных законников и шарлатанов-меди-
ков, глупых и бездарных поэтов-лауреатов и всех, нако-
нец, лондонских развлечений, непрерывно деградировав-
ших и доходивших до полной бессмыслицы.
Успех «Пасквина», представленного впервые в ап-
реле 1736 года, был необычайным. Пьеса ставилась
непрерывно. 26 мая бенефисный спектакле в пользу
автора был анонсирован как идущий в шестидеся-
тый раз. Популярность этой театральной сатиры была
так велика, что потребовались специальные пояснения к
пьесе Фильдинга, чем немедленно воспользовались иска-
тели легкой наживы. В газете «Лондон дейли пост» от
17 мая того же года было помещено следующее реклам-
ное объявление: «Сегодня вышла в свет брошюра «Ключ
к Пасквину, адресованный Генри Фильдингу, эсквайру».
Лондонская жительница, миссис Делани, собиравшая го-
родские новости для Джонатана Свифта, писала в своей
автобиографии: «Когда я уезжала прошлой осенью из
Лондона, главным предметом помешательства был здесь
Фаринелли; нахожу, что теперь оно сосредоточилось на
«Пасквиле», драматической сатире на наше время; она
имела почти столь же продолжительный успех, как и
«Опера нищих», однако, по моему мнению, заслуженный
не в одинаковой с нею степени, хотя она остроумна».
Об успехе «Пасквина» свидетельствует также редкая
карикатура, сохранившаяся в собрании эстампов Бри-
208

татгского музея. Она изображает «Генри Фильдинга,
эсквайра», с туго набитым кошельком, который вручает
ему «Королева Здравый Смысл», в то время как «Арле-
кину», в котором нетрудно узнать Джона Рича из Ко-
вент-гардена, Фильдинг протягивает веревку, затянутую
петлей. В напечатанных внизу виршах говорится о «зо-
лотом дожде», который полился на Фильдинга благодаря
успеху его «Пасквина». Это, конечно, поэтическая при-
краса, начертанная к тому же чьей-то завистливой и не-
бескорыстной рукой, однако и сам Фильдинг упоминает
о материальной удаче, которую принесла ему постановка
этой его театральной сатиры, в посвящении к своему
остроумному фарсу «Летящий кубарем Дик, или Фаэтон
в замешательстве» («Tumble-Down Dick, or Phaeton in
the Suds»), в котором выведен тот же Рич, пантомимиче-
ский актер и автор гротескных арлекинад.1
1 В этом фарсе Фильдинг, в частности, не в первый раз всту-
пается за Шекспира, пьесы которого в то время немилосердно кале-
чились постановщиками. Нмодпан сцена к «Летящему кубарем Дику»
включает в себя следующий разговор между автором музыки к
пантомиме (Мейчипом), суфлером и драматургом (Фсстисном):
«М е й ч и н. Я буду настаивать на том, чтобы вы выбросили
большую часть «Отелло», если моя пантомима будет представляться
вместе с этой пьесой, так как в противном случае зрители будут пре-
сыщены еще до того, как начнется мое произведение.
Суфлер. Хорошо, я выброшу пятый акт, сэр, если это вам
будет угодно.
М е й ч и н. Нет, этого недостаточно; вам надлежит выбросить
также и первый акт.
Ф е с т и е н. Что за черт! Разве я могу это вынести? Нужно ли
калечить Шекспира, чтобы он служил введением в эту дребедень?
Суфлер. Этот джентльмен, сэр, приносит театру больше
денег, чем все поэты вместе взятые».
В том же Маленьком театре в Хеймаркете Фильдинг поставил
целую сатирическую пьесу в защиту Шекспира от его «переделыва-
телей» и анонсировал ее так: «Жизнь и смерть короля Джона. Пер-
воначально написано Шекспиром. Просмотрено, перечитано, ис-
правлено и... не переделано» (Е. L. Avery. Fielding's last Season
with the Haymarket Theatre.—«Modern Philology», 1939, №3, p. 286).
Фильдинг давно уже издевался над практикой кромсать и коверкать
шекспировские пьесы. Глупый, но самонадеянный Марклей в «Фарсе
автора» (1730) хвастается: «Поверили ли бы вы, сударь, что я переде-
8 М. П. Алексеев
209

«Исторический ежегодник за 1736 год» непосред-
ственно примыкает к «Пасквину», так как эта пьеса
Фильдинга также является политической сатирой, напи-
санной в той же форме театральной пародии. Как и в
«,'Пасквине», действие происходит здесь в театре во время
репетиции пьесы, о которой даже участвующие в ней
актеры затрудняются сказать, трагедия это или коме-
дия. Именно это двойственное ощущение Фильдинг и
пытается передать своему зрителю, задумав изобразить
перед ним в весьма наглядных образах один типический
год английской политической жизни. В Англии изда-
вались в то время ежегодники, в которых обозревались в
доступной форме различные происшествия общественной
и частной жизни за истекший год, уже становившиеся
достоянием истории; эти ежегодники отличались пусто-
той содержания и политической беспринципностью — ка-
чествами, которые Фильдинг хотел особо подчеркнуть,
называя в подражание им свою сатирическую пьесу.
Один из таких исторических ежегодников, изданный
в 1736 году, содержал в себе, согласно подзаголовку,
«беспристрастное изложение всех внутренних и внешних
событий, с присовокуплением хронологического перечня
всех замечательных происшествий, а именно, рождений,
свадеб, смещений должностных лиц, с приложением ха-
рактеристик всех почивших из высшего сословия».!
лывал Шекспира?» и слышит в ответ: «Да, сэр, глядя на вас,^тому
можно поверить». Шекспир не случайно упомянут Фильдингом также
в «Пасквине» и в «Историческом ежегоднике»; в последней пьесе
автор, негодуя, восклицает: «Нет, сэр, я слишком почитаю Шекс-
пира, чтобы пародировать его, и никогда не возьмусь переделывать
его из одного лишь страха случайна впасть в пародию, как это,
впрочем, и случалось кое с кем». Настойчивость, с которой Фильдинг
отстаивал подлинного Шекспира, поистине примечательна; он
пользовался для этого любым предлогом и вставил реплики о
Шекспире даже в свои делсустремленные политические памфлеты.
1 Заглавие пьесы «Historical Register for 1736» принято у нас
переводить «Исторический календарь», что едва ли оправдано исто-
рическими и языковыми соображениями. Английское «calendar»,
как и русское «календарь» (восходящие к латинскому «calendarium»),
хотя и близки по смыслу к английскому «register», но все же не
совпадают с ним, а в XVIII веке отличались от него сильнее, чем
ныне. Достаточно для этого заглянуть хотя бы в известный словарь
210

Фильдинг заимствует форму своей пьесы у подобного
обозрения, но переводит ее на театральный язык. Дра-
матург Медли, за образом которого на этот раз явственно
вырисовывается смеющееся лицо самого Фильдинга, со
всей серьезностью объясняет тем, кто пришел в театр на
репетицию его пьесы, что если он укладывает в полчаса
события целого года, то в этом повинен не он, а те, кто
совершил так мало за это время: «Мой ежегодник не бу-
дет заполняться всяким хламом из-за отсутствия ново-
стей, подобно тому как это делается в изданиях пошлых
газетных писак»; поэтому его пьеса отличается редкой
политической наглядностью и совсем не беспристрастна.
Напротив, ее намеки сосредоточивают в себе силу рез-
ких политических инвектив, не требуют особых поясне-
ний, метко разят в цель. Хотя Медли и упоминает мимо-
ходом, что. действие в "первой сцене репетируемой им
С. Джонсона 1755 года. Под «календарем» он подразумевал прежде
всего справочный перечень, в котором перечислены все месяцы года
и все «установленные» дни («slated times»), на которые приходятся
различные торжества и праздники. Английское «register», как и
французское «registre», восходящее к латинскому «registrum», на-
против того, значит реестр, перечень и отчет о чем угодно, располо-
женный в известном порядке, также — летопись, рассказ о каких-
либо событиях; отсюда и глагол «to register» С. Джонсон разъясняет
как означающий «записывать, увековечивать, спасать от забвения»
и в качестве примера ссылается на Аддисона, который писал:
«Римские императоры регистрировали (registered) наиболее заме-
чательные постройки так же, как и свои действия». Таким образом,
заглавие пьесы Фильдинга можно было бы перевести «Историческое
обозрение 1736 года», что было бы ближе к подлиннику, чем «кален-
дарь» и, кстати, вполне понятно современному нам читателю, при-
выкшему к «театральным обозрениям» и на советской сцене. Не-
смотря на это, мы все же считаем более точным перевод «Истори-
ческий ежегодник», поскольку Фильдинг непосредственно имел в
виду именно ежегодники определенного типа, выходившие в его
время, с обозрением достопамятных событий за истекший год (что,
в частности, также отличает их от календарей, которые состав-
ляются на год вперед). Традиция ежегодников именно такого рода
была настолько сильна, что уже после смерти Фильдинга Ричард
Додели совместно с Э. Берном в 1758 году приступил к системати-
ческому изданию таких ежегодных обозрений — «Annual Register»,
и оно продолжается в Англии и доныне.
8*
211

пьесы «происходит на острове Корсика, который пред-
ставляет сейчас главное поле действий для политиков
всей Европы», а через несколько строк упоминается
также «король Теодор» — авантюрист, действительно за-
нимавший в то время корсиканский престол, '1 но для вся-
кого было ясно, что на самом деле имеется в виду совсем
другой остров, именуемый Англией, и что Фильдинг вы-
водит перед зрителями отечественных политиков, в руках
которых находятся судьбы его родины. Это они соби-
раются обложить налогом Просвещение, но затем мудро
решают, что лучше сделать это с Невежеством: «(Просве-
щение является собственностью немногих, да и к тому
же они бедны — с них ничего не возьмешь, — в то время
как Невежество владеет крупнейшими состояниями в ко-
ролевстве». Лукавому автору пьесы не нужно было пояс-
нять, что налоговая политика кабинета Роберта Уолпола
подымалась здесь на смех вместе с ним самим как одним
из крупнейших землевладельцев и инициаторов всех ак-
цизных мероприятий и проектов. Уолпола и всю систему
его государственного хозяйствования имела в виду и
сцена аукциона (хотя Фильдингу представлялись здесь
достойными обличения и более мелкие сатирические
объекты, вроде аукционера мистера Хена и обслуживае-
мых им посетителей): разве не Уолпол своей политикой
привел к тому, что па аукционе нельзя найти покупателя
для «редчайшего остатка политической честности» и в
особенности на продающийся за бесценок «кусочек пат-
риотизма». Эта аллегория невольно заставляет вспомнить
тонкую игру аллегорическими сопоставлениями в свиф-
товской притче о кафтанах («Сказка бочки»), но Филь-
динг все же конкретнее в своем политическом намере-
нии; перед нами не игра схоластическими понятиями,
а злободневный политический намек. В последующих
1 «Знаменитый король Теодор», как его насмешливо называет
Фильдинг в романс «Джозеф Эндрыос» (кн. III, гл. 4), — барон
Теодор-Этьспн дс Нсйгофф, действительно провозглашенный ко-
ролем Корсики в 1736 году; лишенный трона и изгнанный из пре-
делов этого острова, он бежал в Англию, но был здесь заключен за
долги во Флитскую тюрьму; в конце кондов его выпустили оттуда,
после того как он подписал бумагу, предоставлявшую его «коро-
левство» кредиторам. Умер он в Лондоне в декабре 1756 года —
следовательно, уже после смерти Фильдинга.
212

сценах перед зрителями появляется наконец и сам Уол-
пол, под прозрачным прикрытием латинского слова
Quidam (Некто), окруженный «глупыми» патриотами,
которых он столь же ловко подкупает, как и грабит.
Пьеса Фильдинга, представленная на сцене в марте
1737 года,1 вызвала негодование в правительственных
кругах, и Уолпол решил, что на этот раз драматург не
должен остаться безнаказанным. Официозный орган
«Daily Gazetteer» предупреждал, что автору подобных
антиправительственных выступлений и всему его теат-
ральному предприятию грозят серьезные опасности, если
он не прекратит своих нападок. Газета заявляла далее,
что «никакие доводы не смогут оправдать вынесения на
сцену государственной политики», и недвусмысленно
требовала ареста всех тех, кто пытается это делать. Филь-
динг пробовал бороться. *Он ответил на угрозы открытым
письмом, опубликованным в газете оппозиции «Common
Sense» (в номере от ,21 мая 1737 года), и вслед за тем вы-
пустил в свет печатное издание «Исторического ежегод-
ника», предпослав ему полное язвительной злости «Посвя-
щение публике». Театральные зрители и весь литера-
турный Лондон с напряженным вниманием следили за
всеми этапами этой неравной борьбы. Любопытно, что
Фильдинг сделал еще одну — и на этот раз последнюю —
попытку ответить Уолполу на притеснения и угрозы не
только в печати, но и средствами театральной сатиры, по-
ставив на сцене в качестве «дивертисмента» (то есть пье-
сы, дававшейся в заключение спектакля) еще один фарс,
всеми тотчас же понятый как острейший политический
памфлет, направленный против всемогущего министра.
Этот одноактный фарс назывался «Освистанная Еври-
дика, или Слово к мудрецу» («Euridice Hiss'd, or A Word
to the Wise»); в апреле и мае 1737 года на сцене Малень-
кого театра он шел шестнадцать раз, после каждого пред-
ставления «Исторического ежегодника». Проникающая
его жестокая ирония на этот раз была спрятана еще
глубже. Фильдинг придал своей пьесе двойной смысл:
он издевался над Уолполом и в то же время делал вид,
1 Точная дата первого представления пьесы — четверг 22
марта 1737 года — впервые установлена была в статье: E.L. A very.
An early performance of Fielding's «Historical Register». — «Modern
Language Notes»,- 1934, vol. XLIX, № G, p. 407.
213

что смеется над самим собой. Дело в том, что еще в фев-
рале этого года Фильдинг поставил на сцене только что
сочиненную им остроумную и веселую пьесу «Евридика,
или Дьявол под башмаком» («Euridice, or the Devil Hen-
pecked»), в которой пародийно вывернул наизнанку ан-
тичный миф об Орфее и Епридикс, рассказанный в «Ме-
таморфозах» Овидия. Эпоха Возрождения возвратила к
жизни этот миф, придав ему жизнеутверждающий смысл,
противопоставив его церковно-аскетическим идеалам
средневековья, и он был затем повторен бесчисленное
количество раз в европейском искусстве. Фильдинг все-
цело подчинил миф собственной сатирической задаче. Его
фарс высмеивает две супружеские пары: властителей под-
земного мира Плутона и Прозерпину, находящихся в веч-
ных пререканиях друг с другом, и Орфея с Евридикой.
В пьесе Фильдинга попытки Орфея вернуть Евридику
из царства теней терпят неудачу из-за того, что пре-
бывание в аду она предпочитает замужней жизни на
земле. Как ни весела была эта пьеса (на сто лет опере-
дившая плоскую оперетту Оффенбаха «Орфей в аду»,
появившуюся в 1858 году), как ни остроумны были ее
злободневные намеки, не оставлявшие в покое ни лон-
донское великосветское общество, ни английский парла-
мент, она потерпела полную неудачу на первом же пред-
ставлении.
«Освистанная Евридика» на первый взгляд и имеет
в виду неуспех этой пьесы. Пользуясь своим излюблен-
ным приемом показывать на сцене театральную репети-
цию, Фильдинг изобразил в «Освистанной Евридике»
тщетные усилия театрального директора Пиллейджа до-
биться успеха своей «Евридики» у публики; все пригла-
шенные им гости обещают поддержать эту пьесу вопреки
мнению города; тем не менее она терпит провал. Таким
образом, Фильдинг как будто подымал на смех и свою
собственную неудачу как драматурга.
На самом деле под именем театрального директора
Пиллейджа надлежало разуметь Уолпола, а под сочинен-
ным им фарсом — крайне непопулярный в Англии закон
об акцизе, который премьер-министр с помощью парла-
мента хотел во что бы то ни стало навязать стране. На
это прозрачно намекает, например, та сцена, в которой
Орфею с трудом удается убедить Евридику покинуть
подземное царство. Евридика отказывается, ссылаясь на
214

длинную дорогу и на то, что она плохая путешествен-
ница; Орфей настаивает, предлагая вынести ее на своих
плечах. «О мой милый! — отвечает ему Евридика. —
Плечи твои ослабеют, тебе не хватит сил. А что я должна
буду делать, если я плохо почувствую себя в пути?
В этом мире это было бы не страшно. Но на том берегу
Стикса нет трактиров. Если бы я вдруг почувствовала
дурноту, где я могла бы получить глоток спиртного?» —
«Я куплю два галлона и понесу их с собой»,—успокаи-
вает ее Орфей. Смысл последней фразы заключался в
том, что по уолполовскому закону об акцизе (Gin act,
1736) продажа спиртных напитков в меньшем количестве,
чем два галлона (восемь литров), запрещалась или тре-
бовала уплаты подоходного налога в пятьдесят фунтов.
Фильдинг и подымал на смех этот непопулярный закон.
В политической направленности «Освистанной Еври-
дики» не может быть никаких сомнений. Все современ-
ники согласно свидетельствуют, что они прекрасно по-
няли, в кого целил Фильдинг. В одном из дневников
этого времени (виконта Псрсоваля — графа Эгмонта) мы
находим следующую запись под 18 апреля 1737 года:
«...отправился в Хеймаркетский театр, где был представ-
лен фарс «Освистанная Евридика» — аллегория на про-
вал билля об акцизе. В целом пьеса была сатирой на
сэра Роберта Уолпола...» 1 Томас Дэвис, хорошо посвя-
щенный в дела Маленького театра, также утверждает
в своей «Жизни Гаррика»: «Фильдинг в «Освистанной
Евридике» вывел министра (Уолпола) в сцене утреннего
приема».2
Еще раз осмеянный, Уолпол пришел в совершенную
ярость.
Дни Маленького театра, ставшего опасной политиче-
ской трибуной, были уже сочтены. Уолпол не останав-
ливался ни перед чем; законопроект о театральной цен-
зуре, внесенный в парламент по его распоряжению,
обсуждался еще некоторое время в печати; газеты оппо-
зиции все еще пытались встать на защиту Фильдинга,
1 «Diary of Viscnunt Perceval, afterwards first Earl of Egmont»,
vol. II. London, 1921, p. 390; Ch. B. Wood s. Notes on the three
Fielding's plays, p. 368—369.
2 T. Da vies. Life of Garrick, 4-th cd. vol. II. London,
1784, p. 216.
215

приводя различные доводы против нового закона и вся-
чески отстаивая свободу сцены, но все было напрасно.
Уолпол сумел провести законопроект в обеих палатах.
Принятию и утверждению его во всех инстанциях не по-
вредила даже горячая и красноречивая речь лорда Четема,
произнесенная в парламенте во время дебатов по поводу
этого законопроекта, который он назвал «посягательством
не только на свободу театров, но па свободу вообще». За-
кон был принят, а Маленький театр Фильдинга закрыт.
Впоследствии Фильдинг сказал, что «он перестал пи-
сать для сцены в тот момент, когда ему надлежало на-
чать делать это». До известной степени он был прав, как
бы мы ни истолковывали эти слова. Они могли быть
вызваны упрямством человека, боровшегося за свое право
говорить то, что он считал своим убеждением, и делать
это в той форме, какая казалась ему наиболее убедитель-
ной. В них могло выразиться сожаление Фильдинга, что
его прервали в ту пору его творческой деятельности,
когда он был еще молод и неопытен и не достиг еще того
мастерства, какое он был в состоянии придать своим дра-
матическим созданиям в более зрелые годы... В эти годы
Фильдинг, по его собственным словам, продолжал свои
старания «насмешками отучить людей от их излюблен-
ных безрассудств и пороков», но сцена осталась для него
закрытой навсегда, и об этом нельзя не пожалеть. Он не
нашел себе и достойных продолжателей. Английская
драматургия мельчала и хирела на глазах у Фильдинга.
Самое имя злонамеренного антиправительственного дра-
матурга находилось под своеобразным запретом.
Мы можем указать лишь на одну смелую попытку вос-
становить сочувственную память о Фильдинге-драматурге,
сделанную в конце его жизни, в 1752 году. Любопытно,
что эта попытка исходила из театральных кругов, в ко-
торых дольше чем где-либо сохранялось к нему благо-
дарное отношение. Чарльз Маклин, актер, один из про-
возвестников реализма на английской сцене и соратник
Гаррика, попытался было поставить на сцене сочиненную
им пьесу, героем которой был Генри Фильдинг. Пьеса
эта никогда не была напечатана и долго считалась уте-
рянной; лишь в недавнее время нашелся ее список.1
1 Е. М. Raushenbush. Charles Maclin's lost play about
H. Fielding. — «Modern Language Notes», 1930, vol. LI, p. 514—515.
216

Пьеса озаглавлена: «Ковеит-гардепскнй театр, или Паск-
вин, обернувшийся Дрокансером». Имя «Дрокаисер», ко-
торое стало синонимом «хвастливого головореза» ! и ко-
торое носил первоначально персонаж комедии Джорджа
Вилльерса «Репетиция» (1672), было избрано Фильдин-
гом в качестве литературного псевдонима, под которым
он издавал «Ковент-гарденский журнал». Пьеса Маклина,
строго говоря, не имеет сюжета; она изображает Филь-
динга в виде Пасквина, стоящего на театральных подмост-
ках лицом к зрителям, а мимо него проходит толпа
людей, представляющих осмеянные им некогда легкомыс-
лие, глупость, безрассудство и пороки лондонских горо-
жан. Пасквин смотрит на эту толпу оскорбителей Здра-
вого Смысла, которых представляет ему его подручный,
Марфорио, 'судит их и в конце концов обращается к пуб-
лике с речью, представляющей собою и самозащиту и
самооправдание. Он ждал благодарности зрителей за то,
что бичевал порок, смеялся над глупостью. Но благодар-
ности отт не получил: одни были раздражены дерзостью
его нападок, другие оскорблены бесстрашной новизной
его сюжетои и ситуаций.
Быть может, пьеса Маклина была рассчитана на то,
что возникнут овации изобрая^еиному им сатирику, ко-
торый столь же открыто действовал на поприще журна-
листики, как некогда на театральном поприще. Однако
зрительный зал остался пустым и глухим. Пьеса играна
была лишь один раз — 5 апреля 1752 года.
За пределами Англии пьесы Фильдинга ценились в те-
чение нескольких десятилетий. Некоторые, притом да-
леко не лучшие из них, переводились па немецкий язык,
игрались в Германии и Дании до конца XVIII столетия. 2
Они оказали некоторое воздействие на сатирические ко-
медии польского писателя Игнация Красицкого.3
1 О происхождении этого имени и прозвания см.: Е. Pa r t-
ri d g с. Name into Word, 2 cd. London, 1950, p. 142.
2 L. M. P r i с с. The Works of Fielding on the German Stage. —
«Journal of English and Germanic Philology», 1942, vol. XLI, p.
257—278.
3 В самой общей форме это наблюдение сделал В. Г. Чернобаев
в «Известиях отделения русского языка и словесности Академии
наук СССР», 1925, т. XXX, стр. 502?
217

Сатирический театр Фильдинга, безусловно, заслужи-
вает внимания советского читателя и театрального зри-
теля. Хотя пьесы великого английского писателя-реали-
ста и написаны в ранние годы его литературной деятель-
ности, но им присуще то сатирическое мастерство,
которое характеризует все его творчество, оставившее та-
кие неизгладимые следы в западноевропейском искусст-
ве эпохи Просвещения. Сатира Фильдинга полна обличи-
тельной силы; нарисованная драматургом картина совре-
менной ему действительности широка и значительна, его
смех доходчив и полон искренности. Гуманист-просвети-
тель, Фильдинг смеялся потому, что он~былГ полон сомне-
ний в справедливости и законности того общественного
строя, который складывался на его глазах. Фильдинг
действительно сумел поставить свой театр на службу об-
щественному прогрессу, и театр этот оказался не только
злободневен, но и ярок и блестящ. В наследии Фильдинга
он занимает значительное место; это вовсе не «пробы
пера» начинающего писателя, а важный этап его творче-
ского развития.

АНГЛИЙСКИЙ ТРАКТАТ XVIII ВЕКА
О ПОЭЗИИ И МУЗЫКЕ
1
Джоном Броуном, автором вышедшего в 1763 году
трактата о взаимоотношениях поэзии и музыки в древ-
ние и новые времена, историки литературы и искусства
интересовались сравнительно мало. В общих трудах по
истории английской литературы имя его зачастую отсут-
ствует вовсе; в лучшем случае о нем дают совершенно
попутные и случайные указания.{ Специальные работы
по истории английской критики и эстетики в XVIII веке
заключают в себе больше данных о его литературной
деятельности, но и здесь мы нередко встречаемся с не-
полными или прямо неверными оценками Броуна. Ха-
рактерно, например, что Л. Стифен, посвятивший ему не-
сколько страниц в своей известной «Истории английской
мысли б XVIII столетии»,2 меньше всего интересуется
книгой Броуна о взаимоотношениях между искусствами
и отводит гораздо больше места другим его сочинениям,
1 «The Cambridge History of English Literature», vol. X. Cam-
bridge, 1913, pp. 133, 136, 426. Фамилию Brown мы транскрибируем
Броуи (вместо ожидаемого Браун) исключительно на том основании,
что так писалась она у нас еще в XVIII веке; в подобных случаях
переход на «фонетическую» транскрипцию (также условную) едва
ли желателен, так как он уничтожает установившуюся традицию
и может повести к путанице.
2 L. S t e p h e n. The History of English Thought in the XVIII
century, vol. II. London, 1876, pp. 360—362. Тому же автору при-
надлежит небольшая биографическая заметка о Броуне в «Dictio-
nary of National Biography», vol. Ш. Oxford, 1921, p. 11—12.
219

морально-философским и публицистическим. П. Гаме-
лиус 1 хотя и называет интересующий нас трактат Броуна,
но дает о нем слишком неточные сведения, почему-то,
например, считая этот трактат возникшим из спора о так
называемых поэмах Оссиана, что не соответствует дей-
ствительности. Г. Финзлер2 весьма кратко останавли-
вается на этом трактате, имея в виду специфические за-
дачи своего исследования о Гомере в восприятии ново-
европейской литературы и критики и, естественно, не
может дать его общую, исчерпывающую оценку. Не упо-
минаем более мелких ссылок на этот трактат и цитации
из него в научной литературе XIX века, так как ни одна
из них не имела своею целью привлечь к нему более
серьезный исследовательский интерес.
Это невнимание к весьма любопытному памятнику
английской критической мысли, по-видимому, находит
себе объяснение в том достаточно пренебрежительном от-
ношении к английской эстетике XVIII века, которое
долго господствовало в историографии. Как справедливо
отмечает Джон В. Дрейпер,3 разработка важнейших
проблем английских эстетических учений XVIII века на-
чалась лишь два-три десятилетия тому назад и отнюдь
не может считаться законченной. Соотношение в Англии
XVIII века эстетических теорий и поэтической практики,
генезис взаимосвязей и взаимовлияний поэзии и музыки,
литературы и живописи, литературы и архитектуры, исто-
рия отклонений английской классической теории от
доктрины французского классицизма и целый ряд других
вопросов лишь недавно привлекли к себе исследователь-
ское внимание, притом ранее всего немецких ученых,
заинтересовавшихся ими благодаря все яснее раскрыв-
шейся зависимости немецкой эстетики эпохи Просве-
щения от ее английских источников. В наблюдавшемся
1 Р. II a m с I i и я. Die Kritik in dor englischcn Literatur des
17 und 18 Jalirhunderts. Leipzig, 1927, S. 169; G. M. Miller.
The Historical Point of View in English Criticism from 1570—1770.
Heidelberg, 1913.
2 G. F i n s 1 о r. Homer in dor Ncuzcit von Dante bis Goethe.
Leipzig, 1912, S. 365—3GG.
3 J. W. Draper. Eighteenth century English Aesthetics. A
Bibliography. Heidelberg, 1931 (предислоште). О Нроуне см.
стр. 118—120.
220

8а последнее двадцатилетие возрождений интереса ко мно-
гим забытым английским деятелям XVIII века в области
эстетики и критики в конце концов очередь дошла и до
Джона Броуна.
Этот интерес возник к нему почти одновременно с
двух сторон. В критические для Англии после первой
мировой войны годы неожиданно вспомнили до того вре-
мени прочно забытый, но некогда весьма знаменитый по-
литический памфлет Броуна, его «Оценку нравов и прин-
ципов времени» («Estimate of the Manners and Principles
of Times». London, 1751),l с резкими инвективами про-
тив правящих классов Англии и пресловутых .«англий-
ских добродетелей», полный суровой критики. Несколько
лет спустя (1924) немецкий англист Герман Фласдик
выпустил специальную работу о Броуне — первый солид-
ный труд об этом писателе.2 Фласдик подверг более или
менее подробному обследованию всю многостороннюю
деятельность Броуна, впервые определил его настоящее
место в истории английской литературы XVIII века, ука-
зал на интерес к Броуиу Вольтера, Лсссиига и Гердера.
Главное внимание Фласдика вызвал трактат Броуна об
исторических взаимоотношениях поэзии и музыки, к ко-
торому он обратился ради предпринятой было им на ши-
рокой фактической основе работы об английских истоках
немецкой просветительской эстетики. Выполнение во всем
объеме этого широко задуманного труда встретило ряд
затруднений — между прочим, и по причине слабой изу-
ченности отдельных связанных с этим проблем — и за-
держалось; но и осуществленная Фласдиком подготови-
тельная к этому сводному труду работа о Броуне наме-
тила интересные перспективы и принесла неожиданные
и любопытные результаты. В особенности полно осве-
щенным в этой работе оказался трактат Броуна «Рассуж-
дение о поэзии и музыке, об их возрастании, сочетании
1 «A Good Croaker». — «Times Literary Supplement», 1920,
№ 934, (Fcbr. 12).
2 H. M. F 1 a s d i о с k . John Brown und seine «Dissertation
on Poetry and Music». Halle, 1924 (в серии: «Studien zur englischcn
Philologie», lirsg. von Lorenz Morsbach und Hans Hecht, H. LXVIII).
Ср. рецензии: U. L i n d с 1 6 t.— «Neuphilologische Mitteilungen»,
№ 3—5. Helsinki, 1927, S. 118; J. G. R [ о be r tso n].—«Modern
Language Review», 1925, vol. XXI, p. 108—109.
221

и Могуществе, развитии, а также об их разъединениях и
повреждениях» (1763), занимающий центральное место в
его творчестве. Фласдик убедительно показал, что этот
трактат имел немалое значение в истории эстетических
учений XVIII века и что он оставил довольно значитель-
ные следы как в английской, так в особенности в немец-
кой, а отчасти и во французской и в итальянской лите-
ратурах.
И «Рассуждение о поэзии и музыке» и вся вообще
литературная деятельность Броуна могут представить для
нас, кроме теоретического, более частный интерес —
прежде всего потому, что этот трактат Броуна, вероятно
через посредство его немецкого перевода, оказал неко-
торое влияние па русскую литературу. Он цитируется,
в частности, в «Рассуждении о лирической поэзии»
Г. Р. Державина. Державину же принадлежит стихотвор-
ный перевод оды Броуна «Целение Саула» — она была
приложена к трактату Броуна и написана им для иллю-
страции некоторых высказанных в трактате принципи-
альных утверждений.
Не менее существенно для нас и то, что еще в
1765 году на Джона Броуна и его литературные труды
обратили особое внимание в русских правительственных
кругах. Екатерина II через посредство русского посла в
Лондоне пригласила его в Петербург для руководства за-
думанной тогда реформой школьного дела в России л
даже получила его согласие на приезд. Очевидно, выбор
Броуна для столь ответственного дела, как реформа рус-
ского образования, не был случаен; по крайней мере
Эшенбург, известный насадитель английской эстетики на
немецкой почве, характеризуя Броуна в предисловии к
своему переводу его «Трактата о поэзии и музыке»,
прямо связывает приглашение Броуна в Россию с тем,
что его сочинения были здесь известны, и, в част-
ности, предполагает знакомство Екатерины II с на-
шумевшим сочинением Броуна об английских нра-
вах; 1 это действительно очень правдоподобно. Правда,
путешествие Броуна в Россию, долго подготовлявшееся
и давно оплаченное русским правительством, не состоя-
1 «John Brown's Bctrachtungen iiber die Pocsie und Musik
nach ihrem Urspriinge etc.». Aus dem englischen tibersetzt... von
J. J. Eschenburg. Leipzig, 1769 (предисловие).
222

лось: он покончил жизнь самоубийством почти накануне
своего предполагаемого отъезда из Англии; но памятни-
ком его деловых отношений с русским двором все же
остались широковещательные проекты коренной реформы
русского образования, частично изложенные им в письме
к Екатерине II и на несколько лет опередившие анало-
гичные проекты Дидро, Зульцера, Базедова и др. По
странной случайности вся история переписки Броуна по
поводу его путешествия в Россию осталась полностью не-
известной историкам русской учебной реформы XVIII сто-
летия.
Что касается трактата Броуна об исторических
взаимоотношениях поэзии и музыки, то и он представ-
ляет для нас совершенно особый интерес. Дело в том, что
одним из главных вопросов этого трактата, подвергнутым
здесь довольно подробному рассмотрению, является во-
прос о происхождении искусства и попытка историко-
генетического анализа отдельных его родов — поэзии,
музыки тт танца, дифференцировавшихся, по мнению
Броуна, из первобытного состояния их слитности и един-
ства. Иначе говоря, Джон Броуп может быть назван созл
дателем гипотезы о «первобытном синкретизме», обсуж-
давшейся вслед за ним в европейской критике в конце
XVIII и начале XIX века, но получившей солидное науч-
ное обоснование и развитие лишь в конце XIX века, в ра-
ботах академика А. Н. Веселовского по исторической
поэтике. Проследить историю этой гипотезы в ее разно-
образных вариациях и применениях вплоть до того мо-
мента, когда она составила одно из существенных при-
обретений русской литературной науки, представляет не
один лишь исторический интерес.
Трактат Броуна о поэзии и музыке написан им в
конце жизни и обособленного места в его творчестве не
занимает. Все писания Броуна, несмотря на разнообразие
жанров, в которых он пробовал свои творческие силы,
имеют много точек соприкосновения; трактат о поэзии
и музыке закономерно и последовательно развивает мно-
гие из тех положений, которые легли в основу более ран-
них трудов Броуна. Поэтому характеристике этого трак-
тата и тех следов, которые он оставил в европейской
^ научной мысли, небесполезно предпослать общие сведе-
ния о Броуне и его литературной деятельности.
223

2
Джон Броун (1715—1766) принадлежит к группе
ближайших соратников Уорбертоиа (1698—1779), душе-
приказчика и издателя Попа. Уорбертоиа не без осно-
вания считают одним из активнейших деятелей «пури-
танской» реакции против деистических и рационалисти-
ческих учений начала XVIII века — той реакции, в
атмосфере которой зарождался английский сентимента-
лизм; Броуна естественнее всего рассматривать в том же
ряду английских моралистов религиозной окраски, которые
в 30—40 годах XVIII века заняли резко враждебную
позицию по отношению к «вольнодумцам» («freethin-
kers») предшествующей эпохи. Дидактическая направ-
ленность большинства произведений Броуна имеет источ-
ник прежде всего в его богословском образовании,1 но
близость к Уорбертону, в особенности в первые годы ли-
тературной деятельности Броуна, предопределила многие
стороны его творчества и, может быть, даже основное
его направление; так, например, обратившая на себя вни-
мание полемика Броуна с системой воззрений Шафт-
сбери по основным вопросам эстетики и морали предпри-
нята была им по указаниям и под непосредственным ру-
ководством Уорбертоиа.
Своеобразную особенность английской буржуазии пер-
вой половины XVIII века, в отличие от французской,
составляет, как известно, то, что она была носительни-
цей религиозных идей и пыталась содействовать их тор-
жеству наперекор материалистическим учениям, распро-
странившимся в кругах английской аристократии в после-
революционную эпоху. Это объясняет нам, почему Броун,
подобно Свифту или Стерну (во многих отношениях от-
личным от него), был священником англиканской церкви
и почему его можно причислить к весьма типичным для
Англии этого времени деятелям «буржуазного прогресса».
В религиозной «реставрации» 30—40-х годов XVIII сто-
летия своеобразно оживали многие традиции революци-
онного пуританизма предшествующего века. Выступая
1 Броун родился в Ротбери в Нортемберленде, учился в Кемб-
риджском университете, который окончил с отличием в 1735 году,
затем получил сан священника и был назначен младшим каноником
в Карляйл; в 1739 году он получил в Кембридже степень магистра.
№

в защиту «высокой» общественной морали, писатели ти-
па Броуиа боролись с индивидуалистическими настрое-
ниями английских «вольнодумцев» и становились носи-
телями идеи коллективного общественного дела, бур-
жуазного строительства жизни. И с этой стороны очень
интересно, что Броуна готовы были считать в числе
своих предшественников и Бентам и — в середине
XIX века — один из типичнейших представителей ан-
глийского позитивизма Джон Стюарт Милль.
Литературная деятельность Броуна началась ано-
нимно изданной им дидактической поэмой о чести («Ho-
nour. А Роет», 1743) и посвященным Уорбертону стихо-
творным «Опытом о сатире» (1745). Последний был на-
писан «по случаю смерти мистера Попа». Уорбертону,
еще лично не знавшему Броуна, этот «Опыт» так понра-
вился, что он постарался узнать имя автора и вскоре же
перепечатал «Опыт» в издававшемся им посмертном со-
брании сочинений Попа, предпослав его напечатанным в
третьем томе «Нравственным опытам». Перепечатка
«Опыта о сатире», этого, в общем, весьма заурядного
произведения, в известном издании содействовала попу-
лярности Броуна — писателя, в то время еще мало кому
известного. Так Броун попал в сферу влияния Уорбер-
тона и его литературного круга. Поощряемый Уорберто-
ном, он принялся было за эпическую поэму на сюжет,
задуманный, но не осуществленный Попом («Брут»), а
затем под тем же идейным руководством Уорбертона в тече-
ние нескольких лет работал над трактатом «Опыты о ха-
рактеристиках лорда Шафтсбери», вышедшим в 1751 году.
Все эти ранние произведения Броуна имеют между
собой много общего. Поэма «Честь» хотя и написана под
воздействием одной из сатир Буало, но в такой же сте-
пени отзывается церковной проповедью. Основная мысль
поэмы та, что честь основана исключительно на доброде-
тели. Броун очень высоко ставит Попа и Болингброка,
выше всего ценит моральное назидание и враждебно
настроен к «вольнодумцам»: в список «ненавистных»
ему имен попадают Рабле и Декарт, Бэкон, Тиндаль,
Толанд и Гоббс. Как «Честь», так и «Опыт о сатире»
проникнуты ненавистью к «чистому» искусству и при-
знают лишь такое, которое имеет своей целью интеллек-
туальное и моральное воздействие. «Опыт» пропитан
идеями Попа, насквозь моралистичен и содержит в себе
т

резкие выпады против литературы периода Реставрации.
В Драйдене, например, по мнению Броуна, сочетались
тонкое остроумие (esprit) и чрезвычайная низменность
цели; венки славы, которыми должна награждаться лишь
добродетель, Драйден расточает «развратникам, измен-
никам и тиранам» («Опыт», стихи 419—422). В Попе,
напротив, по мнению Броуна, английская поэзия достигла
своего расцвета: он соединяет в себе все лучшие качества
стихотворца; он старался «одарить человечество священ-
ным сокро!вищем мудрости» и пролить в людские сердца
«нравственный восторг». Еще типичнее инвективы
«Опыта о сатире» против «модных философов»: они при-
уготовляют к тому нападению на Шафтсбери, которое
Броуи выпустил в спет несколько лет спустя.
Влияние главного произведения Шафтсбери, его «Ха-
рактеристик» («Characteristics of Men, Manners, Opinions,
Times», 1711) l на философскую мысль и поэтическое
творчество всего XVIII века, было чрезвычайно сильным.
Это влияние можно проследить и в творчестве Попа2 и
у Томсона, Юнга, Экенсайда,3 главное произведение ко-
торого — поэма «Услады воображения» — есть не что
иное, как стихотворное переложение соответствующих
разделов «Характеристик» Шафтсбери. Идеи Шафтсбери
получили развитие у таких представителей английской
философии, как Хатчесон, Джозеф Батлер, Юм, Смит
и т. д. Но и за пределами Англии влияние Шафтсбери было
не менее сильным: в сфере его воздействия находились
Лейбниц и Вольтер, Дидро и Лессинг.4 Влияние Шафтс-
сбери на английскую литературу, однако, характеризо-
вано еще недостаточно полно,5 и с этой стороны для исто-
1 «Характеристики людей, мнений, обычаев, времен» Шафтсбери,
вышедшие в 1711 году, объединили переработанные автором более
ранние его сочинения: «Исследование о добродетели и заслуге»
(1698), «Опыт о свободе остроумия и юмора» (1709), «Моралисты.
Философская рапсодия» (1709) и др.
2 Р. V a t e r . Pope and Shaftesbury. Diss. Halle, 1897.
3 С. A. Moore. Shaftesbury and the ethical poets in Eng-
land. 1700—1760. — «PMLA», 1916, vol. XXXI, № 2, p. 264—325.
4 F. W e i s e r. Shaftesbury und das deutsche Geistesleben.
Leipzig, 1916.
5 Ср. замечания в кн. II. Flasdieck. John Brown unci
seine «Dissertation on Poetry and Music», S. 34—40f
226

рий усвоения в Англии его эстетической и этической тео-
рии и в особенности для истории борьбы с нею трактат
Броуна «Опыт о характеристиках лорда Шафтсбери»
(1751) представляет значительный интерес. Мы коснемся
этого спора лишь с тою подробностью, какая необходима
для дальнейшего изложения.
Огромный трактат Броуна последовательно и весьма
методически старается разрушить этическую и эстети-
ческую систему Шафтсбери в том ее виде, какой она
получила в «Характеристиках». Этические воззрения
Шафтсбери носят ярко выраженную эстетическую
окраску; принципы красоты, гармонии и симметрии яв-
ляются для него решающими и в сфере нравственных
отношений. «Красота и добро — одно и то же», — говорит
Шафтсбери устами одного из действующих лиц своей
«философской рапсодии». Легко понять, как эта эстети-
ческая подоплека учения о добродетели должна была
быть воспринята таким суровым ригористом, каким
Броуп проявил себя в первых своих произведениях. Унич-
тожая теорию «чистого искусства», он и Шафтсбери го-
тов был считать порождением периода «всеобщего раз-
вращения нравов», то есть Реставрации. Но в учении
Шафтсбери была еще одна сторона, усвоенная как раз
французскими просветителями и не принятая англий-
скими теоретиками буржуазного прогресса, — это его ре-
лигиозное свободомыслие. Броун восстает против вошед-
шего в «Характеристики» Шафтсбери «Письма об энту-
зиазме», поскольку последнее направлено было против
религиозного фанатизма и пыталось оправдать такую
нравственность, которая освобождена от какого бы то ни
было религиозного влияния. Шафтсбери утверждает, что
он хотел бы сделать достоянием насмешки всякий фана-
тизм в религии и всякий педантизм в морали, потому что
смех — лучший критерий для отделения истины от лжи.
Броуну претит и это положение этической системы
Шафтсбери. Уже в первом разделе своего трактата он
резко критикует учение Шафтсбери об иронии (ridicule) !
как мериле правдивости, во втором доказывает, что под-
1 О термине «ridicule» в понимании Шафтсбери см. в книге:
F. Weiser. Shaftesbury und das deutsche Geistesleben, S. 117
и след.
«
227

линная сущность добродетели лежит не в ней самой, а в ее
целях и следствиях, и с своей точки зрения вполне после-
довательно защищает необходимость «религиозного осно-
вания» для суждения о том, что истинно и добродетельно.
Второй раздел полемического трактата Броуна против
Шафтсбери с исторической точки зрения представляет,
вероятно, самую интересную его часть — он дает закон-
ченное изложение утилитаристической доктрины. Шафтс-
берианскому учению об индивидуальной «добродетели и
заслуге» противопоставлено здесь учение о практической
морали, целью которой являлось бы «величайшее благо
широчайших масс». По мысли Броуна, действия и ощу-
щения, которые обычно считаются добродетельными,
станут явно порочными, если они будут противоречить
основным требованиям для достижения всеобщего счастья;
добродетель, следовательно, есть но что иное, как соответ-
ствие наших наклонностей с общественным благом или
естественное следствие всеобщего счастья. Именно это
учение Броуна, источники которого пытались открыть
у Юма или у «шотландского шафтсберианца» Хатче-
сопа,1 обеспечило трактату Броуна интерес последующих
поколений читателей. Пэли подробно изложил ход мыс-
лей Броуна в конце XVIII сека, а еще позже это же уче-
ние получило высокую оценку Джона Стюарта Милля
в его этюде о Бентаме (1838): «Мы никогда не видели
более удачной защиты доктрины утилитаризма, чем в
книге, написанной в опровержение Шафтсбери и ныне
мало читаемой, в «Опыте о характере» Броуна»,—пишет
по этому поводу Милль.2
Дальнейшему влиянию Шафтсбери на английскую
научную и художественную мысль трактат Броуна повре-
дил мало; уже в год своего выхода он вызвал несколько
полемических реплик в «защиту» Шафтсбери и большие
споры, не всегда клонившиеся в пользу Броуна,3 но
1 Лесли Стифсн (Leslie Stephen. The History of English
Thought in the XVIII century, vol. II, p. 44) указывал на Юма, но
Фласдик («John Brown und seine «Dissertation on Poetry and Music»,
S. 37) основательно возражал ему, п спою очередь ссылаясь на
Хатчисоиа (1694—1747), автора «A Sistem of Moral Philosophy».
2 «London and Westminster Review», 1838, vol. XXIX, p. 477.
3 H. Flasdieck. John Brown und seine «Dissertation on
Poetry and Music», S. 35—3G.
228

для самого Броупа этот его критический труд имел
большое значение. В период работы над ним окон-
чательно сформировались у Броуна его литературные и
общественные взгляды: из-под опеки Уорбертона он на-
чал выходить на самостоятельный творческий путь, заду-
мывая другие труды и ставя перед собой новые задачи.
3
Любопытно, что Броуна увлекали теперь не только
критические или полемические опыты — он попробовал
свои силы также pi на поприще драматургии, к негодо-
ванию Уорбертона, полагавшего, что это несовместимо
с его духовным саном. Однако Броун придерживался
на этот счет другого мнения. В самом деле, если Стерн
мог шокировать прихожан своими «юмористическими»
проповедями и «пикантной» остротой своих сочинений,
почему не мог Броун написать несколько драм, которые
с успехом шли в Дрюри-Лейнском лондонском театре?
Выступление «духовного лица» в качестве драматурга
было фактом вовсе не единичным в летописях англий-
ского театра: достаточно вспомнить хотя бы о драме
Джона Хоума «Дуглас», имевшей большой успех в Эдин-
бурге в те же годы. Правда, две исторические драмы
Броуна «Барбаросса» (1754) и «Этельстан» (1756) не
принадлежат к числу лучших произведений английской
драматургии XVIII века, хотя они и пользовались неко-
торой популярностью. Лучшая из них, «Барбаросса»,
написана на ту же тему, что и вольтеровская «Меропа»
(1743) и, несомненно, создана под двойным воздей-
ствием— английской героической драмы XVII века и
французской классической теории. В постановке ее при-
нимал близкое участие Д. Гаррик, сочинивший к ней
пролог и эпилог и много помогший Броуну своими со-
ветами знатока театрального дела; пьеса понравилась
и с перерывами давалась на английской сцене вплоть до
1826 года.1 Вторая пьеса — пятиактная трагедия из
англосаксонской истории. Рассказывая о восстании
Эльфрика во время боев Этельреда со скандинавскими
1 Н. F 1 a s d i с k. John Brown und seine «Dissertation on
Poetry and Music», S. 41—46.
229

завоевателями Британии, драма Броуна пыталась отве-
тить на некоторые злободневные для 1756 года вопросы.
Это прекрасно поняла и откликнувшаяся на ее поста-
новку лондонская пресса. В одном из журналов («The
London Magazine», 1756) писали, например, что «эта
трагедия должна быть рассматриваема как своего рода
политическая драма, примененная к современной поли-
тической обстановке»; «она стремится показать, что втор-
жение иноземцев не сможет иметь успеха, если не будет
подстрекаемо домашней кликой». Угроза такого вторже-
ния в Англию действительно назревала: в то время гото-
вилась война с Францией, начавшаяся, как известно, для
Англии чрезвычайно неудачно. В этот момент у Броуна
проснулись инстинкты проповедника и моралиста, и, до-
писывая свою трагедию, не без успеха шедшую на сцене
в момент начала военных действий, он уже задумывал
большой трактат о современной ему Англии и англича-
нах, остановившийся где-то на середине между пропо-
ведью и политическим памфлетом. Так родилась его зна-
менитая книга «Оценка нравов и принципов времени»
(«Estimate of the Manners and Principles of the Times»).
«Оценка» вышла в 1757 году и в короткое .время выдер-
жала несколько изданий; результатом этого успеха
явился выпуск в 1758 году второго тома книги; за ним
последовало третье сочинение: «Разъяснительная защита
«Оценки», в котором Броуи пытался оборониться от своих
критиков.
Книга эта действительно произвела сильное впечат-
ление. Маколей в одном из своих очерков так вспоминает
об обстоятельствах, которые способствовали этому успеху:
«Нация была в состоянии злобного и мрачного уныния,
подобного которому почти не встречается в истории.
Люди всегда имели обыкновение толковать о добрых ста-
рых временах и о вырождении своих современников.
Вообще это пустые слова, но в 1756 году это было нечто
иное. Тогда появилась «Оценка» Броуна — книга, о кото-
рой вспоминают теперь только по намекам в «Застоль-
ных беседах» Каупера и в «Письмах о цареубийственном
мире» Барка. Тогда ее читали, удивлялись и верили ей.
Автор вполне убеждал своих читателей, что они — племя
трусов и бездельников, что ничего не могло спасти их,
что они были близки к тому, чтобы быть порабощенными
врагом, и что они вполне заслужили свою судьбу. Таковы
230

были умозрения, которым охотно верили в начале са-
мой славной войны, в которую когда-либо вступала Ан-
глия». 1
Маколей правильно подметил, что популярность этой
книги всецело определялась общественным возбуждением
в тот момент, к которому она была приурочена. Сам
Броун в предисловии к первому тому «Оценки» сооб-
щает, что сочинение это представляет собою незначи-
тельную часть более обширного труда, им задуманного,
но что переживаемое Англией тревожное время заста-
вило его отложить выполнение первоначального плана и
немедленно высказать то, что он по этому поводу думает.
Руководящим принципом всего сочинения в целом
должно было служить высказанное им убеждение, что
благосостояние и продолжительность жизни государствен-
ного организма в гораздо- большей степени зависят от
состояния нравов и существующих в стране моральных
правил, чем думали до сих пор, и что именно нравы и
быт, а не формы законов и внешнего государственного
устройства имеют в данном случае решающее значение.
Свой неосуществленный труд Броуп и хотел посвятить
исследованию этих важнейших факторов общественной и
государственной жизни. Задуманный труд должен был
называться «История и анализ нравов и управлявших
ими принципов в различные исторические периоды» и
представлять собой, в сущности, историю нравов чело-
вечества от первобытных времен до современности, из-
ложенную по стадиям развития этих нравов и полагав-
шихся в их основу моральных устоев. Но вспыхнула
война, и Броун решил опубликовать ту часть труда, где
он говорит о нравах современной ему Англии.
Изложенный в предисловии к «Оценке» замысел
Броуна представляет для нас интерес с двух сторон: мы
узнаем здесь прежде всего автора учения о «всеобщем
благе», осуществляемом при поддержке общего для всех
верховного морального принципа; заявление Броуна ин-
тересно и потому, что мы угадываем здесь будущего
автора «Трактата о поэзии и музыке» с его тезисами
1 Т. М а с a u'l а у. William Pitt, Earl of Chatam (1834), в его
«Critical and Historical Essays», vol. II. (Tauchnitz ed., Leipzig,
p. 256); ср. М а к о л е и. Полное собрание сочинений, т. II, СПб.,
1861, стр. 294,
231

о высоком моральном значении искусств в общественной
жизни и в особенности с его будущими экскурсами в
область истории первобытного общества, где, по предпо-
ложениям Броуна, синтетическое искусство составляло
один из важнейших факторов коллективного развития и
морального совершенствования.
«Оценка» Броуна представляет собою настоящий об-
винительный акт против современной ему Англии. Дать
характеристику нравов и моральных устоев современно-
сти, полагает он, одновременно и важная и тяжелая за-
дача, особенно в ту пору, когда Англия неудержимо
стремится к катастрофе. Здесь сохранились немногие
добродетели: среди них на первое место следует поста-
вить «дух свободы», совершенно исчезнувший в высших
классах. Вообще правящий класс Броун главным образом
имеет в виду в своей книге: он оговаривается, что харак-
теризует лишь такие явления жизни, какие оказывают
влияние на развитие государства, но так как вершите-
лями судеб народа являются его «верхние общественные
слои», дающие стране законодательство, диктующие об-
раз поведения, моды, нравы и т. д., то его упреки в наи-
меньшей степени могут относиться к «простому народу».
Каковы же нравы общественной верхушки, которые вле-
кут всю страну к гибели? Он хотел бы их определить
как «отъявленную безнравственность и распутство», как
«тщеславную, падкую до роскоши эгоистическую изне-
женность»: эти последние качества—источники всех
зол; модными стали презрение к религии и неверие; еще
в меньшей степени, чем религией и честью, обладает
нация общественным мнением и любовью к родине. Тот,
кто исполняет свои обязанности, считается ныне образ-
цом общественных добродетелей. Любовь к родине
иссякла, и т. д. Броун по хочет быть голословным и
сопровождает свои упреки разнообразными материалами,
которыми историгш английских нравов доныне мало
пользовались: l on подробно говорит о заключении бра-
1 Так, У. Сидней (W. Sydney. England and the English
in the 18-th century, vol. II. London, 1891, p. 327) пользуется пам-
флетом Броуиа только для характеристики состояния церковных
дел; Ч. Робертсои (Ch. G. Robertson. England under the Hanno-
vcrians, 6-th cd., 1923) упоминает его только лищь в библиографи-
ческом перечне своей книги,
832

ков, о воспитании, о выборе профессии, об университет-
ской жизни, о поездках за границу, о жизни в Лондоне,
о летних развлечениях англичан, о литературе, музыке,
живописи, театре и т. д. Внутренняя сила нации, по его
мнению, покоится на трех основаниях —способности,
доблести и единении, — но все эти качества все реже
встречаются у англичан: современный английский ще-
голь, например, совершенно лишен настоящего образо-
вания; в высших классах едва ли найдешь действительно
воспитанных людей. В армии и во флоте отсутствуют
даровитые военачальники; столь же печальную картину
представляет в Англии духовенство. Физическая сила и
отвага в народе исчезают; армия и флот не являются
школой чести, но изнеженности и корыстолюбия; нацио-
нальное единство также поколеблено. Затем автор пере-
ходит к анализу истинных источников всех этих зол и,
между прочим, находит, что современная изнеженность
имеет свои глубочайшие корни в чрезмерном развитии
торговли и богатства.
4
Огромное впечатление, которое произвела эта книга
на современников, подтверждается многочисленными
свидетельствами; однако в самой Англии этот успех не
был продолжительным: как только страна вышла из
того состояния «мрачного уныния», о котором писал
Маколей, возникло раздражение против слишком сме-
лого автора. Броуп принужден был отвечать на запаль-
чивые обвинения своих многочисленных противников.
В десятом разговоре своих «Застольных бесед» («Table
Talk») Уильям Каупер заставляет одного из своих собе-
седников так острить об этой книге:
Неоценимая «Оценка» Броуна
Взлетела, как бумажный змей, и пленила город;
Но хорошо задуманные и выполненные мероприятия
Переменили ветер, который ее вознес, и она упала,
Она спустилась на ту самую почву, по которой мы
ходим,
И победа опровергла все то, что он говорил...
233

Грей и при первом появлении книги Вроуна не вполне
ясно понимал, почему все так увлекаются ею. 1
Тем не менее успех «Оценки» перерос значение мест-
ного английского литературного события: на книгу обра-
тили внимание за границей. Вольтер писал г-же д'Эпи-
наль 26 декабря 1760 года: «Был в Англии священник
по имени Броун, который три года тому назад доказывал
англичанам, милым своим соотечественникам, что они не
имеют ни денег, ни флота, ни армии, ни добродетели, ни
храбрости; соотечественники ответили ему на это подку-
пом прусского короля, взятием Канады, разбивая нас в
четырех частях света».2 В Англии за короткое время
вышло семь изданий «Оценки»; вскоре же появились ино-
странные переводы книги. Сам Броун во второй части
своего труда упоминает о той «незаслуженной чести, ко-
торая оказана была этому маленькому сочинению как на
его родине, так и за границей».
Впрочем, известен лишь сделанный в Париже в
1758 году французский перевод, выход которого «во вра-
жеском стане» увеличил резкость нападок на Броуна;
любопытно, что новый интерес к «Оценке» во Франции
возник в эпоху революции, когда извлечения из книги
были вновь изданы в Париже.3
В Германии также обратили на псе внимание. Гер-
дер в своих «Письмах о поддержке гуманности» («Briefe
zur Beforderung der Humanitat», 1796) вспоминает о ней
и высказывает сожаление, что она в свое время не была
переведена на немецкий язык. Лессинг также был зна-
ком с этой книгой, о чем свидетельствует беглое упоми-
нание «Оценки» в его 127-м «Литературном письме» (от
25 сентября 1760 года).4 Выше уже было указано, что
в предисловии к своему немецкому переводу поздней-
шего трактата Броуна о поэзии и музыке Эшенбург от-
мечал известность его автора за пределами своей родины,
и прежде всего благодаря его сочинению об англичанах.
«Вероятно, этим по преимуществу, — замечал Эшенбург
1 Ы. F 1 a s d i с с к. John Brown und seine «Dissertation on
Poetry and Music», S. 54.
2 Voltaire. Ocuvrcs completes, vol. 41. Paris, 1881, p. 123.
3 H. Flasdicck (там же, стр. 62) указывает на две французские
брошюры 1789 года, частично заимствованные из «Estimate».
4 Там же.
234

о Броуне, — он и привлек к себе внимание русской мо-
нархини, которая предназначила ему блестящее поприще
среди своих подданных». 1
Хотя «Оценка» Броуна ввиду сложных международ-
ных отношений конца 50-х и начала 60-х годов XVIII века
приобретала сугубо политический интерес и действи-
тельно могла обратить на себя внимание русского прави-
тельства, однако Екатерина II едва ли заинтересовалась
автором ранее 1765 года и, следовательно, могла знать
о нем не только по этому его прославленному трактату-
памфлету.
В первой половине 60-х годов творческая продуктив-
ность Броуна не ослабевала, несмотря на увеличивав-
шиеся нападки на него критики. В 1763 году Броун вы-
пустил свой трактат о поэзии и музыке, к которому мы
1 Широкая западноевропейская известность «Оценки» Броуна,
а также интерес, проявленный к се автору именно в России, при этом
п момент достаточно неблагоприятный для дружестиеппых отноше-
ний России и Англии, делают довольно вероятным предположение,
что «Оценка» Броуна на одном из спроиейских языком могла быть
известна М. М. Щербатову как автору сочинения «О повреждении
нравов в России». При всем несходстве мировоззрений и общественно-
политических взглядов этого русского дворянского публициста и
английского моралиста их трактаты имеют в себе немало общего:
сходна здесь прежде всего мысль о «нравах» и «быте» как показателях
состояния государства в целом; очень возможно, что самая мысль
исследовать «поврежденность» нравов целой страны в особом труде
увлекла Щербатова после того,как он узнал о шумном международ-
ном успехе «Оценки» Броуна. Оба эти сочинения имеют некоторое
сходство и в методах характеристики общественной среды и в са-
мих определениях ее недостатков. «Взирая на нынешнее состояние
отечества моего, — пишет, например, Щербатов, — не могу я не
удивиться, в коль краткое время повредились всюду нравы в Рос-
сии. Мы подлинно в л год скости и в некоторых других вещах, можно
сказать, удивительные имели успехи и исполинскими шагами шест-
вовали к поправлению наших внешностей. Но тогда же с гораздо
вящей скоростью бежали к повреждению наших нравов». «Несть
родственнические связи... иесть дружбы... несть любви к оте-
честву... несть твердости духу... Толь совершенное истребление
всех благих нравов, грозящее падением государству, конечно должно -
какие основательные причины иметь» (М. М. Щербатов.
Сочинения, т. II. СПб., 1898, стр. 133, 135, 136),
235

обратимся ниже. Несколько забегая вперед, укажем, что
наряду с этим трудом Броун напечатал в те годы еще
несколько сочинений меньшего объема философского и
публицистического содержания и что они-то, вероятно,
и сыграли главную роль в принятии решения пригла-
сить его в Россию и поручить ему здесь реформу школь-
ного образования. Дело в том, что педагогические во-
просы, последовательно возникавшие для Броуна из его
идей о необходимости улучшать общественные нравы,
занимали все большее место во всем, что он писал.
Памфлет Броуна «Мысли о гражданской свободе, рас-
пущенности и нравах великосветского общества» (1765),
теснейшим образом связанный с «Оценкой», содержит в
себе ряд мыслей и наблюдений педагогического харак-
тера (впоследствии они прмнлекли к себе внимание и
были пересказаны Джозефом Пристли в его «Лекциях
о свободном воспитании»); тогда же Броун охотно рас-
суждал «О женском характере и воспитании»,1 отзы-
вался на педагогические идеи Руссо (между прочим, да-
вая отрицательную оценку «Эмилю»). Не удивительно,
что Броун обратил на себя внимание и в России как педа-
гогический авторитет. Этим и объясняется желание при-
влечь его в Петербург.
Английские педагогические теории ценились в России
высоко. Трактат Локка о воспитании в переводе Попов-
ского был издан у нас в 1760 году и переиздан в
1761 году; немало идей этого трактата полностью пере-
несено было в педагогические инструкции Екатерины П.2
1 «On the female Character and Education» — так называлась
изданная им в 1765 году проповедь; не упоминаем здесь о других,
мелких сочинениях Броуна, относящихся к последнему пятилетию
его жизни: полемических брошюрах, критических работах, стихо-
творениях и т. д. Все они подробно рассмотрены в указанной книге
Фласдика. Любопытно, между прочим, что Броун был автором опи-
сательного стихотворения («Описание озера в Кесуике»), которое
было ранней попыткой поэтического прославления одного из Ксм-
берлеидских озер; живописность их лишь впоследствии открыли так
называемые «озерные поэты». Об этом стихотворении Броуна с
похвалой отзывался один из них — глава этой школы Вордсворт.
2 П. М. Майков.И.И. Бсцкий. Опыт его биографии. СПб.,
1904, стр. 49, 50; Д. А. Толстой. Взгляды на учебную часть в
России в XVIII столетии. СПб., 1885, стр. 63 ы след., 91—100.
236

Впрочем, задуманные ею в самом начале царствования
педагогические реформы, вообще говоря, находились в
тесной связи с тем широким педагогическим движением,
которое развертывалось в ту же эпоху в Западной
Европе. Как раз в начале 60-х годов, когда начали появ-
ляться наши русские проекты, увлечение западноевро-
пейского общества педагогическими вопросами достигло,
по словам Гримма, степени «мании». «Мания этого года
(1762), — пишет он, — писать о воспитании». Интерес к
педагогике, целью которой становилось «производство
идеального человека и совершенного гражданина», пере-
давался и русскому обществу».1 Отсюда — обилие педа-
гогических проектов, составленных у нас в 60-х годах
по инициативе и по приглашению русского правительства,
а также старания Екатерины II воспользоваться для
задуманных реформ личными советами европейских авто-
ритетов в этой области. В 1762 году предполагалось вы-
звать в Россию и привлечь к подготовке общей учебной
реформы д'Аламбера, в 70-х годах аналогичные предло-
жения были сделаны многим другим лицам — Базедову,
Зульцеру, Дидро, Гримму. Все присланные ими в Пе-
тербург докладные записки, проекты и планы в большей
своей части у нас хорошо известны: история учебных
реформ в XVIII веке изучена у нас более или менее
обстоятельно; тем досаднее, что из этой истории выпал
эпизод приглашения в Петербург Броуна и что относя-
щиеся к нему документальные данные, по-видимому,
вовсе неизвестны нашим историкам.
Инициатором этого приглашения был д-р Дюмареск
(Dumaresq), ранее Броуна вызванный в Россию Екате-
риной II для той же цели и пробывший в Петербурге
полтора года (1764—1766).2 Дюмареск из Петербурга
1 С. В. Рождественский. Очерки по истории систем
народного просвещения в России в XVIII—XIX веках, СПб., 1912,
стр. 314—315.
2 О Дюмарескс весьма кратко упоминает С. В. Рождественский
(«Очерки», стр. 423), не приводя, однако, о нем никаких данных;
мы находим их в книге П. Пекарского «История Академии наук»,
т. I. СПб., 1870, стр. 388—389, где, однако, освещена другая сто-
рона деятельности Дюмарсска в Петербурге — его труды по созда-
нию «Сравнительного словаря восточных языков», заслужившего
впоследствии широкую известность.
237

обратился с письмом к Броуну, на которого как на педа-
гогическое светило указала ему «некая леди». Из письма
Броуна к Д. Гаррику (от 1 октября 1765 года) мы знаем,
что Броун не только обещал свое содействие русскому
правительству, но даже заявил, что он готов выехать в
Петербург.1 Существует известие, что к этому ответному
письму Броун приложил «неопределенный, но великолеп-
ный» проект учебных реформ, необходимых, по его мне-
нию, для России, и что этот проект Дюмареск тотчас же
доставил императрице. Следствием было то, что приезд
Броуна был немедленно решен в положительном смысле
и что через русского посла в Лондоне послана была на
путевые расходы тысяча червонцев.2 Броун был в вос-
торге, строил фантастические проекты и мечтал, что его
система воспитания и образования привьется не только
в России, но и !в Китае и что она окажет влияние даже на
Запад Европы.3 По данным того же наиболее авторитет-
ного источника — биографии Броуна, помещенной в бри-
танском биографическом словаре 1778 года,4 — этим меч-
там не суждено было сбыться по следующим причинам.
По совету врачей Броун отложил свой отъезд до весны
1766 года; однако, когда весна пришла, Броун по состоя-
нию здоровья вновь принужден был отодвинуть срок
своего отъезда на неопределенное время; представив
1 Н. F 1 a s (1 i е с k. John Brown mid seine «Dissertation on
Poetry and Music», S. 21, со ссылкой на Garrick-Gorrespondence,
vol. I, p. 154.
2 He об этом ли идет речь в депеше Н. И. Панина к А. Л. Гроссу
в Лондон в 1765 году? («Сборник Русского исторического общества»,
т. 57. СПб., 1887, стр. 245).
3 Краткое известие об этом попало и в английскую прессу.
Фласдик указывает на заметку в «Annual Register», 1766,
p. 92.
4 «Biographia Britannica, or the Lives of the Most eminent
Persons who have flourished in Great Britain and Ireland», vol. II.
Ed. 2, London, 1778, p. 653 и след.
Биография Дж. Броуна имеется только во втором и последую-
щих изданиях этого словаря, так как первое вышло еще при его
жизни (1747). Автором биографии является Эидрыо Киппис, на-
печатавший здесь же, среди других документальных данных и за-
писей устных сообщений о Броупс (между прочим, и Дюмареска),
большое письмо его к Екатерине II.
238

теперь отчет русскому посланнику о произведенных им
расходах, он написал также длинное письмо Екатерине II
(от 28 августа 1766 года), где, между прочим, развивал
мысль о необходимости посылки российского юношества
в заграничные университеты. Через месяц, 23 сентября
1766 года, в припадке душевного расстройства он пере-
резал себе горло.
Мы ничего не знаем о том, какое впечатление произ-
вела его смерть в Петербурге, но склонны предположить,
что его педагогические советы и предложения не прошли
безрезультатно для заинтересованных ими лиц. Среди
последних был, например, Дюмареск, принимавший уча-
стие в составлении русских проектов школьной реформы;
он не мог не рассказать о них другим членам назначен-
ного для этой цели комитета, тем более что среди них
было, мало людей, специально интересовавшихся педа-
гогическими вопросами. Одним из таких проектов, состав-
ление которого начато было в Петербурге еще при жизни
Броупа, был проект русских «государстветптых гимназий»
(1765—1766), состаилемиый Тепловым, Миллером, Клинг-
1ИТСТОМ и Дюмареском, широко сташпшгий вопросы низ-
шего и среднего образования в Ро'ссии и утверждавший,
что «всех сих гимназий главный предмет состоит в вос-
питании юношества во благонравии, внедряя в них вкус
к доброму, тихому и трудолюбивому житию».1 Быть мо-
жет, также не без влияния или предварительного содей-
ствия Броуна группа русских студентов в середине
1766 года отправлена была для обучения в университеты
Оксфорда и Глазго.2
1 Этот план полностью напечатан в книге С. В. Рождествен-
ского «Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII—
XIX вв.». СПб., 1910, стр. 82—143.
2 Указ Екатерины II «избрать 10 человек для отправления их
в Англию, чтобы они в университетах Оксфордском и Кембриджском
могли научиться высшим наукам на пользу государства», состоялся
еще в начале мая 1765 года; в июне 1766 года избранные для этой
цели молодые люди выехали в Англию. См.: «Вестпик Европы»,
1873, ноябрь, стр. 301—302; В. Н. Александре н к о. Рус-
ские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII веке, т. П. Вар-
шава, 1897, стр. 104—105, и его нее статью в «Журнале министерства
народного просвещения», 1893, кн. 1, стр. 1—14.
2Sf

г>
За два года до того, как у Броуна возникла мысль О
поездке в Петербург, он выпустил в Лондоне одну из
своих 'самых интересных книг: «Рассуждение о поэзии и
музыке, об их возрастании, сочетании и могуществе, раз-
витии, а также об их разъединениях и повреждениях».1
Этот трактат, как мы уже подчеркнули, имеет много
общего с предшествовавшими сочинениями Броуна. Его
объединяет с ними прежде всего столь типичная для
Броуна моралистическая тенденция. Он выступает здесь
не только как теоретик искусства или ученый-историк, но
прежде всего как моралист. Замысел этого труда, вероятно,
возник из некогда увлекавшей его задачи — дать исто-
рию человеческих нравов, поставив их развитие в связь
не столько с законодательством страны и развитием обще-
ственных отношений, как это делали, например, француз-
ские просветители — Монтескье, Руссо, сколько с характе-
ризующим и определяющим, по мнению Броуна, каждую
отдельную эпоху «господствующим моральным принци-
пом». Естественно, что и при первом замысле этого труда
и при окончательной его обработке, во многом, конечно,
изменившей его первоначальные планы, мысль Броуна
охотнее всего обращалась к первобытным временам, к
рудиментам человеческой культуры. Известную роль при
этом сыграло прежде всего то обстоятельство, что для
своих далеко идущих теоретических обобщений Броун
нуждался в возможно более широких исторических пер-
спективах; он собирался привлечь к своему исследованию
и подвергнуть анализу примеры, заимствованные из мно-
гих периодов истории человеческого общества, расположив
их в порядке наибольшей хронологической протяженности.
Но это была не единственная причина, заставлявшая его
с особым вниманием относиться к древнейшим эпохам
развития человечества, доступным в то время для изуче-
ния и своеобразного философского осмысления. Еще боль-
шее значение имел для Броуна интерес к ранним эпохам
человеческой истории и даже своего рода увлеченность
ими, в особенности тогда, когда он встречался с ними в
историко-философских размышлениях просветителей.
1 «A Dissertation on the rise, union and power, the progressions,
separations and corruptions, of poetry and music». London, 1763;
ed. 2, Dublin, 1764.
240

В своем трактате Вроуи поставил себе три основные
задачи: 1) указать на неразрывную слитность музыки
и поэзии на первоначальных ступенях человеческой куль-
туры; 2) выяснить причины, вызвавшие в дальнейшем
отделение их друг от друга; 3) наметить пути их возмож-
ного в будущем воссоединения в некоем «новом роде» ис-
кусства. Замысел этот был очень своеобразен, хотя и ве-
сьма типичен как для своего времени, так и для его автора.
Всякое искусство, с точки зрения Броуна, прежде всего
является средством морального воздействия и воспитания;
это средство тем могущественнее, чем менее «испорчена»
та среда, на которую искусство пытается оказать свое
влияние. Отсюда интерес к «естественному», примитив-
ному человеку и попытка выяснить роль и значение
искусства в его быту.
В постановке проблемы «естественного человека»
европейской философской и научной мыслью английской
литературе XVII—XVIII веков принадлежит значитель-
ная роль. Английские путешественники подробно по-
знакомили читателей с образом жизни и бытовым укла-
дом «примитивных» народов Америки, Африки и Тихого
окоп пи, и книги об их странствованиях оказали заметное
влияние на философскую и литературную мысль; 1 «рус-
соистская» идея о превосходстве «естественного» состоя-
ния над цивилизацией предвосхищена была английскими
писателями еще в XVII веке (например, в знаменитом в
течение всего следующего столетия романе Афры Бен
«Оруноко, или Царственный невольник» (1688) — о «бла-
городном дикаре», погубленном европейскими колониза-
торами);2 в первой половине XVIII века в английской
литературе бытовали разнообразные теории о «человеке
в диком состоянии», а образ «доброго дикаря» задолго до
романтизма составлял уже один из излюбленных обра-
зов английской поэзии, драмы и романа. 3 Таким образом,
интересуясь «примитивным» человеком и пользуясь для
1 И. VV. F г а и t z. The English Traveller and the Mouvement
of Ideas (1660—1732). Lincoln, 1934.
2 E. D. Seeber. Oroonoko in France in the XVIII cen-
tury. — «PMLA», 1936, vol. LI, № 4, p. 953—959.
3 В. В i s s e 1 1. The American Indian in English Literature
of the eighteenth century. New Haven, 1925; H. N. Fairchild.
The noble savage. A study in romantic naturalism. New York, 1928.
«^
9 M. П. Алексеев 241

своих построений внушительным количеством уже накоп-
ленных в литературе этнографических наблюдений, Броун
лишь следовал за практикой своего века. Однако в своей
гипотезе о происхождении первоначального искусства он
шел самостоятельным путем; интерес его трактата о поэ-
зии и музыке заключается именно в том, что он не только
воспользовался этими этнографическими наблюдениями
для создания нового представления о жизни первобытного
общества, но и применил эти наблюдения к теории и исто-
рии искусства. В историческом смысле наиболее инте-
ресной из трех задач, поставленных в трактате Броуна,
оказалась первая, так как она позволила ему едва ли не
впервые в науке в достаточно четкой форме выдвинуть
гипотезу о первобытном синкретизме искусств и проблему
об их дальнейшей постепенной дифференциации.
Третья глава трактата имеет заглавие: «О музыке,
танце и поэзии у диких народов» («Of Music, Dance and
Poem, щ the Savage State»). Дикарь, по словам Броуна,
выражает свои аффективные состояния при помощи же-
стов, голоса и членораздельных звуков. Последние, источ-
ники которых следует искать в ассоциациях и фантазиях
первобытного ума, отличают человека от дикого зверя.
У пародов, стоящих на наиболее низких ступенях разви-
тия, возможности выражения чувств очень ограничены и
малооовершенны: жесты дикарей представляются стран-
ными или ужасными, голос их напоминает бой или мы-
чание, речь их походит на гусиный гогот. 1 На более высо-
1 У людей XVIII века, да и более ранней поры, «непонятные»
языки, в особенности «диких» народов, почти всегда вызывали от-
рицательную характеристику. Напомним здесь интересное место во
втором томе «Робинзона Крузо» Дефо (1720), почему-то пропущенное
во всех его русских переводах. О дикаре, взятом на корабль после
смерти Пятницы, Дефо рассказывает в выражениях, близко напо-
минающих приведенные слова Броуна: «Речь его была странной, пол-
ной гортанных звуков, и говорил он прямо из своей глотки, изда-
вая какой-то неприятный глухой рев, так что мы никогда не могли
отделить у него одного слова от другого; все мы пришли к заклю-
чению, что на своем языке он мог бы говорить столь же хорошо,
если бы даже рот заткнут у него был кляпом. Зубы, рот, нёбо были
ему, по-видимому, вовсе не нужны; слова свои он образовывал во
всю глотку, завывая на манер охотничьего рога» («The farther
Adventures of Robinson Crusoe». London, 1925, p. 188).
242

кой ступени развития в этом хаосе полупроизвольных-
полусознательных движений и криков водворяется неко-
торый порядок; организующим элементом становится
ритм — важнейшая основа всякого искусства, в том числе
и примитивного; естественная любовь к ритмизованной
мелодии превращает звуки голоса в песню, беспорядоч-
ные движения — в танец, речь — в стихи или ритмизован-
ную прозу.
Существенным в этом рассуждении оказывается не
только признание в ритме основного признака перво-
бытного 'искусства, но и в первую очередь догадка о пер-
воначальной тесной связи «трех сестер», в дальнейшем
развивающихся собственными раздельными путями, —
музыки, танца, поэзии. Интереснее всего, что эта гипо-
теза о слитности различных элементов в первобытном
искусстве представляет гобой не абстрактное умозаклю-
чение Броуна, не отвлеченное теоретическое построение,
столь обычное для эстетических рассуждений того вре-
мени, а основана па анализе подлинных свидетельств
путешественников об образе жизни «примитивных» на-
родов. Броуп подметил, что наблюдатели жизни амери-
канских индейцев, описывая их массовые празднества,
обычно подчеркивают органическое сочетание элементов
разных искусств в подобных торжествах. В качестве при-
мера Броун пользуется очень интересными описаниями
массовых празднеств ирокезов в Северной Америке, дан-
ными в книге Лафито «Нравы американских дикарей в
сопоставлении с нравами ранних времен».1 Книга Лафито
оказала Броуну важную услугу, но гипотеза о слитности
первобытных искусств всецело принадлежит самому Броу-
ну. Цели у Лафито были более общие: он изучал у се-
вероамериканских индейских племен формы социальной
жизни, примитивной государственности, воспитания
и т. д. для того, чтобы указать на сходство их с ана-
логичными явлениями жизни древних лакедемонян; 2 его
книга — один из первых шагов на пути к решению
1 J.-F. L a f i t a u. Moeurs des sauvages ameriquains, compares
aux moeurs des premiers temps. Paris, 1724. См. еще: С. Golden.
History of the Five Indian Nations. London, 1758. Об этих со-
чинениях см.: В. В i s s е 1 1. The American Indian in English
Literature of the eighteenth century, p. 22.
2 Там же, стр. 22—23.
9*
243

проблемы о возможности и закономерности исследования
древнейшей культуры человечества методом аналогии с
«культурно отсталыми» народами современности. Этот
метод Броун и применяет к области искусства, выдвигая
свою гипотезу о его происхождении.
В дальнейших главах трактата Броун, па основании
большого количества собранных им данных, намечает
историю выделения отдельных видов искусства из син-
кретического целого. Ритм, метр (numbers) некогда свя-
зывали музыку и поэзию (древние боги изображаются не-
редко одновременно как певцы и танцоры); древнейшая
история какого-либо племени нередко создавалась в сти-
хах и пелась; древнейшие жизненные правила (maxims),
пословицы, даже узаконения также сочинялись в стихах;
метрическая форма придавалась изречениям оракулов;
музыка была непременной принадлежностью всех этих
стихотворных опытов. Песни могли получать даже зако-
нодательный характер, как это было, например, у кельт-
ских бардов; сопровождаемые простой мелодией, стихи
могли 'содержать в себе все важнейшие из религиозных,
нравственных и политических воззрений народа, и, —
прибавляет Броун, еще лучше подчеркивая в этом заме-
чании основную философско-дидактическую целеустрем-
ленность всего своего рассуждения, — даже музыка, со-
четавшаяся с поэзией, получала»влияние на убеждения и
поступки данного народа; мелодия благодаря качествам
своего эмоционального воздействия усиливала логическую
убедительность и общеобязательность житейских правил,
преподаваемых ритмизованной речью. Именно здесь и
было то главное, *к чему Броун стремился привести сво-
его читателя; он хотел доказать, что впоследствии разде-
ление -искусств на обособленные виды в какой-то сте-
пени соответствовало постепенной «порче» нравов. Так,
при сохранившейся воинственности народа танец, отде-
ляясь от песни, мог превратиться в простое физическое
упражнение; при усложнении характера общественной
жизни некогда объединявшиеся в одном лице певцы и
законодатели должны были отстраниться друг от друга,
и, подобно тому как танец, служивший непосредствен-
ному выражению чувств, мало-помалу разлучался с поэ-
зией, так и поэзия постепенно разлучалась с музыкой.
Интерес всего этого теоретического построения Броуна
в его историзме и в том, что оно было основано на боль-
244

шом количестве фактических данных. Броун подробно
говорит о постепенном разделении искусств в древней
Греции (Section V: «An Application of these Principles
to the Melody, Dance and Song, of Ancient Greece»)и дает
историю развития на греческой почве эпической, лириче-
ской и драматической поэзии.
Далее то же построение проверяется на совершенно
ином историческом материале. Глава восьмая («On the
natural Union and Progressions of Melody and Song in
other European Countries»), например, трактуя о народах
северной Европы, упоминает и скандинавских скальдов
и кельтских бардов с Оссианом во главе.
Глава девятая говорит о том же процессе в историче-
ской жизни народов Азии и Америки («Of The natural
Union and Progressions of Melody and Song in China,
Peru and India»), причем, как и в предшествующих слу-
чаях, автор обнаруживает большую эрудицию. Таким об-
разом, хоти, конечно, народы классической древности ивы-
дшшуты м трактате IJpoyna па передний план, однако это
сделано без одностороннем переоценки Греции или Рима.
Фл педик готои считать Проупа одним из ранних пред-
стаиителоп историко-срашштелытго метода в искусство-
знании; здесь необходимо, впрочем, вспомнить широту
исторического кругозора таких видных представителей
современной Броуну английской гуманитарной науки,
как Томас Перси, автор «Остатков древней английской
поэзии» («Reliques of Ancient English Poetry», 1765),
интересовавшийся одновременно рунической письмен-
ностью германского Севера и литературой древнего Ки-
тая, 1 богословскую эрудицию Уорбертона и критика
Броуна доктора Лаута (Lowth), автора латинской диссер-
тации о древнееврейской поэзии, историко-литературные
искания Томаса Уортона2 и т. д., — для того чтобы по-
нять, что и по начитанности и по целеустремленности
с моего сравнительного анализа исторических явлений
Броун был далеко не одинок среди своих современников
и соотечественников.
С большим правом, однако, Броун может считаться
предшественником тех исследователей, которые приме-
1 Н. М а г w е 1 1. Thomas Percy. Gottingen, 1934.
2 С. R inake r. Th. Warton and historical method in criti-
cism. — «PMLA», vol. XXX, p. 79 и след.
245

нили этнологический метод к изучению примитивной
поэзии. И в этом смысле интересно, что теория Броуна о
первоначальном триединстве пляски, музыки и поэзии
оказала несомненное влияние на дальнейшее развитие
учения о синкретизме искусств в английском и немецком
искусствознании.
(5
Историческое значение книги Броуна о музыке и поэ-
зии довольно велико. Пользуясь сложившимся у него
представлением о «первобытном» человеке и особенностях
«примитивного» искусства и применяя подмеченные им
закономерности к дальнейшей истории развития поэтиче-
ских форм, Броун создал особое направление в англий-
ской эстетической мысли XVIII века. Мы не находим у
него догматизма классицистов, остановившихся на пере-
сказе аристотелевского учения о поэзии.1 Броун стре-
мился открыть историческую взаимозависимость отдель-
ных явлений искусства, и поэтому он и в этом противо-
стоял как эстетикам-классикам, так и эстетикам-теологам,
канонизировавшим библейские предания о поэзии и му-
зыке так же, как классики канонизировали правила Ари-
стотеля. Характер празднеств у ирокезов или африкан-
ских негров представляется Броупу не менее ваяшым
источником для построения его гипотезы, чем, например,
теория мимезиса в античной поэтике. Ближайшие совре-
менники Броуна, писавшие, может быть, под известным
влиянием его трактата, и, во всяком случае, после его
выхода в свет, значительно ему уступают в этом смысле.
Так, книга Даниеля Уэбба «Наблюдения о соответствиях
между поэзией и музыкой» (Лондон, 1768) лишь мимо-
ходом касается тех проблем, которые у Броуна стоят на
первом плане, и все еще сбивается на отвлеченное тео-
ретизирование. Правда, и Уэбб убежден, что первона-
чально поэт и музыкант соединялись в одном лице, но о
первобытной слитности танца, музыки и поэзии он упо-
минает только один раз, в самых общих выражениях.
Те же проблемы взаимоотношения поэзии и музыки
десятилетие спустя после броуновского трактата интере-
1 J. W. Draper. Aristotelian mimesis in eighteenth cer^
tury England. — «PMLA», vol. XXXVI, p. 372.
246

совали также Джеймса Битти (1735—1805), философа и
поэта, приятеля Джонсона и Голдсмита, автора поэмы
«Менестрель». Однако подход к этой проблеме у Битти
был односторонне теоретический, так как все внимание
его было направлено в сторону различных возможностей
и целесообразности новейших экспериментов в этой обла-
сти, но его не интересовала историческая их обусловлен-
ность. Так, в своем трактате «О поэзии и музыке как
результатах мыслительного процесса», помещенном в его
«Опытах» («Essays». Edinburgh, 1776), Битти доказывает,
что «выражение музыкальных ощущений без поэзии
неопределенно и нелепо» и что «поэзия является самым
непосредственным и самым лучшим истолкователем му-
зыки». Хотя в некоторых его суждениях и можно найти
известные аналогии взглядам Броуна, но было бы затруд-
нительно утверждать, чтЪ трактат Броуна оказал на
Битти сколько-нибудь серьезное воздействие.
Гораздо интереснее в этом отношении небольшой этюд
Лдама Смита, написанный им в связи с его теорией о
«подражательных искусствах», па который обращает вни-
мание Г. Фласдик; к сожалению, этюд этот — «О родстве
между музыкой, танцем и поэзией» —- остался лишь неза-
конченным фрагментом.г Подобно Броуну, Л. Смит также
говорит, что звеном, связующим воедино различного рода
искусства, является ритм; как и Броун, А. Смит также
обращает внимание на слитность отраслей искусства у
«примитивных» народов — у негров Африки и «дикарей»
Северной Америки — и в качестве примера описывает
негритянский танец. Вообще к концу XVIII века пред-
ставления о первоначальном синкретизме искусства, как
это явление раскрыл Броун, получили уже большое рас-
пространение, притом не только в Англии, но и за ее пре-
делами.
«Рассуждение» Броуна переведено было на многие
языки. В 1768 году появился французский перевод этого
трактата, сделанный с сокращенного английского изда-
ния 1764 года; кроме того, в 1765 году вышла, вероятно
находившаяся в зависимости от Броуна, французская ра-
бота Франсуа-Жана де Шастеллюкса «Опыт об обгьеди-
1 A. Smith. Essays on Philosophical Subjects. London,
1795, pp. 179—184; ср.: H. Flasdieck. John Brown und scino
«Dissertation on Poetry and Music», S. 128—129.
247

нении поэзии и музыки» (1765); в 1772 году во Флорен-
ции вышел итальянский перевод книги Броуна.1
Еще большее внимание книга Броуна привлекла к
себе в Германии; появление ее в печати было отмечено в
ряде немецких журналов; в 1769 году вышел ее полный
немецкий перевод, сделанный Эшенбургом. Не подлежит
никакому сомнению хорошее знакомство Гердера с кни-
гой Броуна. Гердер упоминает о Броуне много раз: в ре-
цензии на «Наблюдения» Уэбба, переведенные Эшенбур-
гом (1772), в отчете об «Общей теории изящных искусств»
Зульцера (1774) —книге, автор которой, кстати сказать,
широко воспользовался трактатом Броуна, и т. д.
В статье «Происхождение языка» (1772) Гердер пи-
шет, имея в виду Броуна: «Лшмшиский философ, который
в нашем 'столетии говорил о происхождении поэзии и му-
зыки, ушел бы дальше, если бы он не исключил из своего
исследования дух языка»; в последнем случае из его си-
стемы «менее вытекала бы необходимость замкнуть поэзию
и музыку». В работе «О влиянии поэзии на нравы народов
старого и нового времени» (1777) Гердер замечает: «Со-
чинением, более всего имеющим сходство с нашими за-
дачами, могли бы быть рассуждения д-ра Броуна о поэзии
и музыке»; однако гипотезу, которую выдвигает Броун,
Гердер не считает еще достаточно обоснованной. В своих
«Письмах, относящихся до изучения теологии» (1780),
касаясь в седьмом письме так называемой «победной
песни Деборы» (в «Ветхом завете»), Гердер делает сле-
дующее замечание: «Это древнейшая имеющаяся в мире
пиндарическая песня, и если бы гипотеза Броуна отно-
сительно того, что первоначально поэзия, музыка, танец
и законодательство были связаны, во всех примерах, ко-
торые он приводит, была бы столь же обоснованна, как в
данном случае^ то это была бы самая правильная гипотеза,
если она ею уже не является» 2.
Совершенно ясную формулировку той же гипотезы,
хотя и без ссылки на трактат Броуна, но под очевидным
прямым или косвенным его воздействием, мы находим
1 A. Smith. Essays on Philosophical Subjects. London,
1795, pp. 179—185; cp: H. Flasdieck. John Brown und seine
«Dissertation on Poetry and Music», S. 114—115.
2 См. Н. Flasdieck. John Brown und seine «Dissertation on
Poetry and Music», S. 119.
248

у А. В. Шлегеля в его «Письмах философа о поэзии,
ритме и языке» (1795): «В происхождении споем поэзия,
музыка и танец составляют неделимое целое. Танец во
всех своих видоизменениях, от своего простейшего при-
родного вида до его глубокомысленной разработки искус-
ством... никогда не мог обходиться без музыки. Напротив
того, поэзия и музыка теперь существуют независимо
друг от друга. С этими искусствами произошло то же, что
и с промышленностью. В патриархальные времена каж-
дый пользовался ими для своей собственной необходи-
мости; с дальнейшим развитием общества они все более и
более отходили друг от друга». Поэзия возникла совме-
стно с музыкой и пляской, и ритм был ощутительной
связью для соединения этих родственных искусств. Даже
и после своего разлучения «и песня и танец ищут возмож-
ного соединения с речью, если последняя хочет быть поэ-
тически сильной, но не одним лишь упражнением ума».1
Таким образом, уже к концу XVIII века эту гипотезу
можно считать окончательно утвердившейся: любопытно,
что указанные «Письма» Шлегеля полнились и том же
году, что и фрагмент Адама Смита. Однако подлинно
научную разработку теория первобытного синкретизма
получила лишь столетие спустя. Усвоенная представите-
лями «историко-этнографической» школы в Германии,
она обратила на себя внимание академика А. Н. Веселов-
окого; он сам говорит о своих предшественниках в этой
области, Мюлленгофе и Ваккернагеле, которые «последо-
вательно приближались к понятиям древнего хорового
синкретизма». «Более других, — замечает В. М. Жирмун-
ский, — Веселовский связан со статьями Уланда о народ-
ной песне, откуда он извлек богатый и интересный мате-
риал о весенней обрядовой поэзии в средневековой
Европе».2
Почти одновременно с Веселовским ту же теорию, в
применении, однако, к более узкой области — народной
поэзии, разрабатывал ученик и сотрудник Д. Чайльда по
составлению свода английских и шотландских баллад,
1 См. Н. Flasdieck." John BrowiTund seine «Dissertation on
Poetry and Music», S. 130—131.
2B. M. Жирмунский. Историческая поэтика А. II. Be-
селовского. — «Известия Академии наук СССР,ГОтделение общест-
венных наук», 1938, № 4, стр. 59—60.
249

американский ученый Френсис Геммир (1885—1919);1
вслед за книгой «Древние английские баллады» (1894)
он выпускает работу о «Началах поэзии» (1901), в кото-
рой рассматривает балладу как пережиток первобытного
хорового синкретизма народной поэзии. Характерно при
этом, что он ссылается на Броуна и Адама Смита как на
своих предшественников. Сделав извлечение из статьи
Эренрейха о ботокудах,2 Геммир замечает: «Как видит
беспристрастный читатель, этот ясный и замечательный
рассказ подтверждает теорию прежнего времени — в со-
чинениях д-ра Броуна и Адама Смита, — но оживляя ее
свежими этнологическими доказательствами, что танец,
песня и музыка составляли некогда единое и нераздель-
ное целое».3 Такова была другая линия развития этой
теории — от Броуна, этого предшественника английских
утилитаристов, к спенсеровскому опыту «О происхожде-
нии и действии музыки» (1857) 4 и еще дальше —к аме-
риканскому фольклористу Ф. Геммиру, бывшему в то же
время автором книги «Демократия и поэзия».
У нас есть все основания утверждать, что в своей пер-
воначальной форме теория первобытного синкретизма по-
пала и в русскую литературу задолго до того, как за науч-
ное ее обоснование принялся академик А. Н. Веселовский.
Трактатом Броуна широко воспользовался у нас еще
Г. Р. Державин в своем «Рассуждении о лирической по-
эзии» (1811). «По рукописям Державина видно, — заме-
чает Я. К. Грот, — что он тщательно и долго собирал
1 См. о. нем.: «Dictionary of American Biography», vol. VIII,
1932, p. 48.
2 «Zeitschrift fur Ethnologie», vol. XIX, S. 30 и след. Ср.:
Э. Гроссе. Происхождение искусства. М., 1899, стр. 218—219.
3 F. В. Gummere. The Beginnings of Poetry. New York,
1911, p. 96.
4H. Spencer. On the origin and function of music — в его
«Essays» (1857). Русский перевод: Г. Спенсер. Научные, поли-
тические и философские опыты, т. I. СПб., 1860, стр. 139 и след.
О происхождении этой спенсеровской теории см.: Е. G u г n e у.
The Power of Sounds. London, 1880, p. 476 и след.

материалы для своего труда... Из печатных сочинений по
предмету своего труда поэт пользовался особенно исто-
рией поэзии Броуна», 1 то есть его «Рассуждением» —
вероятнее всего в немецком переводе Эшенбурга. В «Рас-
суждении» Державина мы находим прямые ссылки на
Броуна, но и при их отсутствии было бы нетрудно уста-
новить близость сочинения Державина к его английскому
источнику.2 Державин, например, говорит:
«Не по той ли причине, что поэзия — язык богов, го-
лос истины, пролившей свет на человечество, что почти
все древние вожди и законодатели... были поэты и законы
свои изрекали стихами, или по чему другому; но только
известно, что во всех народах и во всех веках принято
было за правило, которое и поныне между прямо просве-
щенными мужами сохраняется, что советуют они в сло-
весности всякого рода проповедовать благочестие или
науки нравов. Особливо находят более к тому способною
лирическую поэзию, в рассуждении ее краткости и союза
с музыкою, чем удобное она затверживается в памяти, и,
забавляя, так сказать просвещает царства».
Вся эта тирада, со всеми иллюстрирующими со при-
мерами и ссылками на китайцев, индусов, греков, «перво-
бытных славных лириков» — северных скальдов и бри-
танских бардов — есть прямое заимствование из трактата
Броуна. Державин тоже говорит «о разделении музыки с
поэзией» и, подобно Броуну, сожалеет об этом, притом по
тем же моральным основаниям. Державина меньше инте-
ресует, однако, гипотеза об их первобытной слитности, чем
намечаемые Броуном перспективы их будущего слияния.
Об этом шла речь в тринадцатой главе его трактата
(«О возможном воссоединении поэзии и музыки»), пред-
ставляющей значительно меньший интерес, чем пред-
шествующие, и, кроме того, Броун приложил к книге свой
поэтический опыт, оду «Целение Саула» («The Cure of
Saul»), которая должна была служить примером одного
из возможных решений проблемы. Эта большая ода была
выпущена также отдельными изданиями (1763 и 1767),
и Броун много хлопотал, добиваясь ее концертного испол-
нения. Ода рассказывает о целении Саула музыкой Да-
1Г.Р. Державин. Сочинения, с объяснительными приме-
чаниями Я. Грота, т. VII. СПб., 1872, стр. 516.
2 Там же, стр. 588, 589.
251

вида и его пастухов и сопровождалась при исполнении
специально подобранной автором музыкой из произведений
Генри Перселла и Генделя — двух композиторов, которых
Броун особенно любил. В этом произведении «хорошая
поэзия должна была сочетаться с хорошей музыкой», как
отзывался о замысле Броуна один из лондонских журна-
лов того времени. Державин, много размышлявший над
трактатом Броуиа, не только прочел эту оду, но и перевел
ее в стихах] и, вслед за английским автором, пытался
обрисовать могущественную власть музыкального воздей-
ствия, подкрепленного силой поэтического слова:
Какая сильная моим» томит души волнение?
Какая шмПужда'П) и ней может бурпу страсть?
Тпон гармонии, волшебное мелепие
И над природой леей тпон чудесна пласть...
Современники Державина и последующие поколения
русских поэтов и критиков знали теорию Броуна уже
не из его книги, а через посредство усвоивших ее
иностранных писателей. У нас хорошо знали работы
Эшенбурга, Зульцера, Гердера и т. д. Жуковский, на-
пример, пишет в одном из своих юношеских конспектов:
«Везде находим лирическую поэзию, соединенную с тан-
цем, музыкою и пением, везде, где только есть начало
гражданского общества, у самых диких и необразованных
народов». И это рассуждение есть не что иное, как пере-
1 Г. Р. Державин. Целение Саула (1809). Сочинения,
т. III. СПб., 1866, стр. 13—29. Державин (или Е. Болховитинов,
снабжавший его материалами из иностранных сочинений) пользо-
вался немецким переводом трактата Броуна, сделанным Эшенбур-
гом (1769), в котором «Целение Саула» было приведено также и в
английском подлиннике (стр. 395—431), «для того, *— говорит
Эшенбург, — чтобы для тех, кто понимает язык, на котором она
написана, не исчезло бы слишком много ее поэтических красот».
В новейшем исследовании Т. Ливановой «Русская музыкальная
культура XVIII века в ее связях с литературой и бытом» (т. I—II,
М., 1952—1953) мы не находим никаких данных о Броуне и его
«Целении Саула» в переводе Державина, кроме совершенно попут-
ного указания, что Державин в своем «Рассуждении» «ссылается
на Броуна» (у него — «Бровн») и «других эстетиков» (т. I, стр. 180).
252

вод соответствующего параграфа из Зульцера.* К тем же
немецким источникам восходит следующее утверждение
С. (П. Шевырева в его «Теории поэзии»: «Видно, что у
древних не было строгого разграничения между поэзией,
музыкой и пляскою, что все эти искусства принадлежали
к одному большому разделу и строго не различались, по-
тому что соединяли свои средства в высших родах. Лири-
ческая поэзия и драма не могли обойтись без пляски и
музыки».2
Мы знаем теперь общий источник всех суждений та-
кого рода — им является трактат Броуна, который, как
мы пытались показать, занимает особое место среди трак-
татов по эстетике XVIII века и благодаря многим своим
особенностям имеет для нас значительный интерес.
1 В.И.Резанов. Из разысканий о сочинениях В. А. Жу-
ковского, вып. II. Пг., 1916, стр. 285.
2 С. Шевыреь. Теория поэзии в историческом развитии у
древних и новых народов (1835), изд. 2-е. СПб., 1887, стр. 43 (глава
«Разделение искусств в поэзии»).

УИЛЬЯМ ГОДВИН
Первые известия о французской буржуазной револю-
ции 1789 года вызвали в Англии большой интерес. Газет-
ные столбцы запестрели известиями из Парижа: в пар^-
ламентских речах, в памфлетах, в стихах, поэмах и даже
уличных песнях сразу зазвучали оттолоски тех лозунгов
и воззваний, которые провозглашались парижанами, при-
ступом бравшими Бастилию. Возбуждение, охватившее
тогда круги радикальной английской интеллигенции, ре-
месленников, индустриальных рабочих, было велико, и
напряжение росло. В широком разливе сочувствия ко
всему, что творилось по ту сторону Ламанша, испуган-
ное правительство Англии почувствовало реальную угрозу
также и для себя и тотчас же развернуло жестокую борьбу
со всем, что могло именоваться «английским якобиниз-
мом». Во всей стране начались репрессии и судебные
расправы. Только тогда волна революционного подъема в
Англии начала спадать, а мятежные силы слабеть и исся-
кать в душной атмосфере неразразившейся грозы.
Именно к этому времени относится начало литератур-
ной деятельности Уильяма Годвина (1756—1836). На
рубеже резкого поворота английской политики в сторону
реакции, в напряженной обстановке крайне обострив-
шейся борьбы, одно за другим появились два произведе-
ния Годвина: социально-философский трактат «Исследова-
ние о политической справедливости» (1793) и роман
«Вещи как они есть, или Калеб Уильяме» (1794), на-
столько тесно связанные друг с другом, что их можно
считать двумя звеньями одного и того же замысла. Оба
254

эти произведения представляют собой одно из самых ха-
рактерных свидетельств того воздействия, какое оказала
французская революция 1789 года на современную ей
английскую радикальную интеллигенцию.
Годвин не был юношей, когда писал эти книги. За
плечами у него была уже богатая внутренним опытом
жизнь; он уже пережил серьезный нравственный кризис,
превративший его из диссидентского проповедника в
атеиста и рационалиста в духе французских просветите-
лей XVIII века. Годвин родился 3 марта 1756 года в
Уисбиче, маленьком городке Кембриджского графства, в
семье проповедника диссидентской общины и рос седьмым
ребенком ib суровой атмосфере протестантского дома, где,
по его собственным словам, «окружающие больше забо-
тились о благополучии его души, чем о здоровье его
тела», в обстановке, где •единственное развлечение соста-
вляли молитвы и семейное пение псалмов, где громкий
голос и веселье считались грехом, а отсутствие аппе-
тита — добродетелью. Первыми его книга-ми после библии
были «Странствования паломника» Баньяна и назидатель-
ные рассказы «(3 благочеетинюй смерти многих хороших
детей» некоего Джемса Джейнуэя, изданные в XVII веке.
Окончив школу, Годвин учился затем в Хокстонском
диссидентском колледже близ Лондона (с 1773 г.); здесь
он провел пять лет, готовя себя к той же деятельности,
какой занимался и его отец.1 Об этом периоде Годвин
впоследствии рассказывал: «Начиная с этого времени я
неустанно искал истину. Я читал произведения всех круп-
ных писателей, высказывавшихся за или против триедин-
ства, первородного греха или обсуждавших спорные ре-
лигиозные вопросы, но мое понимание было еще недоста-
точно зрелым, и выводы мои были всегда в пользу
кальвинизма. В школе я славился своим бесстрастием и
трезвостью в спорах. Летом я вставал в пять часов утра
и ложился около полуночи, чтобы выиграть время, нуж-
ное для изучения теологии и метафизики. В это время во
мне зародились те воззрения на материализм, свободу,
необходимость, которые не могло впоследствии изменить
дальнейшее развитие моего разума. Мои школьные това-
рищи часто указывали мне на бесстрашие моих мнений
и хладнокровие моего темперамента».
1 F. К. Brown. The Life of W. Godwin. London, 1926, p. 10.
255

Окончив колледж, Годвин на некоторое время сделался
провинциальным пресвитерианским священником и даже
издал сборник своих проповедей («Sketches of History in
six Sermons», 1784), где сквозь ортодоксальный кальви-
низм пробиваются уж§ не только признаки религиозного
вольнодумства, но и социального свободомыслия.1 В од-
ной из этих проповедей, например, встречается мысль о
том, что «сам бог не имеет права быть тираном».
С 1783 года Годвин, по рекомендации одного из друзей,
начинает сотрудничать в столичных газетах и вскоре пе-
реезжает в Лондон для того, чтобы сменить должность
проповедника на деятельность профессионального литера-
тора. Здесь, в Лондоне, он вскоре совершенно отказы-
вается от своих прежних теологических склонностей, и
интерес к социально-политическим вопросам отодвигает
у него на задний план некогда волновавшие его тонкости
сектантской догматики. Для того чтобы понять, чем был
вызван этот кризис и под влиянием каких условий сложи-
лись социально-политические взгляды Годвина, нужно
вспомнить, на какую эпоху в истории Англии пришлись
его юношеские годы.
В отношении технико-экономического развития Ан-
глия значительно опередила Францию. Промышленный
переворот и аграрное переустройство Англии были при-
чиной того, что в 70-х годах XVIII века вся страна сверху
донизу глухо волновалась. Переход от кустарной промыш-
ленности и мануфактуры к фабричной системе производ-
ства совершался чрезвычайно быстро; следствием этого
было значительное перераспределение населения и изме-
нение социального состава страны. Полным ходом шел
процесс пауперизации деревни. За счет разоряющихся ре-
месленников и крестьян рос промышленный пролетариат.
Удешевление рабочего труда и вздорожание продуктов
способствовали обогащению крупных землевладельцев и
буржуазии. Положение industrious poor (трудящихся бед-
няков, пролетариев), как называла рабочих экономическая
литература XVIII века, становилось критическим. Рост
капитала в одних руках и пауперизма в громадной массе
населения с новой остротой поставил проблему социаль-
ного неравенства. Но классовое самосознание пролета-
1 До этого времени Годвии анонимно издал «Жизнь Чатама»
(1783) и два памфлета.
25G

риата еще только пробуждалось; мелкая буржуазия, в
значительной части сохранившая свое собственническое
положение при крайнем снижении своего жизненного
уровня, билась в тисках новых экономических условий,
безнадежно ища выхода. Все это накладывало особый от-
печаток на демократическое движение в Англии XVIII
века и нашло отражение, в частности, и в общественной
позиции Годвина. Его анархистские тенденции явно свя-
заны с настроениями мелкобуржуазного протеста.
В этот период мысль наиболее задетых переменами
социальных слоев английского общества стала снова об-
ращаться к прошлому, к великим событиям и идеалам
гражданской войны, к кромвелевской республике и пере-
вороту 1688 года. «Неужели пуритане напрасно проли-
вали свою кровь, неужели Мильтон и Локк бесследно про-
шли через английскую историю? И неужели столь дорогой
ценой купленные политические свободы были пустым зву-
ком, а декларация прав — ничего не стоящими клочками
пергамента?» 1 Подобные вопросы все чаще стали прихо-
дить в голому английским публицистам той поры.
Американская революция и отпадение североамери-
канских колоний от метрополии еще более укрепляли на-
дежды радикально мыслящей интеллигенции. Не удиви-
тельно, что и буржуазная революция ibo Франции должна
была встретить самый сочувственный отклик в Англии:
здесь ее первоначально склонны были рассматривать как
новый опыт английской буржуазной революции 1649 года.
4 ноября 1789 года на годичном собрании общества,
организованного в память английской революции (Revolu-
tionary Society), доктор Прайс, автор ряда политических
брошюр и друг Годвина, в присутствии будущего автора
«Политической справедливости» и «Калеба Уильямса»
произнес свою знаменитую речь на тему о любви к оте-
честву, в которой с гордостью вспоминал об английской
«славной революции» как о первопричине всех происшед-
ших в недавнее время социально-политических перемен.
«Будьте мужественны, друзья! — говорил Прайс собрав-
шимся. — Будьте отважны сердцем, друзья свободы и за-
щитники человеческих прав! Времена полны обетовании.
Ваши труды не были напрасны. Посмотрите на страны,
1 М. Б е р. История социализма в Англии, т. II. Л., 1924,
стр. 66—67,
257

которые пробуждаются от сна, просвещенные вами, посмо-
трите, как они разбивают свои цепи и требуют справед-
ливости от своих угнетателей! Посмотрите на зажженный
вами свет: он освободил Америку, он бросил свои лучи
на Францию, где от него загорелось пламя, обращающее
в пепел деспотизм, согревающее и освещающее Европу».
Эти слова были встречены с энтузиазмом, и тут же была
принята резолюция — послать в Париж приветствие На-
циональному собранию. Через год в Лондоне появился
Томас Пейн, когда-то сражавшийся за американскую рес-
публику против британской олигархии, а в 1789 году очу-
тившийся 'в Париже, где Лафайет передал ему ключи от
Бастилии для Георга Вашингтона.
Попав в родную Англию, Пейн быстро ориентиро-
вался в политической обстановке и решил, что настало
время действовать и здесь. В 1790 году в Лондоне выхо-
дит первый том его трактата «Права человека», говоря-
щий о нарушении «общественного договора» и являю-
щийся своеобразным комментарием к французской Декла-
рации прав человека и гражданина, а в 1791 году —
второй том, содержащий различные социально-политиче-
ские проекты и обстоятельную критику финансовой
политики английского правительства. 1
В то же «время среди рабочих масс Англии начинается
серьезное политическое движение. В конце 1791 года са-
пожный подмастерье Томас Харди задумал основать по-
литический союз для «низших классов» народа. Весною
1792 года возникло «Лондонское корреспондентское об-
щество»; однородные содружества вскоре появились и в
других городах: Шеффилде, Ковентри, Лидсе, Ноттин-
геме, Нориче, Эдинбурге. Успехи революции во Франции
вдохновляли все эти общества на энергичную деятель-
ность. «Лондонское корреспондентское общество» отпе-
чатало в виде брошюры ту часть трактата Пейна, в кото-
рой содержалась критика английского правительства и
предлагался приветственный адрес Конвенту. Здесь, ме-
жду прочим, были такие слова: «Французы! Вы уже
свободны, а мы вооружаемся теперь, чтобы доставить
свободе победу в Британии... Когда вы окончательно
одержите победу, чего мы вам горячо желаем, тогда
1 Эти знаменитые сочинения недавно появились и в русском
переводе. См. Т. Пей н. Избранные сочинения. М., 195Я
т

тройственный союз народов (а не государей) Америки,
Франции и Британии принесет свободу народам Европы
и мир всему миру». Среди рабочих распространялись про-
кламации, написанные в аналогичных выражениях.1
Юношество Англии также охвачено было револю-
ционной' горячкой. Возвратившийся из Франции убеж-
денным другом революции, молодой Вордсворт в своей
ранней поэме «Прелюдия» говорил с восторгом: «Мы но-
сили имя, почетное во Франции, имя англичан, и они
[французы] гостеприимно приветствовали нас как своих
предшественников на славном пути». Революционные
стихи писали Кольридж и Роберт Саути. Роберт Берне
поздравлял французов, успевших отразить соединившуюся
против них консервативную Европу, и воспевал «древо
свободы», посаженное на месте Бастилии; его стихи полны
были гневного веселья и,напоминали «Карманьолу».2
Годвин переселился в Лондон за несколько лет до того,
как началась революция во Франции. Подобно многим
своим современникам, он уже в это время был вполне под-
готовлен к тому, чтобы приветствовать се горячо и взвол-
нованно. Годвин происходил из диссидентской среды, в ко-
торой сильны были традиции английского революционного
сектантства XVII века и которая в 70—80-е годы следую-
щего столетия выдвинула ряд радикальных публицис-
тов, заново поставивших вопрос об естественном праве.
Дневники Годвина этой поры3 довольно отчетливо воссоз-
дают картину развития его взглядов и подтверждают, что
1 Е. Smith. The story of the English Jacobins. London,
1881, p. 49.
2 О влиянии революции во Франции на английскую полити-
ческую жизнь см.: W. Т. Lap ra de. England and the French Re-
volution 1789—1797.Baltimore, 1909, pp.9—10, и позднейшую сводку:
P.A.Brown. The French Revolution in English History. London,
1923; литературные отзвуки французской революции в Англии
изучены в ряде работ: Е. D о w d e n. The French Revolution
and English Literature. London, 1897; 2 ед. London, 1908;
Gh. Gestrc. La Revolution Francaise et les poetes anglais.
Paris, 1906; A. Hancock. The French Revolution and the
English Poets. New York, 1899; W. Gregory. The French Re-
volution and the English Novel. New York, 1915.
3 Выдержки из них напечатаны в кн.: С. Regan Paul.
W. Godwin, his friends and contemporaries, 2 vols. London, 187G.
259

к концу 80-х годов процесс формирования его мировоззре-
ния уже закончился. Адам Смит и Бентам упоминаются
здесь рядом с Гельвецием и Руссо, Пристли и Прайс —
рядом с Мабли и физиократами. Журнальная работа при-
вела Годвина к знакомству с новым миром людей, а это, в
свою очередь, — к новому кругу мыслей. Скромный, за-
стенчивый, внутренне сдержанный и спокойный в своей
сосредоточенности, каким он прибыл в Лондон из провин-
ции, Годвин вскоре был вовлечен здесь в водоворот поли-
тической жизни. Друзьям своим, в особенности же пи-
сателю Томасу Холкрофту (1745—1809), Годвин обязан
тем, что стал пристально следить за всеми текущими со-
бытиями. 1 Холкрофт не позволил ему целиком зам-
кнуться в себе и погрузиться в отвлеченные философские
умозрения; он содействовал преодолению Годвином по-
следних колебаний относительно религии и превращению
его из диссидентского проповедника в политического аги-
татора. Холкрофт ъвел Годвина в один из политических
клубов и познакомил его с Хорном Туком, Телуоллом и
другими деятелями этой поры, вскоре заслужившими про-
звание «якобинцев». Известие о французской революции
Годвин встретил восторженно.
В одной из заметок своего дневника (1789) Годвин
пишет: «Это был год революции. Сильно забилось мое
сердце наполнявшим его чувством свободы. В принципе
я уже десять лет республиканец. Я с большим удовлетво-
рением читал труды Руссо, Гельвеция и других наиболее
популярных писателей Франции. Я нашел у них более
широкую и философски более простую систему, чем у
большинства английских писателей по политическим во-
просам; я не мог не возлагать мои'х надежд на революцию,
предшественниками которой были такие творения. Однако
я был далек от того, чтобы одобрять все, что я видел в
самом начале революции. Ни на одну минуту не переста-
вал я порицать правление толпы и насилия, которые люди
1 См. о нем: Е. Colby. The life of Thomas Holcroft, 2 vols.
London, 1925. Холкрофту, сыну сапожника, в юности бывшему
лакеем, удалось выбиться в люди; ему принадлежит ряд драм и два
замечательных романа «Анна Сент-Ив» (1792) и «Приключения
Хыога Тревора» (1794), в такой же мере являющихся отголосками
французской революции, как и«Калеб Уильяме» Годвина (W. Gre-
gory. The French Revolution and the English Novel, p. 62).
260

применяют друг к другу. Я мечтал о таких политических
переменах, которые истекают из светящихся глубин ра-
зума и из подлинных и исполненных великодушия дви-
жений сердца».
Эта заметка является ключом к пониманию трактата
Годвина о политической справедливости и в значитель-
ной степени — всей его беллетристической деятельности.
1791 год Годвин считал годом «главного перелома»
своей жизни. Он прекратил сотрудничество в газетах и ре-
шил написать книгу о принципах политики. Предложение,
сделанное им книготорговцу Робинсону, было принято;
последний согласился материально поддержать Годвина в
течение некоторого времени, пока тот будет работать над
своим трактатом. После двух лет напряженного труда
книга была наконец закончена и в феврале 1793 года вы-
шла в свет в двух тома*. Это было «Исследование о по-
литической справедливости и о влиянии ее на общую до-
бродетель и благополучие («An Enquiry concerning the
Principles of Political Justice and its Influence on General
Vertuc and Happiness»).
Увлечение, с которым книга писалась, очевидно за-
вело автора несколько дальше, чем он предполагал. Вме-
сто того чтобы написать сочинение о принципах современ-
ной ему политической жизни, Годвин сделал смелую по-
пытку обосновать анархический идеал государства и
общества без частной собственности, в которых все функ-
ции власти были бы сведены к нулю. Исходя из этических
предпосылок, Годвин поставил своей задачей вскрыть все
недостатки и пороки существующего общества и выдви-
нуть общий интерес и равенство как средства для дости-
жения всеобщего благополучия.
Конечно, многое в трактате Годвина не являлось но-
востью для его времени. Отдельные положения, которые
он пытался развить и довести до логического конца в этом
сочинении, высказаны были до него. Однако своеобраз-
ным и неповторимым оказалось у Годвина сочетание всех
этих суждений и те выводы, которые Годвин сделал, пойдя
дальше всех своих предшественников. Так, например,
анархические идеи, хотя и в форме гораздо менее закон-
ченной и продуманной, встречались у многих представи-
телей английского буржуазного радикализма XVIII века,
например у Джозефа Пристли или Томаса Пейна.
261

От французских рационалистов Годвин также усвоил не
столько политические идеи, сколько их наиболее индиви-
дуалистические лозунги. Не следует поэтому преувеличи-
вать значение французских источников для мировоззрения
Годвина и забывать об источниках английских, к кото-
рым необходимо прибавить и Мильтона, и Генри Вэна, и
Локка.1 Во многом близок Годвин также к современным
ему английским буржуазным мыслителям, например к
Иеремии Бентаму: общим у них оказался принцип утили-
таризма. Но в то время как французская революция
1789 года вызвала неодобрение Бентама, Годвин был
сильно увлечен ею и бентамовскому принципу «эгоистиче-
ского интереса» противопоставил свое учение об «общем
прогрессе и социальном равенстве». Годвин, однако, по-
шел еще дальше: он счел необходимым строго различать
понятия общества и государства и объявил, лишь отчасти
повторяя Томаса Пейна, что если общество создается на-
шими потребностями, то государство представляет собою
«необходимое зло». В статье «Положение Англии» (1843)
Энгельс показал это основное отличие Годвина от бур-
жуазных мыслителей его времени. «Уильям Годвин, —
пишет Энгельс, — обосновал («Политическая справедли-
вость», 1793) республиканскую систему политики, выдви-
нул одновременно с И. Бентамом принцип утилитаризма
и, сделав таким образом все законные выводы из респу-
бликанского salus publica — suprema lex (общественное
благо — высший закон), — напал на самую сущность го-
сударства, выдвинув тезис, что государство есть 'зло. Год-
вин понимает принцип утилитаризма еще в самой общей
форме, как долг гражданина пренебрегать индивидуаль-
ным интересом и жить только для общего блага; Бентам,
напротив, развивает дальше по существу социальную при-
роду этого принципа, делая, в согласии с национальной
тенденцией того времени, частный интерес основой
1 Leslie Stephen («The History of English Thought in the XVIII
century», vol. II) говорит о Свифте, Мандевилле, Юме и Хартли
как об источниках трактата Годвина, но указывает также на фран-
цузских просветителей — Руссо, Гельвеция и Гольбаха. Роль по-
литических теорий английского сектантства в мировоззрении Год-
вина была уже подчеркнута Н. И. Кареевым («Вильям Годвин и его
«Политическая справедливость». — «Ученые записки Института ис-
тории АН СССР», т. III. M., 1929, стр. 327—340).
262

общего интереса».! Объявив, что «всякое правительство
является злом и уничтожением нашего суждения и со-
вести», Годвин рисует процесс перехода от государства к
такому обществу, которое будет основано на началах «об-
щего блага», которое будет свободно от «влияния торгово-
промышленного соревнования» и в котором неравномерное
распределение благ «не по справедливости» должно будет
уступить место «состоянию равной собственности»; в та-
ком обществе само собой изчезнет и право. «Когда же
суды наконец перестанут постановлять решения и огра-
ничатся подачей совета, когда власть постепенно придет
в бездействие и господствовать будет лишь разум, то
разве мы в один прекрасный день не придем к тому, что
суды и всякие общественные институты станут излиш-
ними?» Тогда-то «исчезнет государство, эта грубая ма-
шина, которая была единственной постоянной причиной
человеческих пороков и которая обладает столь многими
недостатками, что устранить их можно лишь полным
уничтожением машины».
Таковы основные положения трактата Годвина. Ко-
нечно, в них, с нашей точки зрения, много наивного. Бур-
жуазные исследователи вменяют ему в вину «абсолютное
отсутствие исторического чувства». Но дело, конечно, не
в том, как пишет, например, Дауден, что «человек у Год-
вина не представляется созданием прошлого» и что он
«не обращает внимания на накопившиеся наследствен-
ные тенденции».2 Главное в том, что Годвин и не пред-
ставляет себе действительного хода исторического про-
цесса отмирания государства и права, он с отвращением
относится к революционному насилию и надеется на
осуществление проповедуемого им идеала путем мирной
пропаганды. Еще Энгельс подчеркивал (в письме к
К. Марксу от 17 марта 1845 года), что, хотя «Политиче-
* К. М а р к с и Ф, Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 1,
стр. 615—616.
2 Е. Dowden («The French Revolution and the English Li-
bera ture», London, 1897) заявляет о Годвине: «Есть что-то возвы-
шенное, трогательное и комическое в том героическом безумии,
с которым философ в своем рабочем кабинете образует целый чело-
веческий мир. Но ошибки, так же как и истины, не столько принад-
лежат личности писателя, сколько чрезвычайной исторической
£похе, в которую он жил»..
т

екая справедливость» и содержит в себе «многие пре-
красные вещи, в которых Годвин граничит с ком-
мунизмом», но в «своих выводах он решительно антисо-
циален», особенно в тех частях своего труда, где прихо-
дит к заключению, что -«человек по возможности должен
эмансипироваться от общества и пользоваться им, как
предметом роскоши».1
На современников Годвина книга его, однако, произвела
потрясающее впечатление. «Ни одно произведение нашего
времени, — писал В. Хэзлитт, — не Быразило философ-
ского духа страны в такой степени, как «Исследование о
политической справедливости». В сравнении с ним То-
маса Пейна объявили дурачком (Tom Fool), Пели — ста-
рой бабой, а Берка — только блестящим софистом. Истина,
самая моральная истина — таково было общее мнение —
воздвигла себе обитель в этом сочинении. В диссидентских
кругах книга ^встречена была с восторгом, а один из наи-
более важных журналов, издававшихся диссидентами, —
«Monthly Review» — поместил панегирик этому труду.
Почти весь 1793 год был годом триумфа Годвина; многие
стремились познакомиться с автором трактата, внезапно
сделавшимся знаменитым. Один из современников рас-
сказывает, что однажды он был <в Лондоне на многолюд-
ном собрании, где присутствующие долго спорили между
собой, совместимы ли личные привязанности с всемирным
доброжелательством, как это утверждал Годвин.2
Сам Годвин рассказывает, что когда ему пришлось со-
вершить путешествие в провинцию, в Уорикшир, многие
жители городка Кэттона выразили желание видеть его и го-
ворить с ним. «Я отправился навестить доктора Парра, ко-
торый пламенно желал знакомства и дружбы с автором
«Политической справедливости». Не было никого в этом го-
роде и в окрестностях, кто быничето не слыхал о «Полити-
ческой справедливости» или в той или иной степени не знал
бы содержания этой книги. Доктрины ее совпадали в зна-
чительной мере с господствующими настроениями ан-
глийского общества этой эпохи, и я повсюду был принят
с весьма доброжелательным любопытством...» Особенно
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 1-е,
т. XXI, стр. 17—18.
аН. С. Robinson. Diary, Reminiscences and Correspon-
dence, vol. I. London, 1860, p. 36.
264

Сильное влияние «Политическая справедливость» оказала
на школьную молодежь. «Годвин, — пишет Хэзлитт, —
увлек за собою наиболее пламенные и смелые умы своего
времени. Молодые студенты, облеченные в броню диалек-
тики^ с ног до головы вооруженные против врага, обра-
зованные, хорошо воспитанные, богатые, покидали уни-
верситет и надежду на епископское место, разрывая цепи
аристократической надменности и отрясая пыль школьной
теологии, чтобы броситься к ногам этого нового Гамали-
ила и от него научиться мудрости».1 Действительно, на
короткий срок Годвин сделался в Англии настоящим «вла-
стителем дум». Три молодых поэта, которым было по два-
дцать с небольшим лет, — Вордсворт, Кольридж и Са-
ути, — впоследствии сильно разошедшиеся во взглядах,
но с одинаковым энтузиазмом встретившие революцию
во Франции, настолько увлеклись трактатом Годвина, что
собирались даже эмигрировать в девственные леса Аме-
рики и создать там общину в годвиновском понимании.
Их небольшая коммуна должна была быть основана на
принципах пантисократшг и асфетеризма, что означало,
что в ней не будет власти и все блага будут общими.2
Следует, впрочем, сказать, что увлечение книгой Годвина
скоро прошло.
Вопреки свидетельствам современников, следует ду-
мать, что трактат о политической справедливости, хотя
имел успех, все же далеко не пользовался таким распро-
странением, как некоторые современные ему сочинения
вроде книг Макинтоша или Пейна. В сущности, трактат
Годвина был вовсе лишен злободневного материала; в
нем не заключалось и непосредственной апологии револю-
ции во Франции, как, например, в первых статьях Берка
или Пейна. «Права человека» Пейна были зажигательной
ораторской книгой, полной революционного пафоса и
остро злободневных намеков. Напротив, несколько абст-
рактный, холодный и логический ум Годвина произвел со-
лидный трактат, который не мог рассчитывать на широ-
кую популярность. Круг читателей его сочинения был
значительно уже. Два толстых тома, «ин-кварто», объ-
емом свыше тысячи страниц, должны были отпугнуть
1 W. H a z 1 i t t. The spirit of the age. London, 1825, p. 25.
2Ch. Gestrc. La Revolution Framjaise et les poetes anglais,
p. 126.
265

любителей памфлетов и легковесной политической литера-
туры. Французская революция была упомянута здесь
лишь один раз, в предисловии, и то только для того,
чтобы показать, что ей Годвин обязан идеей своего труда.
Годвин был кабинетным ученым. Непримиримость его
разума чувствовала себя непринужденной только в умо-
зрениях. Он не был способен к практической деятельности
и сам хорошо чувствовал это. Когда однажды, вскоре
после выхода в свет «Политической справедливости», ста-
рик Шеридан сказал Годвину в виде комплимента: «Вы
должны были бы занять свое место в парламенте», тот
улыбнулся и безнадежно махнул рукой; по-видимому, он
не чувствовал никакого призвания к политической дея-
тельности. Его философия была прямо противоположна
доктрине действия. Кроме того, книга его не обращалась
к народной массе, «неистовств» которой он опасался.
«Моя книга, — писал он, — есть призыв к ученым и мысля-
щим людям». Быть может, все это и спасло книгу от
уничтожения, а автора ее — от обвинений в государствен-
ной измене. 1 Гораздо больший успех выпал на долю
1 М. Бер («История социализма в Англии», т. II, стр. 144) ука-
зывает, что Питт, ведя ожесточенную борьбу с «якобинскими»
идеями в Англии, не стал преследовать Годвина главным образом
потому, что дорогая книга («Политическая справедливость» стоила
три гинеи) «не опасна для трудящихся бедняков». «Книга стои-
мостью в три гинеи не может принести много вреда тем, кто нуждает-
ся в трех шиллингах», —будто бы сказал он. Однако существует
известие, что беднейшие рабочие собирали между собою в складчину
деньги, чтобы приобрести книгу Годвина («Gentleman's Magazine»,
1836, June); возможно, что это было следствием пропаганды кого-
либо из друзей автора; известно, например, что на собраниях лон-
донского «Корреспондентского общества» Телуолл читал рабочим
рефераты об этой книге. Книга Годвина встречена была с большим
интересом и за пределами Англии, в частности в революционной
Франции. Однако утверждение П. Кропоткина («Великая фран-
цузская революция». М., 1919, стр. 326), что именно «Политическая
справедливость» Годвина «внушила французским республиканцам,
а особенно Дантону, надежду на поддержку революционного дви-
жения, могущего произойти в Англии», представляется мне преуве-
личенным. Существует, впрочем, интересное свидетельство немец-
кого демократа и просветителя Георга Форстера, которое уместно
здесь напомнить. В письме из Парижа от 23 июля 1793 года Форстер
266

романа Годвина «Калеб Уильяме» — произведения, имев-
шего целью популяризовать идеи «Политической спра-
ведливости». Однако роман был написан в обстановке, не-
сколько отличной от той, в которой создавался трактат.
«Исследование о политической справедливости» было
написано мною в феврале», — свидетельствует Годвин:
«В том же году я написал главную часть романа «Калеб
Уильяме»... Он был отголоском настроений, посещавших
меня после написания трактата».1 Как случилось, что
Годвин еще раз вернулся к кругу тех же идей, но выска-
зал их на этот раз уже в совершенно иной форме? Что
побудило его внезапно отказаться от привычного изло-
жения своих мыслей в форме теоретического рассуждения
ради романа с захватывающим сюжетом?
Мыслитель превращаете^ в поэта, драматурга или ро-
маниста различными пут"ями, в зависимости от целей, ка-
кие он ставит в своем творчестве. Но, в сущности, один
никогда не может быть противопоставлен другому. От
диалогов Платона, по:шы Лукреция, через философские
романы Вольтера и Руссо, произведения немецких роман-
тиков— вплоть до наших дней — в мировой литературе
тянется длинный ряд произведений, в которых отвле-
ченно-философская мысль предстает читателю облачен-
ной в специфические литературные одежды. Известны,
конечно, и случаи полного отказа от художественной
писал: «Передо мной лежит книга, которая меня очень сильно за-
нимает. Это — два томика in quarto Уильяма Годвина «Исследова-
ние о политической справедливости». В высшей степени основатель-
ное философское сочинение, как, впрочем, и сама теория общества
и правительственной системы, построенная на неопровержимых
основах разума и морали. Произведение, исполненное смелого и
священного исповедания истины, которое в дальнейшем окажет еще
более сильное влияние, даже если сейчас оно не произведет эф-
фекта, достойного его содержания. Я выписываю оттуда все, что
могу, так как книга принадлежит Конвенту, в подарок которому
ее прислал автор. В противном случае здесь не так-то легко было бы
раздобыть для чтения что-либо новенькое на английском языке»
(см.: «Ученые записки Ленинградского государственного педагоги-
ческого института им. А. И. Герцена», т. XXVI, Л., 1939, стр.
114—115).
1 С. Kega n Paul. W. Godwin, his friends and contem-
poraries, vol. I, p. 78.
267

деятельности ради чисто научного осмысления действи-
тельности. Чаще, однако, бывает наоборот: люди науки
избирают литературную форму для демонстрации и утвер-
ждения своих философских и научных идей. Литература
может передать в конкретно-образной форме то, что в
научном или философском произведении подается в аб-
страктно-теоретическом плане, и, следовательно, обращена
к значительно более широкому читательскому кругу.
В этом случае литературное произведение становится
одним из способов популяризации определенного круга
идей. Примером такого рода и может служить «Калеб
Уильяме». «Калеб Уильяме» был не первым беллетристи-
ческим опытом Годвина, 1 но первым, подписанным его
именем и притом всецело проникнутым теми настроениями,
которые пронизывают его социально-философский трактат.
Год выхода в свет трактата Годвина можно считать
поворотным в английской политике. Правительством
Питта Англия втянута была в войну с революционной
Францией (11 февраля 1793 г.), и это послужило началом
периода реакции. Консервативное правительство энер-
гично принялось за искоренение английского «якоби-
низма» во всех общественных слоях. «Либерализм» вскоре
стал почти синонимом «якобинизма», а свобода печати
превратилась в пустое слово. В ноябре 1793 года судья
Джон Ривс основал «Ассоциацию для защиты свободы и
собственности против республиканцев и уравнителей».2
В парламенте от имени короля было объявлено о раскры-
тии в Англии заговора, имевшего целью «уничтожить кон-
1 Еще в 1772 году Годвин начал было писать поэму о Бруте,
которая не была закончена, а перед поступлением в колледж на-
бросал планы двух трагедий на классические сюжеты: «Ифигения
в Авлиде» и «Смерть Цезаря»; из этих замыслов, однако, также ни-
чего не вышло; Годвин был лишен драматургического таланта.
В 1800 году он издал пятиактпую трагедию «Антонио», которая даже
попала на сцену, но не имела никакого успеха. В первый период
своей лондонской жизни (в 1783—1784 гг.), нуждаясь в заработке,
Годвин по заказу издателей написал несколько повестей, которым
никогда не придавал никакого значения («Damon and Delia», «Imo-
gen. A Pastoral Romance», «Italian letters»).
2 E. Smith. The story of English Jacobins. London, 1881,
p. 53. Ср.: Г. Д ж е ф с о ii. Платформа, ее возникновение и раз-
витие, т. I. СПб,, 1901, стр. 207 и след.
268

ституцию и революционным путем изменить государст-
венный порядок». Начались бесконечные преследования
людей, обвиняемых в произнесении «соблазнительных»
речей и распространении «возбуждающей» литературы.
Уже в августе 1793 года состоялся процесс молодого эдин-
бургского адвоката Т. Мюира, обвинявшегося в «злона-
меренном и преступном подстрекательстве при помощи
возмутительных речей и воззваний, проникнутых духом
измены, вражды к королю и существующему правитель-
ству», и приговоренного к четырнадцатилетней ссылке в
австралийскую каторжную колонию. Когда вскоре после
этого конвент делегатов шотландских «обществ друзей
народа» переименовал себя в «Британский конвент деле-
гатов от народа, соединяющихся во имя достижения все-
общей подачи голосов и ежегодных парламентов» (1.9 но-
ября 1793 г.), это дало правительству повод утверждать,
что истинной целью конвента и других британских поли-
тических обществ было «ниспровергнуть великобритан-
скую конституцию» и, «идя по стопам французских ре-
волюционеров, толкать страну на путь кровопролития и
анархии». Процесс руководителей «Б ритапского кон-
вента», среди которых было много друзей Годвина, от-
крыл целую -серию политических судов. Первым судился
Скервинг (в январе 1794 г.), за ним Маргарот и Джер-
ролд 1 (в марте 1794 г.). Вскоре судились также основатель
«Корреспондентского общества» Томас Харди, Телуолл,
Хорн Тук и др. Наконец 16 мая 1794 года Питт внес в
парламент предложение о приостановке действия Habeas
1 Джозеф Джерролд (Joseph Jerrald) был близким другом Год-
вина. Ему было в это время тридцать лет. Он родился на Антиль-
ских островах, учился в Англии, затем уехал в Америку, где за-
нимался адвокатской деятельностью. Возвратившись в Лондон в
1788 году, он вскоре примкнул к политическому движению, заявив
себя приверженцем республиканских идей, в чем чистосердечно
признался и на суде, сказав, что он с радостью умрет за свои убеж-
дения. Его смелая и страстная речь, в известной мере инспириро-
ванная Годвином, содействовала его осуждению. Он был приго-
ворен к пятнадцати годам ссылки в Австралию, что при его слабом
здоровье было равносильно смертному приговору. В мае 1795 года
его внезапно посадили на корабль, не разрешив проститься с детьми
и приготовиться к далекому путешествию. Джерролд умер от изну-
рения через несколько недель по прибытии в Сидней.
269

Corpus Act'a вплоть до 1 февраля 1795 года, то есть о пре-
доставлении правительству права ареста и заключения в
тюрьму без суда всех обвиняемых или хотя бы подозре-
ваемых в государственной измене.1
Годвин, еще не опомнившийся от политических меч-
таний своего трактата, был потрясен всем, вокруг него
происходившим. Когда были арестованы Маргарот и
Джерролд, он поместил в газете «Morning Chronicle» не-
годующее письмо, в котором обрушивался на преследо-
вателей. «Мы кричим против французов, — писал Год-
вин, — и подражаем им в самых ужасных зверствах...
Кара, которая превышает всякую меру и издевается над
правосудием, которая следует только чувству мести,
целью которой является превращение человека в раба,
унижение души, медленное истощение и доведение до
слабоумия, может только ожесточить сознание людей и
побудить их к решительным действиям».
Гневные строки этой газетной статьи не случайно на-
поминают нам многие страницы «Калеба Уильямса».
В романе одинокий, безвинно оклеветанный юноша Ка-
леб, запертый в смрадную тюрьму за то, что он попы-
тался исторгнуть у своего хозяина честное признание в
совершенном им преступлении, произносит своеобразную
молитву. Чувствуется, что она написана кровью самого
Годвина в тот момент, когда гибли его друзья и над ним
самим занесен был удар карающей десницы: «Боже, дай
мне бедность, дай мне болезни и несчастья! Пусть на
меня прольются все беды жизни. Я приму их с сердечной
благодарностью. Но пусть скорее я буду предан диким
зверям, нежели сделаюсь жертвой тех, кого власть
облекла своей кровавой мантией. Позволь по крайней
мере, чтобы жизнь была моим имуществом. Пусть я буду
принужден защищать ее от ярости стихий, от необуздан-
ного мщения варваров, а не от холодной, обдуманной же-
стокости тех, кто во 13ЛО употребляет законы» (кн. II, гл. 5).
«Слава богу, у нас нет Бастилии, — восклицает англича-
нин. — Слава богу, у нас человек не может быть наказан,
1 F. К. В г о w n. The life of W. Godwin, p. 90—91. Предло-
жение об отмене этого акта Питта, внесенное в парламент Шери-
даном в начале 1795 года, не имело успеха, и приостановка Habeas
Corpus Act'a продлена до 1 июля 1795 года. Лишь с этого времени
репрессии правительства начали постепенно ослабевать.
270

(зслй он не совершил преступления! — Жалкий безумец!
Это ли страна свободы, если тысячи томятся здесь в тем-
ницах и оковах! Ступай, ступай, невежда и глупец! Пойди
вразумись в наших тюрьмах! Посмотри, как они разруши-
тельны для здоровья, как много в них грязи, познакомься
с жестокостью их надсмотрщиков и мучениями в них за-
ключенных!.. Есть ли такое вздорное обвинение, на ос-
новании которого человека нельзя было бы ввергнуть
в эти отвратительные места? Есть ли такая низость,
к которой не прибегали бы судьи и обвинители?» (кн. III,
гл. 11).
Тревога и возмущение Годвина усиливались по мере
того, как круг его близких друзей редел. Процесс Джер-
ролда в особенности заставил его насторожиться.
Годвин был почти убежден в том, что приговор, ко-
торый будет вынесен его друзьям, будет применен и к не-
му и что вскоре он сам сядет на скамью подсудимых. Пе-
ред самым процессом Джерролда Годвин написал ему
письмо, заклинай его «по поддаваться ни чувству злобы,
ни чуистиу страха. Только хладнокровием и обдуманной
отвагой можно потрясти небесные твердыни. Как велик
будешь ты, если покажешь, что вся несправедливость, ко-
торую ты на себе испытал, нисколько не трогает тебя, что
ты слишком велик, чтобы быть задетым их стрелами...
Общественная жизнь нуждается в людях с твердым духом,
которого не могут потрясти никакие преследования... Про-
щай. Вся душа моя с тобой, ты представляешь нас всех».
Сам Годвин нашел в себе достаточно мужества, чтобы
вступиться за обвиненных в двух памфлетах, замечатель-
ных по силе своей логики и убежденности и направлен-
ных против «королевского суда» и главных судей.1
Все указанные процессы, трагическая судьба многих
товарищей Годвина, строки приведенного письма к Джер-
ролду объясняют многое в «Калебе Уильямов», создание
которого заканчивалось в то время, когда приходили все
новые и новые тревожные вести о преследованиях подлин-
ных и мнимых «якобинцев». Не удивительно, что с такой
1 См.: [Аноним] «Cursory Strictures on Lord Chief Justice Eyre's
Charge to the Grand Jury». London, 1794; «Considerations on Lord
Grenville's and Mr. Pitt's Bills». London, 1795 (за подписью:«A Lover
of Order»). История обоих памфлетов подробно освещена в кн.:
F. К. Brown. The life, of W. Godwin, pp. 89—103.
271

Силой написаны Годвином те сцены его романа, где он
характеризует суды, речи обвинителей, защиту обвиняе-
мых, тюремные застенки. Роман в высокой степени от-
разил волнение тревожного 1794 года. «Вот что значит
общество! — восклицает Калеб, уставший от переодева-
ния и гримировки, к которым принуждают его даже те,
кто не заинтересован в его преследовании. — Вот эта спра*
ведливость — цель усилий разума человеческого! Вот
плод размышления мудрецов, дело, над которым они
столько трудились. Вот оно!» Основной тезис трактата
превращается здесь в лирическую тираду, вывод, полу-
ченный теоретическим путем, — в вопль, исторгаемый из
самых глубин человеческого сердца.
«Калеб Уильяме» был закончен в мае 1794 года, за
неделю до ареста Томаса Харди, Хорна Тука, Телуолла
и восьми их сотоварищей. Предисловие к роману, предназ-
начавшееся для первого издания, датировано 12 мая
1794 года, однако оно не смогло появиться в печати. Вы-
пуская второе издание романа в 1796 году, когда полити-
ческая обстановка сделалась менее тревожной, Годвин
счел необходимым опубликовать его со следующим
разъяснением (29 октября 1795 г.): «Это предисловие
было опущено в первом издании, как встревожившее кни-
гопродавцев». «Калеб Уильяме» появился на свет в том
самом месяце, когда вспыхнул кровавый заговор против
английских свобод, счастливо закончившийся на исходе
года оправданием первых намеченных жертв. Террор был
в порядке дня, и он внушал такой страх, что даже скром-
ный повествователь мог бы быть сочтен за изменника.
Исключенное предисловие представляет большой интерес,
так как \в нем автор разъясняет идейный замысел своего
романа. Приводим его целиком: «Предлагаемое повество-
вание преследует цели более важного и общего характера,
чем это может показаться на первый взгляд. Привлекаю-
щий в наше время во всем мире общее внимание вопрос
о «вещах, каковы они есть», — наиболее интересный из
всех вопросов, какие могут представиться человеческому
уму. В то время как одна сторона добивается преобразо-
ваний и перемен, другая в самых горячих выражениях
превозносит существующий общественный строй. Казалось
бы, можно ускорить разрешение вопроса, добросовестно
проследив, к каким практическим следствиям этот строй
приводит. То, что в настоящее время я предлагаю ознима-
272

ниго публики, — не абстрактная теория, а очерк и йари-
совка явлений, имеющих место в области нравственных
отношений. Неоценимое значение политических принци-
пов соответственным образом понято было лишь в самое
недавнее время. Теперь философии известно, что дух и
характер власти сказываются на всех слоях общества. Но
эта истина заслуживает того, чтобы стать достоянием и
тех лиц, в чьи руки никогда, по всей вероятности, не по-
падут философские и научные книги. Поэтому при создании
настоящего труда и имелось в виду дать, насколько это
было возможно по ходу повествования, общую картину тех
видов домашнего и негласного деспотизма, при помощи
которых человек губит человека. Если автору удалось пре-
подать полезный урок без ущерба для занимательности и
увлекательности, каковыми должны отличаться сочинения
подобного рода, — он может себя поздравить с избранным
им способом изложения» ^12 мая 1794 г.).1
Характерно, что первоначальное заглавие романа было
«Things they are» («Вещи, как они есть») и что на ти-
тульном листе первого издания стоял знаменательный
:> и и граф:
Amidst Ни; woods tli<? leopard knows his kind;
The tygcr preys not on the tyger brood;
Man only is the common foe of man.
[В лесах леопард щадит себе подобных;
Тигр не нападает на детенышей тигра;
Только человек всегда враждует с человеком.]
Нетрудно увидеть теснейшую зависимость замысла ро-
мана от основных идей «Политической справедливости».
Захватывая читателя динамикой развертывающегося по-
вествования, Годвин словно еще раз ведет его по отдель-
ным главам своего трактата.
Каждый из двух томов «Политической справедливо-
сти» состоит из четырех книг. Первая говорит о «способ-
ностях человека с точки зрения его общественности»
1 В первом русском полном издании романа: «Калеб Вильяме».
М.—Л., Гослитиздат, 1949, на стр. 1—9 воспроизведены с неболь-
шими сокращениями все наиболее важные предисловия, написан-
ные автором к изданиям 1794, 1795 и 1832 годов. См. также состав-
ленный мною обзор изданий этого романа в примечаниях к названной
книге (стр. 391—393).
10 М. П. Алексеев
273

(social capacity); во второй излагаются «основания (prin-
ciples) общества», в третьей— «основания правительства»,
а четвертая трактует о «действии рассуждения (opinion) в
обществах и индивидах». Пятая глава посвящена вопросу
о законодательной и исполнительной власти, шестая ка-
сается «мнения как предмета политического установле-
ния», наконец седьмая и восьмая говорят о «преступле-
нии и наказании» и «о собственности». * В этих заголов-
ках нетрудно узнать многие темы романа, лишь иначе
расположенные и обработанные. Тема седьмой книги «о
преступлении и наказании» взята за основную, и вокруг
нее своеобразно расположились другие темы, связанные
на этот раз не логикой рассуждения, а стержнем повест-
вования. Диалоги, увлекательное повествование, колорит-
ные портреты действующих лиц оживили и расцветили
утомительную систематику доказательств трактата. Но
основная мысль осталась здесь та же, что и в трактате.
Годвин стремился показать, что порочно все общество
сверху донизу, что обветшала и прогнила самая основа, на
которой строится общественное здание. Перед нами в
романе проходят разоряющиеся мелкие фер!меры (история
Хоукинсов) и обогащающиеся за их счет крупные земле-
владельцы (Тиррел), батраки, уходящие в город на фа-
брики, нищие бродяги, выброшенные на большую дорогу
безработицей (эпизод с разбойниками, грабящими изне-
могающего от голода Калеба, вторично бежавшего из
тюрьмы). Обращаясь к городу, Годвин рисует темных
дельцов лондонских предместий, заставляющих вспомнить
будущих героев Бульвера и Диккенса, мелких предприни-
мателей, задыхающихся в обстановке капиталистической
конкуренции (эпизод службы Калеба у часовщика); да-
лее предстают судьи, чиновники, аристократия. Картина
получается довольно полная и убеждающая.
Между трактатом и романом есть, однако, и сущест-
венное различие. В трактате Годвин рекомендовал отме-
нить государственную власть, правда осторожно предла-
1 Последняя глава появилась недавно и в русском переводе
С. А. Фейгиной: В.Годвин. О собственности. М., 1958 (в серии:
«Предшественники паучтюго социализма», под общей редакцией
академика В. П. Волгина); приложенная к этому изданию библио-
графия, к сожалению, нуждается в существенных дополнениях,
особенно в своей русской части.
274

гая избегать «преждевременных попыток». В романе он
больше не предполагает даже возможности этих попыток.
Победитель Калеб на последних страницах книги разра-
жается пространной лирической тирадой, неожиданно ос-
лабляющей впечатление. Он устал и измучен не столько
преследованиями, которые уже прекратились, но тем, что,
исторгнув признание в виновности у своего врага, он тем
самым способствовал его гибели. Он был энергичен, беспо-
щаден, находчив и смел лишь до тех пор, пока был пре-
следуем и пока стремился к разоблачению своего гонителя.
Но гонитель разоблачен, повержен, и Калеб не испыты-
вает радости от своей победы. Победа ему не нужна, он не
сможет воспользоваться ею. Всякая победа есть насилие
над побежденным, и, как таковая, она есть зло не мень-
шее, чем преследование и ненависть. Такой вывод не дол-
жен быть для нас неожиданностью. Несмотря на революци-
онную направленность романа, он в такой же, если не в
большей степени, чем трактат, обнаруживает анархо-ин-
дипидуалистическио основы мировоззрения Годвина. Не-
умолимая, холодная логика рассуждения, заведшая Год-
вина м трактате, быть может, дальше, чем он сам пред-
полагал, в романе не дошла до такой высоты, потому что
столкнулась с фактами жизни. В первом случае нужно
было только логически довести мысль до конца, во вто-
ром следовало экспериментировать с «живыми людьми».
И рука Годвина дрогнула. Он больше ничего не предлагал,
он только ужасался той картине, которую сам создал.
В трактате Годвин стоит еще не на почве классовой
борьбы, но на почве буржуазного индивидуализма. Хотя
он ставит всеобщее благо выше индивидуального, но самое
общество для него лишь средство к достижению более
высокой цели — создания «агрегата индивидов». В своем
отрицании права он исходит из интересов личности, ибо
всякое право означает, с его точки зрения, притязание
на другого индивида. И в обществе будущего «равная соб-
ственность» у него сохраняется, поскольку она обеспечи-
вает независимость индивида.
Проблемы, которые он ставит в «КалебеУильямсе», —
скорее этические, чем социальные. Написанный в год ре-
акции, роман отразил начало поворота в мировоззрении
Годвина, его отклонение от революционных устремлений
юности.
10'
275

Но зато в романе есть и нечто такое, что дает ему
преимущество перед трактатом. Роман очень правдив, а
изображенные в нем картины настолько значительны
сами по себе, что часто противостоят выводам автора.
Нередко читатель и сам может прийти к таким заключе-
ниям, какие не стремился подсказывать ему автор. Годвин
не стоит на точке зрения классовой борьбы, но, незаметно
для себя, показывает ее во всей се полноте. Вся Англия
конца XVIII века во всем своеобразии ее социальных от-
ношений показана здесь с ясностью и силой. Вот почему
роман пережил трактат. Уже современники Годвина чаще
всего говорили о нем как об авторе «Калеба». «Полити-
ческую справедливость» скоро забыли. Ни один последую-
щий философский опыт Годвина пе сумел привлечь к
себе общественного внимания. Дальнейшие беллетристи-
ческие произведения Годвина также быстро подорвали его
некогда громкую славу. Однако роман «Калеб Уильяме»,
его первый крупный опыт в повествователь-ном жанре,
остался в английской литературе не только как важный
исторический документ, на котором «запеклась кровь»
этой бурной эпохи, но и как яркое художественное про-
изведение, связывающее традиции английской литературы
XVIII века с социальными романами великих реалистов
XIX века.
В предисловии к третьему и последнему вышедшему
при жизни автора изданию «Калеба Уильямса» (1832), а
также в предисловиях к двум позднейшим своим романам
(«Сент-Леон», в издании 1831 г., и «Флитвуд», в издании
1832 г.) Годвин рассказывает историю замысла и создания
«Калеба», подробно раскрывая перед читателем все этапы
работы над книгой и многие тайны процесса своего твор-
чества. Эти автопризнания очень интересны; они лишний
раз подчеркивают зависимость романа от трактата, ука-
зывают на абстрактно-логическую основу сюжета «Калеба
Уильямса». Мы узнаем отсюда, что замысел «Калеба»
возник еще в пору работы над «Политической справедли-
востью». У Годвина возникла мысль о создании такого
произведения, которое могло бы послужить своего рода
иллюстрацией к основным положениям его трактата. Сна-
чала в его воображении возник только конец романа, раз-
вязка какого-то совершенно неясного сплетения мотивов,
затем он постарался размотать этот сюжетный клубок;
таким образом, роман рождался «с конца». Возражая Эд-
276

гару По на его замечания о «Барнеби Радже», Диккенс
писал: «Известно ли вам, что Годвин написал своего «Ка-
леба Уильямса» в обратном порядке? Он сначала опутал
своего героя целой сетью приключений, составляющих
содержание последнего тома, а затем стал придумывать
способ объяснить, как это все случилось». И Эдгар По,
кстати говоря хорошо знавший произведения Годвина и
даже испытавший на себе их влияние, воспользовался
этим напоминанием для того, чтобы написать свой знамени-
тый очерк о тайне творчества («The Philosophy of Compo-
sition»), в котором защищал мысль о полной сознатель-
ности всякого творческого акта. «Совершенно ясно, —
писал Э. По, — что, обдумывая фабулу романа, надо мыс-
ленно довести ее до развязки раньше, чем взяться за перо.
Только постоянно имея в виду развязку, можно придать
необходимую последовательность всем происшествиям
романа».1 Процесс конструирования романа, однако, ока-
зался для Годвина довольно сложным и потребовал озна-
комления с целым рядом источником, которые должны
были облегчитг» игл работку сюжета.
Содержании последней части «Калеба» составляет
описание бесконечных преследовании и жестоких муче-
ний, которым всеми уважаемый и богатый человек под-
вергает бедного юношу, ни в чем перед ним не повинного.
С полной отчетливостью, во всех деталях представив
себе историю этих преследований, Годвин должен был
найти их причину, показать, почему его неутомимый пре-
следователь должен был отнять у юноши спокойствие и
уверенность в его правоте. Комбинируя различные повест-
вовательные мотивы, сплетая и вновь расплетая их с
целью привести к заранее найденной развязке, Годвин
предположил, что всю историю легче всего было бы объ-
яснить тем, что слуга сделался невольным соучастником
тайны своего господина. Теперь надо было придумать, в
чем заключалась эта тайна. Годвин догадался: в непред-
намеренном убийстве из лучших побуждений. Сюжет ро-
мана в общих чертах был готов. Таким образом, процесс
сюжетосложения «Калеба Уильямса» напоминает состав-
ление в учебных целях трудной математической задачи:
1 G. E. Woodberry. The Life of Edgar Allan Рое, vol.
I. Boston, 1909, p. 327; R. M e s s a c. Le Detective novel et l'in-
fluence de la pensee scientifique. Paris, 1929, p. 178—182.
277

из заранее данного итога нужно было построить цепь
рассуждений, с тем чтобы они безошибочно привели к
желаемому результату.
Прежде чем приступить к литературной обработке
своего замысла, Годвин несколько недель употребил на
то, чтобы тщательнее обдумать отдельные подробности
романа, и занялся чтением книг, которые могли бы по-
мочь его творческой работе. В предисловии к своему
позднему роману «Клаудесли» (1830) Годвин признается:
«Когда я писал «Калеба Уильямса», я рассматривал его
до некоторой степени как парафразу сказки о Синей Бо-
роде Шарля Перро». Сходство этих произведений дейст-
вительно бросается в глаза. И в романе Годвина -и в сказ-
ке Перро (1697) мы видим героев из аристократической
среды, совершивших тяжкие преступления; тщательность,
с которой они скрывают свои тайны, возбуждает непобе-
димое любопытство слуги Калеба у Годвина, юной жены
Синей Бороды — в сказке Перро. Но сказка могла дать
Годвину лишь один сюжетный мотив, он же нуждался в
нескольких; не удивительно, что в поисках материала он
обратился и к другим произведениям.
«Установив основной стержень повести, — пишет Год-
вин, — я всегда имел обыкновение окружать себя различ-
ными произведениями предшествующих авторов, имею-
щими какое-либо отношение к моему сюжету. Я никогда
не страшился того, что это может повести к рабскому
подражанию моим предшественникам. Я воображал, что
мне свойствен собственный, неотъемлемо мне принадле-
жащий ход мышления, который всегда предохранит меня
от простого заимствования». *
Годвин здесь же называет те книги, в которых он
искал вдохновляющие эпизоды, ситуации, характеристики.
Он прочел, например, историю французской протестантки,
которая в эпоху жестоких преследований гугенотов бе-
жала из Франции, искусно ускользнув от снаряженной за
1 Характерно, что в одном из своих поздних сочинений, «Мысли
о человеке» («Thoughts on Man, his Nature, Production and Disco-
veries». London, 1831, p. 200), Годвин утверждает, что «поэзия в
конце концов есть не что иное, как новое сочетание старых мате-
риалов». Впрочем, эта мысль довольно часто встречается в англий-
ской критике XVIII века. См. «Archiv fur das Studium der Neueren
Sprachen und Literaturen», Bd. CXI (1903), S. 115 (примечание),
218

ней погони;1 затем он «перелистал страницы ужасающей
компиляции, озаглавленной «Божие отмщение убийце», в
которой «око всемогущего непрестанно преследует винов-
ного и обнаруживает самые скрытые его убежища», близ*
ко ознакомился с «Ньюгейтским календарем» и «Жизне-
описанием пиратов».2 Этими книгами, называемыми
самим Годвином, не исчерпывается, однако, список источ-
ников его романа; так, например, для эпизода о приключе-
ниях Калеба у разбойников предполагают (впрочем, без
достаточных оснований) заимствования из Шиллера.3
Гораздо яснее отозвались на страницах «Калеба Уильям-
са» произведения английской литературы XVIII века,
которую Годвин хорошо знал: Дефо, Ричардсона, Филь-
динга, Энн Редклиф.4
По своей конструкции роман Годвина является рома-
ном приключений, однако, усложненного и усовершенство-
ванного типа, которого не знала предшествующая англий-
ская литература. В результате весьма сложного сплава
1 Книга, па которую здесь ссылается Годнин, действительно
сущгстиует, по нагла пин ее укапано им неточно («Adventures of
M-IJe. do St. Phale»); jj действительности она называется: «The His-
tory of Mademoiselle de St. Phale. Translated out of French by
B. Star». London, 1702.
2 У Годвина и на этот раз заглавие указано неточно («Gods
Revenge Against Murder»); подлинное название ее таково: «TJ.» Tri-
umphe of God's Revenge against the crijing and execrable crime of
wilfull and premeditated Murther» by John Reynolds. London, 1622;
2-е изд. — 1629. Под «Жизнеописаниями пиратов» («Lives of the
Pirates») Годвин, очевидно, разумеет книгу: «The History and Li-
ves of all the most notorious Pirates». Glasgow, 1727. Что же касается
«Ньюгейтского календаря», то это — пятитомное собрание расска-
зов о знаменитых преступлениях XVIII века, из хроники лондонской
тюрьмы Ньюгейт («The Newgate Calendar: or Malefactor's Bloody
Register» (5 томов), London, 1773). Что Годвин действительно вос-
пользовался этим изданием для описания подробностей тюремной
жизни, видно из ссылок на него в одиннадцатой главе второй книги
«Калеба Уильямса».
3 Th. Zeiger. Beitrage zur Geschichte d. deutsch-englischen
Literaturbeziehungen. — «Studien zur vergleich. Literaturgesch.»,
Berlin, 1901, S. 246.
4 W. D i b e 1 i u s. Die englische Romankunst, 2-te Aufl.
Berlin, 1922, S. 379—406.
279

Годвин создает роман, который заимствует у Фильдинга
приемы сюжетосложения, ведения интриги, напряжен-
ность повествования, у Ричардсона же — характеры дей-
ствующих лиц.
Подчеркивают известное сюжетное сходство между
«Калебом» и романом Фильдинга «Том Джонс». Калеб —
сирота, о котором Фоклеид заботится так же, как Олворт
о найденыше Томе. И Калеб и Том должны покинуть
дома своих благодетелей, спускаются в общественные
«низы» (у Годвина — шайка разбойников, у Фильдинга —
цыгане) и т. д. Но если Калеб сродни фильдинговскому
Тому не столько по своему характеру, сколько по перипе-
тиям своей жизни, то его гонитель Фокленд — повторение
Чарльза Грандисона из одноименного романа Ричардсона.
Это образцовый джентльмен, любитель поэзии и искус-
ства, спасающий девушку от преследователя, подобно то-
му как это делает и Грандисон (спасающиймисс Байрон),
решительный, смелый и благородный. И этот совершен-
ный джентльмен, образец всех добродетелей и совер-
шенств, предательски убивает своего противника Тиррела,
навязывает свое преступление двум невинным и спокойно
ждет той минуты, когда оба они погибнут на виселице за
его удачно скрытое преступление! Все это малоправдопо-
добно. Характер и действие остаются без внутренней связи.
В романе отчетливо чувствуется некоторая надуманность
конструкции: сначала художнику представилась цепь
происшествий, затем он присочинил к ним характеры сво-
их персонажей.
В приемах ведения повествования, даже в обрисовке
мелких деталей, Годвин также охотнее примыкает к тра-
диции, чем открывает новые пути. Так, например, повест-
вование часто ведется у него при помощи тех же средств,
что и у Фильдинга: целое романа подчинено одной веду-
щей интриге; читатель все время неверно ориентирован
относительно главных пунктов рассказа; узел интриги
беспрестанно то ослабляется, то снова завязывается. Мно-
гое здесь ведет нас также к «готическим» романам Энн
Редклиф, которая научила Годвина различным «эффектам
действия»; так, например, приемы возбуждения любопыт-
ства читателя у Годвина («слуга открывает тайну своего
господина») — совершенно редклифовские; как и Ред-
клиф, Годвин, стремясь сделать повествование более за-
нимательным, все время то ставит своего героя в благо-
280

приятствующие ему обстоятельства, то неожиданно со-
здает для него новые затруднения.
Даже и там, где Годвин кажется наиболее самостоя-
тельным, — в изображении социальной среды, — ему так-
же не удалось избежать повторения некоторых шаблонов.
Так, например, картина тюрьмы напоминает аналогичные
изображения у Фильдинга или Смолетта. Но зарисовки
Годвина, в отличие от фильдинговских. совершенно ли-
шены юмора и, напротив того, глубок* патетичны. С го-
раздо большими подробностями, чем его предшественники,
Годвин рисует тюремную жизнь, явно рассчитывая вы-
звать ужас и отвращение своих читателей.
Юмор вовсе отсутствует в книге Годвина. Гневные
восклицания, лирические тирады, полные скорби и пафо-
са, придают роману мрачный, зловещий колорит. Годвин
ополчается против всего'общества в целом, против всего
строя общественной жизни. В особенности же решителен
он, когда показывает сплоченные действия правящей вер-
хушки, к услугам которой пест» аппарат суда и власти,
и и характеристике шшгом правовой беспомощности со-
циальных «низов». Законы созданы в Англии не для бед-
ных, но исключительно против них, рассуждает Годвин
устами Калеба. Бедняк в Англии бесправен; напротив,
богатеи совершенно всесильны даже тогда, когда их пы-
таются разоблачить по всем правилам существующего за-
конодательства. В Англии постоянно «возникают обстоя-
тельства, при которых человек не может открыть пре-
ступления только потому, что он сам не участвовал в
нем. Точный и правдивый рассказ о совершенном пре-
ступлении выслушивают совершенно хладнокровно, если
речь идет о преступлении человека, имеющего порядочное
состояние, тогда как невинного бедняка готовы преследо-
вать, подобно дикому зверю, в каждом уголке земли».
«Шесть тысяч фунтов стерлингов дохода служат щитом,
непроницаемым для обвинений... разоблачение же пре-
ступника отвергается потому только, что его делает слу-
га». Англичане хвалятся тем, что они отменили пытку, но
тюремный режим стоит всех мучений. По смыслу закона
никто не может быть подвергнут аресту без достаточных
на то оснований, но на деле оказывается иное: достаточно
незначительного предлога, чтобы ни в чем не повинного
бедняка взяли под стражу, бросили в тюрьму, судили
281

пристрастно и жестоко.1 Так именно поступают и с Кале-
бом по требованию его хозяина Фокленда. Но и другие
хозяева, над которыми не тяготеют преступления, которые
не принуждены превращаться в преследователей из чувства
самосохранения, как Фоклеид, ничуть не лучше его.
Они — притеснители и угнетатели не по каким-либо осо-
бым обстоятельствам, а по природе вещей. Типична, на-
пример, история арендатора Хоукииса, которая мимохо-
дом рассказывается в романе.
На парламентских выборах, являющихся пустой и
жалкой 'комедией, Хоукинс принужден голосовать за сво-
его врага, сквайра Марло, несмотря на то, что тот наносит
ему всяческий ущерб; если же Хоукинс не подаст голоса
за Марло, он потеряет арендуемую землю, а связь Марло
с другими землевладельцами не даст Хоукиису возмож1
ности получить какую-либо другую аренду, приведет его
к полной нищете. В конце концов Хоукинс погибает на
виселице, заподозренный в убийстве помещика, с которым
он враждовал, погибает невинно, ибо убийство совершено
не им, а соседним богатым сквайром, который легко сумел
отвести от себя все улики.
Сила и новизна романа Годвина — в критике общест-
венных, прежде всего правовых, отношений в Англии в
конце XVIII века. Порочны не только те или иные пред-
ставители отдельных общественных классов, но все обще-
ственное устройство в самой его основе. Бежав из тюрьмы,
Калеб попадает в руки разбойников, и только здесь, в
шайке людей, непрерывно издевающихся над законом и
1 Известно, что английское право XVIII века, в особенности
уголовное, отличалось крайней сложностью, неопределенностью
и устарелостью своих постановлений, открывая простор для все-
возможных юридических махинаций. Смертная казнь (притом не-
пременно публичная) была одним из самых распространенных видов
наказания и налагалась за самые незначительные преступления,
например за порубку леса или уничтожение деревьев, за злонаме-
ренное увечье, причиненное животным, за воровство свыше одного
шиллинга, если оно совершено в церкви, часовне или в лавке во
время ярмарки, и т. д. При этом человек, обвиняемый в преступле-
нии, караемом смертной казнью, был лишен права защиты, и его
процесс не должен был продолжаться более, чем один день, так
что сколько-нибудь обстоятельное и объективное выяснение слож»
но го дела не было" возможно.
282

расшатывающих государственный организм, он находит
сострадание, благородство, энергию, радость жизни — все
то, что он напрасно искал в «цивилизованном» обществе.
Любопытно при этом, что, желая быть по возможности
доказательным в оценке английской действительности
своего времени, Годвин вводит в повествование цитаты из
английских законов, примеры из судебных хроник, с точ-
ным обозначением источников, а для характеристики анг-
лийской тюремной системы черпает материал из труда
известного филантропа и общественного деятеля Джона
Говарда «Состояние тюрем в Англии и Уэльсе» (1777;
2-е изд. — 1784).
«Калеб Уильяме» — один из ранних «(криминальных
романов» в европейской литературе.1 Годвин был одним
1 Wilbur Cross («The Development of the English Novel». Lon-
don, 1902, p. 117) считает «Калеба» первой в истории английской
литературы детектнппой полостью; см. также: Л 1 b. L u d w i g.
Die KrimiiiahlicliLung unri Hire TWiger. — «Germanisch-Romanische
MoiiatssclirifU, ltd. XVIII (Ш0), S. 00—(51. И английской литера-
туре криминальные романы пошли и моду после бульверонских
«Ноли Клиффорда» (1830) и «Юджина Арама» (1831), родство кото-
рых с «Калсбом Уильямсом» не подлежит сомнению. Любопытно
при этом, что оба указанных произведения Бульвера тематически
также были обязаны Годвину. В предисловии к первому изданию
«Поля Клиффорда» (май, 1830) Бульвер упомянул, что «идеей своего
романа он обязан человеку, пользующемуся значительной извест-
ностью в литературе», чью доброту к нему он всегда «вспоминает с
признательностью». О том, что здесь имеется в виду именно Годвин,
мы знаем из воспоминаний сына Бульвера («The Life, Letters and
Literary Remains of Edward Bulwer, Lord Litton, by his son»,
vol. II. London, 1883). Что касается романа Бульвера «Юджин
Арам» (1831), то он, как известно, основан на истинном происшествии
из судебной хроники 1759 года. Годвин кратко упоминает об Араме
в третьей главе третьей книги «Калеба Уильямса». В предисловии
к «Юджину Араму» в издании 1840 года Бульвер рассказывает о
своей беседе с Годвином, «который всегда считал историю Юджина
Арама чрезвычайно пригодным сюжетом для повествования». На
том основании, что в рукописях Годвина нашлась целая пачка
материалов об Араме, Кеган Пол («W. Godwin, his friends and
contemporaries») предположил, что не только тема, но и все собран-
ные Годвином материалы переданы были им Бульверу, что едва ли
правдоподобно; Годвину Бульвер обязан лишь замыслом своего
283

из первых писателей, сумевших построить целый роман
на мотиве преступления и наказания. Любовная интрига
в романе отсутствует вовсе. Это было одно из нововве-
дений Годвина, которым он открыл дорогу для англий-
ского социального романа XIX века. В. Дибелиус, напри-
мер, справедливо подчеркивает, что только с тех пор, как
Годвин порвал с традицией, обязывавшей писателя счи-
тать любовную историю главной темой, стало возможным
поставить в центр романа фигуру какого-нибудь Пикк-
вика или Домби, которые у Фильдинга или Смоллета
нашли бы свое место среди второстепенных персонажей и
служили бы лишь для побочных сатирических эффектов.
Успех «Калеба» был огромный. Роман тотчас же был
переведен на французский язык (три издания — 1794,
1795 и 1796), затем на немецкий (четыре издания между
1795—1798 годами).1 Английская, американская и евро-
пейская континентальная печать превозносила его досто-
инства, несмотря на «зажигательный», по мнению некото-
рых, характер книги. Английские критики постарались не
заметить основной оппозиционной тенденции ов романе и
обходили ее в своих отзывах; 2 но зато роман был объяв-
лен весьма занимательным и получил широкое распрост-
ранение. Известный драматург этого времени, Колмен-
младший, вскоре же сделал из романа пьесу «Железный
ларец», и она несколько лет не сходила со сцены.3
романа, разработал же он его на основании им самим собранных
сведений. Ср.: Т. Н. Escott. E. Bulwer. London, 1910, p. 175—
177.
1 М. В. Price and L. M. Price. The publication of
English Literature in Germany in the XVIII contury. Berkeley,
1834, pp. 107—108 (№ 426—429 .
2 Такое наблюдение делает, например, Хейдлер (J. H e i d I e r.
The History, from 1700 to 1800, of English Criticism of Prose
Fiction. Urbana, 1928, p. 108—111), подробно останавливаю-
щийся на двух наиболее интересных журнальных критических
статьях о «Калсбс» 1794 года — в «Monthly Review» и «Critical
Review».
3 О пьесе Дж. Колмена (1762—1836) «The Iron Chest» см.:
W. S t e i n w e n d e г. Colman the Younger als Dramatiker.
Konigsberg, 1913, S. 104—135. При переделке романа в драму автор
уничтожил здесь всякую «тенденцию» и обратил свое главное вни-
284

В Дрюри-Лейноком театре в Лондоне, где она была по-
ставлена впервые (12 марта 1796 года), в роли Мортимера
(у Годвина — Фоклеыд) блистал знаменитый Эдмунд
Кин; в Америку ту же пьесу увез и с успехом играл в ней
другой известный актер этого времени — Томас Купер
(между прочим, находившийся в приятельских отноше-
ниях с Годвином). Пьеса переведена была и на француз-
ский язык и шла на парижской сцене, причем (в той же
центральной роли «добродетельного негодяя» Фокленда —
Мортимера здесь выступал Тальма.
Конечно, находились и хулители романа: особенно
резкие отзывы дали Де Куинси и Аллан Коннингем; на-
против, Хэзлитт, Джемс Макинтош и другие были от него
в восторге. Большинство увидело в «Калебе Уильямсе»
увлекательную интригу и холодно отнеслось к его идей-
ной стороне. Драматическая переделка Колмена показа-
тельна именно <в этом смысле.
В английской литературе роман Годвина оставил очень
заметные следы. «Калсба» знал и ценил Байрон, любил
Н. Скотт; { им зачитыиа.!ШС1> в период уилечения Годви-
ном тогда еще юные Нордспорт, Кольридж и особенно
Шелли. В ранних поэмах Вордсиорта «Вина и скорбь»
(«Guilt and Sorrow», 1794) и «Каторжник» («The Convict»,
1797) можно ясно различить отзвуки внимательного чте-
ния «Политической справедливости» и «Калеба Уиль-
ямса».2
мание на характеры действующих лиц; последние получили даже
новые имена (Фокленд назван Мортимером, Калеб — Уилфридом).
Как эти, так и другие изменения не всегда вызваны были условиями
сцены, как ошибочно полагает F. К. Brown («The Life of W. Godwin».
London, 1926, p. 87); так, например, пьеса осложнена двумя не-
нужными любовными интригами, Фокленда и Калеба, ослабив-
шими социальный смысл возникшего между героями конфликта.
См. еще статью: В. S. Allen. W. Godwin and the Stage. —
«PMLA», 1920, vol. XXXV, № 3, pp. 358—374.
1 О «Калебе» Годвина и о вызванной им драме Колмена
В. Скотт, между прочим, упоминает во введении к роману «Аб-
бат» (1820).
2 К. Lienemann. Die Belesenheit von W. Wordsworth.
Berlin, 1908, S. 192, и в особенности замечания Феликса Гюттлера
(Felix Guttler. Wordsworth's politische Entwicklung. — «Bres-
lauer Beitrage», Stuttgart, 1914, H. 41, S. 36—39).
285

Кольридж, в январе 1795 года поместивший в «Mor-
ning Chronicle» сонет «Уильяму Годвину, автору «Поли-
тической справедливости», также испытал в своем раннем
творчестве влияние обоих произведений Годвина. *
Семнадцатилетний Шелли прочел эти книги в конце
своего пребывания в Итонском колледже, и его первые
литературные опыты обязаны им очень многим. Опубли-
кованный Шелли в 1810 году юношеский роман «Застроц-
ци» («Zastrozzi») продетанлиот собою явное подражание
«Калебу» Годвина. В следующем году Шелли напечатал
другой роман — «GeiiT-Upimii, или Розенкрейцер» («Saint-
Irvine, or the Rosecrucian»), который никогда бы не уви-
дел света, если бы за десять лет пород тем Годвин не на-
печатал своего «Сент-Леопа». Узнан о том, что Годвин
еще жив, Шелли написал ему письмо (3 января 1811 го-
да), в котором просил о свидании, говоря, что «имя Год-
вина давно вызывает в нем чувства уважения и удивления»
и что он «привык видеть в Годвине светоч, слишком луче-
зарный в тех сумерках, которые его окружают». История
их последующего личного знакомства и дружбы хорошо
известна: в доме Годвина Шелли был принят как родной
и вскоре женился на его дочери. Поэмы Щелли от «Лаона
и Цитны» до «Освобожденного Прометея» полны отзвуков
годвиновских идей. 2
В последующей английской литературе также можно
встретить немало отголосков той широкой популярности,
которой пользовался некогда «Калеб Уильяме». Роман
хорошо знали (или частично даже подражали ему) Буль-
вер Литтон, Эйтнсворт, Диккенс, Энтони Троллоп3 и др.
Вообще трудно назвать английского писателя XIX века,
который прошел мимо «Калеба Уильямса». Даже у
Джорджа Гиссинга, в романе, написанном накануне
XX века («Born in Exile», 1892), изображен поклонник
Годвина, который даже своему сыну дает имя любимого
1 F.K.Brown. The Life of W. Godwin, p. 63—67.
2 P. Eisner. Percy Bisshe Shelley's Abhangigkeit von
W. Godwin's «Political Justice». Berlin, 1906; H. R i с h t e r. Zu
Shelley's Philosophische Weltanschauung. — «Englische Studien»,
1912, Bd. 30, S. 394; II. R о u s s i n. W. Godwin. Paris, 1913, p. 281.
3 F. K. Brown. The Life of W. Godwin, p. 87; Диккенс
вспоминает «Калеба Уилъямса» в «Очерках Боза» (очерк «Первое
мая»).
286

романиста. В американской литературе влияние Годвина
испытал Чарльз Брокден-Браун и, через его посредство,
и Натаниель Готорн, а также многие другие романисты,
вплоть до Генри Джеймса. *
Таок же хорошо знали «Калеба» на континенте Европы,
что и не удивительно, если принять во внимание большое
количество его изданий и переводов. Высокую оценку ему
дал, между прочим, Бальзак. В предисловии к одному из
своих юношеских романов 2 Бальзак пишет, что писатель,
сочиняя романы, в большинстве случаев «извлекает вы-
годы главным образом из большого количества действую-
щих лиц и разнообразия ситуаций. Трудно назвать много
примеров таких романов, которые ограничены двумя или
тремя лицами и одной ситуацией». «В наше время, —
прибавляет Бальзак, — известен лишь один роман этого
типа — «Калеб Уильяме»' шедевр знаменитого Годвина,
интерес которого необычаен».
Трактат о «Политической справедливости» и «Калеб
Уильяме» - - вершины творческих достижении Годвина;
создать произведения равного значения ему больше не
удалось. Последние тридцать лет своей жизни он медлен-
но шел к закату и пережил полное падение популярности.
Между тем деятельность его как беллетриста продолжа-
лась. Он издал еще неаколько романов, на долю которых
уже не выпадал тот шумный успех, каким пользовался
«Калеб Уильяме»; это были «Септ-Леон» (1799), «Флит-
вуд» (1805), «Манде-виль» (1817), «Клаудесли» (1830),
«Делорен» (1833). Лучший из них, конечно, «Сент-Леон» —
в нем еще чувствуется сила, с которой был написан «Ка-
леб»; мастерские страницы есть и в «Мандевиле», кото-
рый по своему замыслу, пожалуй, даже ближе к первому
1 F.rKrBrown. The Life of W. Godwin, p. 84. 0. Wolff
(«Allgemcine Gcschichte des Romans». Jena, 1841, S. 392) даже при-
ииоыпает Годпину роман «Ormond, or the Secret Witness», в действи-
тельности принадлежащий Брокдену-Брауну и вышедший в Фи-
ладельфии в 1797году;та же ошибка повторена у К. Гедеке (К. G о е-
deke. Grundrifi zur Gcschichte der deutschen Dichtung, Bd. VII,
T. 2, S. 725).
2 «Annette et le criminel», 1824. В издании 1836 года роман пе-
реименован в «Argow le pirate», и предисловие в нем отсутствует.
Этим указанием я обязан Б. Г. Реизову. См. также в его кн.: «Твор-
чество Бальзака», Л., 1939, стр. 28.
287

роману Годвина, чем «Септ-Леон». Но, по общему призна-
нию, все эти произведения не могут идти ни в какое
сравнение с романом о безвинно оговоренном бедняке.
«Калеб Уильяме» был социальным романом, сильным
своим общественным протестом и идейной содержатель-
ностью; позже Годвин писал большею частью историче-
ские и фантастические романы, и попытки его вернуться
к изображению общественных нравов своего времени кон-
чились неудачей. Причину этих неудач видели в печаль-
ных обстоятельствах личной жизни Годвина, но в гораздо
большей степени они, разумеется, вызваны были измене-
нием общественной атмосферы в Англии.
В условиях реакции из литературы постепенно вы-
травлялись последние отголоски «якобипизма». Годвин
попробовал было отстаивать свои прежние убеждения,
выпустив в 1797 году сборник этюдов по вопросам литера-
туры и общественной морали,1 отзывавшихся еще идеями
трактата о «Политической справедливости», но эта книга
успеха не имела. Имя Годвина, этого «способнейшего со-
здателя разрушения», как его называл Эдмунд Берк,2
считалось одним из опаснейших имен и преследовалось с
особенной настойчивостью. В реакционном органе «Анти-
якобинец», руководившем этой борьбой, имя Годвина и
ето жены, известной писательницы и деятельницы жен-
ского движения Мэри Уолстонкрафт (Wollstonecraft,
1759—1797), мелькало особенно часто. Джемс Гилрей,
крупнейший из политических карикатуристов Англии
начала XIX века, некогда приветствовавший французскую
революцию, но потом убоявшийся якобинских «крайно-
стей» и французского нашествия, в одном из своих рисун-
ков изобразил Годвина в виде обезьяны, громко читающей
«Политическую справедливость» Томасу Пейну, представ-
ленному в виде ящерицы, и Т. Холкрофту как «оправдан-
ному преступнику» (equitted felon); в эту же группу по-
пали — впрочем, несправедливо — Кольридж и Саути, уже
изменившие своим убеждениям. Один из ренегатов, мел-
кий поэт Чарльз Ллойд, некогда «пламенный демократ»,
затем ставший «законченным противником якобинизма»,
1 «The Inquirer. Reflections on Education, Manners and Lite-
rature». London, 1797; 2-е изд. — 1823.
2 G. G i 1 f i 1 1 a n. Literary Portraits. First Series. Edinbourgh,
1845, p. 16.
288

как его аттестовали в «Антиякобинце», написал в 1799 го-
ду целую поэму («Lines suggested by the fast»), в которой
предавал проклятию всех английских «мятежников», в
том числе и Годвина — этого, но его словам, отврати-
тельного «духа пагубы», который хотел было со своей
жалкой философией сделаться одним из «светочей» но-
вой мысли. 1
В «Антиякобинце» 1797—1798 годов печатаются отвра-
тительные памфлеты, высмеивающие историю отношений
Годвина и Мэри Уолстонкрафт, долго отказывавшихся от
церковного брака; в февральском номере того же журнала
за 4799 год появляется имевшая шумный успех сатира
Джорджа Уокера «The Vagabond», целью которой, по сло-
вам ее автора, было проследить практические последствия
абсурдных учений некоторых «тщеславных реформаторов
человечества». Герой этой сатиры — ярый «годвинианец»,
все поведение и речи которого копируют и пародируют
отдельные места «Политической справедливости» и «Ка-
леба Ушп.ямса».2
Преследуемы]! со всех сторон споимн прежними почи-
тателями, Годвин пережил также и личное горе. Смерть
его жены, Мэри Годвин-Уолстонкрафт, была для него наи-
более тяжелым ударом, от которого он никогда не смог
оправиться. Мэри умерла через десять дней после того,
как дала жизнь дочери — той самой, которая впоследствии
стала женой Перси Шелли. В предисловии Годвина к по-
смертным сочинениям его жены («Memoirs of the Author
of a Vindication of the Rights of Woman». London, 1798)
чувствуется, что он потерял в ней лучшую и вернейшую
опору. Чем дальше, тем это становилось яснее. Так
начался последний, долгий и печальный период его
жизни.
Быть может, «зловещий» колорит романа «Сент-Леон»
(«St. Leon: A Tale of sixteenth Century», 3 vols. London,
1799), открывающего этот период в творчестве Годвина,
объясняется тем тяжелым нравственным кризисом, ко-
торый писатель пережил в конце 90-х годов. Это исто-
рический громан с примесью фантастики, но в нем, несо-
1 F. К. Brown. The Life of W. Godwin, p. 157—164.
* H. H. Mac-Mullan. The Satire of Walker's «Vaga-
bond» on Rousseau and Godwin. — «PMLA», 1937, vol. LII, № 1,
pp. 215—229,
249

мненно, есть автобиографический элемент; в образе геро-
ини романа Маргариты узнают черты Мэри Уолстон-
крафт. *
Действие его происходит в XVI столетии; перед чита-
телями проходит история разорившегося французского
аристократа, Реджинальда Ссит-Лсопа, добрым гением
которого является его самоотверженная и любящая жена.
Всячески старается она поправить дела своего промотав-
шегося мужа, заботливо удаляет его от света, но таинст-
венный незнакомец, случайно забредший в их скромное и
уединенное жилище перед смертью, вручает Сент-Леону
«камень мудрости» и жизненный эликсир, которые и ста-
новятся источниками новых несчастий семьи. Чудовищное
богатство и секрет вечной молодости, которые неожиданно
обрел Сеит-Леон, против воли создают ему врагов и тол-
кают его на преступления; сверхъестественная сила от-
чуждает его от людей, и его трагедия — это трагедия не-
преодолимого одиночества. Шальные деньги лишают Сент-
Леона друзей, семьи и превращают его в несчастнейшего
человека. Здесь нельзя не увидеть известных отзвуков
трактата «Политической справедливости», столь типичного
для Годвина мотива ненависти к деньгам, богатству, но
роман в целом все же слишком далек от доктрин этого
трактата. Любопытно, что в какой-то степени роман на-
следует принципы семейного романа XVIII века, своеоб-
разно сплавляя их с элементами романа «готического».
Мы встречаем в «Сент-Леоне» прославление брака и се-
мейной жизни; Годвин хочет показать, что никакие бла-
га — ни вечная юность, ни красота, ни богатство — не в
состоянии заменить счастье разделенной любви, счастье
семейной жизни, внимание и заботливость ближних; по-
тому-то ужаснейшим несчастьям страннической жизни
Сент-Леона, приводящим его в застенки испанской инкви-
зиции, в подземные склепы разрушенных замков или на
окровавленные поля Венгрии, в романе противопостав-
лены идиллические картины семейной жизни совершенно
в духе «Уэкфилдского священника» Голдсмита. В одном
из эпизодов романа рассказана история друякбы Сент-
Леона с Бетлемом Табором, «жертвой общества» и мрач-
ным человеконенавистником, образ которого предвосхи-
щает байроновских мрачных героев.
1 F. К. Brown, The Life of W. Godwin, pp. 146—147.
290

Что касается фантастического элемента в романе, тех
«невероятных положений», которые сам Годвин в пре-
дисловии к «Сент-Леону» считал главным отличием сво-
его произведения от «Калеба Уильямса»,. то идею их
Годвин, по наблюдению Иоганнеса Мейера, г заимствовал
из книги Кемпбелла «Hermippus Redivivus, or the Sage's
Triumph over Old Age and the Grave», London, 1749 (ла-
тинский оригинал: Dr. J. H. С о h a u s e n. Hermippus Redi-
vivus, Франкфурт, 1742), в которой речь идет о «жизнен-
ном эликсире», сохраняющем молодость, и «философском
камне», доставляющем человеку богатство. В XVIII веке
рассказы о «жизненном эликсире» и «философском кам-
не» были чрезвычайно популярны. Увлечение в Англии
«розенкрейцерами» и ловкими шарлатанами вроде графа
Калиостро (посетившего Лондон и основавшего здесь в
1782 году орден «Египетских каменщиков») было пре-
красной почвой для распространения разного рода ле-
генд. Годвин воспользовался ими в своих целях, последо-
вав здесь до известной степени за авторами готических
романов; впрочем, близость «Септ-Леона» к романам
этого типа по следует -преувеличивать.2 «Сент-Леон»
пользовался некоторым успехом: роман нравился Бай-
рону и Китсу;3 кроме Шелли, влияние его, несомненно,
сказалось и в «Мельмоте Скитальце» Мечюрина (1820),
1 J. Meyer. William Godwin's Romane. Diss., Leipzig,
1906, S. 46—47.
2 Иоганнес Мейер пишет,например: «Несмотря на то,что Годвин,
следуя вкусам своей эпохи, воспользовался «готическими» элемен-
тами в своем «Сент-Леоне», мы не можем считать его последователем
этого жанра. Мы можем скорее сказать, что он находится в полном
противоречии с авторами готических романов. Редклиф, Лыоис,
Мечюрин мало заботились о построении характеров, а это и со-
ставляет главную черту Годвина... Ужасная буря в Альпах,
появление таинственного незнакомца и сообщение им секрета чу-
десных сил, заключение Сеит-Леона в темном погребе испанской
инквизиции или склепах разрушенного замка Бетлема Га бора —
все эти сцены могли бы действовать совершенно иначе, если бы Год-
вин умел с выгодой для себя воспользоваться нововведениями готи-
ческого романа» («William Godwin's Romane», стр. 45—50).
3 Отзыв Байрона приведен в статье Мэгинна в «Frazer's Ma-
gazine», 1834, October. См.: F. К. Brown. The Life of W. Godwin,
p. 147.
291

а впоследствии в «месмерических» и «таинственных» ро-
манах Бульвера—«Зиччи», «Занони» и «Странная исто-
рия». Роман был переведен на французский и немецкий
языки, а у себя на родине вызвал даже пародию: «С.-Год-
вин, повесть XVI, XVII и XVIII столетий. Сочинение
графа Реджинальда де Сеит-Леона» (1800).х
В третьем своем романе — «Флитвуд» («Fleetwood; or
the New Man of Feeling», 3 vols. London, 1805) — Годвин
попробовал вернуться к изображению современных нра-
вов. Он захотел теперь, чтобы «не повторяться», изобра-
зить не необычайные происшествия, как в своих двух
первых романах, но рядовой, часто встречающийся в
жизни тип своенравного эгоиста, не владеющего своими
страстями.2 Это удастся ему в слабой степени. Построе-
ние романа отзывается надуманностью, действие пере-
брасывается с места на место, как и в «Сент-Леоне»,
счастливая развязка ничем не мотивирована. Быть мо-
жет, наиболее интересная часть романа — это вставные
эпизоды первой части, где один из героев, Руфиньи,
очень красочно описывает тяжелый труд подростков на
шелкопрядильных фабриках города Лиона в XVIII веке
(т. 1, главы 11—12). Описание горькой нужды рабочих и
гневные протесты против эксплуатации напоминают еще
обвинения в «Калебе Уильямсе».
Любопытно, что описание фабричной обстановки важно
для Годвина не в связи с переживаниями его действую-
щего лица, но само по себе. То обстоятельство, что этот
эпизод ничем не связан с общим ходом повествования, не
заставило автора быть более кратким. Напротив, о быте
фабричных рабочих он даже рассказывает дважды, сна-
чала от имени фабриканта, который представляет все в
самом привлекательном свете: в Лионе будто бы нет бед-
ности, никто не лепится и не пьянствует, с юных лет
дети приучаются к опрятности и труду. Затем Годвин
изображает бедность в истинном свете: малые дети, в воз-
1 J. Meyer. William Godwin's Romane, S. 41.
2 Подзаголовок романа едва ли имеет в виду знаменитый сен-
тиментальный роман Генри Мекеизи «The Man of Feeling» (1771),
так как чувственный и капризный эгоист Флитвуд у Годвина не
имеет ничего общего с чувствительным, мягкосердечным и щедрым
героем шотландского сентименталиста. Годвин хотел лишь изобра-
зить «новый тип» современного ему рядового англичанина.
292

расте от четырех лет, должны по двенадцать часов в день за
плату в двенадцать су в неделю наблюдать за веретенами
и сучить нитку; у них запуганный, боязливый вид; они
бросают по сторонам отупевшие взгляды; иные из детей
принуждены таскать за собой тяжелую скамейку, чтобы
с ее помощью дотянуться до веретен. Годвин не может не
закончить своего описания самыми грустными размыш-
лениями о детском рабстве, о такой общественной си-
стеме, которая допускает тяжелый детский труд, уродуя
человека нравственно и физически. Он как будто имеет в
виду. Францию эпохи Людовика XIV; на самом деле его
протест, несомненно, вдохновлен примерами жестокой
эксплуатации детей на его родине. Две указанные главы
«Флитвуда» надолго остались красноречивым документом
борьбы против использования детского труда на фабри-
ках; злободневным в английской литературе этот вопрос
стал только в 30-е годы, а знаменитое стихотворение
Элизабет Баррет-Браунииг «Плач детей» появилось лишь
сорок лет спустя (184(5).
Последние романы Годил на совсем малозначительны.
Их сюжеты заимствованы: [ в «Маидениле» — из трагедии
шотландской драматической писательницы Джоанны
Бейли «Де Монфор» (1798), в «Клаудесли» — из старин-
ной баллады и забытой книги XVIII века в манере фик-
тивных автобиографий Дефо («Memoirs of an Unfortu-
nate Young Nobleman, Returned from a thirteenth year's
Slavery in America», 1743), «Делорен» — частично обязан
старинной трагедии Томаса Саутерна «Фатальный брак,
или Невинное прелюбодеяние» (1694), которая, как изве-
стно, послужила источником и для поэмы Теннисона
«Енох Арден». Все эти романы Годвина непомерно рас-
тянуты, действие их не захватывает читателя. Чувст-
вуется, что они написаны исключительно ради денег.
Действительно, материальные затруднения Годвина в
последние десятилетия его жизни были велики и толкали
его на подневольный литературный труд. Он попытался
открыть букинистическую лавочку, которая требовала
много забот и отвлекала от писательской деятельности.
Благосостояние его не повышалось и от литературных
работ, которыми он занят был на досуге. Он попытался
писать детские книги, издавая их под псевдонимом
1 J. Meyer. William Godwin's Romane, S. 60—76.
293

Эдуарда Болдуина, чтобы имя знаменитого некогда автора
«Политической справедливости» и «Калеба Уильямса» не
отпугнуло родителей его юных читателей и не напомнило
бы им о его былых революционных симпатиях; но и при
этой предосторожности книги его расходились плохо. За
ними последовали: биографии племянников и воспитан-
ников Мильтона, история Греции, английские грамма-
тики, школьные словари. Большее внимание возбудили
к себе его полемика с Мальтусом («Of population», 1820)
п не лишенная достоинства четырехтомная «История
английской республики» («History of the Commonwealth
of England», 1824—1828),l но и они не привели к вос-
становлению его былой популярности как философа, пу-
блициста и повествователя. При переиздании «Калеба
Уильямса» в 1831 году большинство читателей было убе-
ждено, что автора романа уже давно не было в живых.
Смерть Годвина — 24 марта 1836 года — почти не об-
ратила на себя внимания.
Годвин не прошел незамеченным в русской литера-
туре. Едва ли не первым у нас писателем, обратившим на
Годвина внимание, был Карамзин. Во втором томе
своего «Пантеона иностранной словесности» Карамзин
поместил в переводе два этюда из «Нравственных опы-
тов» («Об удовольствии» и «О слове») — «английского
доктора Годвина, нового автора, умеющего мыслить и
писать».2 Пушкин, зорко следивший за развитием запад-
ных литератур, приобрел для своей библиотеки «Калеба»
в старом французском переводе, а также другие произ-
ведения Годвина.3 С начала 20-х годов имя Годвина
1 Оценку этой книги см.: А. Н. Савин. Лекции по истории
английской революции. Л., 1924, стр. 25—28.
2 Н. М. Карамзин. Сочинения, т. VIII. СПб., изд. 4-е
А. Смирдина, 1835, стр. 128 и след.
3 Б. Л. Модзалевский. Библиотека А. С. Пушкина. —
«Пушкин и его современники», вып. IX—X, СПб., 1910, № 946—
947: «Les choses comme elles sont, ou Les aventures de Caleb Wil-
liams». Lausanne, 1796; W. Godwin. Lives of necromancers.
London, 1834. Характеристику Годвина Пушкин мог прочесть в
имевшейся у него книге Хэзлитта «The Spirit of the Age». Paris,
1825 (№ 973). Любопытно, что «Калеб» в другом французском пе-
реводе («Les aventures de Caleb Williams, ou Les choses comme elles
sont». Paris, An. IV, 1796) имелся и в библиотеке села Тригорского,
294

изредка мелькало то в русской периодической печати, то
даже на страницах учебных курсов по литературе. Одно
из наиболее ранних упоминаний о Годвине-романисте в
русской печати мы находим у А. Ф. Мерзлякова, в его
«Кратком начертании изящной словесности» (1822).
Здесь, в главе о романе, Мерзляков отмечает, что «у анг-
личан искусство романов достигло величайшей степени
совершенства», и в числе лучших английских повествова-
телей новейшего времени называет, между прочим, и
Годвина и друга его Холкрофта (в транскрипции Мерзля-
кова— Голькровт), рядом с «Кумберлендом, Мекензием,
Левисом и Муром».!
В 30-е годы имя Годвина сделалось более известным
русскому читателю. Англофильская «Библиотека для чте-
ния» в переводной статье «О ходе словесности в Англии
с начала XIX века» давала'характеристику Годвина, этого
«гения переворотов, обработанного философически», кото-
рый «старается о падении общества XVIII столетия»,
сопоставляла его с Руссо и выясняла роль французской
революции в формировании его мировоззрения. «Во всех
его творениях слышен вопль нищеты и злополучия; это
северный Жан-Жак, более логический, чем Жан-Жак же-
невский, человек с умом могущественным и терпеливым,
романист, историк, философ, законовед, оратор, холодный
и рассудительный зажигатель». Впрочем, отношение к
Годвину здесь далеко от сочувственного признания: «Его
пагубное вдохновение, достойное сожаления, не покажет-
ся удивительным, если вспомним, что он писал посреди
пожара, охватившего все европейское здание, посреди
толиких прав, раздавленных и исходящих кровью. Год-
вин — гений могущественный, ужасный... Он везде оста-
вил следы своей силы, в истории и в библиографии, в
романе и полемике. Зачем не употребил он всех этих дра-
гоценных даров на утешение человечества, на упрочение
которой, как известно, Пушкин также пользовался («Пушкин и его
современники», вып. I. СПб., 1903, № 116), но очень вероятно, что
Пушкин мог вспомнить его, когда работал над «Дубровским», при
изображении суда и провинциальной администрации, всецело под-
чиненных произволу богатого землевладельца, а также при ха-
рактеристике разбойничьей шайки.
1 А. Ф. Мерзляков. Краткое начертание изящной сло-
весности. М„ 1822, стр. 242—243.
295

между людьми мира и согласия?» 1 Другой русский жур-
нал, давая общую историю развития английского романа,
также по иностранным пособиям, отметил романы Год-
вина как один из важных этапов развития английской
прозы между Голдсмитом и Вальтером Скоттом: «В од-
ном только Калебе Вильяме [sic!] заметны были неко-
торые следы оригинальности; наконец, с появлением «Ве-
верлея» открылся новый мир».2 Смерть Годвина в 1836
году вызвала несколько кратких упоминаний и некроло-
гов в русской печати. «Библиотека для чтения» поме-
стила небольшую биографическую заметку, написанную
будущим ориенталистом П. С. Савельевым;3 годом раньше
В. Годвин был упомянут в том же журнале в связи с
выходом в свет сочинения его сына.4
Первый перевод «Калсба Уильямса», вышедший в Пе-
тербурге в 1838 году,5 привлек к себе большое внимание.
Этот перевод, несомненно сделанный с английского тек-
ста, явился довольно полным и вполне литературным
воспроизведением подлинника. В предисловии переводчик
осторожно намекнул на социальный смысл романа. «В не-
которых местах, —пишет он, — Годвин обвиняет челове-
ческие обычаи в несчастьях своих героев; он обвиняет
предрассудки человеческие. Обыкновенная сатира смеет-
ся над ними, а Годвин со слезами на глазах, с терзаю-
1 «Библиотека для чтения», 1834, т. IV, отд. II, стр. 16—17.
Статья эта является парафразой одноименной статьи в «Dublin
university Magazine». Та же статья, в другом переводе, помещена
также в «Телескопе», 1834, ч. XXI; о Годвине см. здесь стр. 83—84.
2 «Взгляд на английскую литературу». — «Сын отечества и
Северный архив», 1834, т. XLII, стр. 488.
3 «Вильям Годвин». — «Библиотека для чтения», 1836, т. XVI,
«Смесь», стр. 101—103. Эта заметка повторяет некролог «Revue Bri-
tannique», 1836,pp.377—378.0 Годвине как о писателе еще живущем
упоминает Н. Греч в своих «Путевых письмах из Англии, Франции
и Германии», т. 1, СПб., 1839, стр. 98.
4 «Transfusion». Посмертное сочинение Годвина. — «Библиотека
для чтения», 1835, т. XI, «Смесь», стр. 39—40. Речь идет о романе
сына Годвина — Уильяма, умершего в 1832 году, который его
отец выпустил в свет в 1835 году со своим предисловием. См.:
F. К. Brow n. The Life of W. Godwin, p. 358.
5 «Калеб Вильяме», сочинение В. Годвина, перевод с англий-
ского С. Г. СПб., 1838, 4 части.
296

щими душу воплями указывает в них не смешную сто-
рону, но недостатки, гибельные для счастья людей».
«Впрочем, — спешит оговориться переводчик, — он [Год-
вин] нападает особенно на английский быт» (ч. 1, стр. 3—
4). В самом тексте своего перевода, местами ослабляя
подлинник по цензурным требованиям, а кое-где и выпу-
ская отдельные страницы, переводчик счел необходимым,
очевидно в тех же цензурных целях, делать примечания
вроде следующего: «Это говорит англичанин о своей зем-
ле» (ч. 3, стр'133). Приведя полностью пламенные строки
Годвина против тюрем, переводчик сделал к ним следую-
щее примечание: «Не должно забывать, что в этих и сле-
дующих строках Годвин выражает идеи своей бурной
эпохи. При этом он хочет, кажется, показать разитель-
ный контраст между свободою, которою хвалятся англи-
чане, и чрезвычайной небрежностью, в какой оставлены
в Англии тюрьмы. Поучительный урок народу, который
хлопочет о химерах и страдает под сиреньим напевом
конституции» (ч. 3, стр. 100).
Перевод «Калеба Уильямса» вызвал очень сочувствен-
ную оценку в русских журналах. В «Современнике»
П. А. Плетнев назвал его «сочинением самого замеча-
тельного достоинства» и отметил, что хотя Годвин, «как и
многие из англичан, не без странностей, не без крайно-
стей и пристрастия», но что он «электризует читателя,
возбуждает деятельность собственного его духа» и любо-
пытен также «частностью своих картин». 1 В «Сыне оте-
чества» рецензией на это издание откликнулся Н. А. По-
левой, 2 писавший, что «Калеб» Годвина — «это, собствен-
но, не роман, а ряд блестящих парадоксов, облеченных в
форму романического повествования»; автор хотел пока-
зать «ужасное злоупотребление слов и идей, какое видим
иногда в самом образованном обществе, вследствие ложного
понятия о чести и слепой уверенности в общественном
1 «Современник», 1838, т. XII, стр. 104; статья перепечатана
в «Сочинениях и переписке П. А. Плетнева», т. II. СПб., 1885,
стр. 262—263.
2 «Сын отечества», 1838, т. V, стр. 68—69. См. также рецен-
зии в «Литературных прибавлениях» к «Русскому инвалиду»,
1838, № 45, стр. 894, и в «Северной пчеле», 1838, № 238
(Ф. Булгарина).
297

мнении, перед которым исчезают всякое суждение, ум,
невинность и истина». Более суровым оказался лишь
отзыв В. Г. Белинского, который писал в «Московском
наблюдателе» 1839 года: «Вот роман, единодушно пре-
прославленный и превознесенный всеми нашими журна-
лами, как будто бы это было величайшее художественное
произведение, вторая «Илиада», второй «Фауст» и нечто
равное драмам Шекспира и романам В. Скотта и Ку-
пера...» Но «в романе художественности и не бывало, вещь
она сделанная, и, надо сказать правду, сделанная мастер-
ски, если бы не два ужасные недостатка — убийственная
растянутость и самый английский, т. е. самый неснос-
ный, морализм». Впрочем, Белинский находит, что если
бы переводчик сократил роман, то «сказка была бы слав-
ная: в самом деле, в этом сочинении есть мысль, и мно-
гое выражено в нем резко и сильно, сколько это может
быть в сделанном, а не в созданном произведении». 1
Этот отзыв Белинского разочаровывает; не забудем, од-
нако, что он написан в тот момент, когда в его мировоз-
зрении наступал перелом в сторону примирения с «ра-
зумной действительностью».
В 40-е годы интерес к Годвину распространился в Рос-
сии довольно широко; он дошел, например, и до жив-
ших в Сибири ссыльных декабристов. Так, декабрист
А. Ф. Бригген, томясь в бездействии в г. Кургане и меч-
тая о переводческой работе, которая могла бы скрасить
его будни, в письме к В. А. Жуковскому от 19 июня
1847 года называл ряд книг, которые он хотел бы переве-
сти; среди них упомянут и «Калеб Уильяме», «которого
знаю только по слухам, и о коем отзываются как о про-
изведении гениальном».2 Другой декабрист, И. Д. Якугл-
1 «Московский наблюдатель», 1839, №3, ч. 2, стр. 25; перепе-
чатано в Полном собрании сочинений Белинского, т. III. M.,
изд. АН СССР, 1953, стр. 111—112. Отметим, кстати, что к «Калебу
Уильямсу» восходит четырехактная драма, переведенная В. А. Ка-
ратыгиным, — «Фалькленд, или Совесть», шедшая в Петербурге
в Александрийском театре в июне 1836 года, в бенефис В. А. Кара-
тыгина; однако непосредственным источником русского перевода
была драма Laya «Falkland, ou La conscience», написанная для
«Theatre Fran<jais» в 1798 году. В обоих случаях Годвин не упоми-
нается.
2 «Русская старина», 1902, сентябрь, стр. 196.
298

ки-н, тогда же упоминал Годвина по другому поводу —
как разоблачителя реакционной теории Мальтуса.1
Чрезвычайно сочувственно отнеслось к Годвину сле-
дующее поколение русской радикально мыслящей интел-
лигенции, прежде всего Чернышевский. И это не слу-
чайно. В пути Годвина и Чернышевского, несмотря на
различие времени и места, было много общего — утвер-
ждение материалистического миропонимания после прой-
денной религиозной школы, обращение к беллетристике
как к одному' из способов «просветительской деятель-
ности». Характерно, что на сходство своего пути с путем
Годвина, человека «одной с ним карьеры», Чернышев-
ский указывал несколько раз. Годвина Чернышевский
упомянул в официальном документе — в своем /прошении
из крепости 25 сентября 1863 года: «Я издавна готовился
быть, между прочим, и писателем беллетристическим. Но
я имею убеждение, что люди моего характера должны
заниматься беллетристикою только уже в немолодых го-
дах, — рано им не получить успеха. Если бы но денежная
необходимость, я не начал бы печатать романа и в 35-
летнем возрасте. Руссо ждал до старости, Годвин так-
же».2 Две недели спустя (10 октября 1863 года) тут же
в крепости, набрасывая один из вариантов предисловия
к роману «Повести в повести» и говоря здесь о себе как
о беллетристе друзьям «из читателей и читательниц»,
Чернышевский вновь вспоминал Годвина, давая ему
очень высокую оценку и прямо признаваясь, что автор
1 В письме к сыну от 18 сентября 1848 года И. Д. Якушкин
писал, что «дерзость» знаменитого произведения Мальтуса «воз-
будила сильное сопротивление в его противниках, теперешних
хартистах, сосиалистах и пр., и во главе которых стоял тогда
Годвин» («Декабристы». Сборник Гос. литературного музея, под
ред. Н. П. Чулкова. М., 1938, стр. 404). Хотя Якушкин и ошибался,
причисляя Годвина к чартистам, но он был прав, утверждая,
что Годвин играл важную роль в борьбе с идеями Маль-
туса, издав привлекший к себе внимание трактат: «Of Popu-
lation: an Enquiry concerning the Power of Increase in the Num-
bers of Mankind beeing an Answer to Mr. Malthus's Essay». Lon-
don, 1820.
2M. К. Лемке. Политические процессы в России 1860 гг.,
изд. 2-е. П., 1923, стр. 455; Н. Г. Чернышевский. Полное
собрание сочинений, т, XIV, М., 1949, стр. 760,
299

«Калеба» имел сильное влияние на его развитие: «Один
из моих любимых писателей старик Годвин. У него не
было такого таланта, как у Бульвера. Перед романами
Диккенса, Жоржа Занда, — из стариков — Фильдинга,
Руссо, романы Годвина бледны... Но бледные перед произ-
ведениями, каких нет пи у одного из нас, романы Годви-
на неизмеримо поэтичнее романов Бульвера...» И далее:
«У Годвина при посредственном таланте была и голова
и сердце, поэтому талант его имел хороший материал для
обработки. Это дело вот какого рода. Бульвер, например,
светский человек, у которого нет ничего, кроме светского
изящества. А Годвин — имеет туго набитый карман; со-
вершенно без всякого изящества Годвину не следует пу-
скаться в светское общество, но если он имеет хоть не-
большую светскость, он затрет Бульвера, помрачит его в
салонах». 1 Смысл этого сопоставления совершенно ясен.
Довольно верно характеризуя Бульвера и Годвина., Черны-
шевский высказывает здесь одну из своих излюбленных
мыслей о превосходстве идейного искусства над недоста-
точно идейным. Годвин ценен для него именно идейной
направленностью своего главного романа, своим стремле-
нием подчинить все элементы повествования целям изу-
чения. В сравнении с годвиновской прямолинейной про-
стотой повествования и некоторой скудостью чисто
артистических средств, творчество Бульвера, отмечает
Чернышевский, конечно, привлекательнее для читателя,
ответит запросам более изысканного литературного вкуса.
Но зато Годвин дает больше материала для размышле-
ний на важные и ответственные темы. «Я хотел идти по
такой карьере, как Годвин, — пишет Чернышевский в
том же предисловии. — Чтобы испытать свои силы, Год-
вин вздумал написать роман без любви. Это замечатель-
ный роман. Он читается с таким интересом, как и самые
роскошные произведения Жоржа Занда. Это «Калеб
Вильяме». Он есть и в русском переводе, не очень ста-
ром, — прочтите, если успеете достать. Очень и очень
занимательная вещь. Я говорю массе моих друзей, кото-
рые читают только по-русски».2
1 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений,
т. XII, стр. 682.
2 Там же, стр. 683.
300

Возвращаясь к объяснению, что такое его второй ро-
ман (то есть «Повести в повести») и как объяснить его
происхождение, Чернышевский пишет: «Он возник из по-
требности, сходной с тою, какая внушила Годвину «Ка-
леба Вильямса». Мне также хотелось испытать, действи-
тельно ли я имею силу быть романистом, — и я также
взял задачу очень трудную».1
Чернышевский подчеркивал далее, что «написать ро-
ман без любви, — без всякого женского лица, — это вещь
очень трудная. Но у меня была потребность испытать
свои силы над делом еще более трудным: написать роман
чисто объективный, в котором не было бы никакого сле-
да не только моих личных отношений, — даже никакого
следа моих личных симпатий».2
Признания Чернышевского и его настойчивые советы
своим читателям «достать _и прочитать» «Калеба Вильям-
са», этот «замечательный роман», свидетельствуют, что
автор «Повести в повести» крепко удержал его в своей
памяти. На сходство путей, по которым шли Годвин и
Чернышевский в своей беллетристической деятельности,
указывалось уже не раз; хорошо известны также приме-
нительно к роману «Что делать?» слова Чернышевского
«о влиянии таких произведений на общество, которое,
прочитав его, станет не таким, каким было прежде».3
Достойно внимания и еще, кажется, не отмечалось, что
приведенные слова Чернышевского взяты им у Годвина.
В последнем авторском предисловии к «Калебу Уильямсу»
в издании 1832 года (в серии «Standard Novels») Годвин
писал о своем романе: «Я тысячи раз повторял себе: я
напишу повесть, которая составит эпоху в умственном
развитии моих читателей, так что ни один из них, про-
чтя ее, не останется совершенно таким же, каким был
до того. Я знаю, что это звучит очень самонадеянно.
Но, быть может, именно таков и должен быть образ
мыслей всякого автора, когда он дает лучшее, что может
дать».
Предисловие Годвина к «Калебу Уильямсу» в издании
1832 года, в котором находятся приведенные слова, от-
1 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений,
т. XII, стр. 683.
2 Там же.
3 Ю. С т с к л о в. Чернышевский, т. 1. М., 1928, стр. 203.
301

сутствует в первом русском переводе романа 1838 года.
Мы можем заключить отсюда, что Чернышевскому было
известно и это издание английского подлинника.
Таким образом, основательное знакомство Чернышев-
ского с сочинениями Годвина не подлежит никакому со-
мнению. Чернышевский знал также философские работы
Годвина, его полемику с Мальтусом, может быть также
и его «Исследование о политической справедливости».
Большая цитата из книги Годвина «О народонаселении»
поставлена Чернышевским в виде эпиграфа к его статье
«О поземельной собственности» (1857); в том же году
в рецензии на речь И. Бабста он вновь говорило Годвине
как о сильном противнике Мальтуса. 1 В начале 60-х го-
дов, в своих замечаниях на «Основания политической
экономии» Милля, Чернышевский много раз цитирует
Годвина, именуя его «самым замечательным по таланту»
из тех «демократических писателей, которые «приобрели
большое общественное значение в Англии» в последнее
десятилетие XVIII века.2 Для нас, однако, чрезвычайно
интересно, что Чернышевский ценил в Годвине не только
мыслителя и публициста, но и писателя-художника; от-
зыв его о «Калебе Уильямсе», романе, который читается
«с таким же интересом, как самые роскошные произве-
дения Жоржа Занда», однако остается одиноким. О ро-
мане у нас больше не вспоминали до конца XIX века,3
своих же новых ценителей «Калеб Уильяме» нашел у нас
только в недавние годы.4
1 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочиненийj
т. IV, стр. 349 и 476.
2 Там же, т. IX, стр. 251 и след. Отметим также, что в статье,
напечатанной в 1888 году, Чернышевский говорит об «Исследовании
политической справедливости» и характеризует Годвина как чело-
века «очень сильного ума, ьсликого литературного таланта и
вполне радикального образа мыслей» (там же, т. X, стр. 738).
3 Один раз, по случайному поводу, о Годвине упомянул
А. В. Дружинин (Собрание сочинений, т. V. СПб., 1865, стр. 135).
4 Советская литература о Годвине перечислена в статье М. Ур-
нова: «Вильям Годвин — основоположник «социального романа».—
«Из истории западноевропейских литератур XVIII—XX вв.». М.,
изд. Московского университета, 1958, стр. 7—25; наша статья,
хотя она и опубликована еще в 1939 году, осталась автору неиз«-
вестной.
302

Судьба Годвина и его наследия как на его родине, так
и у нас примечательна. Гневный, обличительный голос
автора «Политической справедливости» и «Калеба Уиль-
ямса», хотяи идущий из далекого прошлого, все еще звучит
столь же мужественно и честно, как и тогда, когда он про-
звучал впервые. Были периоды, когда голос этот не слы-
шен был вовсе. Но сейчас былая популярность Годвина
в известной степени к нему возвратилась; его наследие
изучают как важное историческое свидетельство о той
эпохе, в которую он жил и действовал.

БАЙРОН И ФОЛЬКЛОР
1
Английская литература и фольклор в их взаимных
отношениях — тема, давно поставленная в науке, но все
еще подлежащая дальнейшему изучению. Усилия иссле-
дователей направлены были преимущественно на разы-
скание фольклорных источников творчества отдельных
писателей, в меньшей степени — на определение фольк-
лорных корней отдельных литературных жанров, полу-
чивших развитие в английской литературе за три послед-
них века. Было бы преждевременно сказать, что и в этих
направлениях сделано все наиболее существенное. Так,
например, балладные, песенные, сказочные источники
творчества отдельных писателей, от Шекспира до Томаса
Харди и Киплинга, определены далеко не с исчерпываю-
щей полнотой; в генезисе таких литературных жанров,
как романтическаяч поэма, литературная баллада, песня
и т. д., есть также немало темных мест; городской, в част-
ности фабричный, фольклор первой фазы рабочего дви-
жения в Англии как сам по себе, так и в его влиянии на
английскую политическую поэзию XIX века и вовсе еще
не исследован.
Еще важнее всех этих частных задач — принципи-
альная сторона дела. Фольклорные увлечения отдельных
английских писателей в различные исторические периоды
и в пределах каждой отдельно взятой эпохи явно нуж-
даются в более отчетливом разграничении в зависимости
от различия их общественных настроений и обществен-
но-политических взглядов, господствовавших в эту пору.
Неоднородные явления нередко объединяются здесь в обг
щем потоке и представляются в слишком суммарном виде.
364

В особенности это можно сказать относительно англий-
ского романтизма, интерес которого к народной поэзии
общеизвестен.
В английском романтизме мыг как известно, имеем
несколько,хёятшц весьма отличных друг от ДЕХга. От-
дельными английскими писателями этой эпохи фольклор-
ная проблема также понимается по-разному. Что общего,
например, между «фольклоризмом» «народника» Вордс-
ворта, опиравшегося в своих построениях на идеализа-
цию представлений отсталой части крестьянства, и «фольк-
лоризмом» революционного романтика Байрона, вдох-
новлявшегося героикой песенного творчества тех народов,
которые вели борьбу за свое национальное освобождение?
Как не похож на них обоих Вальтер Скотт, и сколь от-
лично и от Вордсворта и от Байрона пользуется он со-
бранными им фольклорными материалами в собственном
творчестве! 1 Эти различия не всегда принимаются во
внимание при характеристике, казалось бы, общего для
романтиков тяготения к народно-поэтической старине.
Для всех романтиков в этом отношении охотно находят
общий источник. Утверждают обычно, что английский
романтизм питался «преромантичсскими» увлечениями,
возрожденной в середине XVIII столетия балладой, «ос-
сианизмом» и что все эти явления представляли собою,
каждое по-своему, различные формы оппозиции инозем-
ному на английской почве классицизму; указывают да-
лее, что обнаружившееся в XVIII веке тяготение к непо-
средственной, примитивной поэзии есть в такой же мере
протест против рассудочности и отвлеченного схематизма
классической поэзии, как и «самосознание народности» —
протест против иноземного литературного вкуса. Едва ли
все это достаточно для того, чтобы мы могли понять рез-
кую враждебность Байрона по отношению к Вордсворту
и одновременно к Вальтеру Скотту, в частности и по по-
воду их отношения к народной поэзии. Очевидно, источ-
ники «фольклоризма» всех этих писателей были в зна-
чительной степени несходными, отношение же каждого из
них к фольклорной проблеме было предопределено очень
различным восприятием ими таких событий исторической
жизни, как промышленный переворот и связанное с ним
1 См., в частности, работу D. F. Schumacher «Dcr Volks-
aberglaubo in „Waverley novels"», Gottingen, 1935.
11 M. П. Алексеев
305

аграрное переустройство Англии. Не ставя пока про-
блему во всей ее широте, ибо она потребует еще многих
предварительных изучений, мы попытаемся проанализи-
ровать ее на одном частном примере — на примере твор-
чества Байрона.
2
| Биографы Байрона обычно утверждают, что интерес
его к народной поэзии возник очень рано, еще в детские
и школьные годы. Восемь лет жил он в живописном за-
холустном городке Эбердмне, а лето нередко проводил в
шотландских горах. Тогда-то будто бы и возник интерес
Байрона к шотландской старине, ее песням и преда-
ниям. В русской литературе наиболее отчетливо такую
точку зрения высказал Алексей Веселовский. Он пишет
в своей биографии Байрона, что «первые сознательные
впечатления детства, семьи и школы неразрывно связа-
лись у него с красотой и привольем Шотландии, с песня-
ми, преданиями и духом вольности ее горцев». Ребенок
«любил свою деревенскую няню, играл с деревенскими
детьми, сильно привязался к морю, летом часто живал в
горах, слышал народные песни»; 1 при этом Веселовский
ссылается на ранние стихотворения Байрона как на ис-
точник этих сведений. В «Часах досуга» (1808) мы дей-
ствительно находим стихотворение «Лох-иа-Гар» («Lochin-
y-Gair»), в примечании к которому, между прочим, гово-
рится: «Близ Лох-на-Гара (гора в Северной Шотландии)
я провел несколько лет своей ранней молодости, и это
стихотворение внушено воспоминанием об этом времени».
Байрон вспоминает здесь о том, как в шотландском пледе
и берете бродил он меж седых сосен, повторяя «былые
легенды» о детях шотландских гор: «Пали вы с кланом;
могильный ваш сон охраняет Бремар, Вас славят во-
лынки по селам и хижинам, и песням их вторишь ты,
Лох-на-Гар». Едва ли, однако, этому стихотворению
можно придавать значение серьезного автобиографиче-
ского свидетельства. Указанное стихотворение в большей
степени основано на литературных реминисценциях, чем
на личном знакомстве юноши Байрона с преданиями о
1 Алексой Веселовский. Байрон. Биографический очерк,
изд. 2-е. М., 1914, стр. 1—2.
306

«сынах Лох-на-Гара», которых славят по селам и весям
волынки шотландских горцев. Стихотворение носит впол-
не лирический характер, и Байрон воздержался от вклю-
чения в него самих этих преданий; местный историко-
этнографический колорит исчерпан здесь упоминанием
нескольких исторических и географических имен. «Ос-
сиановские» перепевы того же байроновского раннего
сборника имеют такие же чисто книжные источники и
мало обязаны знакомству с кельтской живой стариной.
Стихотворение «Когда я скитался, юный горец...» («When
I roved a young Highlander») имеет лишь несколько «ос-
сиановских» выражений; наиболее «оссиановокие» по
колориту стихотворения «Часов досуга» — «Оскар из
Альвы» и «Смерть Кальмара и Орлы» — по свидетельству
самого Байрона, написаны на заимствованные сюжеты:
первое — из шиллеровского «Духовидца», второе — из
«Энеиды» Вергилия. 1 **^,..
Мы вправе думать, что большого следа в творчестве
Байрона шотландские впечатления его детства не оста-
вили — в особенности «фольклорные» впечатления. Роль
в dtom отношении няни Байрона, шотландки Мей Грей,
на попечение которой мальчик всецело отдан был ма-
терью, сильно преувеличена. Алексей Веселовский, на-
пример, явно стилизует ее образ на манер пушкинской
Арины Родионовны. «Возле матери, совершенно не спо-
собной влиять на сына, стояла преданная няня May
Gray, — пишет он, — баловница, рассказчица сказок. Не
мать, а она научила его читать, молиться, запоминать
псалмы».2 Документы рисуют нам эту няню в несколько
ином свете. «Баловница» няня была ревностной кальви-
нисткой и больше пугала мальчика грубостью своих суе-
верных религиозных представлений, чем раскрывала пе-
ред ним богатую сокровищницу шотландского народного
творчества. С переездом в Ноттингем, к моменту полного
1 См. также: Br. Schna b e 1. Ossian in der schonen Lite
ratur Englands bis 1832. — «Englische Studien», 1898, Bd. XXIII,
S. 31, 366.
2 Алексей Веселовский. Байрон, стр. 7. Ср.: J. Darm-
s t e t е г. Essais de la litterature anglaise. Paris, 1883, pp. 164—
165: «Его няня, единственный человек, который умел с ним говорить,
забавляла его, рассказывая ему детские сказки и легенды, или чи-
тала ему псалмы...»
11*
307

разорения семьи, когда на время хлопот в Лондоне ма-
тери приходилось оставлять мальчика на попечении этой
«доброй» няни, о<на становилась совершенно несносной.
Она, безусловно, не заслуживала доверия. Когда поверен-
ный миссис Байрон, Хэысон, однажды съездил в Ноттин-
гем и узнал о положении вещей от соседей и питомца
этой няни, то он пришел в негодование. «Разрешите мне
уверить вас, сударыня, — писал он миссис Байрон, — что
я не позволил бы себе вмешиваться в ваши домашние
дела, если бы не считал необходимым уведомить вас о
поведении вашей служанки, миссис Грей... Мой юный
высокочтимый друг, несмотря на свою сдержанность, не
вытерпел и рассказал мне, что она беспрестанно его бьет,
так что у него болит все тело, что она приводит в дом
людей самого низкого разбора, уходит поздно вечером,
так что ему приходится ложиться спать одному, что она
вечно пьянствует в кабаках с кучерами».1 Не удиви-
тельно, что Байрон никогда не вспоминал впоследствии
Мей Грей. Не она раскрыла ему поэзию шотландских
гор и познакомила с преданиями хайлендеров. Вместо
волшебных сказок она читала мальчику библию или рас-
певала ему куплеты старинных баллад, в которых гово-
рилась о 'злодеяниях гайтонских Гордонов, предков Бай-
рона по материнской линии, наводивших ужас на окрест-
ные села.
Балладное творчество Шотландии также осталось Бай-
рону достаточно чуждым. Феодальной романтике и ар-
хаике, питавшим творчество Вальтера Скотта, Байрон,
этот последний отпрыск рода промотавшихся аристокра-
тов, был, несомненно, враждебен. Вспомним ядовитые
стихи, посвященные Вальтеру Скотту в сатире Байрона
«Британские барды», и примечание к ним, в котором
поэт советует Вальтеру Скотту «не унижать своего не-
сомненного крупного дарования повторением подражаний
старинным балладам». В явной форме сам Байрон сделал
это, как известно, только один раз. В начале первой пес-
ни «Чайльд-Гарольда» песня «Добрая ночь» («Good
night»), как это отметил и сам Байрон, навеяна балладой
«Прощание лорда Максуэлла» («Maxwell's Good Night»),
1 А. Моруа. Байрон. М., 1938, стр. 32. Ср.: R. Е. Р г о t-
h е г о. Childhood and schooldays of Byron. — «Nineteenth Century»,
1898,: № i, p. 63.
so 8

напечатанной Вальтером Скоттом по рукописи XVII века
в его сборнике «Порубежных шотландских баллад».1
Прозвание Гарольда «чайльдом» (Childe) объяснено Бай-
роном ссылкой на старинную балладу «Childe Waters»,
напечатанную еще в III томе «Остатков древней англий-
ской поэзии» Перси (1765). Песня «Добрая ночь» встав-
лена Байроном в текст поэмы лишь в последней ее редак-
ции и не производит впечатления органической близости
к целому; дело в том, что она заменила собой две строфы,
вероятно показавшиеся Байрону слишком личными или
интимными; он решился их выбросить, а на их место
поставил вольное подражание опубликованной Вальтером
Скоттом балладе.2
1 «Minstrelsy of the Scottish Border», 1810, vol. I, p. 290—300.
2 Подробное сличение «Доброй ночи» Байрона с английскими
балладами сделано в статье Э. Кёльбинга «Bemerkungen zu Byron's
Childe Harold». —«Englische Studien», 1895, Bd. XXI, S. 179—184.
В более поздних работах, послящснных «Паломничеству Чайльд-
Гарольда», об этом говорится только мимоходом. Так, L. Fuhrman
(«Dio Belesenheit dos jungen Byron». Berlin, 1903, S. 30) ограни-
чивается лишь общей констатацией знакомстиа Вайроиа со сбор-
никами Перси и В. Скотта; в работе L. H. Maier («Entstchungsgc-
schichte von Byron's «Childe Harold's Pilgrimage», Gesang I und
II, Berlin, 1911) исследование Кёльбинга не учтено вовсе.
t>, Любопытно, что «Добрая ночь» Байрона с ее ярко выраженным
песенным характером очень полюбилась широким кругам русских
читателей в переводе И. И. Козлова (первоначально напечатанном
в альманахе «Северные цветы» на 1825 г.), а затем, по-видимому,
через посредство лубочных «песенников», прочно вошла в русский
песенный репертуар, сделалась популярной русской «арестантской»
песней и записана была много раз собирателями русского фольклора.
Так, И. И. Р[одзевич] в статье «Байрон и русская песня» («Всеобщая
газета», 1869, № 75) писал: «Много раз в наших отдаленных городах
и деревнях приходилось мне слышать заунывную русскую песню,
которую по содержанию можно назвать песнью изгнанника. На-
чинается она так:
Последний день красой моей
Украшен божий свет;
Увижу море, небеса,
А родины здесь нет...
Дальше слышится вся скорбь больной души, изнывающей от тоски
по родине. Меня гонят в Сибирь, говорится в песне, и я не увижу
809

Итак, следов шотландского балладного творчества у
Байрона мы почти не находим.1 И понятно, почему. Ар-
хаизирующий романтизм Вальтера Скотта и тяготение
к фантастике у Кольриджа имеют свои корни в реакцион-
ных течениях немецкого романтизма. Первые опыты ро-
мантической поэмы на основе народной баллады созда-
лись в Англии под немецким влиянием. Вальтер Скотт
начал свою литературную деятельность переводом бал-
больше родины, завтра проснутся мои малютки и спросят про отца...
Жена заплачет. Бабы не поют эту песню, а поют ее мужики, почти
всегда в одиночку, всегда протяжно, с высокими нотами, грустным,
надрывающим напевом». Да лее автор статьи указывает, что он не без
цели упомянул в заглавии имя Байрона: «Одно место из знаменитой
поэмы Байрона имеет странное, непонятное для нас сходство с той
песней, о которой мы сейчас говорили», и приводит отрывок из
«Доброй ночи», но в стихотворном переводе М. Л. Михайлова, а не
И. И. Козлова: «Как произошло это сходство, мы не беремся объяс-
нить. Случайно ли оно или, может быть, песня Байрона перешла
каким-нибудь путем в уста русского народа?»
Прощальная песнь Чайльд-Гарольда вошла в русский песенный
репертуар именно в переводе И. И. Козлова; в устном исполнении
она подверглась у нас сильному сокращению и в течение всего XIX
и начала XX веков была очень популярна в различных вариантах;
несмотря на стилистические изменения и искажения, оригинал рас-
познается сразу; на него, в частности, указал П. И. Тиховский,
говоря о песне «Проснется день» («Археологические известия и
заметки», 1893, т. 1, стр. 382). В записи, опубликованной И. И. Р.
в 1869 году, песня дает только вторую строфу, оканчивающуюся
следующими стихами:
Отцовский дом покинул я, .
Травой он зарастет.
Собачка верная моя
Залает у ворот.
Популярность этого варианта засвидетельствована в известном
стихотворении Сергея Есенина «Возвращение на родину» (1924),
в котором есть строки:
По-байроновски наша собачонка
Меня встречала с лаем у ворот...
(См.: С. Есенин. Избранные произведения. Л., 1957, стр. 340).
1 Отметим, впрочем, что Байрон цитирует шотландскую юмо-
ристическую песенку «Наш муженек вернулся домой» («Our gu-
310

лады «Ленора» (1795) Ёюргера и «Геца фон Берлихин-
гена» (1799) Гете, Кольридж — с переводов Шиллера.
Пропагандист Канта в Англии, а затем и Шеллинга,
Кольридж создал свою «Кристабель» (1798) в период
увлечения немецким романтизмом.1
Всему этому течению в английском романтизме Бай-
рон был совершенно чужд. Его развитие шло иным путем.
Юношеская лирика Байрона имеет свои корни в англий-
ском классицизме (в сатире Попа, в мадригальной поэ-
зии XVIII века). Общественно-политическая позиция
юного Байрона также объясняет нам многое в его лите-/
ратурных симпатиях и антипатиях.
Не связанный со своим случайно доставшимся ему Л
старинным поместьем столь тесно, как связаны были )
Вальтер Скотт или Вордсворт, он не пережил ни того I
сильного тяготения к феодальному быту прошлых времен, \
как Вальтер Скотт, ни того страха перед реальной угро-
зой революции, которые привели Вордсворта к идеализа-|
ции «свободного крестьянина» (фригольдера) и сеити-/)
ментально-идиллическому возвеличению крестьянского и)
мелкопоместного быта. До первого путешествия Байрона!
(1809) «фольклорная тематика» не получила в его твор-lv
честве никакого звучания. Ни к своему поместью, ни ки
его прошлому, ни к окружавшему его сельскому населе-1
нию Байрон не чувствовал ни тяготения, ни интереса. |
В конце концов он продал свой замок, когда ему понадо- |1
бились деньги для помощи итальянским карбонариям. \\
Поэзии в феодальном прошлом Байрон не ощущал. 1]
Г. Брандес в начале своей книги «Натурализм в ЙнТ^
лии» подчеркивает, между прочим, что Байрон и Вальтер
Скотт совершенно различно относились к своим земель-
ным владениям. «Подобно тому как в глубине поместья
Скотта находился Этрикский лес, в глубине Ньюстеда
demann came home») — вероятный источник песни в «Сценах из
рыцарских времен» Пушкина («Воротился ночью мельник»); см. об
этом: К. Ф.Тиандер. Западные параллели к былинам о Чуриле
и Катерине. — «Журнал министерства народного просвещения»,
1898, № 12, стр. 304—305, и В. К а р р и к. О происхождении од-
ного стихотворения Пушкина. — «Пушкин и его современники»,
вып. XXXVI. Пг., 1923, стр. 48—58.
1 F. M. Stokoe. German Influence in the English Romantic
Period, 1788—1818. Cambridge, 1926.
311

красовался Шервудский лес, получивший такую громкую
известность благодаря Робину Гуду и его веселым това-
рищам. Тем не менее эти воспоминания не оказали за-
метного влияния на поэзию Байрона, хотя он, впрочем,
и дает прекрасное описание аббатства в тринадцатой
песне «Дон-Жуана». Напротив того, воспоминания об
Этрикском лесе, точно припев, проходят через все поэ-
тическое произведение Скотта, и но Байрон, а он в
своем «Айвенго» воскресил из мертвых жизнь и поэзию
Шервудского леса». 1 Это, по мнению Брандеса, объяс-
нялось различием «душевного склада» обоих писателей:
«Пристрастие Байрона к Ньюстеду основывается на его
аристократических наклонностях, пристрастие Скотта к
Абботсфорду — на его исторических инстинктах». Мы
должны были бы выразиться точнее: «исторический ин-
стинкт» Вальтера Скотта — это самосознание лендлорда,
которого Байрон был абсолютно лишен. В такой же мере
Байрон был чужд и «народничеству» Вордсворта. Вордс-
ворт опрощается, снисходит до крестьянских низов, с
особой любовью вводит в английскую стихотворную речь
народное просторечие, рисует идиллические картины из
жизни поселян. У Байрона все это вызывало тошноту.
В «Британских бардах» он упоминает «бездарную поэзию
Вордсворта»; и если этот отзыв не был еще зрелым суж-
дением, то впоследствии Байрон уже сознательно и зло
вышучивал автора «Питера Белла» и все его попытки
изобразить в привлекательном свете «суеверных и глупо-
ватых» крестьян.2 Можно, в сущности, сказать, что Бай-
рон не знал ни шотландского, ни английского крестьян-
ства и совершенно равнодушен был к попыткам его ли-
тературного изображения в поэзии и прозе. 3
1 Г. Б р а н д е с. Собрание сочинений, т. V, Киев, 1902, стр. И.
2 Систематизацию высказываний Байрона о современной ему
литературе дает книга С. Т. Goode «Byron as critic», Weimar, 1923,
защищающая, впрочем, весьма парадоксальный тезис о полном
противоречии теоретических воззрений Байрона (в полной мере
«классических», по мнению автора) «романтической» практике
его собственного творчества.
8 Об освещении истории крестьянства в эпоху промышленного
переворота в английской литературе см.: P. M e i s s n e г. Der
Bauer in der englischen Literatur. Bonn, 1922; J. P a t t о n. The
English village. A literary Study, 1750—1850. New York, 1919.
312

Фольклорные и этнографические интересы англий-
ского общества второй половины XVIII и начала XIX ве-
ка связаны были с ориентацией на те области Британии,
которые сильно отставали в своем социально-экономиче-
ском развитии от Англии, — с Шотландией, с Ирлан-
дией. Английский «фольклоризм» этой поры был своего
рода реакцией против бурного роста капиталистических
отношений, идеализацией патриархального, отходящего
в прошлое уклада. Отсюда «кельтские» течения в пре-
романтической и романтической поэзии, интерес к «жи-
вой старине», к рудиментам архаического сознания, со-
хранившимся в обрядности, формах народного быта, пе-
сенном творчестве, поэтизация «вольницы» шотландских
горцев, удержавших у себя архаические черты родового
строя, вплоть до XIX века. 1 Английский фольклоризм —
«областнический»; открытие и возрождение баллады в
литературе есть по преимуществу дело шотландцев. Шот-
ландцы же открыли «поэзию суеверий»: написанная еще
в 1749 году Уильямом Коллинзом «Ода о народных суе-
вериях шотландских горцев как материал для поэтиче-
ского воспроизведения» («Ode on the popular superstitions
of the Highlands of Scotland, considered as the subject of
poetry») была первой попыткой обратить внимание мест-
ных поэтов и любителей древности на живой и еще не ис-
пользованный источник поэзии. Англия долгое время не
знала и собственных «сказок»; они также были по пре-
имуществу шотландские, ирландские, уэльсские. Как
известно, Свифт, живя в Ирландии, воспользовался мест-
ными сказками в своих «Путешествиях Гулливера»;2
наконец, и песенное творчество, вошедшее в английский
литературный обиход, • также по преимуществу шотланд-
ское или ирландское: это доказывают песни Роберта
Бернса, «Ирландские мелодии» Томаса Мура.
Всем ретроспективным, архаизирующим тенденциям
в увлечении народным бытом, народной поэзией Байрон
был достаточно чужд, во всяком случае до своего первого
путешествия по европейскому континенту и Востоку.
Правда, «областнический» фольклоризм в Англии в конце
1 F. В. Snyder. The Celtic Revival in English Literature,
1760—1800. Cambridge, Mass. Harvard University Press, 1923.
2 F. M e z g e r. Swift's «Gulliver travels» und irische Sagen.—
«Arcbiv f. d. Studium d. Neur. Spr. u. Lit.», 1926, Bd. 151, S. 12—18.
■3J*

XVIII века получил несколько иную направленность, ко-
гда пример буржуазной революции во Франции возбудил
надежды ирландцев и отчасти шотландцев на свое нацио-
нальное и государственное обособление и когда в ответ
на это и в поэзии вновь зазвучали старые народные мо-
тивы борьбы, освобождения (Т. Мур). Но и эту живую
и действенную в народных устах поэзию Байрон открыл
только по возвращении из своих странствований. Любо-
пытно, что именно в свете его путевых впечатлений со-
вершенно иначе зазвучали для Байрона и юношеские
воспоминания. Албанцы заставили его вспомнить о шот-
ландских горцах, различные формы порабощения на Вос-
токе открыли ему глаза на угнетение рабочей массы на
его родине.
В примечаниях к «Чайльд-Гарольду» Байрон пишет,
что «арнауты, или албанцы, поразили его сходством с
шотландскими горцами в костюме, осанке, образе жизни».
«Даже горы у них похожи на шотландские, только с бо-
лее мягким климатом. Такая же юбка, хотя здесь белая,
такая же худощавая, подвижная фигура; в их речи —
кельтские звуки, а их суровые обычаи прямехонько при-
вели меня в Морвену» (царство Фингала). Позже Байрон
признавался, что если он иногда ощущал в себе шотланд-
скую кровь («Дон-Жуан», X, 29), то именно потому, что
Албания и Греция пробудили его шотландские воспомина-
ния: смешивались впечатления от кельтских и фригий-
ских гор, и озера (linns) горной Шотландии сливались с
светлым Кастальским ключом.
Точно так же и на бедствия рабочего люда своей ро-
дины глаза Байрона открылись тогда, когда он вернулся
из своего первого путешествия. «Я объехал театр воен-
ных действий на Пиренейском полуострове, — говорил он
в своей первой парламентской речи в защиту ноттингем-
ских ткачей (1812), — я побывал в нескольких наиболее
угнетенных провинциях Турции, но нигде под гнетом
самого деспотического и изменнического правительства
я не видел такой горестной бедности, как со времени мо-.
его возвращения в самое сердце этой христианской
страны».
Возникновение у Байрона интереса к народной массе,
к народному творчеству, таким образом, можно датиро-
вать временем его странствований по Востоку (1809—
1811) и столкновений с представителями самых разнооб-
314

разных национальностей. Но это не было увлечение ар-
хаикой отживающего быта, это была вера в творческую
силу масс, и поэтому для Байрона в конце концов народ-
ная поэзия неразрывно связалась с освободительной
борьбой.
3
В 1809 году Байрон покинул Англию и отправился
сначала в Испанию, а затем, через Гибралтар, на Восток,
в Эпир и Албанию,, Путешествие продолжалось два года,
я за_это время доэт достаточно отвык от своей англий-
ской современности. Странствования по Востоку особенно
близко должны были столкнуть. Байрона с той средой, ко-
торой он еще не знал, — с народной массой. Путешествие
"по краям, еще никогда' не посещавшимся европейскими
туристами, быстро превратило Байрона в настоящего эт-
нографа-фольклориста. Он интересовался формами быта,
песнями, плясками, костюмами; все это заботливо отме-
чалось, наблюдалось, записывалось. Спутником Байрона
был Гобгауз. В помощь своей записной книжке он всюду
возил за собой огромные альбомы, в которых делал ри-
сунки. Это была, в сущности, подлинная этнографическая
экспедиция. О том, как много материалов собрано было
во время этих странствований по греко-турецким обла-
стям, дает представление не только книга Гобгауза,г но
прежде всего самое творчество Байрона, начиная с пер-
вых двух песен «Чайльд-Гарольда» (1812). Эти песни, ко-
торые принесли Байрону славу, буквально перегружены
этнографическим и фольклорным материалом. Следует
пожалеть, что оценка их с этой стороны сделана недоста-
точно, так как многие течения, даже и русского фольк-
лоризма, несомненно восходят к этим песням «Чайльд-
Гарольда» как к своему источнику (такова, например,
этнография «Кавказского пленника» Пушкина, да и весь
этнографический экзотизм русской романтической лите-
ратуры) .
Путь Байрона и Гобгауза хорошо известен: «Из Пре-
везы через Арту и Сан-Деметрэ они направились к сто-
лице Албании Янине и после стоянки там вернулись
1 «A Journey through Albania during the years 1809—1810».
London, 1813.
315

было к морскому берегу, по до слуха Али-паши яиинскбго,
занятого войной против смежного властителя Измаила-
паши, дошло, что в его владения прибыл представитель
английской знати, и он оставил приказ пригласить при-
езжего в его главную квартиру».
«Поездка возобновилась по еще более глухим и дико
красивым местам северо-западной Албании, к Дельвинаки
и Либохово до Тепелени». 1 Обстановка для наблюдений
была самой благоприятной. Байрон довольно быстро
овладел элементами новогреческого языка и еще более
трудного — албанского. Лингвистические способности
Байрона вообще были велики; в Венеции, например, он
сравнительно быстро усвоил армянский язык, на Мальте
брал уроки арабского; прекрасное знание им итальянских
диалектов Байрон засвидетельствовал не раз. В примеча-
нии к «Гяуру» поэт рассказывает, как однажды, во время
поездки к мысу Колонна, он с толпою проводников-ту-
земцев весело обсуждал одно из мусульманских суеверий
«надмножестве языков, напоминавшем вавилонское стол-
потворение». «Мы смеялись над несчастным мусульмани-
ном по-ромейски, по-арнаутски, по-турецки, по-итальян-
ски и по-английски». Рядом с практическими уроками
сравнительного языкознания шли сравнительно-этногра-
фические наблюдения. Кроме слуги-англичанина, выве-
зенного из Ныостеда, Байрона всюду сопровождали слуги-
туземцы. Двоих из них он взял к себе на службу. При-
мечания Байрона к «Гяуру», «Абидосской невесте» и
«Осаде Коринфа» довольно подробно рассказывают о них:
очевидно, они были для него объектом внимательного
изучения.
«У меня служило двое, один христианин и один му-
сульманин, в Константинополе и в других местностях
Турции, которые мне пришлось посетить, — рассказывает
Байрон. — Христианина звали Василием, мусульмани-
на — Дервиш Тахири; первый был человек средних лет,
а второй — приблизительно одних лет со мною. Василию
Али-паша лично и строго приказал служить нам, Дер-
виш был одним из пятидесяти албанцев, сопровождав-
ших нас через леса Акарнании к берегац Ахелоя и далее,
до Миссолунги в Этолии. Там я и взял его к себе на служ-
бу...» «Дервиш превосходно исполнял местный танец,
Алексей В е с е л о в с к и й. Байрон, стр. 50.
316

о котором предполагают, что это— остаток древней пйр-
рической пляски. Так это или нет — танец этот мужест-
венный и требует удивительной подвижности. Это со-
всем не то, что грубая «ромейка», греческий тяжелый
хоровод, который мы так часто видим в Афинах...» Из
примечания к «Осаде Коринфа» мы узнаем, что этот слу-
га-арнаут, по сведениям, полученным Байроном уже по
отъезде в Англию, «ушел в горы и стал во главе одной
из бунтовских шаек, столь многочисленных в смутные
времена». В примечании к «Абидосской невесте» Байрон
упоминает об арнаутских разбойниках, из которых один
«был его гостем... близ Гастуни, в Морее». Прав поэтому
Е. Кельбинг, когда он возводит разбойничью романтику
таких поэм Байрона, как «Корсар», не столько к шил-
леровской пьесе, сколько к непосредственным житейским
впечатлениям Байрона 1810—1811 годов.1 Не только под-
черкнуто этнографический «местный колорит» восточных
поэм Байрона, по и тематика их нередко прямо восходит
к преданиям, сказкам, песням и т. д., собранным Бай-
роном на Востоке. Рассказ в «Гяуре», например, ведется
от лица турецкого рыбака, который пристал со своей
лодкой в гавани Порто-Леоне (древнем Пирее). Он ста-
новится очевидцем всех рассказываемых в повести собы-
тий, и поэт решился далее на ряд натяжек, чтобы выдер-
жать фикцию «турецкой повести» («a turkish tale»), как
в подзаголовке назван «Гяур». В последнем примечании
к поэме Байрон пишет, что он случайно услыхал этот
рассказ от одного из рассказчиков, «которых всегда много
в восточных кофейнях, где они повествуют или распе-
вают свои истории». «Турецкий» колорит поэмы основан,
1 Ср. в рассказе К. Леонтьева «Паликар Костаки» (в его сбор-
нике «Из жизни христиан в Турции», т. II. М., 1876, стр. 4—5):
«Сулиотов наших и лорд один великий хвалит в своих сочинениях.
Я забыл его имя, но его у нас еще помнят старики; игумен в мо-
настыре св. Ильи, что в Зице, говорит: «Как сейчас перед собою
вижу: кудрявый и красивый мужчина был; в монастыре нашем три
дня гостил, и с меня портрет карандашом снял и отдал мне на па-
мять, да пропал портрет с другими бумагами во время албанских
набегов». Этот лорд в Миссолунги умер; он сбирался за греков
сражаться, да заболел и скончался» и т. д. Очень возможно, что
это известие основано на действительном рассказе современника
Байрона, а не на комбинации литературных данных.
317

между_др_ошш,на вплетении сюда в большом количестве
мусульманских .преданий, суеверий и т. д. 1 Байронпо-
цробно говорит здесь о дурных приметах, о «сглазе» («the
evil eye») 2— «этом суеверии, распространенном на всем
Леванте», делает довоЛыто большую вставку в основной
текст о вере в вампиров,3 наконец включает также в по-
эму «отрывок из боевой песни турок». Любопытно, что
Байрон упоминает здесь также многие ромейские и арна-
утские песни, сюжетом которых была судьба одалиски
Фрозшгы, одной из жен Мухтара-паши, обвиненной в не-
верности и утопленной в зашитом мешке, как и героиня
его поэмы Лейла.
Нигде в творчестве Байрона, однако, этнографические
интересы не засвидетельствованы так сильно, как в при-
1 Эти элементы пытался ] выделить, впрочем неудачно,
О. Thiergen («Byrons und Moores Orientalische Gedichte. Eine
Parallele». Leipzig, 1880, S. 35—36); здесь не определено, что Бай-
рон знал из литературных источников, чтб собрал сам путем наблю-
дений и расспросов, живя на Востоке.
2 Byron, Works, P., vol. Ill, p. 610; ср.: V. M. Iovano-
vitch. La «Gusla» de Prosper Merimee. Paris, 1911.
3 В примечании Байрон пишет: «Вера в вампиров распростра-
нена повсюду на Востоке... По-новогречески они называются вур-
далаками... Я знал целую семью, которая пришла в ужас от криков
ребенка, приписывая их посещению такого непрошеного гостя. Я
полагаю, что подлинное старое греческое название вампира— бруко-
лока...» Что это суеверие сильно интересовало Байрона, видно также
из одного его литературного опыта, оставленного незавершенным
после того, как его сюжетом воспользовался посвященный в за-
мыслы Байрона В. Полидори. Хотя Байрон отказывался от авторства
повести «Вампир», изданной под его именем Полидори в 1819 году,
но Медвину он признавался, что «вынужден» был признать здесь
подлог и что, «строго говоря, Полидори не имел никакого права
присвоить себе мою историю». Небольшой фрагмент повести, напи-
санный самим Байроном (1816), показывает, что Байрон детально
изучил это суеверие. Действие развертывается около Эфеса, и в
качестве «вампира» фигурирует здесь некий Augustus Darvell, ко-
торый, умирая, просит похоронить его на заброшенном турецком
кладбище, в старой могиле, на которую сядет* аист со змеей в клюве
(демон с бессмертной душой вампира). Подробности об этом замысле
Байрона см.: S. Hock. Die Vampyrsagen und ihrc Verwertung in
der deutschen Literatur. Berlin, 1900, S. 72—79.
318

мечаниях к «Чайлъд-Гаролъду».1 Байрон включает сюда
несколько записей, которые могут показаться для того
времени образцовыми. Точность сообщенных им сведений
(место записи, распространение песен и характеристика
их исполнителей) не оставляют никакого сомнения в том,
что Байрон вполне ясно сознавал научное значение
опубликованного им текста.
В примечаниях к 32-й строфе II песни «Чайльд-Га-
рольда» Байрон сообщил несколько албанских плясовых
песен. «Как образчик албанского, или арнаутского, наре-
чия в Иллирии, — пишет он, — привожу здесь две самые
распространенные народные хоровые песни, которые по-
ются обыкновенно во время пляски — безразлично как
мужчинами, так и женщинами. Первые слова не имеют
значения; это припев, подобные которому есть и у нас и
в других языках... Наде заметить, что арнаутский язык
не имеет письменности, а потому слова этой песни, как
и следующей, переданы согласно их произношению. Они
записаны человеком, который хорошо знает этот язык и
говорит па нем; он афинский уроженец». В большинстве
изданий сочинений Байрона (в том числе и в лучшем
критическом издании — в издании Кольриджа) эти за-
писи Байрона оставлены без комментариев; между тем
они представляют значительный интерес, так как явля-
ются первыми записями албанского фольклора и в каче-
стве таковых давно уже обратили на себя внимание спе-
циалистов. Так, например, их воспроизвел еще Ксилан-
дер в своей книге об албанском языке (1835); он привел
также их немецкий перевод и сопроводил небольшим по-
яснением. «Это, должно быть, обычные песни, которые
поются мужчинами и женщинами во время пляски; впро-
чем, стихи не отличаются никакой особой цельностью и
напоминают наши баварские частушки (Schnadahipfeln),
лишь последняя обладает несколько большей остротой
(einos gewissen Salzes)».2 Немецкий перевод песен,
1 См. статью Е. И. Клименко «Обалбанских впечатлениях Бай-
рона». — «Ученые записки Ленинградского государственного универ-
ситета», вып. 51. Л., 1959, стр. 80—84. Впрочем, об отношении Бай-
рона к албанскому песенному фольклору здесь ничего не говорится.
2 J. Ritter von Xylander. Die Sprachc dor Albaneser
oder Schkipertaren. Frankfurt a. M., 1835, S. 145—150 (раздел «Bruch-
stucke von Volksliedern»).
319

сделанный Ксиландером, не оставляет сомнений в том, что
он плохо понял опубликованную Байроном запись. Ал-
банский язык Ксиландср знал лишь по довольно неис-
правному переводу на этот язык евангелия, и поэтому до
смысла записей он добрался не вполне; лишь немногие
отдельные албанские слова поняты им правильно, боль-
шинство же ошибочно или буквалистски воспроизводят
английский перевод Байрона. Ксиландер оправдывает
себя тем, что «в подобных народных песнях можно встре-
тить ряд таких слов, которые издателю доныне остались
пеизвестны, и что, кроме того, подобные слова, взятые из
уст народа и записанные при помощи чужого письма, но
могут притязать на достоверность».
Другое указание иа эти байроновские записи мы на-
ходим в книге путевых картин из Греции Людвига
Штейба. Он рассказывает, что вспомнил о них, посетив
небольшой скалистый островок у побережья Арголиды в
Южной Греции, Гидру, почти сплошь заселенный албан-
цами. «Кружок местных жителей был радостно изумлен,
когда я показал им приложенные ко второй песне
«Чайльд-Гарольда» албанские песни. Тотчас же присту-
пили к их чтению и объяснению, однако нашли... что они
либо плохо записаны, либо искажены опечатками, так
как среди всех этих двустиший не было ни одного, кото-
рое без натяжек имело бы какой-либо приемлемый
смысл».1
Известный исследователь албанского языка и фольк-
лора Густав Мейер придерживался, однако, другого мне-
ния. В специальной статье, посвященной албанским пля-
совым песням у Байрона,2 Мейер высказал убеждение,
что они записаны вовсе не так неудачно, как это казалось
Ксиландеру и Людвигу Штейбу; во всяком случае, не на-
столько плохо, чтобы их не мог понять всякий знающий
албанский язык при устном воспроизведении опублико-
ванной Байроном записи. По мнению Мейера, эта запись
сделана для Байрона в окрестностях Афин, где жило
много албанцев. Г. Мейер дает более правильную транс-
крипцию записей, немецкий перевод и сопровождает их
интересными пояснениями.
1 L. S te u b. Bilder ausGriechenland, Bd. I/Leipzig, 1841, S. 160.
2 G. Meyer. Die albanesischen Tanzlieder in Byron's Childe
Harold. — «Anglia», 1893, B(J. XV, S. 1—8,
3gQ

Песни представляют собой небольшие двустишия,
двухстрочные импровизации того типа, которые в пяти-
десятых годах XIX века собраны были в большом коли-
честве на островах греческого архипелага Рейнгольдом
и напечатаны им в Афинах в его «Noctes Pelasgicae»
(1855). Главная ошибка Байрона заключалась в том, что
все семнадцать напечатанных им двустиший он считал
строфами двух песен (первая из десяти, вторая из семи
двустиший), хотя и почувствовал, что они не составляют
единства. «Последние два куплета («stanzas»),—пишет
Байрон, — имеют особый размер и, по-видимому, отно-
сятся к другой песне («ballad»). На самом деле мы имеем
здесь не «песни», а лишь короткие плясовые припевы,
исполняемые во время пляски и присоединяемые друг к
другу без ©сякой смысловой связи между ними. По опре-
делению Мейера, размер первых пятнадцати двусти-
ший — трохеическая тетраподия; последние же два, как
это заметил и Байрон, действительно имеют иной раз-
мор, а вместе с тем, вероятно, н особое происхождение:
Мейер считает их. албанским подражанием новогреческим
ямбическим пятпадцатнеложпым двустишиям с цезурой
после восьмого слога. Таким образом, шестнадцатое и
семнадцатое двустишия записи чужеродны подлинной
албанской народной поэзии, подобно тому как чужеродны
ей подражания итальянской народной песне, встреча-
ющиеся среди албанцев Южной Италии. В остальном
записи, сделанные для Байрона, остаются довольно пра-
вильными и могут быть точно расшифрованы. Байрон
достаточно ясно представлял себе их смысловое значение,
что можно подтвердить несколькими примерами. Первое
двустишие в записи Байрона имеет следующий вид:
Во, Во, Во, Во, Во Во,
Naciarura popuso.
Байрон переводит его: «Я иду, иду; молчи».
Правильная транскрипция:
Во, Во, Во, Во, Во, Во,
па tS arura, po puso.
И, соответственно ей, более точный перевод будет, со-
гласно Мейеру: «Бо, бо бо (как отмечает % Байрон, это
Ш

лишь восклицания, лишенные значения); смотри, вот я
пришел, молчи».
Четвертое двустишие в записи передано очень точно:
У Байрон а: У М е й е р а:
Calirotc mc surmo Kali rote mc surme
Еа ha pc pso dua tive. Ea, hap, psc dua te ve.
В переводе: «Девушка с черными ресницами (у Бай-
рона— очами—«with the dark eyes», черноглазая),
приди, открой, так как я хочу идти» (у Байрона: «open
the gate, that I may enter» — «открой ворота, чтобы я мог
войти»). «Албанцы, особенно женщины, часто называются
«Калироти», — замечает Байрон по поводу первого сти-
ха, — почему, мне не удалось узнать». Однако Гобгауз,
спутник Байрона по путешествию 1809—1811 годов, ука-
зывает в своей книге, что греческие женщины из мест-
ности вблизи ключа Kaliroi исполняли особый танец
(«Travels in Albania»), отсюда имя Kalirote, по-види-
мому, означает «девушку из Калироя».
Неверным был перевод, данный Байроном второй
строке седьмого двустишия. «Калиротская девушка, чер-
ноглазая, поцелуй меня», —пишет Байрон. Однако тот,
знавший по-албански, грек, с помощью которого Байрон
делал свой перевод, видимо совсем не понял второго
стиха:
Ti mi put e poi mi le,
правильная транскрипция которого будет:
ti me pud e ppi mc Гс,
то есть: «Девушка из Калироя с черными ресницами, ты
поцелуешь меня и затем бросишь меня». Сходное дву-
стишие напечатано и Рейнгольдом («Noctes Pelasgicae»,
p. 23-24):
О девушка, ты гвоздика, кто тебя поцеловал и затем оставил?
Эти лирические восклицания-припевы в сделанной для него
записи Байрон воспринял как куплеты двух цельных
плясовых песен, связанных единством настроения, пере-
межаемых лишь звуками музыки и движениями испод-
ня

няющейся пляски. Вторая из этих песен приняла у него
следующий вид:
Я ранен любовью к тебе и пылаю от любви.
Ты извела меня, девушка! Ты поразила мое сердце.
Я сказал, что мне не надо приданого, кроме твоих
глаз и ресниц.
Проклятого приданого я не хочу, а хочу только одну
тебя.
Отдай мне свои прелести, а приданое пусть пожрет
огонь.
Я люблю тебя, девушка, всей душой, а ты меня бросила,
как засохшее дерево.
Если я положил мою руку тебе на грудь, какая мне
от этого польза!
Руку я отнял, а пламя остается.
Лишь последние два куплета и своим эротическим мо-
тивом и в особенности своим необычным для всех дву-
стиший размером показались ему принадлежащими к
другой песие.
Мейер, как мы уже поминали, не считал их албан-
скими и смог указать новогреческий оригинал послед-
него, семнадцатого, двустишия по поздней записи, опуб-
ликованной в Афинах в 1890 году.1
Но если указанные песни записаны были Байроном
в Афинах или в их окрестностях скорее всего в 1810 году,
то и во время своего путешествия он имел возможность
наблюдать пляски албанских горцев и слушать их песни.
1 G. Meyer. Die albanischen Tanzlieder in Byron's Child
Harold, S. 7, со ссылкой на греческий оригинал этого двустишия у
К. Канеллакиса в его «Chiaca Analecta» (Афины, 1890, стр. 24).
Запись Байрона оказалась на этот раз очень неточной.
У Байрона: Транскрипция Г. Мейер а:
Udi vura udorini udiri пае vura dorene ndsrs tsitsate
cicova cilti mora tse ts mora?
udorini talti hollna u ede doren e oate ЬоГка u ebe
caimoni mora kaimone mora.
Более точный перевод: «Если я положил руку между твоими
грудями, что я у тебя отнял? Вынул я руку оттуда испорченной
(погубленной), и горение я вынес оттуда».
323

Ещё в Салахоре, в десяти Милях к северо-востоку от Ире-
везы, куда Байрон вместе с Гобгаузом прибыл в октябре
1810 года, таможенный стражник-албанец забавлял путе-
шественников «пением разных песен». «Напев их чрез-
вычайно монотонен и поется в нос, — замечает Гобгауз в
своем «Путешествии». — Резкий крик его голоса был уси-
лен прикладыванием руки к уху и щеке, чтобы придать
больше силы звуку».1
Одно из таких впечатлений сохранилось в семьдесят
второй строфе второй песни «Чайльд-Гарольда», где
описаны военный танец и песни албанцев, походящие бо-
лее на вопли, чем на песни. Далее Байрон вводит в текст
своей поэмы самые песни со следующим примечанием:
«Эти куплеты («stanzas») частично заимствованы из раз-
личных албанских песен, насколько я мог их усвоить в
переводе с албанского на новогреческий и итальянский
(«by exposition of the Albanese in Romaic and Italian»).
Таким образом, мы имеем здесь не точные записи, анало-
гичные тем, которые сделаны были для Байрона в Афи-
нах, но лишь «подражания». Однако варианты текстов
песен, извлеченных из рукописей Байрона, а также этно-
графические и реально-бытовые пояснения, которыми со-
проводил их сам автор, не оставляют сомнения в том, что
в основе его обработки лежат подлинные албанские воен-
ные песни, которые Байрон хотел воспроизвести воз-
можно ближе к подлинникам. Подтверждение этому мы
находим также у Гобгауза. Он говорит, что одна из песен,
слышанных им вместе с Байроном в Салахоре, была сло-
жена по поводу взятия Превезы у французов (1798),
гарнизон которой был окружен и уничтожен пятью тыся-
чами албанцев на Никопольской равнине. «Албанцы, —
пишет Гобгауз, — очень гордились взятием Превезы, вос-
певали его в песнях, и между ними не было, кажется, ни
одного, который не произносил бы имени Али-паши с
особым выражением» («with peculiar energy»).
Именно эта песня воспроизведена и Байроном под но-
мером восьмым:
Remember the moment when Previsa fell,
The shrieks of the conquered, the conqueror's yell,
1 J. Hobhouse. A Journey through Albania during the years
1809—1810, vol. I, p. 291.
324

The roofs that we fired, and the plunder we shared,
The wealthy we slaughtered, the lovely we spared.
Байрон не только внимательно прислушивался Kd
всем этим песням во время первого своего путешествия,
но долго помнил их наизусть. Много времени спустя, в
1816 году, находясь в Швейцарии, Байрон на прогулках
по Женевскому озеру забавлял Шелли, жену его Мэри и
сестру ее Клэр исполнением албанских песен. Отсюда, ве-
роятно, и прозвище Байрона «Albanian», утвердившееся
за ним в кружке его друзей в эпоху швейцарской жизни;
оно означает именно «албанец». 1
4
С тех пор Байрон не переставал интересоваться народ-
ной поэзией и внимательно ее изучал.
В первом издании двух первых песен «Чайльд-Га-
рольда» (1812) Байрон поместил спой «Перевод новогре-
ческой песни» («Translation of the Romaic Song»).2 Б рус-
ской стихотворной передаче (с английского текста) па-
чало этой песни звучит так:
Гайдэ, о моя дорогая,
В твой сад я вхожу по утрам,
Прекрасную Флору встречая
Меж роз в твоем образе там.
Гайдэ, о тебе лишь тоскуя,
Твою красоту я пою.
И песню тебе подношу я —
За песню боюсь я свою... 3
(Перевод В. Иванова.)
Байрон сопроводил свой перевод примечанием, где
сказано: «Песня, из которой взято это стихотворение,
1 Е. Dowden. Life of Shelley. London, 1896, p. 309.
2 The Works of Lord Byron, ed. by Rowland E. Prothero, 1898—
1904, Poetry, vol. Ill, p. 22. В дальнейшем цитируется это издание,
причем серия томов «Poetry» обозначается через Р., а серия томов
«Letters and Journals» — через L. J.
3Д. Г. Байрон. Избранные произведения. М., 1953,
стр. 39—40.
326

очень распространена между афинскими девушками всех
классов общества. Они поют ее попеременно (антифонное
пение), причем каждый куплет повторяется хором. Я ча-
сто слышал ее в наших хороводах зимой 1810—1811 го-
дов. Напев ее грустный и красивый». Байрон приводит
здесь также для образца двустишие из этой песни в ори-
гинальном новогреческом тексте. Сличение этих строк в
его переводе с оригиналом показывает, что трохеические
восьмисложные стихи Байрон изменил на ямбические;
кроме того, в переводе встречается мифологическое, книж-
ное имя «Флора», которое едва ли могло стоять в под-
линном песенном тексте. Это обстоятельство вызвало
несколько новейших попыток ответить на вопрос, не осве-
щенный прежними комментаторами Байрона, — из пись-
менного или устного источника были ему известны как
эта, так и другие новогреческие песни. Его переводы воз-
никли, по-овидимому, б Афинах в 1811 году, в тот момент,
когда Байрон усиленно занят был изучением новогрече-
ского языка (см., например, его «Замечания о ромейском,
или новогреческом, языке, с образцами и переводами»).
Указано, что одна из песен, переведенных Байроном, по-
мещена была в оригинале и французском переводе в книге
Пуквиля «Путешествие в Морею» (1805), которую Бай-
рон читал, как это известно из свидетельств Гобгауза и
самого поэта (от 23 января 1811 г.). Вывод, к которому
приходят исследователи, касавшиеся вопроса о новогре-
ческих источниках Байрона, однако доныне не отличается
. полной ясностью; принято считать, что Байрон имел в
руках подлинные тексты новогреческих песен, но разби-
рался в них с чьей-либо помощью, пользуясь также пере-
водами их на другие языки.1 След знакомства Байрона с
новогреческим полународным печатным текстом, по-види-
мому, остался во второй и четвертой песнях его «Дон-
Жуана», в идиллии героя и Гайдэ (песнь II, строфа 112;
песнь IV, строфа 73); источником этого эпизода поэмы,
вероятно, была критская пастораль «Пастушка» (^(Зоахо-
тгоиХа), изданная в Венеции в 1627 году; в письме к Гоб-
1 R. Р. В a s 1 с г. The publication, date and source of Byron's
«Translation of a Romaic Love Song». — «Modern Language Notes»,
1937, vol. LII,№7, p. 503; P. Morphopo u 1 о s. Byron's translation
and use of modern Greek writings. — «Modern Language Notes»,
1939, vol. LIV, № 5, p. 317—326.
326

гаузу из Патраса от 4 октября 1810 года Байрон сам
указал, что эта пастораль была ему известна;1 не слу-
чайно и о своей Гайдэ Байрон сказал в «Дон-Жуане»:
Но греческие девушки порой
Ее со вздохом в песне поминают.2
(IV, 73. Перевод Т. Гнедич.)
Байрон имел представление также и о юго-славянской
народной эпической поэзии, которая впоследствии вы-
звала к себе такой большой интерес благодаря Шарлю
Нодье и Просперу Мериме. В этом убеждает нас одно
место из «Абидосской невесты», где есть такие слова:
In war Abdallah's arm was strong,
Remembered yst in Bosniac song...
(Песнь II, строфа XIII,
ст. 700—701.)
Какую «боснлкскую песню» (то есть славянскую
песню из Боснии) Байрон предлагает здесь вспомнить?
Критическое издание сочинений Байрона под редак-
цией Кольриджа (vol. Ill, p. 187—188) делает несомнен-
ную ошибку, когда поясняет это указание Байрона ссыл-
кой на «Српске народие пьесме» Вука Караджича. Вторая
песня «Абидосской невесты» написана в ноябре 1813 года,
а Караджич начал печатать свою знаменитую книгу в
Вене в 1814 году. Если Байрон действительно знал ка-
кие-то сербские эпические песни, то источники его должны
были быть другие. Он читал, по-видимому, либо «Песни
морлаков» по итальянскому переводу аббата Фортиса, быв-
шие, как известно, источником П. Мериме (см. предисло-
вие Пушкина к «Песням западных славян»), либо немец-
кий перевод песни о жене Асан-аги, сделанный Гете еще
в 1775 году3 и основанный на том же источнике. Лю-
бопытно, что по немецкому переводу Гете эту «морлац-
кую балладу» («Morlackian Ballad») Вальтер Скотт еще
1 D. С. Н е s s е 1 i n g. Byron en een Niewgrieks Volkslied.—
«Neophilologus», 1938, vol. XXIII, p. 145.
2 Д.Байрон. Дон-Жуан. М.—Л., Гослитиздат, 1959, стр. 169.
8 I. M. Iovanovitch. La «Guzla» de Prosper Merimee.
p. 540,
997

в 1799 году переложил в английские стихи, но этот пере-
вод едва ли мог быть известен Байрону, так как он издан
был в очень ограниченном количестве 'экземпляров.1
Отметим также интерес Байрона к германской и, в
особенности, к романской народной поэзии, которую он
слышал непосредственно из народных уст. Немецкие на-
родные песни Байрон, по указанию путешествовавшего
вместе с ним доктора В. Полидори, слышал еще в Кель-
не. 2 Очутившись в Швейцарии, он наслаждался тироль-
скими песнями. В Бриенце четыре крестьянские девушки
из Оберхасли пришли в гостиницу, где жил Байрон, и
пели ему народные песни; Байрон нашел мелодии столь
1 Этот перевод Вальтера Скотта издан п брошюре «Apology
for Talcs of Terror» (Kelso, 1799) в количестпо всего двенадцати
экземпляров (по указанию «Cambridge History of English Litera-
ture», vol. XII, p. 373). Автор новейшего труда о немецком влиянии
на английский романтизм F. W. Stokoe («German Influence in the
English Romantic Period 1788—1818», p. 77—78) принужден был
сослаться на трудность получения об этом переводе какого-либо
надежного указания; перевод Вальтера Скотта действительно не
включен ни в одно из наиболее полных изданий его стихотворных
произведений, вплоть до издания L. Robertson (1913). F. Stokoe
осталось, однако, неизвестным, что это редкое издание полностью
перепечатано в особом приложении к книге Иовановича. Сопо-
ставление сербского текста с его немецким и английским переводами
заставляет предположить, что источником перевода Вальтера Скотта
был немецкий текст Гете.
УГете: У Вальтера Скотта:
Was ist weifles dort am grunen What yonder glimmers so white
Walde, on the mountain,
Ist es Schncc wohl oder sind es Glimmers so white where yon
Schwane? sycamores grow?
WaVcs Schncc, cr ware wegge- Is it wild swans round Vaga's
schmolzen; fair fountain?
Wiiren's Schwane, waren wegge- Or is it wreath of the wintry
flogen.., snow... (etc.)
См. также: С. Lucerna. Die sudslavische Ballade von Asan
Agas Cattin und ihre Nachbildung durch Goethe. Berlin, 1905.
2 W. P о 1 i d о r i. The Diary (1816). Ed. W. M. Rossetti.
London, 1911, p. 77.,
m

же красивыми, сколь красивы были голоса испол-
нительниц, но слов песен он не понял.1 Возможно,
что мелодии швейцарских песен в салонной романсной
обработке немецких композиторов Байрон знал еще в
Англии; по крайней мере в одном из писем к сестре Бай-
рон упоминает, что крестьянская девушка из трактира в
Бриенце спела ему ту самую тирольскую песню («that
Tirolese air and song»), которую так любила Августа;2
впоследствии в Италии Тереза Гвиччоли, по его просьбе,
нередко играла ему тирольские песни, в особенности одну,
им любимую, «с вариациями». iB романской Швейцарии,
как и в годы его первого путешествия по Востоку, живая
и целительная струя народной песни, музыки, пастуше-
ская жизнь в горах, в которой «все чисто без всякой при-
меси—одиноко, дико и патриархально», всецело захва-
тили Байрона. Слушая «музыку коровьих колокольчиков
на пастбищах» и «пастухов, которые перекликаются с
утеса на утес и играют на свирели», он в первый раз
в натуре увидел то, о чем раньше только слышал и что
воображал о пастушеской жизни. Многие из этих впечат-
лений вошли и в его творчество: достаточно вспомнить
здесь такие эпизоды из «Маифреда», как встреча с охот-
ником или пастухом, играющим на свирели. Еще в драме
«Двое Фоскари» (1821) Фоскари с грустью напоминает
Марине, как тягостно бывает для изгнанника услышать
«родной напев гористых стран» (д. III, сц. 1). Байрон
отметил в примечании к этому стиху: «Воспоминание
о швейцарских мелодиях», а комментаторы его пояснили,
что Байрон, «конечно, имеет в виду так называемую
Ranz de vaches — песню, которую играют на волынке мо-
лодые альпийские пастухи. Эта песня, по словам Руссо,
так дорога сердцу каждого швейцарца, что «запрещено
было, под страхом смертной казни, играть ее в войсках
на чужой стороне, так как ее звуки вызывали у солдат
слезы и заставляли их дезертировать или изнывать в
тоске по родине».
1 Byron. Works, L. J., vol. Ill, p. 361—362. См. также:
M. E i m e r. Byrons Beziehungen zur deutschen Kultur. — «Anglia»,
1912, Bd. XXIV, S. 339—340, 406—407. О том, что швейцар-
ские народные песни произвели на Байрона сильное впечат-
ление, упоминает и К. Эльце («Lord Byron», Berlin, 1886, S. 278).
2 В у г о п. Works, P., vol. Ill, p. 361.
329

В Италии, так же как десятилетие перед тем в Испа-
нии, 1 но теперь с удвоенным интересом, Байрон слушал
народные песни, приглядывался ко всем особенностям
народной жизни, изучал диалекты, вникал во все особен-
ности народной речи и знакомился с местным фолькло-
ром».2 Любопытное подтверждение этому мы находим в
том же «Чайльд-Гарольде».
В «Исторических примечаниях» к четвертой песне
«Чайльд-Гарольда» помещена целая статья «Песни гон-
дольеров», которая дает историческую справку о том, ко-
гда строфы из Тассо пели венецианские гондольеры и в
чем заключается разница между тосканским эпосом и
canto alia barcarolla; Байрон приводит здесь точную за-
пись собственных впечатлений от пения этих полународ-
иых певцов, из которой можно усмотреть, как велико
было его любопытство и какие навыки собирателя-фольк-
лориста Байрон успел уже приобрести к этому времени.
Байрон указывает и точную дату, когда он производил
свои наблюдения, и диалектальные особенности исполни-
телей, и, наконец, что особенно любопытно, обращает
внимание на социальное происхождение и профессию
исполнителей, на ту социальную среду, в которой бытуют
их песни. Байрон пишет: «7 января автор «Чайльд-Га-
рольда» и другой англичанин... поехали в гондоле на
Лидо с двумя певцами, из которых один был плотник, а
другой гондольер... В числе других образцов они пели о
смерти Клоринды и о дворце Армиды, и не на венеци-
анском наречии, а на тосканском. Впрочем, плотник,
певший лучше другого и часто поправлявший своего
товарища, говорил нам, что он может и «перевести» ори-
гинальный текст. Он прибавил, что может спеть строф три-
ста, но что у него не хватает дыхания... выучить больше
или пропеть все, что он знает: для разучивания и повто-
рения надо иметь много свободного времени. «А вы по-
смотрите на мое платье и на меня, — сказал бедный ма-
лый, — ведь я голодаю». Эта речь была более трогательна,
чем его пение, которое можно находить привлекательным
1 Р. II. Churchman. Lord Byron's Experiences in the
Spanish Peninsula in 1809. — «Bulletin Hispanique», 1909, Janvier—
Mars, Avril—Juin.
2 A. L u e d e r. Lord Byron's Urteilc tiber Italien uni seine
Bewohner, ihre Sprachc, Literatur und Kunst. Munchen, 1893.
330

только по привычке. Это был резкий, крикливый и моно-
тонный речитатив, а гондольер, кроме того, помогал сво-
ему пению, держа руку с одной стороны рта... От этих
людей мы узнали, что пение Таосо распространено не
только среди гондольеров и что, хотя и редко, но все-таки
в низших классах населения, можно встретить людей,
знающих несколько строф...»
Наконец, незадолго перед смертью, Байрон занимался
полинезийским фольклором и включил песни туземцев
островов Тихого океана в свою поэму «Остров» (1823).
С внешней стороны мы находим здесь тот же прием вве-
дения целых больших кусков народного творчества в ли-
тературное произведение, как и в его ранних поэмах, с
тою лишь разницей, что Байрон мог в данном случае
пользоваться только литературным источником. Тем инте-
реснее его сознательное стремление воспроизвести песни по-
линезийских туземцев по возможности ближе к подлиннику,
оставляя в неприкосновенности их дух, образы и краски.
Как известно, Байроп издавна интересовался плава-
ниями в Тихом океане. Мы имеем по этому поводу ряд
свидетельств.1 Знакомство Байрона с книгами путеше-
ствий в Полинезию явствует также из второй песни «Дон-
Жуана». Живя в Пизе, Байрон серьезно задумывал путе-
шествие в Южную Америку, тоскуя по такой стране, ко-
торая была бы еще вовсе не затронута цивилизацией.2
Это были отзвуки его старых «руссоистских» увлечений,
оживленные горьким житейским опытом последних пред-
смертных лет. Все это и сказалось в его поэме «Остров».
Действие развертывается здесь на острове Тубуае в Ти-
хом океане, у Байрона называемом Тубонаем (Toobonai).
Сам Байрон указывает, что приводимые им в его поэме
(II, 1 и след.) песни «взяты из подлинных песен тузем-
цев Тонга», опубликованных в книге Джона Мартина
«Рассказ о туземцах островов Тонга в южной части
Тихого океана».3 Привлекшие внимание Байрона песни
1 См.: К. Е 1 z е. Lord Byron,3-teAufl. Berlin, 1886, S. 17; Leigh
Hunt («Lord Byron and some of his Contemporaries», vol. I, p. 75)
утверждает, что «любимым чтением Байрона были книги истори-
ческого содержания и путешествия».
2 В у го п. Works, L. J., vol. VI, p. 164—165.
3'Книга Джона Мартина составлена по сообщениям Уильяма
Маринера и называется в подлиннике: «An Account of the Natives
331

приведены у Мартина в английском прозаическом перево-
де; 1 перелагая их в стихи, Байрон, по его собственным сло-
вам, «многое изменил и прибавил, хотя вообще старался по
возможности придерживаться подлинника». На самом
деле внесенные им изменения вовсе не столь значительны
и объясняются главным образом необходимостью придать
песням метрическую форму. 2 Поэтому, вероятно, Вячеслав
Иванов находил, что и в байроновском переложении они
of the Tonga Islands in the South Pacific Ocean, compiled and ar-
ranged from the extensive communications of Mr. William Mariner,
several years resident in those Islands». By John Martin, 2 vols.
Первое издание вышло в Лондоне в г 1814 году, последующие —
в 1817, 1818, 1827 годах.
1 Они перепечатаны полностью п издании сочинении Байрона
под редакцией Кольриджа; детальные сличопия их со стихотворной
обработкой у Байрона см. в диссертации Curt Lotze, «Quellcnstudie
liber Lord Byron's «The Island». Leipzig, 1902, S. 29—30.
2 Курт Лотце придерживается иного мнения. Методически от-
метив все самые незначительные отступления Байрона от подлин-
ника, как, например, пропуски отдельных подробностей (в стихе
пятьдесят седьмом, соответствующем у Мартина «how troublesome
are the young men, begging for our wreath's of flowers», Байрон
не упоминает юношей; опускает некоторые детали в строфе первой—
«and rinse ourselves in Va'oo A'ca» и второй — «before Vava'oo was
torn to pieces by war» и т. д., вносит новые мотивы), Лотце приходит
к заключению, что «если Байрон во многих отношениях примыкает
к Мартину», то он все же создает «собственное произведение», по-
лучившее образцовую лирическую форму. Лотце не учитывает при
этом этнографического чутья Байрона, которое позволило ему,
даже опуская или слегка видоизменяя отдельные (притом нередко
не существенные) детали, воспроизвести песни островитян во всей
их первобытной свежести, нисколько не нарушив своеобразия их
экзотического колорита и строя мысли. Исследователем руководило,
очевидно, желание подчеркнуть, что «тубонайские песни» у Бай-
рона не чужеродны его поэме, что они составляют с нею одно не-
раздельное поэтическое целое. Для нас интереснее другое: чуткость
Байрона к строю и форме экзотической народной песни. Так, по
несовершенным переводам. Гер дер угадал дух испанских романсов
о Сиде, Пушкин — песни южных славян. Добавим важное для нас
указание Джорджа Клинтона (G. Clinton. Memoirs of the life
and writings of Lord Byron. London, 1824, p. 656), что Байрон был
очень увлечен книгой Мартина <
332

«небезынтересны для исследователей религии, обряда и
обычая», и дал их анализ со сравнительно-этнографиче-
ской точки зрения. Остров блаженных таитянских тузем-
цев («Болоту») он сопоставляет с Элизией древних гре-
ков, веселое купанье после обрядовой трапезы в честь
умерших героев — с очистительным купанием в Элевоине,
разъясняет магическое значение увенчания цветами, со-
бранными на могилах, и т. д. Характерно, что в строфе,
непосредственно следующей за переложением указанных
песен, Байрон произносит настоящий панегирик «безыс-
кусственной» народной поэзии, противопоставляя ее
искусственному блеску литературных поэтических произ-
ведений. Для отзывчивых, искренних сердец народная
песня составляет не только истинное наслаждение, — она
более вечна, чем гранит; она — память народа, она — вся
его душа; она демократична и такою и должна остаться.
Просты те песни были; песнь простым!
Наконец, она интернациональна, если страны, где она
звучит, не испорчены цивилизацией.
Это славословие безыскусственной поэзии как бы под-
водит итог многолетним фольклористическим увлечениям
Байрона. В английской поэзии Байрон должен для своего
времени считаться, несомненно, одним из знатоков миро-
вой народной песни; диапазон его фольклористических
наблюдений и интересов был необычайно широк: испан-
ские, албанские, новогреческие, сербские, турецкие, не-
мецкие, тирольские, итальянские, даже полинезийские
народные песни в разное время с большой силой привле-
кали его внимание, вызывали охоту к переводу и подра-
жанию. Можно думать, что указанный панегирик народ-
ной поэзии в пятой строфе второй песни поэмы «Остров»
есть не только «руссоистская» мечта о первобытной неис-
порченности нравов, но и результат долгих раздумий
Байрона над сущностью народной поэзии вообще.
Приведенные данные об интересе Байрона к народной
поэзии различных народов могли показать, что в его со-
знании эта поэзия в конце концов становилась не только
предметом эстетического любования и не одним лишь
333

документом патриархального, отживающего быта, какою
она нередко была для его английских современников, но
ярким фактом текущей социальной жизни, активной в
устах широкой народной массы политической силой, дей-
ственность которой он мог проверить на основании разно-
родных сопоставлений. Последние позволял ему сделать
его личный опыт. Байрон знал эту поэзию не только из
книг, но зачастую непосредственно из народных уст, он
видел ее в быту, в действии. От испанских романсов, ко-
торыми Байрон интересовался еще во время пребывания
своего в Испании, в момент напряженнейшей освободи-
тельной войны против наполеоновской армии; от албан-
ских военных песен, с пением которых шкипетары и су-
лиоты шли на приступ вражеских крепостей, и сербских
«баллад», в которых народ оплакивал задушенную тур-
ками свободу, до греческих гимнов, которые поднимали
воинственный дух гетеристов, — вся эта поэзия была
выражением чаяний широких масс. Отсюда особенности
байроновского «фольклоризма»: современная народная,
поэзия, создающаяся на глазах, являющаяся важным фак-
тором текущей социальной действительности, всегда инте-
ресовала его больше, чем песни далекого прошлого. В этом
смысле особенно характерно отношение Байрона к ново-
греческой поэзии. Задолго до Фориеля во Франции и его
европейских подражателей, притом даже на примере не
только одной новогреческой поэзии, Байрон направил
интересы читателей к живой, действенной народной поэ-
зии своей современности, не делая при этом никакого
различия между национальностями, если они находились
в сходных условиях политического и социального угнете-
ния. Что касается новогреческой народной поэзии, то
Байрон был, несомненно, одним из первых писателей,
открывших ее существование. Это должны были при-
знать и ее позднейшие исследователи. Фориель и Ле-
мерсье во Франции и Гете, братья Гримм, Вернер фон
Гакстгаузен в Германии заинтересовались ею позже.1
1 См. об этом: R. N i с о 1 a i. Geschichte der neugriechischen
Literatur. Leipzig, 1876, S. 204; И. Созонов'ич. Изучение но-
вогреческой народной словесности. — «Русский филологический
вестник», 1888, т. XX, стр. 283—284. Marie Nonnenberg-Chun («Der
franzosische Philhellenismus in den zwanziger Jahren des vorigen
Jahrhunderts». — «Romanische Studien». Berlin, 1909, H. X, S. Ill)
334

Ёьгть может и в самой Греции интерес к собиранию на-
родной поэзии возник в начале двадцатых годов не без
влияния того же Байрона.!
Р. Арнольд, говоря о Байроне как об одном из вож-
дей общеевропейского филэллинизма, делает справед-
ливое указание, что его «подражания народной и искусст-
венной лирике новой Эллады показывают в нем свобод-
ный от антикварно-эстетических элементов (archaolo —
gischkiinstlerischen Elementen), но в высшей степени
острый в политическом отношении интерес к этой стране
также указывает на байроновские переводы новогреческих песен
как на первые в европейской литературе. «Нынешние греки имеют
настоящие и прекрасные песни», — писал Яков Гримм брату в
1815 году, прибавляя, что, «бы«ъ может, они будут изданы отдель-
ным сборником». Я. Гримм имел в виду своего вестфальского прия-
теля Вернера фон Гакстгаузсиа, который в госпитале из уст боль-
ных матросов-греков записал около ста песен и действительно со-
бирался выпустить их в спет; вскоре они были доставлены Гете,
который пришел от них в восторг (см.: It. S t e i g. Goethe und
die В ruder Grimm. Berlin, 1892, S. 101). Известное собрание Фо-
риеля «Chants populaires de la Grece modcrne», 2 vols. Paris, 182-1—
1825, а также не менее интересная книга Лемерсье «Chants he-
roiques des montagnards et des matelots grecs» (1824) с его стремле-
нием на примерах новогреческой народной поэзии доказать «закон-
ность» греческого освободительного движения — вышли уже после
смерти Байрона и до известной степени возбуждены им. Лемерсье
в своей «Характеристике народных песен из Эпира и Морей»,.пред-
посланной его книге, прямо ссылается, между прочим, и на «анг-
лийских поэтов», то есть в первую очередь на Байрона, которые про-
будили в Европе интерес к новой Греции и ее народной поэзии.
Все это заставляет нас несколько ограничить интересные сообра-
жения, высказанные о Фориеле в статье М. К. Азадовского «Пушкин
и фольклор» (в его книге «Литература и фольклор». Л., 1938,
стр. 32—33).
1 Как известно, в 1820 году Андрей Мустоксидис обратился к
Андрею Схинасу с письмом, которое должно было послужить пре-
дисловием к сборнику новогреческих песен, составленному в Эл-
ладе; этими материалами воспользовался Фориель (см.: И. С о з о-
н о в и ч. Изучение новогреческой народной словесности, стр. 283).
Мустоксидису, однако, должны были быть известны произведения
Байрона.
335

й людйм». * Действительно, народная поэзия была для Бай-
рона по преимуществу политической поэзией масс, и на
нее он смотрел как на образец для индивидуальной поли-
тической поэзии. С этой стороны очень показателен инте-
рес Байрона к итальянской и греческой революционной
поэзии его современности. Собиратели новогреческих на-
родных песен некогда обвиняли Фориеля в том, что он в
^вой песенный сборник внес военную песню Ригаса, кото-
рая помещена у него в группе сулиотских песен, и гимн
на свободу Саломаса, эту «греческую Марсельезу».2 Лю-
бопытно, что их перевел и Байрон,3 притом чрезвычайно
искусно, еще в эпоху своих усиленных занятий новогре-
ческим языком (1811). Эти песни по своей эмоциональ-
ной силе приравнивались им к возбуждающим во-
инственный дух песням клефтов. Любопытно, что, ве-
роятно, с этой же стороны Байрона заинтересовал «Певец
во стане русских воинов» «русского соловья» Жуковского,
которого он знал по переводу Дж. Бауринга.4 Народная
поэзия в собственном смысле и такая поэтическая лите-
ратура, которая, опираясь на форму народной, могла бы
стать общераспространенной, в оценке Байрона слива-
лись и приравнивались друг к другу. Так решил он во-
прос о том, какой должна быть политическая поэзия,
если она хочет быть действенной.
1 R. F. Arnold. Dcr deutscho Philhellenismus.—«Euphorion»,
1896, 2-tes Ergimzungsheft, S. 83—86; см. также замечания Karl
Brunner («Griechen in Byron's Dichtung». — «Anglia», 1936, Bd.
LX, H. 1—2, S. 203—210), который приходит к заключению, что
Байрон смотрел на Грецию не глазами человека, получившего клас-
сическое образование, но как «политик оппозиционного лагеря».
Укажем еще на книгу Harold Spender («Byron and Greece». London,
1924) — наиболее полную хрестоматию высказываний Байрона о
Греции, с полезными пояснениями, и старую русскую статью Н. Сто-
роженко «Байрон как защитник угнетенных народностей Востока»
(1879).
2 Г. Эвлампиос. Амарантос, или Розы возрожденной
Эллады. СПб., 1843, стр. II.
3 Byron. Works, P., vol. Ill, p. 564, 792 («Translation of
famous Greek war song»). Ср.: F. M а у с h r z a k. Lord Byron als
Obersetzer. — «Englische Studien», Bd. 21, 1895, S. 430.
4 Byron. Works, L. J., vol. VI, p. 294—295 (Письмо Бай-
рона к Томасу Муру от 27 декабря 1823 г.).
336

Традиция английской политической поэзии не могла
представить для него никакой точки опоры; песен эпохи
английской революции XVII века Байрон, вероятно, не
знал, да они и не могли бы служить ему образцом, ибо
форму агитационной политической песни, выдержанную
в «народном» стиле, принимали в ту эпоху главным обра-
зом произведения роялистской, контрреволюционной пар-
тии, поэтов «кавалеров», а функции политических песен
революции выполняли пуританские гимны, ориентировав-
шиеся на библию. Песни Бернса о французской револю-
ции, выдержанные в шотландском песенном стиле, да
«Ирландские мелодии» Томаса Мура, несомненно, пред-
ставлялись Байрону имеющими гораздо больше преиму-
ществ для своего массового распространения. Но как раз
и те и другие, хотя и в различной степени, опирались на
форму народной песни. На путь обращения к фольклору
Байрона толкали и личные впечатления, вынесенные из
его странствований, этнографические и фольклористиче-
ские наблюдения, сделанные им в Албании, Греции, Ита-
лии. «Чдеоь, между прочим, находится один из источни-
ков различия Байрона и Шелли. Шелли во всех своих
произведениях, кроме, быть может, «Песни к британцам»,
почти не связан с народно-поэтической стихией своей со-
временности. Поэзия Байрона, напротив, лишена прису-
щего Шелли абстрактного аллегоризма и своеобразной
символики как раз потому, что нередко имеет фольклор-
ные корни. Изучение Байрона с этой стороны еще не
начато, а между тем оно представляет большой интерес.
Приведу здесь два примера того, как в области полити-
ческой поэзии, и даже в более специальной области поли-
тической сатиры, Байрон сознательно использует фольк-
лорные мотивы, наличие которых придает особый коло-
рит народности его революционному творчеству.
В числе малоизученных, хотя и достаточно известных
у нас, политических стихотворений Байрона обращает на
себя внимание его «Песня для луддитов», которая обычно
цитируется у нас по старому, но достаточно точному пе-
реводу Н. Холодковского.1 Это один из лучших образцов
байроыовской политической поэзии.
1 Этот перевод напечатай в собрании сочинений Байрона под ред.
С. А. Венгерова (т. III, стр. 560); он воспроизведен также в новейшей
антологии: Байрон. Избранные произведения. М., 1953, стр.54.
12 М. П. Алексеев
337

ПЕСНЯ ДЛЯ ЛУДДИТОВ
Как за морем кровью свободу свою
Ребята купили дешевой ценой,
Так будем и мы: или сгинем в бою,
Иль к вольному все перейдем мы житью,
Л всех королей, кроме Лудда, —долой!
Когда ж свою ткань мы соткем и в руках
Мечи на челнок променяем мы вновь, —
Мы саван набросим на мертвый наш страх,
На деспота труп, распростертый во прах,
И саван окрасит сраженного кровь.
Пусть кровь та, как сердце злодея черна,
Затем, что из грязных текла она жил,
Она, как роса, нам нужна:
Ведь древо свободы вспоит нам она,
Которое Лудд насадил.
Комментаторы оставляют эту «Песню» без пояснений
или ограничиваются справкой о том, кто такие были анг-
лийские луддиты — «разрушители машин» и почему
имело успех, хотя и временный, это стихийное движение
рабочих и ремесленников в эпоху перехода от ремесла и
мануфактуры к фабрике. Мы знаем, что песня Байрона
относится к 1816 году, то есть к тому времени, когда дви-
жение, подавленное уже в 1812 году, возникло снова под
влиянием голода, падения цен и общего экономического
кризиса. Правда, в 1816 году движение луддитов уже не
принимало таких больших размеров, как прежде, и пра-
вительство быстро расправилось *с ним,* Байрон «импро-
визировал» свою п:сню в письме к Томасу Муру от 24 де-
кабря 1816 года, якобы главным образом для того, чтобы
привести в смущение некоего соседа Томаса Мура, ви-
димо весьма благонахмереяного джентльмена, эту, как Бай-
рон отзывался о нем, «воплощенную духовность и лояль-
ность, веселость и невинность, молоко и воду». Высказы-
валось предположение, что Байрон, посылая песню Муру,
хотел довести ее и до восставших ткачей, так как знал о
том, что Мур переписывает его письма и что они затем
1 В. О. В а с ю т и н с к и й. Разрушители машин в Англии.
Очерки истории луддитского движения. М., 1929, стр. 96—97.
338

ходят по рукам. 1 Во всяком случае, напечатана она была
лишь в 1830 году. Независимо от того, является ли эта
песня плодом мгновенной вспышки поэтического вдохнове-
ния или же Байрон действительно имел в виду при помощи
Мура сделать ее известной самим луддитам, «Песня для
луддитов» представляет большой интерес. Особенно инте-
ресна для нас та простонародная форма, в какую она
облеклась, и источники, которые лежат в ее основе.
Укажем прежде всего на одну аналогию, еще не отме-
ченную исследователями. «Древо свободы, которое наса-
дил Лудд», очень напоминает то «дерево свободы», кото-
рое воспел Роберт Берне в одной из своих шотландских
песен, приветствовавших французскую революцию
1789 года («The Tree of Liberty»).2 Это сходство, ду-
мается, позволяет особым образом истолковать первую
строфу байроновокой пеени. Байрон, конечно, имел в
виду не «американскую революцию», как полагает, на-
пример, М. Бер,3 а буржуазную революцию то Франции
1789 года; отсюда и его призыв убрать всех королей,
кроме Лудда. По образ «короля Лудда» («King Ludd»)
не литературный, но чисто фольклорный и заимствован
Байроном скорее всего непосредственно из народных уст,
да и вся его песня создана в подражание тому устному
творчеству, которое проявило себя в эпоху массового
движения луддитов.
Как известно, Байрон, собирая материал для своей
первой парламентской речи, отправился в 1812 году оводин
из центров восстания — Ноттингем. Неподалеку от этой
местности находился Шервудский лес — прославленное в
балладах убежище Робина Гуда с его удалой дружиной.
На основе балладной традиции вырастала теперь новая
легенда. Из той же шервудской дубравы вновь ждали
сильного и грозного вождя. Он получил и свое имя: Нэд
Лудд. Для нас не столь важно, действительно ли это исто-
рическое имя, с которым еще в конце XVIII века свя-
зался рассказ о разрушении ткацких станков из мести
1 А. К. Виноградов. Байрон. М., 1936, стр. 178.
2 Стихотворение Бернса написано около 1794 года; хотя впер-
вые оно напечатано лишь в 1840 году, но было известно, вероят-
но, в рукописных списках, как и многие другие стихотворения
Бернса.
3 М. Б е р. История социализма в Англии, ч. 1. Л., 1924, стр. 101.
12*
33U

хозяину. 1 К началу луддитского движения образ Нэда
Лудда был уже вполне легендарным. На митинге рабо-
чих-вязальщиков в Ноттингеме в 1811 году оглашено было
любопытное послание, якобы отправленное «из конторы
'Нэда Лудда в Шервудском лесу»; тогда же в газетах на-
чали мелькать известия о «короле Лудде» и «луддитах»,
его вестниках и товарищах, «которые входили в дома,
грабили, но главным образом ломали и портили машины,
угрожая фабрикантам немедленной смертью в случае
сопротивления. Среди рабочих эти слухи приняли дру-
гую форму: они шепотом передавали друг другу, что
Лудд и луддиты хотят уничтожить фабрики и машины и
вернуть рабочему люду прежнюю привольную жизнь».2
Это была своеобразная «творимая легенда», выраставшая
на основе местных преданий и робингудовского баллад-
ного цикла. Образ Нэда Лудда замещал Робина Гуда;
волновавшейся рабочей массе, предоставленной самой
себе, требовался хотя бы легендарный руководитель, кото-
рый и воплотился в некую реальность. И если йоркшир-
ские луддиты создавали себе его образ в виде «генерала
Снипшипса» (то есть «Овцереза»), то ноттингемские хо-
дили по городу с собственной песней «Триумф генерала
Лудда». 3 Это были первые образцы рабочего фольклора.
Байрон, мужественно отстаивавший права луддитов в
1 В. А. Васютинский («Разрушители машин в Англии», стр.
49—87) пишет, что «первое упоминание о Нэпе Лудламе, будущем
мифическом короле Лудде, относится к 1790 году». Он был «подмас-
терьем в городе Лестере». «Как-то раз он не поладил со своим хо-
зяином. Последний обратился к полиции и по ее постановлению
приказал отодрать несчастного плетьми. Рассерженный малый взял
тогда свой молот и разбил свой станок вдребезги...» «Encycl. Bri-
tannica», vol. 17(1926, p. 111) со ссылкой на G. Pellew («Life and
Correspondence of H. Addington», vol. Ill, 1847, p. 80) относит этот
эпизод с историческим Нэдом Луддом к 1799 году.
2 В. А. Васютинский. Разрушители машин в Англии,
стр. 85.
3 Г. Быков. Очерки по истории социальных движений в
Англии 1764—1836. Л., 1934, стр. 93. Фольклор эпохи луддитского
движения еще вовсе не изучен. Кое-какой материал дают, помимо
указанных выше источников, книга Frank Pell («The rising of Lud-
dites») и названная у В. А. Васютинского английская литература,
оставшаяся для нас, к сожалению, недоступной.
340

палате лордов в феврале 1812 года, не мог не знать об-
разцов этого фольклора; поэтому и его «Песня для лудди-
тов» создана совершенно в стиле подлинных луддитских
песен. В основу песни он кладет образ «короля Лудда»,
всецело принимая легендарное народное представление о
нем и самостоятельно развивая отдельные мотивы луддит-
ских песен о борьбе против ткацких станков. «Королем»
Лудд сделан не только потому, что, некоронованный, он
противопоставлен всем коронованным особам, но также и
потому, что такой образ вполне соответствовал примитив-
ному сознанию рабочих-луддитов и их несколько наив-
ному образотворчеству.1
Укажем еще на один очень интересный случай
использования Байроном фольклорного мотива в полити-
ческой сатире. В числе лучших образцов политической
сатиры среди произведений Байрона пользуется заслу-
женной славой его «Видение суда», беспощадно уничто-
жившее и поэта-лауреата Роберта Саути и создававшуюся
им незаслуженную репутацию только что скончавшемуся
королю Георгу III.
Сатира Байрона имеет то жо название, что и у Саути
(«A Vision of Judgment»), и доистиительпо отчасти заим-
ствует у противника мысль и форму, но придает им та-
кой своеобразный поворот, что они становятся средством
гневного обличения. Это обстоятельство, вероятно, поме-
шало исследователям Байрона догадаться об источниках
его сатиры, лежащих за пределами английской литера-
туры. Кроме того, сам Байрон, приславший свою сатири-
ческую поэму для напечатаиия в Англии под псевдони-
мом «Воскресшего Кеведо» («Quevedo Redivivus»), на-
правил мысль комментаторов в другом направлении.
Называя себя так, Байрон имел в виду испанского сати-
рика XVII века Ф. Кеведо, шесть «Видений», или «Снов»,
которого переведены были в Англии еще в XVIII веке.
Несомненно, конечно, что Байрон знал эти сатиры Ке-
ведо, хотя близкого сходства байроновской сатиры с ними
обнаружить не удалось.2 В поисках источников сатиры
1 Ср. приводимую Ф. Энгельсом в «Положении рабочего класса
в Англии» (1845) песню о «Короле Паре», принадлежащую рабочему-
чартисту Эдуарду Миду из Бирмингама.
2 См.: О. В. К о в а л ь и и ц к а я. Сатира Байрона «Видение
суда». — Сб. «рома но-герма и ска я филология», вып. II. М., 1958.
341

Байрона по верному пути пошел, как нам представляется,
лишь русский исследователь Алексей Веселовский. «Об-
становка первых куплетов, — замечает он о «Видении
суда», — могла бы стать рядом с картиной, набросанной
в старой русской (пересаженной с Запада) повести, пере-
носящей читателя в сени рая, где привратник Петр зорко
наблюдает за тем, чтобы через священный порог не пере-
ступила ни одна недостойная тень».1 Это совершенно по-
путное замечание А. Веселовского вовсе не имело в виду
прямо указать на источник «Видения суда», речь шла
лишь о случайно вспомнившейся аналогии. Поэтому
старорусская повесть, которую А. Веселовский имеет
здесь в виду, даже не названа им. Нет никакого сомне-
ния, что речь здесь идет о действительно «пересажен-
ной» к нам с Запада «Повести о бражнике». Ее напоми-
нают не только первые, но в особенности заключительные
строфы байроновской сатиры. Это сходство, мне кажется,
важнее, чем Веселовский предполагал. «Бысть некий
бражник, — рассказывает русская повесть, — и зело много
вина пил во вся дни живота своего, а всяким ковшом
господа бога прославлял, и часто в нощи богу молился.
И повеле господь взять бражникову душу и поставить ю
у врат святого рая... Бражник же нача у врат рая тол-
катися; и приде ко вратам верховной апостол Петр и во-
проси, кто есть толкущийся у врат рая? Он же рече: «Аз
есть грешный человек, бражник, хощу с вами в раю пре-
быти...» Петр рече: «Бражником зде не входимо!» И рече
бражник: «Кто ты еси тамо? Глас твой слышу, а имени
твоего не ведаю». Он же рече: «Аз есмь Петр апостол...»
Слышав сия, бражник рече: «А помнишь ли, Петре, егда
Христа взяли на распятие, и ты тогда трижды отрекся
от Христа? О чем ты в раю живешь?» Петр же отъиди
прочь, посрамлен». А бражник продолжает стучаться и
всякому выходящему отвечает указанием на его слабость;
один за другим посрамлены его ловкими вопросами царь
Давид, святой Николай и т. д., и в конце концов он
остается в раю.2 Напомню, что у Байрона апостол Петр
сидит у райских ворот со своими ржавыми ключами;
1 Алексей Веселовский. Байрон, стр. 267.
2 См. «Памятники старинной русской литературы», вып. II. СПб.,
1862, стр. 177—178; «Русская беседа», 1859, отд. VI, стр. 181—183;
«Памятники древней письменности». СПб., 1878—1879, стр. 88—91.
342

к нему является сатана потребовать душу умершего ко
роля Георга, и между князем тьмы и сонмом архангелов
во главе с апостолом Петром, на глазах у короля, дожи-
дающегося у врат решения, начинается спор, где быть
Георгу — в раю или аду. Спор затянулся, и вызваны
свидетели; среди них и Роберт Саути со своей длинней-
шей панегирической поэмой в честь покойного короля,
которую он немедленно начинает читать, чтобы избавить
почтенное собрание от слишком затянувшихся прений:
CVII
Он смолк и рукопись из-под полы извлек.
Взмолились ангелы и демоны — куда там!
Кто в силах задержать прорвавшийся поток?
Так целых три строки он прочитал — с раскатом,
Но на четвертой-все — бегом, куда кто мог,
Метнулись скопищем, с испуга бесноватым,
Кто дух амброзии, кто — серы распустив,
Чтоб только заглушить «пронзающий мотив».
GVIII
«Стих героический» звучал сильней заклятья;
Крылами ангелы зажали уши; рой
Бесовский с воплями промчался в ад...
Подпрыгнув, Михаил трубу схватил, но скулы
Ему свело, и он издал глухие гулы.
CVIV
Но тут апостол Петр (его строптивый нрав
Известен всем) ключом взмахнул по строчке новой
И сшиб поэта вниз...
(Перев. Г. Шенгели.)
Воспользовавшись всеобщим смятением, король Георг,
хотя и слепой, успел пробежать сквозь райские врата и
остался в святой обители. Так заканчивается байронов-
ская сатира. Сходство сатирической поэмы с русской по-
вестью, как видим, распространяется и на ее конец.
Не подлежит, как мпе кажется, сомнению, что Байро-
ном в сатирических целях использован тот же сюжет,
который лежит в основе старорусской повести, и что
343

в этот сюжет им удачно вплетен мотив чтения «гнусавым
поэтом» Саути длиннейшей панегирической поэмы как
причины бегства чертей и ангелов и замешательства на
небесах, которым воспользовался король.
Откуда, однако, Дайрон мог знать этот сюжет? За-
падные параллели к повести о бражнике в большом ко-
личестве были указаны Александром Веселовским: ! это
старофранцузское фаблио о крестьянине, попавшем в рай
после того, как он уличил всех святых, что за каждым из
них есть какой-нибудь грех, старонемецкие редакции
того же сюжета о мельнике или портном, шванк об из-
возчике Гансе Пфриме, изданный по рукописи XVI века,2
и т. д. Рассказы о крестьянине, мельнике, бражнике
встречаются в бесчисленном ряде народных пересказов,
большею частью с посторонним мотивом трех желаний
бедняка (игрока, солдата, кузнеца, мельника и т. д.),
которые исполняет Иисус Христос или — еще чаще —
апостол Петр, по средневековой традиции являющийся
привратником у райских врат.3 При помощи одного из
полученных в порядке исполнения его желаний даров
(кресло, ранец, карты и т. п.) бедняк обманывает черта
или смерть и попадает в рай.4
Среди многочисленных сказок на эту тему — немец-
ких, французских, испанских, литовских, русских и
т. д. — нас в особенности могут заинтересовать их
итальянские редакции. Дело в том, что «Видение суда»
написано Байроном в Равенне в мае 1821 года, куда он
приехал из Венеции. Любопытно, что уже в первой
1 См. статью Александра Веселовского о русских повестях в
«Истории русской словесности» А. Галахова (т. 1. СПб., 1880,
вгр. 491—500), с большей полнотой — в его «Разысканиях в области
русских духовных стихов» (в «Сборнике ОРЯС», т. 46. СПб., 1890).
а «Сборник «ОРЯС», т. 46, стр. 151—154.
3 См.: R. К 6 h 1 е г. Sankt Petrus der Himmelspfortner. —
«Aufsatze uber Marchen und Volkslieder», hrsg. E. Schmidt u.
J. Bolte. Berlin, 1894.
4 См. также: Bolte-Polivka. Anmerkungen zu den
Kinder- und Hausmarchen Br. Grimm, Bd. I, S. 342 («Der Schneider
im Himmel»); S.Thompson. The types of the folktales. — «FFC»,
вып. 74, Helsinki, 1928, Nr. 800; «Handworterbucli des deutscben
Marchens», hrsg, v. L. Bolte u. L. Mackensen, Bd. I. Berlin u. Leip-
zig, 1930, S. 365.
344

публикации записанных в Венеции сказок есть сказка
указанного типа, о предприимчивом Верро Pippetta
(Беппо — Табачная Трубка), который попадает в рай
после препирательства со святым Петром; 1 впоследствии
опубликованы были и другие итальянские варианты —
сицилийские, тосканские, абруццкие, корсиканские и т.д.
Доказательством популярности этой сказки может слу-
жить также и то, что через восемь лет после байронов-
ского «Видения суда» сходная сказка записана была
именно в Италии Проспером Мериме и точно воспроиз-
ведена им в его новелле «Федериго» (1829). Заключи-
тельный ее эпизод представляет полную аналогию инте-
ресующему нас сюжету: так как Плутон отказался при-
нять душу игрока Федериго, за которым плелась дурная
слава, в подземное царство, Смерть несет ее в рай. «Кто
ты?» — спросил святой -Петр у Федериго, когда Смерть
опустила его у входа в рай. — «Ваш бывший хозяин, —
отвечал он, — тот, кто некогда угостил вас добытым на
охоте». — «Как смеешь ты являться сюда в таком виде? —
закричал святой Петр. — Разно ты но знаешь, что небо
закрыто для таких, как ты? Гляди-ка! Ты и чистилища
недостоин, а лезешь в рай!» Завязывается спор, в который
принужден вмешаться Иисус Христос. Федериго настой-
чив и умеет постоять за свои интересы. В результате
его пускают в рай. «Невозможно переспорить этого че-
ловека, — сказал Иисус Христос. — Ну, входите, раз при-
шли. Только не хвастайтесь милостью, которую я вам
оказал. Это может послужить дурным примером». Мериме
указывает в примечании, что «сказка эта широко из-
вестна в Неаполитанском королевстве». Исходя из ва-
рианта Мериме, Шанфлери, впрочем без всяких основа-
ний, готов был даже считать сюжет этой сказки чисто
итальянским, именно из Италии распространившимся по
Европе.2 Ничто не мешает нам допустить, что один из
вариантов этой сказки, и в особенности — мотив о препи-
рательстве из-за грешной души у райских врат, был
известен и Байрону в пору его итальянской жизни и что
1 G. Widter und A. Wolf. Volksmarchen aus Venetien.—
«Jahrbuch fur Romanische und Englische Literatur», Leipzig, 1866,
Bd. VII, S. 122—128.
2 A. Champfleury. Histoire de l'lmagerie populaire.
Paris, 1869, p. 143.
S4S

именно этот мотив лег в основу его острой политической
сатиры.
Произведенные в настоящей работе разыскания в
дальнейшем, вероятно, смогут быть пополнены новыми
данными. Мы не стремились исчерпать поставленный
здесь вопрос о «фольклоризме» Байрона и о народно-
поэтических истоках отдельных его произведений. Более
важной представлялась нам принципиальная сторона
проблемы. На частном примере мы стремились показать,
как много интересных и неожиданных сторон могут
открыть в произведениях английской художественной
литературы сопоставления их с произведениями народ-
ного творчества. Сопоставления эти, однако, будут плодо-
творны лишь в том случае, если при изучении отношения
того или иного писателя к фольклору будут полностью
приняты во внимание все особенности его мировоззрения,
его отношения к народу.

БАЙРОН И АНГЛИЙСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
Вопрос о творческом -наследии поэта, о значении, ко-
торое оно имело для последующих поколений, о месте,
занятом им в общей истории мысли и культуры, является (
вопросам естественным и законным — это вопрос об ос- *
новных линиях литературного развития. Но отношению
к Байрону этот вопрос не является ли лоиым, ли неожи-
данным. С давних пор он интересует исследователей раз-
ных стран.
Многочисленны и разнообразны исследования о «бай-
ронизме» в «веках и народах», в круговороте западных и
-восточных литератур, в творчестве и отдельных произ-
ведениях многих десятков писателей — французских, не-
мецких, итальянских, испанских, русских и т. д. Не впа-
дая в преувеличение, можно даже сказать, что проблема
«байронического» наследства и влияния в ее многораз-
личных вариациях и применениях исследована едва ли
не серьезнее и глубже, чем сам Байрон., В самом деле,
Англия не имеет еще и доныне полного в настоящем
смысле этого слова собрания его сочинений,1 не описаны
и не изучены еще в надлежащей мере его рукописи, рас-
1 Лучшим изданием Байрона является тринадцатитомное из-
дание «The Works of Lord Byron. A new Text, collated with the Ori-
ginal MSS and Revised Proofs, with many hitherto unpublished
additions. Poetry». Ed. by Rowland E. Prothero, 7 vols. London,
1898—1904. Это издание повторено без существенных дополнений
и изменений в 1918 и последующих годах. О неполноте его см:
R. Ackermann. Neuere Forschungen uber Byron. — «Germa-
nisch-Romanische Monatsschrift», 1909, №1, S. 368—369 и соот-
347

сеянные по всему миру, не опубликовано полностью,
с необходимыми пояснениями, его эпистолярное наследие,
документальные источники для его биографии; не гово-
рим уже о целой серии историко-литературных проблем^
которые ставит исследователю творчество Байрона без-
относительно к откликам на него континентальной лите-
ратуры ^"зачастую эти проблемы не только не разрешены,
но и не поставлены еще с той остротой, какая возбуждает
охоту к исследованию или пересмотру ранее сложивше-
гося предубежденияДЗато судьба этого творчества в от-
дельных литературах мира, включая сюда даже столь
незначительные по своему удельному весу литературы,
как, например, голландская щш-.новогреческая, изучена
с довольно большой полнотой. 1Нс случайно, конечно, Наи-
меньшее количество работ этой серии посвящено анализу
отношения к Байрону английских писателей XIX века,
посмертной истории его творчества в английской литера-
туре и критике^
Обычным в критической литературе о Байроне уже
издавна являлось утверждение, что «байронизм» состав-
лял достояние исключительно континентальной литера-
туры и что Англия свой период увлечения им пережила
очень быстро и более не смогла или не захотела восста-
новить у себя некогда громкую репутацию отверженного
ею поэта. Более того — нередко утверждали, что очень
позднее признание английской критикой некоторых лите-
ратурных заслуг Байрона было лишь уступкой конти-
нентальным суждениям о нем и что такое признание
всегда носило в Англии слишком условный характер для
того, чтобы оно могло стать общераспространенным л
традиционным. Еще Ипполит Тэн в своей «Истории
английской литературы» писал о судьбе Байрона на его
родине: «Когда он был жив, предавались проклятию его
ветствующие разделы библиографии: Th. J. W i s e. A Bibliography
of the Writings in Verse and Prose of G. G. N. Byron, vols. I—II.
London, 1933.
Как известно, доныне неопубликованным остается ряд ру-
кописей Байрона, хранящихся в Англии у частных лиц (архивы
Меррея и рода Лавлесов); указанное выше издание смогло восполь-
зоваться ими не до конца; в отношении критической обработки текста
и комментария оно также не смогло заменить издания Е. Kol-
bing'a, остановившегося, к сожалению, на втором выпуске.
348

идей, когда умер, — старались унизить его гений. [До сих
пор английские критики несправедливы к нему. Он бо-
ролся целую жизнь против того света, к которому при-
надлежал по рождению, и: в продолжение этой жизни, так
же как и по смерти, нес на себе бремя ненависти и отвра-
щения, которые успел возбудить. Иностранный критик
может гораздо справедливее и свободнее хвалить ту силь-
ную руку, которая не наделяла его ударами».1 Эти слова
в различных вариациях охотно повторялись и последую-
щей континентальной критикой. В конце 80-х годов
Г. Брандес утверждал: «По отношению к Шелли и Бай-
рону английский народ до настоящей минуты не выразил
своего уважения и признательности»,j\l а в 1909 году
Рихард Аккерман, подводя итоги -йтШишим исследова-
ниям о Байроне, мог сказать в специальном научном жур-
нале: «Еще на сегодняшний день, в общем, остается спра-
ведливым утверждение Брандеса, что Байрон оставил
свою школу только за пределами своей родины».3 «Бай-
ронизм, — писал, в свою очередь, французский англист
Флорис Делаттр м своей книги «От Байрона к Френсису
Томпсону» (1913), — есть в мои иней степени английское,
чем европейское литературное 'движение».4
Английская критика могла только подтвердить все
эти наблюдения. Роуленд Протеро, тот самый исследо-
ватель, которому Англия обязана первым относительно
полным научным изданием писем и дневников Байрона
(1898—1904), еще в начале XX века, то есть тогда, когда
уже началось некоторое движение в пользу пересмотра
прежнего осуждения Байрона в Англии, с некоторой
грустью отмечал, что поэт был действительно «чрезмерно
унижен на своей родине». Протеро не без основания очень
1 Н. Та ine. Histoire de la litterature anglaise, vol. 4, ed.
5-e. Paris, 1883, p. 335.
2 Г. Брандес. Английская литература XIX в. СПб.,
1898, стр. 85.
8R. Ackermann. Neuere Forschungen tiber Byron. —
«Germanisch-Romanischc Monatsschrift, 1909, №1, S. 368. См. также:
Ch. Grant. Wandlungen im Urteil Englands tiber Byron als Dich-
ter. — «Die Nation», 4 Jahrg., 1887, S. 56*4—566; W. P. Trent.
The Byron Revival. — «The Forum», 1898, vol. XXVI, p. 242—256.
4 F. Delattre.De Byron a Francis Thompson. Paris, 1913,
p. 7—8.
349

многозначительным казался тот факт, что в то время как
в Америке, во Франции и Германии Байрона читали
и изучали, в Англии он предан был полному забвению.1
Когда тот же вопрос встал перед исследователем байро-
низма в Америке, он не смог насчитать десятка таких
английских поэтов, в творчестве которых сказалось бы
вполне «установленное» влияние Байрона, да и те, по его
мнению, относятся к разряду «второстепенных» («minor
poets») и поэтому далеко не показательны для выяснения
истинного значения Байрона в английской поэзии. Фе-
лиция Хименс, Ли Хант, Сидни Добелл, Барри Корнуол,
Элизабет Нортон — таковы, по мнению В. Леонарда, все
или почти все английские поэты, которые хоть сколько-
нибудь обязаны творчеству Байрона.2 ЛИиаче говоря, —
Байрон не создал школы в английской литературе. Это
для Англии почти «иностранный писатель».
Г Где, однако, причины столь странного на первый
i взгляд явления? Что может объяснить нам столь резкое
различие посмертной поэтической славы Байрона на его
/ родине и на континенте? Чем вызвано, например, то об-
стоятельство, что лучшие издания Байрона, в том числе
] и на английском языке, до конца XIX века выходили
\ за пределами Англии (вспомним хотя бы превосходное,
v к сожалению остановившееся на первых томах, коммен-
тированное издание Е. Кельбинга, которого не заменили
и последующие английские) и что посвященная Байрону
английская научная литература до последнего времени
была малочисленна и далеко не соответствовала уровню
континентально-европейских сочинений о нем? Все эти
вопросы и ряд других, с ними связанных, естественно не
могли остаться без ответа и для тех критиков, которые
констатировали самое явление. Ответы давались различ-
ные, в зависимости от того, от кого они исходили и когда
были даны. В известном смысле можно сказать^ что
\ исчерпывающего и вполне удовлетворительного ответа
у'\на все эти вопросы не дано еще до сих пор, хотя нако-
пился уже большой материал, содействующий их реше-
нию. ГОдним казалось, что традиционное и продолжав-
h
» <i
^WJ^Xaah-jtu
1 R. Ё. Pro the го, The Childhood and Schooldays of
Byron. — «The Nineteenth Century», 1898, January, p. 61.
2W. E. Leonard. Byron and Byronism in America. Boston,
1905, p. 1—2.
350

шееся почти целое столетие непризнание Байрона,
в Англии было лишь актом мести поэту _со___стЩ)аны
английского <<общества>> за его разоблачения и приговоры
этому "самому обществу, лишенные якобы всякого «пат-
риотйзма~>Г~й^объективности». Оценка самих байронов-
ских «разоблачений» при этом могла, конечно, колебаться
в ту или другую сторону, но, независимо от этих колеба-
ний, оставалось в силе понимание взаимоотношений
Байрона и английского общества как заслуженной, по
крайней мере одной стороной, награды за полученные
оскорбления. Другие объясняли «борьбу с Байроном»
в английском обществе и критике еще более частными
причинами — семейной трагедией поэта, чрезмерным
отвращением лицемерной, самодовольной, но требователь-
ной мещанской толпы к нарушителю ее традиций и за-
конов. Третьи, наконец, сводили проблему к эстетическим
разногласиям континентальных и английских критиков.
Последнее особенно характерно для английских исследо-
вателей конца XIX века. Утверждениями о «некомпе-
тентности» иностранных ценителей английской поэзии,
об их органической неспособности попять «недочеты»
байроновского языка, стиля, версификации они старались
подменить исследование действительных причин интере-
сующего нас явления, скрыть подлинные источники
своего нерасположения к поэту. Требовалось какое-то
объяснение упорной «национальной» вражды к Байрону,
и оно было найдено путем «разоблачения ошибок» его
иностранных ценителей, у,
1'Ф. Луге в своих «Этчбдах о Байроне и Вордсворте»
(1902) приводит характерный пример резкого различия
в эстетическом восприятии Байрона немецкими и англий-
скими писателями.^ Если немецкий энтузиастический
поклонник британского поэта Блейбтрей восклицал:
«Вовсе не знает Байрона тот, кто не может восторгаться
каждым из шестидесяти или семидесяти тысяч его сти-
хов!», то английский современник Блейбтрея — Сэнтебёри
в то же самое время давал Байрону расхолаживающую и
почти злобную оценку: «Стихи Байрона так же относятся к
подлинно великой поэзии, как мелодрама — к трагедии,
гипс — к мрамору, фальшивое золото — к настоящему».1 \
1 F. H. Pughe. Studien uber Byron unci Wordsworth. Hei
delberg, 1902, S. 116—118,119.
351

Ф. Луге сочувственно цитирует при этом замеча-
ние американского критика Стедмена, который пола-
гает, что иноземные ценители литературных произве-
дений, вообще говоря, «не обладают правильным пони-
манием формальных преимуществ или недостатков
какого-либо иностранного поэта» и что «любая англий-
ская школьница благодаря своему естественному чувству
языка находится в более благоприятном положении для
того, чтобы оценить эстетические красоты какого-нибудь
мастера стиха, например Тениисона, чем иностранный
критик, если он даже и обладает превосходным знанием
какого-нибудь Тэна».1 Вот это будто бы и объясняет
восторги иностранных читателей Байрона, которые, поль-
зуясь переводами его произведений, минуют наиболее
уязвимые места этих произведений, между тем как не-
совершенства байроновской поэзии видны любому ан-
глийскому, даже «не вооруженному» литературным обра-
зованием, глазу.
J" Английская эстетическая критика 80—90-х годов не-
даром всецело сосредоточила свое внимание на выяснении
формальных «недостатков» байроновской поэзии: такая
оценка сводила в конечном счете на нет и идейную содер-
жательность байроновской поэзии. Если Саймоне доказы-
вал, что Байрону недостает «власти над словом», что его
дарование «скорее риторическое, чем поэтическое», удив-
лялся его «ритмической бедности» и однообразию, то
Суинберн прямо издевался над Байроном, иронически
восклицая: «Что можно сказать о поэте, который выигры-
вает при чтении в иностранном прозаическом пере-
воде?», а критик английского журнала приходил к
такому выводу: «Немыслимо доказать иностранцу, что
Байрон нередко был не вполне исправен как поэт-стихо-
творец». 2
Нельзя отрицать некоторой доли истины во всех
этих суждениях: восприятие иностранной поэзии на фоне
иной поэтической и языковой культуры может действи-
тельно иногда приводить к некоей аберрации; ^отмечен-
ная, например, английскими эстетами «банальность» по-
этической лексики Байрона составляет такую особенность,
которая легко может быть упущена из виду иноземными
1 Е. С. S ted ma n. Victorian Poets. London, 1895, p. 195.
2 «Quarterly Review», 1900, July, p. 28.
352

читателями, равно как и архаизмы первой песни «Чайльд-
Гарольда», так или иначе, но неизбежно исчезающие в
переводе. Следует, однако, возразить против тех обобще-
ний, какие позволил себе хотя бы цитированный выше
Стедмен: |вйимание иностранца к звукам и формам непри-
вычной для него поэтической речи нередко бывает изо-
щреннее и тоньше, чем привычное невнимание к ним
человека, который считает ее для себя родной—8 особен-
ности же категорически следует отвергнуть утверждение,
что «несовершенства» байроыовской поэтической техники
объясняют нам что бы то ни было в традиционности
его непризнания в Англии. Мы имеем здесь лишь один
из этапов в истории отношения к Байрону, который ни-
чего не объясняет в других и, напротив того, сам подле-
жит объяснению на основании анализа социально-поли-
тических причин, вызвавших появление «эстетического
движения» в английской литературе.
Раздавались порой и противоположные голоса, вызван-
ные стремлением несколько ограничить казавшийся пара-
доксальным и даже протпносстеетпеппым факт непопу-
лярности Байрона в Англии и отсутствие заметных СДО-
дов, которые он мог оставить в английской поэзии. (Так
ли действительно нелюбим был Байрон всеми англий-
скими читателями? \ Не нужно ли ошибочность такого
утверждения объяснять нашей неосведомленностью, недо-
статочностью собранных данных?^от же Ф. Нуге останав-
ливался, например, в некотором изумлении перед слу-
чайно добытыми им статистическими сведениями из
отчета одной из английских провинциальных библиотек,
именно — городской библиотеки Бирмингама. Оказалось,
что автором, наиболее требовавшимся читателями в
этой библиотеке, был Теннисон (135 раз); на втором
месте стоял Байрон (67 раз), на третьем — Шекспир
(66 раз), а далее, в последовательно убывающем порядке,
шли: Лонгфелло (44 раза), В. Скотт (42 раза),
Берне (40 раз).1 Этот случайный статистический под-
счет, конечно, ничего не объясняет. Исследователю,
который им пользуется, осталось невдомек, что чи-
тательская статистика доля^на быть социальной статисти-
кой, что «читатель Байрона» не есть некая неизменная
величина, что Байрон мог быть — да оно и было так
1 F. H. Pughe. Studien uber Byron und Wordsworth, S. 161.
353

на самом деле — в одно и то же время не признан одною
читательской группой и любим другой.
[Попытки внести известные коррективы в обычное
представление о непопулярности Байрона в Англии чаще
всего исходили от неанглийских критиков^Очень типич-
ным примером тенденциозного освещения данного во-
проса могут служить 'вступительные страницы в работе
Алексея^ Ввселовского «Этюды о байронизме» (1905),!
кстати говоря, одной из немногих русских работ, которые
затрагивают интересующую нас тему; позднее лишь
В. М. Жирмунский в статье «Жизнь и творчество Бай-
рона» (1922) посвятил той же теме несколько ценных,
но, к сожалению, слишком кратких замечаний.2 &
Задавшись целью проследить основные этапы «байро-
низма» в западноевропейской литературе, Алексей Весе-
ловский бегло остановился также на итогах «относитель-
ных успехов байронизма в Англии на четыре первых
десятилетия со смерти поэта». Освещение, которое А. Ве-
селовский дал небольшому количеству собранных им фак-
тов, не может нас удовлетворить. Он констатирует в отно-
шении к Байрону в Англии «непримиримость обществен-
ного суда» и суровость «патентованных блюстителей
художественного вкуса», которые долгое время поддержи-
вали в остальной Европе представление о «неблагодар-
ности родной страны к великому поэту». Это представле-
ние, по мнению Веселоозского, необходимо разрушить.
В течение всего XIX века, говорит он, «расширялось
и росло иное направление, исходившее от новых поколе-
ний, не ведавших личных счетов» с Байроном и свободно
заявлявших свое сочувствие оклеветанному поэту. Весе-
ловский настроен чрезвычайно оптимистически и чрез-
мерно (возвышает роль этого «иного направления» в пере-
оценке Байрона, идеализируя его явных врагов. Быть
может, Веселовскому казалось, что вступительные стра-
ницы к очеркам, которые стремились доказать широкое
распространение байроновских идей по всему миру и все-
светную популярность его творчества, и не должны были
1 Алексей Весело в ский. Этюды о байронизме. — «Вестник
Европы», 1905, кн. I, стр. 273—278; то же в его книге:«Этюды и
характеристики», т. 1, изд. 4-е. М., 1912, стр. 440—448.'
2 См. в книге: Дж. Г. Байрон. Драмы. М.—П., изд. «Все-
мирная литература», 1922, стр. 7—И.
354

быть иными; быть может, здесь сказалось столь свойствен-
ное исследователю русского байронизма стремление по-
дойти к любимому поэту с точки зрения наиболее предан-
ных его поклонников. Во всяком случае, освещение
получалось слишком искусственное: в своем предвзятом
стремлении доказать, что симпатия к великому британ-
скому поэту никогда не угасала в Англии, Веселовский
нарушает хронологию и явно искажает факты. Он цити-
рует, например, Карлейля, который, по его же словам,
«к потомству перешел в качестве порицателя Байрона»,
для того только, чтобы напомнить, как «высоко ставил он
его смолоду», приводит цитаты из романа Бульвера «Пелэм,
или Приключения джентльмена» с тою целью, чтобы до-
казать, что его автор, этот «с виду антибайронист», осуж-
дающий в своем произведении «байроническую манию»
молодых людей своего поколения, воюет, собственно, не с
Байроном, а лишь с аффектацией. «Протест Бульвера, —
пишет Алексей Веселовский по этому поводу, — превра-
щается неожиданно в похвальное -слово, и первое же имя
в английском байронизме полого периода принадлежит
противнику поэта». Естественно, что при такой тенденции
голоса осуждения и непризнания Байрона, действительно
раздававшиеся в Англии, остались незамеченными, равно
как и причины, их вызвавшие. Напротив, все сочувствен-
ные Байрону голоса соответственно усилены, иногда ценою
очевидных натяжек. Приведем лишь один характерный
пример. А. Веселовский полагает, Гчто Джон Рескин не
только сам в юности увлекался Байроном, но «даже со
стороны отца встретил в этом отношении поддержку», и
замечает по этому поводу: «Старику хотелось, чтобы его
сын писал стихи, такие же хорошие, как байроновские, —
но только благочестивые». Комизм такой интерпретации
отеческого наставления сыну, какую допускает Веселов-
ский, увеличивается, когда мы узнаем его полный текст
из «Автобиографии» Рескина. На самом деле отец Рес-
кина, этот «образцовый негоциант», гордость которого, по
словам его сына, «удовлетворялась положением первого
торговца хересом», отнюдь не поощрял его юношеской
склонности к Байрону. «Я должен был, — пишет Джон
Рескин о надеждах отца, — примкнуть в колледже к луч-
шему обществу, получать каждый год все награды... же-
ниться на лэди Клэр Вер де Вер (то есть женщине, подоб-
ной героине одноименного стихотворения Теннисона),
355

написать поэму не хуже Байрона, но только поэму благоче-
стивую, произносить проповеди не хуже Боссюэ, но только
в протестантском духе, сделаться в сорок лет винчестер-
ским епископом, а в пятьдесят — примасом Англии. «Бла-
гочестивый Байрон» — это такая же бессмыслица, :как
«протестантский Боссюэ» л А. Веселовский не почувствовал
тонкой .и беззлобной иронки в этом свидетельстве Рескина,
принял его совершенно всерьез и, не долго думая, записал
в «байронисты» нисколько не повинного в этом богатого
и благонамеренного английского виноторговца.\1Гриходит-
ся признать, что Алексей Веселовский приводит ненадеж-
ный, неполный п не всегда удачно освещенный материал.
j Дело, конечно, не в том, что в английском обществе
XIX века действительно не умирала симпатия к Бай-
рону, — она, несомненно, существовала, но выражение
этого сочувствия Веселовский искал не в той обществен-
ной среде, где его можно было найти] Дело также и не в
том, что поклонниками Байрона могли быть представители
новых поколений, «не ведавших личных счетов» с Бай-
роном, да и о каких, собственно,, «счетах» могла здесь
идти речь и были ли они действительно «личными»?
( ^Таким образом, нельзя сказать, что враждебность к
j Байрону английских читателей и критиков XIX века по-
лучила исчерпывающее объяснение А Не дала его и вышед-
шая в 1924 году, к столетию со дня смерти Байрона, боль-
р шая монография Сэмюела Чью, одного из виднейших
американских «бай^оновёдов». * Книга..„.„его. «Байрон в
Англии» была, собственно, первой попыткой разобраться
вб всей сложности отношений к поэту современников и
потомстваДД Чью пытается быть объективным в своей
книге и стать выше традиционных английских пристрастий
и антипатий. Книга его написана к юбилею, ов тревож-
ные, «критические» для Англии послевоенные двадцатые
годы, когда обстановка благоприятствовала переоценке
Байрона соотечественниками и выработке о нем более
объективного суждения. С. Чью с добросовестностью со-
брал большой фактический материал, который может сви-
1 S. С. Chew. Byron in England. His Fame and After-Fame.
New York, 1924. Тому же автору принадлежит исследование: «The
Relations of Lord Byron to the Drama of the Romantic Period».
Gottingen, 1914.
366

детельствовать как о проявлениях ранней английской
«байрономании», так и о позднейшем английском «бай-
ронофобстве». Он говорит о стихотворениях, посвященных
Байрону английскими поэтами от Саути, Роджерса и
Боульса до Остина и Дринкуотера, о противоречиях и
смене критических суждений о нем от Ф. Джеффри и Ма-
колея до Суинберна и Эндрью Лэнга, о романах и драмах,
в которых в качестве героев выступают Байрон и его со-
временники. Немало внимания уделяет книга Чью также
вопросу о разоблачении «тайны» жизни Байрона, сенса-
циям открытий, публикаций заветных семейных бумаг,
которые лишь в недавнее время привели к определенному
решению|Тем не менее в этой широкой и достаточно пол-
ной картине не хватает критерия отбора фактических дан-
ных и конечной оценки смысла «байроновской проблемы» в
английской литературе. Нигде не подчеркнуто то, что
представляется нам основным и наиболее важным, — что
борьба за и против Байрона была в Англии одним из част-
ных случаев общественной, классовой борьбы, что выра-
ботка нравственно-философских и чисто эстетических су-
ждений о Байроне всегда находилась в зависимости от
условий общественной психологии в каждый данный мо-
мент исторического развития Англии. ^Кроме того, кар-
тина оказывается неполной, и здесьТоыть может, всего
яснее обнаруживается методологическая неясность пози-
ций зарубежного буржуазного литературоведения и огра-
ниченность его кругозора: ^"забытыми были многочислен-
ные друзья Байрона из рабочей среды, демократическая
интеллигенция Англии, а между тем, по свидетельству
Энгельса, Байрон, как и Шелли, читался ib Англии почти
только низшими сословиями!
|Все сказанное приводит нас к мысли, что тема о Бай-
роне в английской литератуое етпе далеко не исчерпана.
Необходимо ее дальнейшее лучение, а в известном смыс-
ле и переосмысление, иересмо^Д Попробуем наметить
основные линии такого изучения, которое должно
опираться не на нравственные или эстетические предпо-
сылки, которые чаще других прилагались к решению
поставленной проблемы, а на подлинно исторические
критерии в подборе и объяснении литературных фактов,
и'-'дЙе подлежит сомнению, что популярность Байрона
была в Англии значительно более слабой, чем на конти-
ненте. Причину этого следует искать как в характере его
357

творчества, TajLja-B- -особенностях-, английского обществен-
ного развития в XIX веке.
Условно историю усвоения творчества Байрона англий-
скими читателями можно разделить на следующие пять
*ттж~- ~
Первый период, годы 1808—1816: эпоха первона-
чального ~знТгаЖта^"Тл*ггго творчеством и неуклонного воз-
растания его популярности. Этот период открывается,
однако, литературной полемикой, и на него приходятся
также, кроме голосов первого признания и восхвалений,
ранние, но довольно энергичные порицания и самого Бай-
рона и ряда его произведений.
Второй период, годы 1816—1824: резкий взрыв
«байронофобии» в одной общественной среде и, одновре-
менно, необычайный рост его славы и идейного влияния —
в другой, эпоха борьбы за Байрона и против него, дости-
гающей наибольшей силы к моменту смерти поэта.
Третий период, годы 1824—1850: эпоха продол-
жающихся с переменным успехом споров о Байройе и в
то же время все более заметного спада его прежней
славьг. /
•3_еХ5^^т.Ьш_период, годы 1850—1880: эпоха наи-
более полного забвения Байрона в Англии, с единичными
робкими попытками восстановления его репутации, кото-
рые, однако, не имеют успеха.
Пятый период, годы 1880—1924: эпоха восстанов-
ления и нового роста его популярности, горячих дебатов
о его поэтических достоинствах и недостатках с конти-
нентальной критикой, начало исследовательской работы
над его творчеством, переоценки прежних критических су-
ждений. \
Сколь ни условна предлагаемая периодизация, она все
же поможет в кратком изложении остановить внимание
на важнейших этапах в истории отношения к Байрону
английского общества и подчеркнуть, что последователь?
ность смены этих отношений далеко не случайна. Мьг
остановимся преимущественно на наиболее поздних пе-
риодах посмертной истории байроновского творчества в
Англии, как на менее всего освещенных в научной лите-
ратуре. ^
^Сам Байрон уже по своем окончательном отъезде из
Англии считал, что его слава на родине так же быстро
взошла, как и закатилась: он сводил ее то к нескольким
358

месяцам, то даже к нескольким неделям и, безусловно,
преувеличивал и чувства ненависти к себе и внезапное
падение своего авторитета. «Моя пора прошла», — грустно
замечает он в одном из писем первого года своего изгнан-
ничества (1817), но прибавляет: «Что ж! у меня все же
была своя пора». 1 Временем своей наивысшей и ничем не
омраченной славы Байрон готов был считать первые ме-
сяцы после выхода в свет двух ранних песен «Чайльд-Га-
рольда». Известная запись его дневника: «Я проснулся
как-то утром и почувствовал себя знаменитостью», — от-
носится к марту 1812 года. На самом дело эта пора про-
должалась по меньшей мере до 1815 года, когда выходив-
шие одна за другой его «восточные поэмы» («Гяур», 1813;
'«Абидосская невеста», 1813; «Корсар», 1813; «Лара»,
1814) непрерывно усиливали дружное восхищение, вну-
шенное началом «Чайльд-Гарольда», и создали Байрону
немало усердных почитателей. /В этот период Байрон мог
похвалиться своей приятельской близостью со всеми све-
тилами тогдашней литературы: ею любил старик Шери-
дан, с которым они встречались у лорда Голлаттда; ликви-
дированы были случайные недоразумения с Томасом Му-
ром, и знакомство обоих поэтов превратилось в прочную
дружбу; в числе заочных искренних доброжелателей Бай-
рона был и Вальтер Скотт (лично они познакомились
в 1815 году). Даже будущий злейший враг Байрона Саути
еще находился в кругу людей, признававших его дарова-
ние, хотя и стоял несколько поодаль, хмурясь и уже за-
таив свое нерасположение.! Отношение к Байрону критики
во все это время было в общем, несомненно, доброжела-
тельным и не могло до конца удовлетворить лишь самого
слишком требовательного поэтаЛ
{Опорное и оскорбительное гонение на Байрона под
предлогом скандальности его семейных раздоров развер- i
нулось со времени его развода с женой, в 1816 году^З
Конечно, начало этой борьбы относится к более ранней
поре. Уже речь Байрона в защиту ноттингемских луддитов
в феврале 1812 года, вероятно, сыграла свою роль в посте-
пенном углублении той пропасти, которая в конце концов
образовалась между ним и лицемерными слоями «высшего
1 В у го п. Works, L. J., vol. HI, p. 386.
359

творчества^ .таьк^н-з-о^об^ннобтях^ английского обществен-
ного развития в XIX веке.
"^словно историю усвоения творчества Байрона англий-
скими читателями можно разделить на следующие пять
^тершдот: -
ТТ е р в ы й период, годы 1808—1816: эпоха первона-
чального ~знШ^5^Тв!Г"Х'"ГГго творчеством и неуклонного воз-
растания его популярности. Этот период открывается,
однако, литературной полемикой, и на него приходятся
также, кроме голосов первого признания и восхвалений,
ранние, но довольно энергичные порицания и самого Бай-
рона и ряда его произведений.
Второй период, годы 1816—1824: резкий взрыв
«байроиофобии» в одной общественной среде и, одновре-
менно, необычайный рост его славы и идейного влияния —
в другой, эпоха борьбы за Байрона и против него, дости-
гающей наибольшей силы к моменту смерти поэта.
Третий период, годы 1824—1850: эпоха продол-
жающихся с переменным успехом споров о Байройе и в
то же время все более заметного спада его прежней
славьг/
^А1££111ЖЖ. „период, годы Л 850—1880: эпоха наи-
более полного забвения Байрона в Англии, с единичными
робкими попытками восстановления его репутации, кото-
рые, однако, не имеют успеха.
Пятый период, годы 1880—1924: эпоха восстанов-
ления и нового роста его популярности, горячих дебатов
о его поэтических достоинствах и недостатках с конти-
нентальной критикой, начало исследовательской работы
над его творчеством, переоценки прежних критических су-
ждений. \
Сколь ни условна предлагаемая периодизация, она все
же поможет в кратком изложении остановить внимание
на важнейших этапах в истории отношения к Байрону
английского общества и подчеркнуть, что последователь
ность смены этих отношений далеко не случайна. Мь
остановимся преимущественно на наиболее поздних пе-
риодах посмертной историй байроновского творчества в
Англии, как на менее всего освещенных в научной лите-
ратуре. с
~~"Сам Байрон уже по своем окончательном отъезде из
Англии считал, что его слава на родине так же быстро
взошла, как и закатилась: он сводил ее то к нескольким
358

месяцам, то даже к нескольким неделям и, безусловно,
преувеличивал и чувства ненависти к себе и внезапное
падение своего авторитета. «Моя пора прошла», — грустно
замечает он в одном из писем первого года своего изгнан-
ничества (1817), но прибавляет: «Что ж! у меня все же
была своя пора». 1 Временем своей наивысшей и ничем не
омраченной славы Байрон готов был считать первые ме-
сяцы после выхода в свет двух ранних песен «Чайльд-Га-
рольда». Известная запись его дневника: «Я проснулся
как-то утром и почувствовал себя знаменитостью», — от-
носится к марту 1812 года. На самом деле эта пора про-
должалась по меньшей мере до 1815 года, когда выходив-
шие одна за другой его «восточные поэмы» («Гяур», 1813;
~«Абидосская невеста», 1813; «Корсар», 1813; «Лара»,
1814) непрерывно усиливали дружное восхищение, вну-
шенное начало'М «Чайльд-Гарольда», и создали Байрону
немало усердных почитателейТ/В этот период Байрон мог
похвалиться своей приятельской близостью со всеми све-
тилами тогдашней литературы: его любил старик Шери-
дан, с которым они встречались у лорда Голланда; ликви-
дированы были случайные недоразумения с Томасом Му-
ром, и знако!МСтво обоих поэтов превратилось в прочную
дружбу; в числе заочных искренних доброжелателей Бай-
рона был и Вальтер Скотт (лично они познакомились
в 1815 году). Даже будущий злейший враг Байрона Саути
еще находился в кругу людей, признававших его дарова-
ние, хотя и стоял несколько поодаль, хмурясь и уже за-
таив свое нерасположение.ГОтношение к Байрону критики
во все это время было в общем, несомненно, доброжела-
тельным и не могло до конца удовлетворить лишь самого
слишком требовательного поэтаЛ
Рупорное и оскорбительное гонение на Байрона под
предлогом скандальности его семейных раздоров развер- i
нулось со времени его развода с женой, в 1816 год$\3
Конечно, начало этой борьбы относится к более ранней
поре. Уже речь Байрона в защиту ноттингемских луддитов
в феврале 1812 года, вероятно, сыграла свою роль в посте-
пенном углублении той пропасти, которая в конце концов
образовалась между ним и лицемерными слоями «высшего
1 В у го п. Works, L. J., vol. Ill, p. 386.
359

общества» Англии; намек на то, что Байрона начали ото-
ждествлять с мрачными героями его первых поэм и счи-
тать его виновным в их преступлениях, есть уже в преди-
словии к «Корсару» (1813). Однако настоящая травля
поэта консервативной печатью, открытая газетой «Cham-
pion» в апреле 1816 года и продолженная другими орга-
нами торийской партии, возникла тогда, когда Байрон
уже уехал из Англии. Его открыто обвинили теперь во
всех преступлениях, о которых до того времени говорили
только шепотом; напечатаны были и стихи, нарочно сочи-
ненные для этого случая, в которых якобы сам поэт гово-
рил то, о чем он не думал, и признавался в том, чего не
совершал. Проклятиями и злобными сплетнями сопрово-
ждала торийская Англия добровольное изгнанничество
поэта. Влиятельная газета «Тайме» доподила до всеобщего
сведения, что Байрон «унизил литературу и злоупотребил
преимуществами своего общественного положения». Со-
здалась даже легенда о том, что, когда он уезжал, толпа
бросала камнями в его карету.^
|]ВГ Англии оставался, правда, круг друзей и привержен-
цев, но он стал очень узокЛНемногие из друзей искренне
огорчались всем происшедшим, но не часто решались го-
ворить об этом во всеуслышание. Иные из прежних добро-
желателей Байрона открыто перешли теперь на сторону
его врагов. Когда Вальтер Скотт писал Роджерсу о своих
сожалениях, что «злосчастная семейная история дает глу-
пости временное торжество над великим умом и выдаю-
щимся дарованием»,1 он едва ли предвидел, что это тор-
жество ханжества и лицемерного самодовольства может
оказаться столь продолжительным. Вести о том, что
враги его праздновали победу, доходили до Байрона чаще,
чем изъявления сочувствия и солидарности с ним; на-
строения изгнанника усиливали у него ощущение всеоб-
щей враждебности и всеобщего недоброжелательства. Год
спустя поэту еще чудилось, что «народ его ненавидит», 2
1 P. W. Clay den. Rogers and his Contemporaries. London,
1899, p. 215. Подбор отзывов В. Скотта о Байроне см. в кн.:
М. Ball. Sir Walter Scott as a Critic of Literature. New York,
1907, p. 162.
2 Byron. Works, L. J., vol, IV, p. 84.
360

й он успокаивал себя только тем, что одновременно возра-
стала его европейская слава: в письмах Байрона ;мы нахо-
дим свидетельства, что он интересовался .многочислен-
ными переводами своих произведений на различные евро-
пейские языки, любовно сопоставляя их с оригиналами,
и не без гордости следил за отзывами о себе европейских
критиков.1 На самом деле и Англия не очень отставала
в этом отношении от континента.) Всякое новое произве-
дение Байрона между 1817—1824 годом и здесь вызывало
к себе огромный интерес, шумные споры и полемику. Бай-
рон был, несомненно, большой политической силой в это
время, к его голосу прислушивались с тем большим вни-
манием, что он доносился издалека, его боялись, несмотря
на его личное отсутствие. С тех пор в особенности как
личные мотивы стали звучать в его творчестве менее остро
и раздражающе, а на смену им выдвинулись пламенные
призывы к социальной борьбе и общественному обновле-
нию, Байрон стал одним из виднейших политических
поэтов своей современности.
Вторая половина 10-х и 20-е годы были в истории Анг-
лии годами общественного возбуждения. После разгрома
революционно-демократического движения, возглавляв-
шегося корреспондентскими обществами, после кровавого
подавления луддитских восстаний, казалось, наступила
эпоха «успокоения», но это была лишь иллюзия. Ничто
не могло помешать нарастанию нового революционного
подъема. Окончание наполеоновских войн не уничтожило
кризиса, связанного с ломкой старой экономической
структуры, но еще более обострило его. Огромные воен-
ные долги, введение в 1815 году хлебных пошлин, неуро-
жаи, безработица усилили бедственное положение ши-
роких масс населения; мелкобуржуазные радикальные
публицисты и демократы типа Генри Ханта, Вильяма Коб-
бета, Ричарда Карлейля подавали тревожные сигналы,
развернули агитацию за реформу парламента.2 В такой
общественной атмосфере творчество Байрона с его смелым
1 См., напр., письмо Байрона из Равенны (1820) к Хоппперу
и запись в его «Detached Thoughts». — L. J., vol. V, pp. 34, 282—
283, 407—408.
2 Г. Быков. Очерки по истории социальных движений в
Англии. 1764—1836. Л., 1934, стр. 122—125.
361

протестом против всех форм реакции в политической и
общественной жизни получало в Англии определенное
звучание и могло находить горячих приверженцев в числе
наиболее недовольных существующим порядком вещей.
Не удивительно, что такие произведения, как «Бронзовый
век», «Видение суда», «Дон-Жуан», мистерии, станови-
лись средством пропаганды в руках заинтересованных
политических партий. Характерно, что их свободно пере-
издавали без всякого участия и согласия автора; таким же
образом были отдельно изданы в 1824 году, по официаль-
ным протоколам, его парламентские речиГ
Г Личное участие Байрона в политических движениях
континента, в особенности его участие в греческой нацио-
нально-освободительной борьбе, еще больше способство-
вало энтузиазму, который возбуждала его личность. Если
раньше для иных и жизнь и творчество Байрона могли
отзываться позой и фразой, то теперь в мужественной за-
щите им греческого дела чувствовали и альтруистический
порыв и благородство действительного бескорыстия. Нико-
гда, быть может, слава Байрона и сияние его поэтического
ореола не достигали той силы и блеска, как в 1824 году,
когда он, по слову Пушкина, —
Исчез, оплаканный свободой,
Оставя миру свой венец.
(«К морю»)
|Смерть Байрона в Миссолунги отозвалась и в Англии
множеством скорбных возгласов и непритворных сожале-
ний. «Тот, кто со славою пал в крестовом походе за сво-
боду и человечность, казалось мог бы тем искупить гораз-
до более мрачные проступки, чем те преувеличенные кле-
ветой слабости, которые приписывались Байрону», — гово-
рил Вальтер Скотт в своей характеристике,] и это заступ-
ничество вовсе не было столь одиноким, как в свое время
почудилось А. Веселовскому. 1 Стихотворение Уильяма
Хоуитта «Мысли поэта при погребении лорда Байрона»
(1824), не скрывая слабостей погибшего, оправдывает их
перед свежей могилой, потому что «спокойные души не
должны оомеливаться судить столь проникнутого страстью
1 Алексей В е с е л о в с к и й. Байрон. Биографический очерк,
изд. 2-е. М., 1914, стр. 313.
362

человека».1 Стихотворение Уильяма Боулса «Последнее
странствование Чайльд-Гарольда» (1825) посвящено той
же теме — погребению Байрона в приходской церкви
Ныостеда. Боулс размышляет о жизненном пути поэта;
ему вспоминаются яркие моменты их личной вражды (как
известно, Байрон вовлек Боулса в горячую полемику по
поводу Александра Попа),2 но основная задача стихотво-
рения — забыть личные счеты и воздать должное поэту,
который обрел бессмертие своей мужественной защитой
греческой свободы. Так и для Элизабет Баррет-Браунинг3
в ее «Стансах на смерть Байрона» (1826): Байрон — ве-
личайший поэт Англии, как для Греции — ее величайший
герой:
Г*
уДа будет оплакано в жертвенной урне это сердце теми, к кому
оно было доброжелательно! Это благородное сердце, которое би-
лось священным трепетом, истощило свои последние, наиболее
славные биения ради тебя, а затем умолкло посреди бурь, которые
сделали свободными твоих детей, f
Эта любовь поэтессы к Байрону не потускнела и в более
поздние годы, хотя она и казалась иным из ее друзей
чрезмерно аффектированной и преувеличенной. «Почему
меня всегда упрекали за мою любовь к Байрону? — гово-
рит она в одном из своих писем 1842 года в ответ на пре-
достережения не слишком поддаваться обаянию его твор-
чества и не оставаться слишком невнимательной к его
ошибкам и слабостям. — Почему ко мне всегда обраща-
лись: вы, которая переоценила Байрона! Ведь когда я
была маленькой девочкой (а что бы вы ни думали, я не
имею привычки отрекаться от своих старых увлечений),
я серьезно подумывала переодеться мальчиком и бежать
:К лорду Байрону, чтобы стать его пажом...»4
1 F. В a d е г. Lord Byron im Spiegel der zeitgenossischen
englischen Dichtung (bis 1830). Erlangen, 1915, S. 97—98; W. C.
К r u g. Lord Byron als dichterischc Gcstalt in England, Frank-
reich, Deutschland und Amerika. Diss. Potsdam, 1932, S. 24.
2 W. С. К r u g. Lord Byron als dichterische Gestalt in Eng-
land, Frankreich, Deutschland und Amerika, S. 24.
3 Там же, стр. 24—25.
4 «Letters of Elisabeth Barret-Browning», vol. I, ed. F. G. Ke-
nyon. London, 1897, p. 115.
363

J^5"-"—
V В литературе 20-х годов можно отметить немало дру-
гих сочувственных отзывов о поэте. С. Роджерс, например,
сделал благородный жест, напоминающий Боулса. Он так-
же имел все причины считать себя оскорбленным Байро-
ном (Байрон посвятил ему злые стихи). Роджерс отве-
тил стихотворным же порицанием насмешнику в стихо-
творении «Жизнь человеческая»; когда они встретились
в Италии,1 злобным издевкам Байрона над соотечествен-
ником и собратом не было конца. Однако в поэме «Ита-
лия» Роджерс посвятил памяти Байрона несколько лири-
ческих строф, в которых нет и тени злобы или чувства
запоздалой мести; 2 о Байроне говорится в описании Бо-
лоньи — города, где они первый раз встретились и откуда
совершили совместную прогулку в сопровождении верного
Тито; далее следуют воспоминания о пребывании Бай-
рона в Равенне:
Все же это сердце, мне кажется,
Было великодушным и благородным, благородным
в его презрении
Ко всему низменному и ничтожному; в нем не было
ничего
Корыстного или раболепного.
Так отзывался Роджерс о Байроне-человеке, i
Стремление оправдать Байрона чувствуется также и
в некоторых посвященных ему беллетристических произ-
ведениях этого времени: в противоположность более ран-
ним беллетристическим попыткам обрисовать Байрона, ко-
гда облик поэта, например у Каролины Лэм, роман кото-
рой «Гленарвон» появился еще при жизни поэта, явно
искажался (вспомним также «Nightmare Abbey» Пико-
ка — пародию и памфлет против Байрона), вышедшая в
1824 году биографическая повесть Джона Хармена Бед-
форда «Странствования Чайльд-Гарольда» стремится под-
черкнуть лучшие стороны его характера. Автор даже
1 О встречах Роджерса с Байроном в Италии см.: В у г о п.
Works, L. J., vol.V, p. 394, note; об их прежних недоразумениях —
там же, vol. IV, р. 202, note 4; vol. V, p. 80. Ср. также: F. В а-
d е г. Lord Byron im Spiegel der zeitgenossischen englischen Dich-
tung. S. 97—98.
2 «Italy».. A poem by S. Rogers. London, 1844, p. 115—120.
Звф

делает из Байрона в конце его жизненного пути «доброго
христианина» и говорит, что все его «ошибки» шли больше
от головы, чем от сердца.1 Это тоже являлось искажением
облика Байрона, однако в другую сторону. Документаль-
ного значения повесть Бедфорда не имеет, хотя автор и
писал ее будто бы как очевидец и близкий свидетель; его
«Странствования Чайльд-Гарольда» в этом отношении,
конечно, несравнимы с действительно ценными в биогра-
фическом отношении романами Мэри Шелли («Valperga»,
1823, «The Last Man», 1826; «Lodore», 1835), в которых
изображен Байрон наряду со своими современниками.2
Тем не менее и повесть Бедфорда представляет немалый
интерес как показатель пристального внимания к Байрону
в Англии в середине 20-х годов и далеко не огульного его
осуждения.
английская критика- тех же лет была к Байрону
достаточно благосклонна. j= Автор статьи о Байроне в
«Edjnbourgh Magazine», появившейся в мае 1824 года, че-
рез месяц после смерти поэта называл его «поэтом осво-
бождения в благороднейшем смысле, который при всей
его кажущейся мизантропии неустанно лелеял в себе веру
в возрождающее влияние свободы»._ Вышедшие тогда же
«Письма о характере и поэтическом даровании лорда Бай-
рона» Эджертона Бриджса («Letters of the Character and
poetical genius of Lord Byron», 1824), подобно многим
другим отзывам, не утаивают недостатков нравственного
и умственного склада Байрона, но проникнуты сознанием
того, что поэт представляет собою необычайное и замеча-
тельное в жизни Англии явление. Бридже преклоняется
даже перед такими произведениями Байрона, от которых
его отталкивают его собственный разум и чувство, напри-
мер перед «Манфредом» и «Каином». Включая тему «Ман-
фреда» в круг «наиболее безнравственных» тем Байрона,
Бридже все же преклоняется перед его художественной
1 W. С. Кг и g. Lord Byron als dichterische Gestalt in En-
gland, Frankrcich, Deutschland und Amerika, S. 38—39.
2 См.: W. E. Pec k. The Biographical Element in the No-
vels of Mary Wolfstonccraft Shelley. — «PMLA», 1923, vol. XXXVIII;
M. Vo h 1. Die Romane von Mary Shelley und ihre Uhrbildcr. Hei-
delberg, 1913; S. Chew («Byron in England», p. 50 и след.) подробно
останавливается только на последнем из этих романов («Lo-
dore»).
366

силой: «Он полон поэзии, он вознесся выше искусства,
ничто в этом произведении не может быть исследовано и
опрнено обычными мерками».1
(^Вторая половина 20-х годов — время оживленных и го-
рячих дебатов вокруг Байрона. Ближайшие друзья по-
койного поэта и вообще все свидетели его жизни пыта-
ются удержать в памяти читателей его противоречивый
образ со всеми положительными и отрицательными чер-
тами. Если иные по мере сил содействуют снятию с Бай-
рона тех обвинений, которые густой сетью оплели его имя,
то другие записывают сложившиеся о нем легенды и тол-
куют их каждый по-своему — кто в пользу Байрона, кто
в его осуждение. Байрон по-прежнему «в моде». Это время
появления воспоминаний о нем, первой публикации его
писем, «разговоров» с ним, обнародования разнообразней-
ших документальных материалов. Знаменитейшая из этих
книг — «Письма, дневник и другие прозаические произве-
дения Байрона» — напечатана Томасом Муром в 1830 го-
ду. Она не имела своей целью ~датъ полный биографиче-
ский очерк его покойного друга; Мур заставляет самого
Байрона говорить здесь в собственную защиту. Отсюда
уничтожение Муром некоторых дневниковых записей Бай-
рона, тщательный отбор и редактирование им всех публи-
куемых материалов, особый характер пояснений к нимГ^
Книга Мура была своего рода ответом на злобные и поро-
чащие память поэта «Размышления о Байроне» Ли Ханта,
вышедшие за два года перед тем (1828). Книги Даллеса
Медвина, «Разговоры с Байроном» лэди Блессингтон и ряд
других аналогичных изданий конц^ 20 — начала 30-х го-
дов отвечали той же потребности;! спор о Байроне как о
поэте и человеке, казалось, не имел конца и, во всяком
случае, не сулил никаких перспектив для его согласного
и единодушного решения. Весы склонялись то в одну, то
в Другую сторону. _i
Г Однако поэтическая репутация Байрона все же посте-
пенно падала, а влияние его на ближайшее поколение
поэтов начинало слабеть./Альфред Теннисон, в 1824 году
воспринявший смерть Байрона как свое личное горе
(«В печальный этот день свет солнца помрачился», —
писал он), а в своем первом сборнике стихов («Poems of
two brothers», 1827) еще слишком явно засвидетельство-
Ллексей В е с с л о в с к и й. Байрон, стр. 109 и 313.
366

вавший свое внимательное чтение байроновских стихотво-
рений, начинает отходить от героя своей юностиЗ
Нередко цитируют^значительно более позднее письмо
Теннисона, в котором он ополчается против близоруких
ч5дадёи,не способных оценить мощь таких поэтов, как
Байрон и Шелли, «которые, если и могли ошибаться, вес
же вложили в мировую жизнь новое сердце, придали ей
горячее биение пульса и усвоили всем нам движение впе-
ред, непрерывно продолжающееся». 1 Но письмо это отзы-
вается фразой и представляет случайный отблеск юноше-
ской настроенности Теннисона: зрелый Теннисон пред-
ставляет собою абсолютное отрицание Байрона, а от его
увлечения Байроном не осталось уже ни малейших следов.
^Аналогичный процесс умирания байронических поры-
вов, а вместе с тем и отказа от его влияния замечаем мы
и в творчестве Эдуарда Вульвера-Литтона. Ранние поэ-
тические опыты Бульвера — явные подражания Байрону.
«Измаил, восточная повесть» («Ismael, an oriental tale»,
1820) и, в особенности, поэма «О'Нил, или Мятежник»
(О' Neil, or The rebel, 1826) восходят непосредственно к
байроновским «восточным поэмам». /«О'Нил» есть лишь
вариация «Корсара», с тою лишь разницей, что экзотиче-
ский колорит байроновского произведения заменен здесь
еще очень несмелой характеристикой ирландского быта,
на фоне которой действует типично байроновский проте-
стующий герой; его протест несколько конкретнее, имеет
более близкие цели, чем у Байрона, но он еще не выходит
из тех же анархо-индивидуалистических рамок. Специаль-
ная работа Освальда Беге-Боллинга о влиянии Байрона на
ранние поэтические опыты Бульвера2 помогает нам до-
статочно точно наметить хронологию распада байроновской
тематики и поэтики в творчестве Бульвера: еще девяти-
летним мальчиком Бульвер чувствует большее тяготение
к В. Скотту, чем к БайронуГс 20-х годов увлечение Бай-
роном постепенно вытесняется ^непрерывно растущей
склонностью Бульвера к успокоенности и примиренности
Вордсворта. «Tale of a Dreamer» Бульвера (1824) есть
1 «Вестник Европы», 1905, кн. 1, стр. 272. Ни дата этого пип.мд
«из среднего периода Теннисона», ни место, где оно напечатано,
Весе лов ским здесь не указаны.
2 О. М. Beege-Bolling. Byrons Einflup аиГ .Тиоччк'.цс •
schichtc Bulwers. Diss. Leipzig, 1903, S. 3—G, 37.
3(> 7

лишь подражание байроновскому «Сну» («Dream»), но в
сборнике стихов Бульвера 1826 года «Плевелы и полевые
цветы» («Weeds and wildflowers») перепевы из Байрона
уже вполне уживаются с подражаниями «Озерной школе».
Приятельница Бульвера, Кэныингем, может еще некоторое
время называть его «своим милым Чайльд-Гарольдом», но
в конце 20-х годов это говорится скорее иронически, чем
серьезно.
Тотчас же вслед за поэмой «О'Нил» Бульвер прини-
мается за роман «Пелэм, или Приключения джентльмена»
(1827), в предисловии к которому пишет:
«Не могу притязать на то, чтобы труд мой достиг всех
целей, которые я себе ставил... Но мне кажется, что одна
из них была, во всяком случае, достигнута: думаю, что, не
в пример большинству произведений других авторов, моя
книга содействовала окончанию демонического поветрия,
помогла отвратить честолюбивые помыслы молодых людей
без галстуков и юных бледнолицых клерков от игры в
«Корсара» и похвальбы вымышленными злодействами.
Если же, неправильно понимая иронию, имеющуюся в
«Лелэме», они дошли до крайностей в подражании недо-
статкам, которые приписывает себе мой герой, то эти не-
достатки в тысячу раз менее пагубны и в них даже больше
мужественности и благородства, чем в человеконенавистни-
ческих признаниях и слезливом любовании порочностью». *
Бульвер считает именно Байрона ответственным за
распространение этой «сатанинской мании»: «Стоило
лорду Байрону объявить себя несчастным, — и все юноши
с бледным челом и темными волосами сочли уже себя
вправе разочарованно смотреться в зеркало и писать оды
к Отчаянию». Обличительный характер этого произведе-
ния по отношению к Байрону несомненен, сколь ни по-
хвальными казались бы отзывы о поэте некоторых из дей-
ствующих лиц романа. Бульвер аристократическим же-
стом дарует отныне право увлекаться некогда любимым
им поэтом «бледнолицым клеркам» и вообще людям более
1 В примечании к этому месту Бульвер замечает: «Сэр Реджи-
налд Гленвил был умышленно изображен в духе байронической
школы, чтобы выгодно оттенить образ Пелэма. Если первому ста-
нут подражать единицы, второй привлечет к себе десятки тысяч»
(Э. Бульве р-Л и т т о н. Пелэм, или Приключения джентльмена.
М.—Л., Гослитиздат, 1958, стр. 7—8).
368

демократического общественного строя («отрицающим
галстук»). Его главный герой в этом больше не нуж-
дается; он, утонченный светский человек лучшего стиля,
не принимает больше никаких разочарованных ноз, счи-
тая для себя более полезным изучение политической эко-
номии и открывающуюся перед ним блестящую парла-
ментскую карьеру. Отзывы о Байроне в других книгах
Бульвера того же периода, когда он в себе самом изжи-
вал «нездоровые» настроения байронизма, скорее суровы,
чем благожелательны. Напомним хотя бы его предисло-
вие к «Сиамским близнецам» (1831), книгу «Англия и
англичане» (хотя именно здесь еще в горьких упреках по
адресу английского общества невольно чувствуются отго-
лоски «Дон-Жуана»).
£2УНа Байроне воспитался другой английский писатель,
занимающий то же «промежуточное» положение между ' ,
романтизмом и реализмом, что и Бульвер, — Бенджамен ~"
Дизраэли. Дизраэли издал три романа, в которых выве- *
ден Байрон, хотя и не под собственным именем: «Вивиан
Грей» (1826), «Коитариии Флеминг» (1831), «Венеция,
или Дочь поэта» (1837). Биограф Дизраэли У. Монипен-
ни, специальные работы об этих трех ранних романах Гу-
става Гана и Гамильтона (1916), наконец разыскания
С. Чью (1924) раскрывают нам историю байронических
увлечений Дизраэли периода его первых успехов в боль-
шом свете.1
Дизраэли всегда преклонялся перед автором «Еврей-
ских мелодий» и рано получил возможность составить
себе точное представление о великом изгнаннике. Вене-
цианский слуга Байрона и его любимец Тито путешество-
вал вместе с Дизраэли по Египту и после того служил в доме
1 W. F. Monypenny. The Life of Benjamin Disraeli,
Earl of Beaconsfield, vol. I. 1916, pp. 87, 363; S. Chew. Byron
in England, p. 151—153. См. также: G. Hahn. Lord Beacons-
field. Roman «Venctia», cin Denkmal Byrons und Shelleys. Dresden,
1886; H. B. Hamilton. On the Portrayal of fhe Life and Cha-
racter of Lord Byron in the Novel «Venetia» by B. Disraeli. Diss.
Leipzig, 1916. Сошлемся также на «Reflections upon Mr. Disraeli's
novel «Venetia» в мемуарах о Байроне графини Гвиччоли (vol. II,
р. 433); Г. Б ранд ее. Литературные характеристики.—Собра-
ние сочинений, т. XV, изд. «Просвещение», стр. 118, 122—123,
166—174.
13 М. П. Алексеев
369

у Дизраэли-старшего. Один из первых аристократических
салонов, в который Дизраэли получил доступ, был салон
леди Блессингтон, автора «Разговоров с Байроном». Одной
из добровольно принятых на себя леди Блессингтон задач
было, по свидетельству ее друзей, прославление памяти
Байрона. Дизраэли также, по свидетельству Г. Брандеса,
подкрепленному его новейшим биографом, «болезненно за-
девало неуважение к памяти великого поэта со стороны
английского высшего света. Он видел с грустью, что ста-
рые лицемерные и скудоумные приговоры над ним были
в полной силе среди так называемого хорошего общества,
и он дал себе обет переделать это...» Дизраэли, по словам
того 'же Брандеса, «хотел написать книгу, которая истор-
гла бы у его соотечественников восхищение к двум вели-
ким сынам Англии, на которое последние имели право,
книгу, которая вернула бы Байрону сердца, утраченные
им, и открыла бы народу глаза на то, чем он обладал в ли-
рике Шелли...» Такой книгой Брандес и считает роман
Дизраэли «Венеция, или Дочь поэта» («Venetia, or the
Poet's Daughter»). Нет сомнения, что все три указанных
выше произведения Дизраэли действительно основаны на
живейшем сочувствии к Байрону и Шелли, в особенности
последнее; С. Чью считает, даже «Венецию, или Дочь поэ-
та» «классическим образцом» в попытках создать портрет
Байрона средствами беллетристического повествования. Но
в некоторых отношениях более ранние романы Дизра-
эли — например, «Вивиан Грей», где Байрон выведен
(под именем лорда Альгамбры) в период его шумных лон-
донских успехов, — даже интереснее «Венеции». Разгово-
ры о Байроне, которые ведут Вивиан Грей (то есть сам
Дизраэли) с Кливлендом в романе 1826 года, создают бо-
лее героический образ поэта, чем роман 1837 года. Именно
в «Вивиане Грей» Дизраэли дал Байрону известную, много
раз цитированную характеристику, которая напоминает
пушкинские стихи:
У Пушкина:
... Он был, о море, твой певец,
Твой образ был на нем означен,
Он духом создан был твоим:
Как ты, могущ, глубок и мрачен,
Как ты, ничем не укротим...
(«К морю»)
т

У Дизраэли: «Дух Байрона был подобен океану, —
величественный в 'своих вчерашних безумствах, прекрас-
ный в своей блистающей летней яркости, (могущественный
в уединенном великолепии своей водной пустыни...»
В «Венеции» искусно вычерчены образы Байрона и
Шелли, но мотив героики их общественного служения под-
чинен здесь идеализированной картине их семейных от-
ношений. Реабилитацию обоих поэтов в среде великосвет-
ских читателей Дизраэли начал именно с той стороны, где,
как ему казалось, был один из источников неуважения к
их памяти, но он затушевал при этом весь смысл их идей-
ной борьбы с английским обществом и, в сущности, не
достиг цели. Реабилитации не получилось, вернее — она
оказалась невозможной. Кстати сказать, настоящий спор
о семейной драме Байрона, приведший к очередному взры-
ву враждебности к поэту 7 был еще впереди (книга Бичер-
Стоу, открывшая этот спор, вышла в 1859 г.), а искренние
почитатели Байрона в такого рода защите его, какую
допустил Дизраэли, меньше всего нуждались. Байрон в
изображении Дизраэли — прежде всего аристократ, орга-
нический продукт общества избранных, но он не трибун
и не политический боец, каким нередко представляли себе
его еще в предшествующее де|сятилетиеах
хГТРте же 30-е годы осуждение Байрона стало уверен-
нее в том литературном лагере, из которого вышли буду-
щие идеологи социального примирения и теоретики благо-
получия «викторианской Англии». Из всех журнальных
статей, которые вызваны были книгой о Байроне Томаса
Мура, наибольшее значение и влияние имела, конечно,
статья Маколея («Эдинбургское обозрение», 1831). Она
памятна сейчас главным образом своим гневным осуж-
дением периодических пароксизмов английской чопорной
нравственности и лицемерной морали^ЭМаколей как будто
берет Байрона, а вместе с ним и Шелли, под свою защиту
и обвиняет «свет», изгнавший их из своей среды14«Раз в
шесть-семь лет, — пишет Маколей, — добродетель наша
становится беспощадной. Мы не можем терпеть нарушения
законов религии и приличия. Мы должны ополчиться про-
тив порока и внушать развратникам, что английский на-
род знает важность семейных уз. Какой-нибудь несчаст-
ный, ничуть не порочнее сотни других, избирается иску-
пительной жертвой. Есть у него дети — отнять их, состоит
он в должности — прогнать. Ему не кланяются, его
13*
371

преследуют свистками. Наконец злоба насыщена, жертва
уничтожена, и наша добродетель спокойно идет спать на
семь лет...» Тем не менее этот знаменитый очерк Маколея
гораздо неприязненнее к Байрону, чем это может пока-
заться с первого взгляда. Маколей, этот будущий типич-
нейший философ викторианской эпохи —со своей теорией
полезности и здравого смысла, идеей буржуазного прогрес-
са и неутомимым панегириком социальному благополучию
Англии, — не мог быть ни приверженцем, ни защитником
Байрона. Социальный оптимизм Маколея был органически
чужд байроновскому острому ощущению социального зла,
мировоззрению революционного романтизма. Поэтому
очерк Маколея, осуждающий изгнание Байрона и система-
тическую травлю его английским обществом, все же отка-
зывает Байрону в тех качествах, которые сам Маколей
считал обязательными для поэта. Маколею претят слишком
смелые индивидуалистические заявления Байрона: напри-
мер, то, что «Байрон никогда не писал без прямой или
косвенной ссылки на самого себя», что «он сам был на-
чалом, срединой и концом своей поэзии, героем каждого
своего повествования, главным предметом во всяком изо-
бражаемом им пейзаже». Следует перечисление недостат-
ков Байрона как поэта: недостаток драматического та-
ланта, неумение создавать разнообразные характеры, от-
сутствие тщательности в обработке стихотворений, не-
ровности и шероховатости стиля. Влияние Байрона на
английскую поэзию и нравственность, заключает Маколей,
было поистине гибельным: «пагубное и нелепое соедине-
ние интеллектуального могущества и моральной испор-
ченности» — вот что определяло Байрона-поэта и Бай-
рона-человека. «Это система, — продолжает он, — две за-
поведи которой состояли в том, чтобы ненавидеть вашего
соседа и любить жену вашего соседа».^)
Рядом с Маколеем можно поста-вить характерную эво-
люцию взглядов на Байрона Карлейля. На его примере
мы, пожалуй, отчетливее всего видим глубокие изменения,
которые произошли в оценке английским обществом Бай-
рона между 1830 и 1850 годами. Известие о смерти Бай-
рона юноша Карлейль встретил так же горестно и тре-
1 W. С. К г u g. Lord Byron als dichterische Gestalt in England,
Frankreich, Deutschland und Amerika, S. 12—13; Алексей Весе-
ло в с к и й. Байрон, стр. 129.
372

вожно, как и Теннисон. «Бедный Байрон! Весть о его
смерти обрушилась на меня свинцовой тяжестью, и те-
перь эта мысль мучительно пронизывает все мое существо,
точно я лишился брата...» «Сколько душ, созданных из
грязи и праха, выживают свою ничтожную жизнь до край-
него предела, а этот благороднейший ум гибнет, не дости-
гнув и половины жизненного срока!» Но годы идут, и
отношение Карлейля к Байрону постепенно меняется. Бай-
роновский дух отрицания, отсутствие у поэта положитель-
ного взгляда на жизнь начинают осуждаться Карлейлем,
ибо личность «расколотая», раздвоенная утрачивает вме-
сте со 'Своей дееспособностью весь смысл своего общест-
венного существования. Карлейль проповедовал приятие
и религиозное оправдание жизни. Байрон, напротив, по
мнению Карлейля, объективному смыслу жизни противо-
поставлял обособленные индивидуалистические порывы к
личному счастью. Байрон был теперь для Карлейля тем
же Вертером, застывшим в своом развитии в фазе «бес-
предельной субъективности». «Ваш Байрон постоянно
публиковал ламентацию лорда Джорджа», — писал Кар-
лейль однажды. «Мелодический Байрон, — писал он в
другой раз (1832), — всякий раз уверяет почтенную пуб-
лику, что он не чувствует себя счастливым, — факт, пред-
ставляющий, без сомнения, величайший интерес... для
Байрона». Преодоление пагубной для человека обособлен-
ности, индивидуалистических претензий казалось Карлей-
лю, суровому проповеднику и моралисту, сочетавшему в
своем мировоззрении пуританский аскетизм с влиянием
немецкого идеалиама, совершенно необходимым. Отрица-
нию жизни, «вечному нет» Карлейль считал нужным про-
тивопоставить жизнеутверждение — «вечное да». Преодо-
ление «байронизма» или «вертеризма», подобно тому как
с последним смог справиться Гете, — такова была задача,
которую Карлейль ставил своим читателям. Знаменитое
место в его книге «Sartor Resartus» поэтому не случайно
определяет эту задачу именно посредством ссылки на ав-
тора «Фауста»: «Я спросил себя, что это такое, ради чего
ты с самых ранних лет тосковал, сердился, сетовал и му-
чился? Скажи ты одним словом: не потому ли это, что Ты
несчастлив? Поэтому, что твое Ты (милый джентльмен)
не пользуется достаточным почетом, недостаточно пи-
тается, не имеет достаточно мягкой постели и по окру-
жено достаточно любвеобильными заботами. Безумная
373

душа! Каким это Законодательным Актом определено, что
Ты должен быть счастлив? Бсего немного времени тому
назад Ты не имел вообще права быть... А что, е'сли Ты
был рожден и предназначен не к тому, чтобы быть
счастливым, а к тому, чтобы быть несчастливым? Так,
значит, ты не что иное, как коршун, который летает по
всей вселенной, ища чего-нибудь поесть и жалобно крича,
потому что ему не дали достаточно падали? Закрой твоего
Байрона, раскрой твоего Гете».1
JP Англия действительно все чаще и чаще закрывала
«своего Байрона».7Конечно, не случайно Карлейль не хо-
тел заметить у Байрона ни его борьбы € отечественным
консерватизмом, ни отпора идеям^ .Священного союза, ни
итальянской и греческой агитации.[Он понял «байронизм»,
как и многие из его современников, как преходящее яв-
ление (молодости, тревожный порыв мечтательности, как_
«беспредельную субъективность» и остановился на этом.:
У Карлейля сложилась уже тогда теория о героическом'
начале и культе героев, об их провиденциальном назна-
чении и воплощенной в них духовной жизни эпохи. В чис-
ле этих героев Байрона, однако, не оказалось.
I Так изживались «байронические» настроения в нед-
рах того английского общества, которое, входя в полосу
успокоенности и относительного социального мира, зачер-
кивало один за другим все тревожные вопросы, волновав-
шие его в предшествующие десятилетия. Байрон ока-
зывался побежденным моралистами всех толков — от
проповедников пуританского типа до самодовольных ве-
ликосветских ханжей. Они осудили его в моральном
плане как личность и вместе с тем подвергли морально-
эстетической переоценке и его поэзию. Байрон был реши-
тельно отодвинут в прошлое.
Однако в интересующую нас эпоху была все же в Ан-
глии одна общественная группа, в которой интерес к поэ-
*/зии Байрона продолжал поддерживаться. Здесь Байрона
с увлечением читали и тогда, когда «большая» литера-
тура порешила с ним окончательно. Мы имеем в виду ра-
дикально-демократическую интеллигенцию Англии 30—
40-х годов и прежде всего ее рабочих. «Таким образом,
1 Ранние высказывания Томаса Карлейля о Байроне собраны
у S. Chew, «Byron in England», pp. 194, 248 и след.; ср. также:
Алексей В е<с еловский. Этюды о байронизме, стр. 269—270.
374

п Англии,— писал Энгельс в своих «Письмах из Лон-
дона», — наблюдается тот замечательный факт, что чем
ниже стоит класс в обществе, чем он «необразованнее»
в обычном смысле слова, тем, он прогрессивнее, тем боль-
шую будущность он имеет», jНепоследовательность и ли-
цемерие буржуазйой верхушки часто поражали Энгельса
в Англии; в рабочей массе ;эпохи чартизма Энгельс видел
нечто совершенно иное. В то время, например, как ни
один «солидный» английский книгоиздатель не хотел пе-
чатать переводы Штрауса, Руссо, Гольбаха, существовали
демократические издательства и рабочая пресса, старав-
шиеся удовлетворить гораздо более прогрессивные за-
просы своих читателей. В тех же «Письмах из Лондона»
Энгельс говорит, что «Байрона и Шелли читают почти
только низшие сословия; ни один «респектабельный» че-
ловек, если он не желает-заслужить самой ужасной репу-
тации, не смеет держать сочинения Шелли на своем
столе». А в «Положении рабочего класса в Англии»
мы имеем еще одно ценное свидетельство на этот же счет:
«Гениальный пророк Шелли и Байрон со своей страст-
ностью и горькой сатирой на современное общество
имеют больше всего читателей среди рабочих». 2лНет дей-
ствительно никакого сомнения в том, что в то самое время,
когда буржуазная читательская масса все дальше и даль-
ше отходлла от Байрона, его единственными читателями
и популяризаторами в Англии оставались рабочие. Имен-
но они поддерживали славу великого британского поэта.
К сожалению, вопрос о читателях Байрона из рабочих в
20—40-е годы еще совершенно не разработан, но ряд ^от-
носящихся сюда фактов мы все же можем уже назвать. \
Чрезвычайно интересной и еще не выполненной зада-
чей было бы определить отношение к Байрону ранней ан-
глийской демократической и рабочей прессы.3 Такие из-
дания, как, например: еженедельник «Черный карлик»
(«Black Dwarf», 1817—1824), издававшийся типографским
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е,
т. I, стр. 513.
2 Там же, т. И, стр. 462.
3 В настоящее время эту задачу взял на себя А. Н. Николюкин.
См. его статью: «Байрон, Шелли и современная им английская мас-
совая поэзия» в «Известиях Академии наук СССР, Отд. лит. и яз.»,
1957, т. XVI, вып. 4, стр. 311—323.
376

йаёорщиком и в то же время прекрасным оратором и публи-
цистом Томасом Джонатаном Вулером (Wooler), рабочая
газета Джона Уэда, по профессии сортировщика шер-
сти, — «Горгона» (1818—1819), занимавшаяся вопросом
о том, «как грабят рабочих», и агитировавшая за всеобщее
избирательное право, «Reformers Register» — периодиче-
ское издание Уильяма Хона (1817), одновременно выпу-
скавшего замечательные памфлеты против министров и
церкви с рисунками Крукшенка и угодившего за это в
тюрьму, а также ряд других аналогичных периодических
органов вроде «Медузы» (1819—1820), «Льва» (1829—
1830) и т. д., — несомненно, заключают в себе любопыт-
ные данные о том, как относилась к Байрону радикально
настроенная английская демократическая интеллигенция
20-х годов. Б большинство этих изданий исследователи
Байрона еще не заглядывали; { статьи в подобных изда-
1 Это было написано мною в 1938 году. В последнее время, по
почину советских исследователей, положение несколько измени-
лось. В 1952 году О. В. Ковальницкая в диссертации «Байрон и
английская политическая сатира конца XVIII—начала XIX веков»
(Автореферат, Л., 1952) дала по первоисточникам характеристику
малоизвестных английских сатириков демократического лагеря
(в частности, У. Хона и Р. Карлейля), определив ташке их взаимо-
отношения с Байроном; важнейшие итоги этой работы представлены
О. В. Ковальницкой в статье «Из истории английской демократи-
ческой сатиры конца XVIII —начала XIX веков» (в сборнике: «Из
истории демократической литературы в Англии XVIII—XX ве-
ков», Л., 1955, стр. 68—123); в 1956 году А. Н. Николюкин
изучил массовую английскую поэзию этого времени по таким де-
мократическим Журналам, как «Черный карлик» (1817—1824),
«Республиканец» (1817), «Медуза» (1819—1820) и другим (см. его
диссертацию «Массовая поэзия конца XVIII —начала XIX веков
в Англии». Автореферат, М., 1956); эти разыскания принесли весьма
ценные результаты также для изучения творчества Байрона, из-
ложенные в его статье: «Байрон, Шелли и современная им англий-
ская массовая поэзия». См. также обзор «Советская наука о рево-
люционной литературе Запада» в «Вопросах литературы», 1957,
кн. 8, стр. 189—190. Вызывает поэтому недоумение замечание,
сделанное в книге Е. Б. Черняка «Демократическое движение в
Англии 1816—1820 гг.» (М., 1957, стр. 57): «Следует отметить иг-
норирование историками литературы демократической поэзии и
сатиры этих лет. Более того — вопрос о связи Байрона, Шелли,
376

ниях, упоминающие его имя, не называются в библиогра-
фических источниках, как не перечисляются там также
дешевые издания, выпускавшиеся для рабочих демокра-
тическими издателями Англии 20—30-х годов. Не упоми-
нает их, например, двухтомная библиография Байрона,
выпущенная Уайзом, 1 являющаяся в настоящее время наи-
более полной из существующих. Впрочем, она может удов-
летворить лишь одних библиофилов, так как Уайза инте-
ресуют главным образом «первые издания»; перепечатки
байроновских произведений, имевшие массовый сбыт и
обращавшиеся к специальной аудитории, он, видно, не
счел библиофильскими объектами и поэтому опустил их
в своем очень интересном в других отношениях труде.
Между тем такого рода издания представляют большой
историко-литературный интерес. Укажем здесь для при-
мера на издания Уильяма Бенбоу (Benbow). Биография
этого любопытного человека нам, к сожалению, мало из-
вестна. 2 Мы знаем лишь, что он был сапожником по про-
фессии и самоучкой и что между 1817 и 1825 годами
стал книготорговцем-издателем, печатая для рабочих де-
шевые издания английских поэтов, в первую очередь —
особенно любимого им Байрона. Эта любовь, между про-
чим, выразилась и в том, что он назвал ювое издательство
«Голова Байрона» («Byron's Head»). Классический про-
филь поэта изображен был и на вывеске его издательства.
Издательство Бенбоу вело не только пропаганду Бай-
рона, но также и весьма искусную защиту поэта от его
многочисленных врагов. У нас есть все основания думать,
Китса с демократическим движением поставлен лишь в «Истории
английской литературы» (т. II, вып. 1, М., 1953) и в книге А. Елист-
ратовой «Байрон» (М., 1956), но и то, к сожалению, только мимоходом
и без использования материалов демократической печати». Очевидно,
все работы, названные выше, остались Е. Б. Черняку совершенно
неизвестными.
1 Th. J. Wise. Л Bibliography of the Writings in Verse and
Prose of G.G.N. Byron, vol. I—II. London, 1933. До некоторой степени
этот недостаток восполнен л новейшем библиографическом труде:
«The Cambridge Bibliography of English Literature», vol. III. Ed. by
F. Batesan. Cambridge, 1940, p. 195, где перечислены, например,
стихотворения, изданные в Англии в 1816—1817 гг. У. Хоном.
2 Немногочисленные биографические данные о У. Бенбоу
собраны в книге: М. Вер. История социализма в Англии, т. II.
Д., 1924, стр. 330—334,
377

что и сам Байрон знал об этом издательстве и о группи-
ровавшихся вокруг него своих друзьях из рабочей среды.
В предисловии к «Видению суда» Байрон язвительно
замечал по адресу Р. Саути: «Не получил ли он от вер-
ховного судьи излюбленной им Англии отказ в законном
удовлетворении за незаконное напечатание богохуль-
ного и возмутительного сочинения?» Речь шла здесь о
юношеской драме Саути «Уот Тайлер» (1794), написан-
ной еще тоща, когда Саути был ярым республиканцем.
Известно, что она была отдана автором в печать, но не
увидела света; рукопись же ее осталась в руках издателя.
В 1817 году, то есть двадцать три года спустя, она, к ве-
ликому негодованию Саути, уже перешедшего на реак-
ционные позиции, была напечатана Ричардом Карлейлем
именно в издательстве Бенбоу, в количестве двадцати пяти
тысяч экземпляров. Эффект получился чрезвычайный. Са-
ути обратился в суд с ходатайством о возмещении убыт-
ков, понесенных им вследствие этой контрафакции, но
лорд-канцлер отказал ему в иске, основываясь на том,
что «вознаграждение не может быть присуждаемо за со-
чинение, по содержанию своему вредное для общества».
Это решение еще более усилило скандальный для Саути
эффект всей этой остроумно осуществленной Карлейлем
и Бенбоу затеи. Радикально-демократический журнал
«Черный карлик» цитировал длинные отрывки из произ-
ведения Саути, выбирая при этом наиболее «революцион-
ные» места. Торжествовал и Байрон.
Мы не знаем, каким путем рукопись «Уота Тайлера»
попала в руки Ричарда Карлейля, но мы отчетливо пред-
ставляем себе, почему издание этой революционной дра-
мы могло быть осуществлено с помощью Бенбоу. Ричард
Карлейль (1790—1843) имел с Бенбоу много общего: он
также был выходцем из рабочей среды, сыном сапожника,
и в юности работал в мастерской жестяника, затем стал
агитатором, публицистом, наконец и издателем. 1 Злобные
статьи Саути в «Quarterly Review» против парламентской
1 О Ричарде Карлейле см.: М. Б е р. История социализма в
Англии, т. II, стр. 209—210; о негодовании Р. Саути, вызванном
этим «тайком выпущенным изданием» (surreptitious publication)
«Уота Тайлера», дают представление егб письма 1817 года, опубли-
кованные его сыном в книге: «Life and Correspodence of Robert
Southey», vol. IV. London, 1850, p. 234 и след.д
378

реформы возбудили его негодование в такой же степени,
как и Бенбоу, — результатом было их совместное издание
«Уота Тайлера». Легко понять, с каким восторгом оба они
должны были встретить нанесшую Саути новый сокруши-
тельный удар сатиру Байрона «Видение суда», 1 появив-
шуюся в лондонском журнале «Либерал» (1822), финанси-
ровавшемся Байроном,2 а также и другие политические
статьи Байрона и Шелли, печатавшиеся в том же перио-
дическом издании. В 1825 году Бенбоу выпустил в свет
полемическую брошюру «Удар бичом по лауреату» («А
Scourge for the Laureate»), направленную против Саути
и в защиту Байрона; этот памфлет написан хлестко и об-
наруживает у автора и литературное дарование и солидные
литературные познания. Год смерти Бенбоу неизвестен,
но мы знаем зато, что в бурные 1837—1842 годы в центре
рабочего движения^ Ланкашира этот горячий приверже-
-п-_« _.. „qJI р^очим идею всеобщей
киваясь взглядов, сильно на-
лее радикальных теоретиков
^льнейшая жизнь Ричарда Кар-
г/ .: она была сплошной борьбой,
*к вой, за свободу мнений. В 1819
С еженедельник «Республиканец»
ь н и ц к а я. Сатира Байрона «Видение
х'зях с английской прогрессивной сатирой
^ов)» в сборнике статей кафедры иностран-
яаук СССР «Ромаио-германская филология»,
132—182. В этой интересной статье приве-
тствующие «о наличии реальной, хотя ц не-
£У Байроном и деятелями радикальной печати
^е о том, что «именно в этих кругах, к которым
о ен относиться не без доли пренебрежения, он
о союзников и защитников в самые напряженные
^ ли и деятельности».
гисаиие журнала «The Liberal. Verse and Prose
ulon,1822—1823) см. в цитированном выше труде
Уайза (vol. II, р. 3/—40). Здесь, между прочим, были напечатаны:
«Видение суда», «Небо и земля», «Синие чулки» Байрона, «Песня,
написанная на индийскую мелодию» Шелли, произведения Ли
Хаита и др.
3 Г. Быков. Очерки но истории социальных движений в
Англии, 1764—1836, стр. 143—147.
нец Байрона п^
политической стЖ
поминающих bJJ/
чартистского щ\/
лейля не Mei
мужественно/^!
году он
from che Souu_
379

(«Republican», выходил до 1826 г.), для которого писал
статьи, даже сидя в тюрьме... 1 В 1829—1830 годах он
издавал еженедельник «Лев» («Lion»).
Люди, подобные Бенбоу и Карлейлю, были, несомненно,
подлинными хранителями славы Байрона в Англии в тот
момент, когда в «большой» литературе верхних общест-
венных слоев начиналось ее угасание. Они мужественно
защищали ее от всех нападок до 40-х годов. Свидетель-
ство Энгельса становится совершенно понятным. Несо-
мненно, что и на подъеме чартистского движения среди
чартистов также было немало читателей и приверженцев
Байрона, которые хорошо знали его сатиры, наиболее ост-
рые и гневные строфы «Дон-Жуана» и смеялись над об-
щепонятным и простонародным по своему «фольклор-
ному» сюжету «Видением суда».
[^После разгрома чартистов английское рабочее движе-
ние долгое время находилось в глубоком упадке. Буржуа-
зия праздновала свою победу. Революционные и демо-
кратические настроения, которые придавали жизненность
и критическую заостренность английской социальной поэ-
зии и социальному роману, перестают громко звучать в
литературе. Укрепляются антиреалистические тенденции.
Усилия филантропов и законодательное вмешательство
восстановили в правах тот уровень «приличия и порядка»,
который многим поверхностным наблюдателям казался
признаком «социальной гармонии». Литература отражала
настроения буржуазного благополучия, благосостояния,
умеренности и самодовольства. J Именно эти годы, ме-
жду 1850 и 1880-м, и являются эпохой полного забвения
Байрона в Англии. В сознании читателей его заместил те-
перь кроткий и мудрый «учитель жизни» Вордсворт, все-
общим любимцем сделался Теннисон. Насмешливому и
разрушительному скептицизму Байрона бодыне не было
места в обстановке примиренности и покояГ^А
Философский оптимизм Роберта Браунинга в такой же
мере противостоит байроновским настроениям, как и уют-
ная нарядность лирических медитаций Теннисона. Прав-
да, Браунинг несколько раз говорит о Байроне в своих
стихах 60—70-х годов, но созданный им образ поэта не
был похож на подлинного автора «Дон-Жуана». Байрон
представлялся Браунингу чаще всего в виде Чайльд-Га-
М. Б е р. История социализма в Англии, стр. 210.
380

П0\
без
лиш,
относ,
что о
Album
п\
йтаЛьяй-
х успокое-
нии те наслаж-
ему дать более
родины. Кроме того, все места
говорилось о Байроне (часто даже
0 ,. v,xv, имени), требовали комментариев:
^JV^.i С. Чью мы узнаем, что именно к Байрону
-и/-я строфа «Фифины на ярмарке» (1872) и
л же идет речь в поэмах Р. Браунинга «The Inn
(1875, ч. VI, стихи 60—61) и «At the Mermaid»
(1878, строфы 10, -И, 13, эпилог).1
Для Джона Рескина, «апостола красоты» и поклонника
природы, Байрон в эти годы не утратил привлекатель-
ности, какую он имел для него в юности, в особенности
потому, что Рескин также стилизовал Байрона на свой
манер. Р. Чемберс в своей интересной статье «Рескин о
Байроне» рассказывает, что еще в 1836 году Рескин ис-
портил свои отношения с Томасом Дейлом, первым про-
фессором литературы и молодом лондонском университете,
благодаря тому, что подал ему сочинение о Байроне с
полным «оправданием» поэта. Чомберс думает, что это
юношеское сочинение Рескина в основном совпало с его
позднейшей оценкой Байрона (в «Fiction Fair and Foul»,
1880) и что Рескин был одним из немногих «викторианцев»,
который всегда возвышал свой голос в пользу всеми пре-
зираемого и забытого поэта. Здесь есть несомненные пре-
увеличения. Понимание Байрона зрелым Рескином было,
несомненно, односторонним: он ценил в Байроне его
«искренность» и «вулканическое стремление к справедли-
вости», но едва ли возможно сравнивать байроновского
«Дон-Жуана» с книгой Рескина «Fors Glavigera», которые
будто бы «при всем своем различии имеют нечто общее:
они представляют собой пророческие речи к народу, кото-
рый не хочет слушать».2 Гораздо показательнее для
1 S. Chew. Byron in England, p. 285—286.
2 R. W. Chambers. Ruskin (and others) on Byron (также
под заглавием «The English Association, Pamphlet 62»). Printed
at the Oxford University Press, 1926. Алексей Веселовский («Этюды
о байронизме», стр. 273, прим.) замечает, между прочим: «В Бри-
танском музее я нашел на экземпляре книги о Байроне, написанной
одним дилетантом из провинции, восторженным байронистом,
381

Рескина его чисто эстетические симпатии к Байрону. Ой
высоко ценил, например, проникнутые пантеизмом лириче-
ские излияния третьей песни «Чайльд-Гарольда» и «Ман-
фреда»; но «Манфред» был ценен в его глазах вовсе не
тем, что в этой своей поэме Байрон € особой силой сгустил
индивидуалистические и пессимистические настроения,
ощущения беспредельного отчаяния и душевной опусто-
шенности. Для Рескина Байрон в этих произведениях —
поэт природы, а «Манфред» особенно велик тем, что Бай-
рон дает здесь великолепные швейцарские пейзажи. При-
ближалось, однако, то время, когда Байрону стали отка-
зывать и в этих достоинствах ландшафтного живописца
и когда его поэтическое мастерство было окончательно
осуждено поколением поэтов, воспитавшихся на изощрен-
ной поэтической технике «прерафаэлитов». Если Байрона
раньше противопоставляли Вордсворту, то теперь его
вскоре противопоставят Китсу, единственному из поэтов
романтической группы, которого возникающее эстетиче-
ское движение хотело считать в числе своих предшест-
венников. Впрочем, все эти эстетические споры о Байроне
и романтиках составляли сначала предмет узких кружко-
вых бесед. В широкой читательской массе Байрон был за-
быт прочно. В защиту его по-прежнему слышались ред-
кие голоса, далеко не пользовавшиеся признанием.
В промежуток (между двумя сериями своих «Поэм и
баллад», шокировавших английское общество и вызвавших
целую бурю протеста, Суинберн приготовил небольшую
антологию стихотворений Байрона для поколения читате-
лей, воспитанных исключительно на Вордсворте и Тенни-
соне, и выпустил ее в 1866 году со своим предисловием. 1
Суинберн попытался в этой книге хотя бы отчасти «ре-
заведшим у себя в городе рефератное общество для изучения поэта
(«Byron», by Henry Jowett, 1884, напечатано не для продажи) ав-
тограф Рескина: «Your love for Byron pleases me greatly» («Ваша
любовь к Байрону мне очень нравится»).
1 А. С. Swinburne. Preface to a Selection from the Works
of Byron. London, 1866. Перепечатано в его Compl. Works, Prose,
vol. V. London, p. 120 и след. P. de R e u 1. L'oeuvre de Swinburne.
Bruxelles, 1922, p. 436—438. Об отношении Суинберна к Байрону
на общем фоне эволюции его парадоксальных критических воззре-
ний см.: A. L 6 h г е г. Swinburne als Kritiker der Literatur.
Diss. Zurich, 1925.
382

\(\о английских любителей
\ но адресу Байрона очень
лйроне «искренность, впрочем
^ными претензиями и аффекта-
ворит о его любви к природе, соб-
^дрироде вообще, а к ветру, (морю, ко
^ответствует его душевному настроению;
г <-^ ю песнь «Чайльд-Гарольда» как сатириче-
^ jHne, единственное в своем роде «даже после
Я в «Дон-Жуане» Суинберн чувствует «дви-
жение, р&у ообразие, свежесть океана». Но он прибавляет,
что все дарования Байрона испорчены неискоренимым по-
роком —отсутствием поэтического слуха, слабым и не-
верным чувством ритма — «a feeble and faulty sensje of
metre», почему у Байрона то и дело встречаются посредст-
венные стихи, то некрасивые и вульгарные, tq тяжелые и
нестройные. Умеренность этой похвальной оценки Бай-
рона и сопровождающие ее упреки чрезвычайно типичны
для середины 60-х годов; в это время даже Суинберн, ав-
тор будущих «Песен перед солнечным восходом» и энту-
зиаст европейских революций XIX века, воспринимал
творческое наследие Байрона — мятежника и трибуна с су-
щественными оговорками относительно недостатков его
поэтической техники. Известно, что составленная Суин-
берном антология байроно'вских стихотворений читалась
мало и не вызвала к себе почти никакого внимания.
^Любопытно, что на конец 60 — начало 70-х годов при-
ходится рецидив настоящей «байронофобии», возбужден-
ной в особенности разоблачениями семейной жизни Бай-
рона в книге известной американской писательницы Хар-
риет Бичер-Стоу (1869). Эта книга вызвала большую
литературу. Вся история знаменитого развода Байрона с
женой в освещении новых документальных материалов
прошла еще раз перед читателями в целой серии журналь-
ных и газетных статей. Байрон вызвал к себе на этот раз
интерес в широких общественных кругах не своим твор-
чеством, а наиболее интимными обстоятельствами своей
жизни. Это было проявлением нездорового и бестактного
любопытства к личности Байрона и ни в какой мере не
могло поднять его угасавший поэтический авторитет.
Переоценка Байрона могла начаться в Англии только
в 80-е годы. К этому времени ясно обрисовались признаки
упадка экономического и политического могущества страны.
383

Английская буржуазия уже выведена была из состояния
приятного покоя первыми ударами иностранной кон-
куренции; период «расцвета» сменился эпохой все углуб-
лявшегося кризиса и экономической депрессии. Литера-
тура быстро отразила изменения социальной обстановки.
Необходимость считаться со странами континента снова
пробудила совсем было заглохший интерес к тому, что
происходило в это время в других краях Европы. В Анг-
лию вновь начали проникать континентальные философ-
ские и литературные течения. Именно на это время при-
ходится начало новых споров о Байроне в английской
критике, со все возрастав-шей в конце века тенденцией
воздать должное забытому и оклеветанному поэту.
В 1881 году Мэтью Арнольд выпустил в свет свою ан-
тологию Байрона («Poetry of Byron chosen and arranged
by Matthew Arnold») и в предисловии к ней заявил, что
в 1900 году, когда Англия будет подводить итог прошед-
шему веку, первыми и лучшими ее поэтами XIX столетия
будут признаны Байрон и Вордсворт. Это заявление пока-
залось еще столь смелым и неожиданным, что вызвало на-
стоящую бурю. Арнольд вменяет Байрону в заслугу «до-
стоинства искренности и силы», противополагая и то и
другое утонченному фразерству и чрезмерной отвлеченно-
сти, неоднократно сказывавшимся в английской поэзии
XIX века и вызывавшим преувеличенные похвалы. М. Ар-
нольд в юности сам был поклонником Байрона. Его ран-
няя поэма «Аларих в Риме» полна отголосков байронов-
ских итальянских стихов. Тем не менее его «защита»
Байрона в 1881 году не носит характера безоговорочного
признания; автор книги «Литература и догма» и исследо-
ваний библейской экзегезы далек был от того, чтобы при-
нять Байрона целиком. Перечитывая Байрона в 80-е годы,
Арнольд вместе с тем с интересом знакомился с произве-
дениями Льва Толстого и стал его первым истолковате-
лем в Англии. Статья Арнольда о Байроне, кроме того,
носит полемический характер: она направлена против
теории «искусства для искусства», но критикует ее с чисто
идеалистических позиций. Его понимание Байрона 'сильно
ограничено также общими соображениями этического ха-
рактера. Но даже и в такой форме статья Арнольда при-
обрела большое значение.
Из всех откликов на байроновскую антологию Мэтью
Арнольда наибольшее значение имела статья Суинберна,
384

озаглавленная «Вордсворт и Байрон» (1884). Это была,
как мы уже знаем, не первая статья Суинберна о Байроне,
но понимание им автора «Дон-Жуана» если и изменилось,
то только в отрицательную сторону. Целью статьи было
отомстить Арнольду за Шелли, потому что этот поэт пред-
ставлялся Арнольду «бесплотным ангелом». Если Арнольд
вновь утверждал на английском Парнасе — на этот раз
для совместного господства — Байрона и Вордсворта, то
Суинберн хотел «превознести Шелли над ними обоими».
Для Байрона это оказалось невыгодным. Сравнивая поэти-
ческие фигуры двух друзей, Суинберн тем резче останав-
ливался на недостатках Байрона, чем больше восхищался
ими Арнольд. Если Шелли для Суинберна — «высший че-
ловек», то Байрон слишком часто грешит «дворянским
тщеславием, злобой и завистью...» (в своем этюде о Бен
Джонсоне Суинберн назвал Байрона даже «воплощенной
завистью» — «incarnate envy» — и говорил о нем, что,
«хотя он умел при случае показать себя храбрым и благо-
родным... его чувство чести было ниже, чем у Фальста-
фа»). Что же касается поэтической речи и стиля Байрона,
то он, по словам Суинберна, «относится к Кольриджу и
Шелли так, как Оффенбах — к Генделю и Бетховену».
Далее Суинберн страстно порицает «дурной вкус» Байро-
на, пышность его образов, «эти 'солнечные закаты, которые
сравниваются с умирающим дофином... бурные ночи, ко-
торые похожи на взор красавицы». Хотя Байрон и дости-
гает известных эффектов в острословии и саркастических
шутках, например в «Беппо», в «Видении суда», в «Дон-
Жуане», но, по мнению Суинберна, во всей этой в высшей
степени сложной поэзии «нельзя найти ни хотя бы одного
звука подлинной музыки, ни озарений настоящего вообра-
жения...» 1
1 А. С. Swinburne. Wordsworth and Byron. — «The
Nineteenth Century», 1884, April and May; перепеч. в его «Miscel-
lanies» (London, 1884), p. 63 и след.; Compl. Works, Prose, vol. IV, p.
155 и след. См. также статью Prof. II. G. Grierson «Lord Byron,
Arnold and Swinburne» («Warton Lectures on English Poetry», XI).—
«Proceedings of the British Academy», 1920, vol. IX. Эта статья
перепечатана в сборнике статей того же автора: «The backgro-
und of English literature, and other collected essays and adres-
ses». London, 1925, куда включена и другая статья, близко ка-
сающаяся интересующего пас вопроса: «Byron and English society».
в$-1

Приговор оказался суров и на этот раз. Но времена
несколько изменились. За Байрона — не против Шелли,
конечно, но против Суинберна — готовы были вступаться,
и к этим сначала одиноким голосам постепенно все чаще
стали присоединяться и другие. Горячая защита Байрона
Альфредом Остином и Эндрью Лэнгом (в его стихотвор-
ных «Письмах к покойным писателям», 1886), стихотворе-
ние Оскара Уайльда «Равенна» (1878), 1 где запечатлен
образ Байрона — итальянского карбонария, и десятки дру-
гих критических, стихотворных и драматических откликов
на этот старый «спор» показывают, что ни молодое поко-
ление эстетов, ни доживавшие свой век представители
«викторианской эры» не могли больше согласиться с Суин-
берном целиком. Напрасным кажется уверение Поля де
Рёля в его монографии о Суинберие (1922), что в критиче-
ском состязании Суинберн — Арнольд по поводу Байрона
побежден был последний.2 В последнее двадцатилетие
XIX века мы имеем в английской критике лишь разноголо-
сицу оценок, которая подтверждает, что спор продолжался
иле был окончен еще и в начале XX века.
/ В кругах знати отношение 'К Байрону было по-преж-
нему предубежденным. Великий русский ученый К. А. Ти-
мирязев сообщал, например, что в один из его приездов
в Англию его соседка на званом обеде, старая почтенная
леди, строго сказала в ответ на какое-то его замечание
о Байроне: «Вы иностранец, а я старуха; я обязана вас
предупредить, что у нас в присутствии порядочной жен-
щины не принято произносить имя этого человека». Не
принято было слишком часто произносить его имя, по
крайней мере с похвалами, также и в английских книгах
историко-литературного содержания. /Б. Фер полагает,
что первая «беспристрастная» характеристика Байрона в
общем обозрении английской литературы была сделана
1 О стихотворении О. Уайльда «Равенна» см. В. Fehr. Stu-
dien zu 0. Wilde's Gedichten. — «Palaestra», 1918, № 100, S. 44
и след. О стихотворных «Letters to Dead Authors» (1886) Эидрыо
Лэнга см. W. S. К г u g. Lord Byron als dichterische Ge-
stalt in England, Frankreich, Deutschland und Amerika, S, 28—-
29.
2 P. de R e u 1. Swinburne, p, 436—438,
m

Оливером Эльтоном в 1905 году.! А вот образцы общепри-
нятых в более раннее время оценок. В книге Джорджа
Сэнтсбери «Литература XIX века» (1896) мы находим
следующие слова: «Байрон решительно кажется мне поэ-
том второго разряда, подражающим поэтам первого- раз-
оряла и пародирующим их. Его поддельный романтизм
всего лишь на один момент затмил старшее поколение
подлинных романтиков — Кольриджа и Вордсворта, и
младшее поколение — Шелли и Китса».2 Точка зрения
К. Херфорда в его книге «Век Вордсворта» (1901), харак-
терной уже по своему заглавию («вордсвортовокой» порой
английской литературы он считает английский роман-
тизм), во многом близка еще традиционному противопо-
ставлению Вордсворта Байрону и напоминает суждения
Суинберна. Херфорд говорит, например: «Байрон не имеет
высшего воображения. Со всеми своими ресурсами вы-
мысла, риторики, фантазии, остроумия он — не творец
чувств в высшем значении этого слова». 3 Нужно ли напо-
минать здесь еще раз уже цитированные нами отзывы
Саймонса, пререкания английских критиков с немецкими
и французскими? Безотносительно к существу самого
спора нам интересно подчеркнуть в заключение другое:
наряду с подобными отзывами в английской критике
90-х годов и первых десятилетий XX века послышались
уже совсем иные ноты.
^>В 1898 году начинает выходить первое английское пол-
ноеЪобрание сочинений Байрона, снабженное обильными
комментариями. В английских театрах учащаются попыт-
ки поставить его драмы. В журнальной статье 1903 года
Роулевд Протеро объявляет Байрона заступником угнетен-
ных народностей и глашатаем их национального осво-
бождения, и это заявление звучит по-новому в эпоху
начинающегося отрезвления от империалистической по-
литики после бесславной англо-бурской войны. В стихо-
1 См. рецензию В. Фора на монографию Е. Рихтер «Lord Byron.
Personlichkeit imd Work» (Halle, 1929) в «Gottingische gelehrte
Anzeigen», 1931, Bd. II, S. 67.
2 G. Saintsbury. Nineteenth Century Literature. London,
1896, p. 79—80.
3C. Herford. The Age of Wordsworth. London, 1901,
p. 236.
387

творении «К лорду Байрону» Эндрыо Лэнг страстно
восклицал:
Farewell, thou Titan fairer than the Gods!
Farewell, farewell thou swift and lovely spirit,
Thou splendid warrior with the world a odds,
Unpraised, unpraisable, beyond the merits... * j
А в 1920 году проф. Грирсон в популярной лекции мог
уже говорить, что «Байрон — один из немногих в высокой
степени страстных поэтов, писавших на нашем языке».
«Был ли Байрон переоценен или недооценен, во вся-
ком случае английская поэзия была бы беднее без его
страстного, звучащего в регистрах всех настроений,
подлинно человеческого голоса...» 2 Круг как .бы замк-
нулся: сияние байроиовской поэтической славы забли-
стало снова.
Подведем краткие итогиЛБайрон действительно мень-
ше значил для Англии, чем для7других европейских стран.
Популярность его здесь порою угасала совсе^ЛВ перио-
дичности этих приливов и отливов была, "однако, своя
историческая обусловленность и закономерность. Рост со-
чувствия к Байрону нельзя изображать непрерывным, как
это делал Алексей Веселовский; тем менее можно его
объяснить идейным влиянием «младших поколений», не
знавших якобы с ним «личных счетов». И «счеты» эти
были также не «личными». Это была борьба с революцион-
ным искусством, с поэтом, который был одним из могучих
борцов за свободу людей и народов, за освобождение чело-
вечества/, Ненависть и вражда к Байрону реакционных
j общественных кругов Англии первой четверти XIX века
\ ■ завещаны были почти всему -столетию. Память о Байроне
4 в Англии действительно сохранялась и сохраняется лишь
в наиболее прогрессивной общественной среде. .
Мадзини сказал однажды: «Демократия когда-нибудь
вспомнит, чем она обязана Байрону». Это искреннее убе-
ждение, несомненно, разделяли с Мадзини многие сооте-
1 Прощай, о титан, красотой затмевавший богов!
Прощай, прощай, пылкий и прекрасный дух,
С блеском ратовавший против неравенства в мире,
Неоцененный и неоценимый за свои заслуги... ;
2 Н. J. С. G г i е г s о п. Lord Byron,Arnold and Swinburne,p.30.
388

чественники поэта, не забывавшие о Байроне и перечи-
тывавшие его произведения даже в такие годы, когда ка-
залось, что популярность поэта навсегда ушла в прошлое. \
Характерно, что предсказание итальянского демократа
прозвучало как уже оправдавшееся незадолго до 150-лет-
ней годовщины со дня рождения Байрона и что напомнила
его коммунистическая газета английского рабочего класса
«Дейли Уоркер», опубликовавшая в 1937 году юбилейную
статью, озаглавив ее: «Демократия помнит Байрона».1
Эпиграфом к ней были поставлены приведенные выше
слова Мадзини.
1 «Daily Worker», 1937, И августа.

ДЖОН ВИЛЬСОН И ЕГО «ГОРОД ЧУМЫ»
1
Джон Вильсон (1785—1854) но принадлежит к числу
крупных деятелей английской литературы. Хотя он был
весьма плодовитым писателем, оставившим двенадцать
томов сочинений в разных родах литературы, они на дол-
гое время были забыты и критикой и литературной нау-
кой. Собрание сочинений Вильсона, выпущенное вскоре
после смерти писателя племянником его, проф. Феррьером
(в 1855—1858 гг.), никогда более не переиздавалось пол-
ностью, хотя и нуждалось в существенных текстологиче-
ских исправлениях на основании обширного рукописного
архива Вильсона. Биография Вильсона, принадлежащая
перу его дочери Мэри Гордон (1862) 1 и составленная ею
по данным семейных бумаг, несмотря на свою неполноту,
множество неточных сведений и апологетическое освеще-
ние, в течение многих лет оставалась единственным по-
дробным жизнеописанием писателя. И это собрание сочи-
нений Вильсона и эта объемистая история его жизни по-
ходили на пышный памятник, поставленный любящими
родственными руками на забытой могиле, памятник, оста-
навливавший на себе недолгое внимание людей, идущих
мимо; в эти книги редко заглядывали даже специалисты —
историки литературы.
Авторы новейших монографий о Вильсоне, подсчиты-
вая своих немногочисленных предшественников, ссыла-
1 Mrs. M.Wilson Gordon. Cristopher North. A Memoir
of John Wilson... compiled from family papers and other sources.
Edinburgh, 1862.
390

лись главным образом на ряд однообразных характеристик
его литературной деятельности, включенных в общие исто-
рико-литературные обзоры, или на статьи о нем, затеряв-
шиеся в старых журналах. Если Вильсон вошел в литера-
туру и остается в памяти до наших дней, утверждали они,
"то лишь в качестве автора «Амброзианских ночей», этих
своеобразных философских диалогов и нравоописательных
очерков, которые он печатал под псевдонимом Кристофера
Норта. Все остальное в наследии Вильсона давно не поль-
зуется популярностью: никто но читает больше рассказов
и романов Вильсона из шотландской жизни, его многочис-
ленных критических этюдов, некогда заполнявших стра-
ницы распространенного журнала («Blackwood's Maga-
zine»); забыто и поэтическое творчество Вильсона—его
стихи, поэмы и романтические драмы. По общему мнению,
Вильсон-прозаик сильнее й* ярче Вильсона-поэта. А между
тем было время, когда Вильсон пользовался достаточно
громкой славой. Долголетняя дружба (впрочем, кончив-
шаяся разрывом) связывала его с Вордсвортом, а вместе
с тем и со -всей романтической группой «озерных поэтов»;
в числе добрых приятелей Вильсона значились и Де
Куинси, и Джеймс Хогг, и Вальтер Скотт.
Свыше тридцати лет стоял Вильсон в самом центре
литературного движения своего времени, входя в редак-
цию одного из влиятельных английских журналов; одно-
временно он проповедовал основы этики с кафедры Эдин-
бургского университета нескольким поколениям студен-
тов. Красноречивый оратор, плодовитый писатель, ученый,
философ, деятельный журналист, Вильсон был широко из-
вестен большому кругу читателей и состоял в личном об-
щении почти со всеми великими и малыми английскими
писателями первой половины XIX века. На его глазах
расцвела поэтическая 'слава Вордсворта, закатилось влия-
ние Байрона, романтизм сменился реализмом, на небо-
склоне появились новые литературные светила. Недаром
образ Вильсона запечатлен в приговорах Байрона, в мет-
ких словечках Карлейля, пародиях Теннисона, анекдотах
Диккенса... По-видимому, без Вильсона все же не обой-
тись при анализе литературного движения в Англии на
повороте от романтизма к реализму: он был внимательным
свидетелем всего, что происходило тогда в английской
поэзии, прозе и драматургии, и весьма деятельным участ-
ником литературной борьбы тех лет. Все им написанное
т

имеет, во всяком случае, серьезное познавательное зна-
чение.
Впрочем, можно думать, что сейчас некоторое восста-
новление былой известности Вильсона уже началось. Исто-
рико-литературный интерес к его творчеству обновился
с начала 30-х годов нашего века, когда появилась целая
серия исследований о нем — Ральфа Кольби, Элси Суонн, ^
Алана Страута 2 и др. Эти работы подчеркнули, что влия-
ние Вильсона на его современников было сильнее, чем
принято было думать, что его лирическая проза — нерв-
ная, изысканная и парадоксальная — не осталась без влия-
ния на Джона Рескина, а его (критические теории — на
Эдгара По. Из бумаг Вильсона извлечены были ценные
данные для истории романтизма в Англии, для истории
журналистики и литературных кружков в 20—30-е годы;
заново поднят был и. запутанный вопрос об авторстве
«Амброзианских ночей», 'еще раз подтвердивший длитель-
ное внимание английских читателей к этому, во всяком
случае, незаурядному произведению Кристофера Норта и
его воображаемых или действительных сотрудников.3
В русской литературе «Амброзианские ночи» прошли
почти вовсе не замеченными; авторство их приписали
1 R. Colby. John Wilson. A Study of his Writing. Urbana,
Illinois, 1931 (конспективное изложение большой рукописной моно-
графии); Е. S w a n n. Christopher North (John Wilson). Edin-
burgh and London, 1934.
2 A. L. S t г о u t. W. Wordsworth and John Wilson: a Re-
view of their relations between 1802 and 1817. — «PMLA», 1934,
vol. XLIX, № 1, pp. 143^183.
3 «Noctes Ambrosianae» появлялись в журнале «Blackwood's
Magazine» между 1802 и 1835 годами. Хотя объединяющее их ла-
тинское заглавие выбрано в подражание «Аттическим ночам» Авла
Геллия и связано с попыткой возродить античную форму драмати-
зованных философских бесед, но «Амброзианскими» они названы
по имени таверны Амброза (Ambrose's Tavern), находившейся на
одной из окраинных эдинбургских улиц. «Амброзианские ночи» —
плод коллективного труда, в котором, помимо Вильсона, принимали
участие Дж. Локхарт, Джеймс Хогг и Уильям Мэгинн; последний
был видным сотрудником журнала, и ему, надо думать, принадле-
жала даже самая идея создания «Ночей». Тем не менее Вильсон
был важнейшим участником всего этого литературного предприятия:
из семидесяти одной «Ночи» сорок одна считается принадлежащей
Ш

у нас даже не Ёильоону, а одному из его сотрудников,
Джеймсу Хоггу. 1 Для .русских читателей в наследии Виль-
сона особый интерес всегда представляла та его часть,
которая остается в тени и меньше всего ценится англий-
ской критикой: как известно, романтическая драма Виль-
сона «Город чумы» была первоисточником одной из «ма-
леньких трагедий» Пушкина — его «Пира во время чумы».
его перу и напечатана в собрании его сочинений (где они заняли
целых четыре тома). Содержание «Амброзиапских ночей» составляют
длинные беседы трех лиц — самого Вильсона, выведенного здесь
под маской Кристофера Норта, «Эттрикского пастуха» Джеймса
Хогга (шотландского поэта-самоучки и друга В. Скотта) и Тиклера.
Характерные образы каждого из собеседников ярко и выпукло очер-
чиваются в спорах между ними, ведущихся на самые разнообразные
темы и непрерывно соскальзывающих с философских материй на
самые обыденные предметы. Вся эта причудливая смесь софисти-
ческих рассуждений и бытовых анекдотов, «цветов красноречия»
и сатирических буффонад, все время меняющая свою стилистическую
тональность, представляется ныне интересным литературным ис-
точником, но все же крайне утомительна по своему объему и второ-
степенности многих поднятых в ней вопросов.
1 В 1835 году О. И. Сенковский напечатал отрывок из «Амбро-
зианских ночей» (из семьдесят первой «Ночи») s «Библиотеке для
чтения» и сопроводил перевод своей вступительной заметкой, где,
в частности, говорилось: «Одно из самых странных и вместе с тем
остроумных произведений новейшей словесности давно уже со-
держит в напряжении любопытство и удовольствие английских
читателей; это «Noctes Ambrosianae» известного друга Вальтера
Скотта, Джемса Гогга, который прославился под именем «Эттрик-
ского пастуха». Их вышло две части в начале текущего десятилетия,
и автор неутомимо продолжает их доныне, помещая по одной «Ночи»
почти в каждой книжке «Блаквудова Магазина»... На нас часто на-
ходила охота ознакомить читателей этого журнала с фантастическим
произведением г. Гогга, но трудность, даже невозможность перенести
в другой язык физиономию подлинника всегда нас удерживала» («Ам-
брозианские ночи» Г. Гогга». — «Библиотека для чтения», 1835, т. X,
отд. II, стр. 121—137). Дж. Хоггу посвящена была и небольшая
некрологическая заметка в том же журнале (1836, т. XIV, «Смесь»,
стр. 18—20); участие Хогга в «Амброзианских ночах» оказалось,
однако, менее значительным, чем это предполагали его современники
(A. L. S t г о u t. The «Noctes Ambrosianae» and James Hogg. —
«The Review of English Studies», 1937, January, vol. XIII).
393

2
О ранних годах жизни Вильсона мы знаем преимуще-
ственно из биографии его, написанной его дочерью. Од-
нако позднейшие мемуаристы дорисовывают образ Виль-
сона-юноши такими чертами и сообщают о нем такие
сведения, о которых семейная традиция предпочитала
умалчивать. Оговоримся, впрочем, что эти сведения не со-
держат ничего отталкивающего или бросающего тень на
его репутацию; напротив, в характере и личных качест-
вах Вильсона всегда было столько обаяния и притягатель-
ной силы, что в них, быть может, следует видеть один из
секретов его влияния на современников.
Детские и юношеские годы Вильсона прошли в обста-
новке полного довольства и обеспеченности. Он учился
в Глазговском, а затем в Оксфордском университете; в по-
следний ему открыло доступ большое состояние, получен-
ное в наследство от отца. Среди товарищей Вильсон
выделялся не столько усидчивостью, сколько своей
общительностью и неистощимой живостью; присущий
ему избыток здоровья и физической силы мог даже воз-
буждать к себе зависть. Вильсон славился как первый фех-
товальщик, первый боксер, первый спортсмен вообще.
С такой же страстью, как ко всем видам спорта, Вильсон
отдавался и «вакхическим» подвигам; последнее, однако,
не мешало ему пользоваться прекрасной репутацией у са-
мых строгих ригористов. Существует много анекдотов о
том, как он проводил долгие вечера со своими друзьями во
второразрядных тавернах, ведя здесь задушевные беседы,
перемежаемые артистическим исполнением шотландских
песен, как он состязался в том, чтобы за одну ночь
успеть пройти пешком из Лондона в Кембридж. Диккенс
впоследствии вспоминал, что Вильсон был патроном всех
петушиных боев, чемпионом в атлетической борьбе и
боксе, на гребных гонках и конских ристаниях. Карлейль
метко сказал о Вильсоне, что он был «любителем всех воз-
буждающих вещей — от трагической поэзии до пунша из
виски». Количество анекдотов и сплетен, сложенных про
Вильсона в этот период его жизни, довольно велико. Но
большинство из них все же апокрифично, хотя они и рано
попали в печать (например, в «London Magazine», 1820 г.).
Предполагают, что они пущены были в оборот журналами
вигов в тот момент, когда Вильсон с трудом добивался
394

кафедры этики в Эдинбургском университете. Таковы, ве-
роятно, рассказы о приключениях Вильсона в труппе
странствующих актеров, о цыганском таборе, куда будто
бы привела его страсть к окрасавице цыганке, и т. д. Имен-
но на этом апокрифическом материале построена та био-
графическая заметка о Вильсоне, которая помещена в
сборнике «Поэтические творения» четырех английских
поэтов — Мильмена, Боулса, Вильсона и Барри Корнуо-
ла — в парижском издании 1829 года; этой книгой, как
известно, пользовался и Пушкин. 1
Достоверно о Вильсоне известно значительно меньше.
Едва кончив университет (1810), Вильсон купил себе жи-
вописное поместье на берегу одного из озер Северной
Шотландии, женился на Джейн Пенни, богатой наслед-
нице и «первой красавице в стране озер», построил дом
по собственному вкусу и основал на озере клуб любителей
гребного спорта. Ничто как будто не предвещало грядущих
успехов Вильсона на поэтическом поприще; между тем до-
суги богатого сквайра уже заполнены были литературной
работой, перемежавшейся со спортивными развлечениями
и далекими прогулками по холмам и озерам Камбер-
ленда.
Из биографии Вильсона известно о его ранних поэти-
ческих склонностях. Мэри Гордон говорит о юношеской
рукописи Вильсона, состоявшей из описательных и дидак-
тических поэм, сочиненных в подражание Роджерсу и
Уильяму Боулсу, в творчестве которых доживал свой век
английский классицизм школы Попа. Одна из этих поэм
(«На изучение античной архитектуры, скульптуры и жи-
вописи») еще в 1806 году, следовательно в первый же год
поступления Вильсона в Оксфордский колледж, получила
награду: это была ода в совершенно классическом стиле.
Поэтические опыты юного Вильсона не имеют никакого
значения, но они очень интересны отчетливыми следами
того «романтического перерождения», которое назревало
у Вильсона еще до того, как он публично продекламиро-
вал в Оксфордском театре свою премированную оду.
1 Перевод этой анонимной заметки, автором которой, кстати
сказать, являлся Сайрус Рсддинг (Gyrus Redding), см. в прило-
жении к статье Н. В. Яковлева «Об источниках «Пира во время
чумы». — «Пушкинский сборник. Памяти С. А. Вспгсрова», П.,
1923, стр. 133—137.
395

Главным, если не единственным, источником перелома
в литературных вкусах юного Вильсона был Вордсворт.
«Лирические баллады», изданные Вордсвортом совместно
с Кольриджем (1798), содержали в себе, как известно,
теорию «новой поэзии». Энтузиастом ее задолго до ее при-
знания в публике сделался юноша Вильсон. Еще в
1802 году Вордсворт получил от семнадцатилетнего Виль-
сона большое и восторженное письмо, которое было для
него одним из первых свидетельств его успеха среди чи-
тателей. Вильсон ставил здесь «Лирические баллады» ря-
дом с библией и с восхищением отзывался о задуманной
романтиками реформе поэзии. «Способность нашей души
приспособлять явления внешнего мира к нашему соб-
ственному настроению, — писал здесь Вильсон, — является
достойным предметом поэтического обсуждения. Вы,
однако, не остановились на этом, вы показали то действие,
которое явления внешнего мира оказывают на образова-
ние человеческого характера. Эта мысль исключительно
привлекательна... Ваши стихотворения показывают, что
в каждом человеке, как бы он ни был испорчен, есть осо-
бенности, которые достойны нашего внимания. Вы пока-
зываете, что безысходного горя не существует, вы осве-
щаете в нашей, душе уверенность, что она бессмертна...»
Польщенный Вордсворт ответил на это письмо словами
учителя к ученику. Через несколько лет они познакоми-
лись, и взаимная симпатия перешла в тесную дружбу. Не
удивительно, что с этих пор поэтические опыты Вильсона
проникнуты были влиянием Вордсворта. Сентименталь-
ная закваска, настроения мечтательного идиллизма и ме-
ланхолической умиротворенности, внушенные Вильсону
чтением вордсвортовских «баллад», отчетливо уживались
в произведениях жизнерадостного юноши с ничем не омра-
чаемым ощущением полноты бытия, которое приносили
ему спортивные склонности, отсутствие всяких материаль-
ных забот о завтрашнем дне и полная возможность распо-
лагать собою по своему усмотрению. Однако то, что в ран-
нем творчестве Вильсона объяснялось свежим веянием юно-
шеских лет, — чувствительность, неопределенные порывы
к мечтательности, — в его более зрелые годы слишком
контрастировало со всем его личным обликом и слишком
отзывало литературной школой; быть может, конечный
неуспех Вильсона на поэтическом поприще объяснялся
именно тем, что он не пошел по собственной поэтической
396

дороге, но навсегда остался «подголоском» Вордсворта,
как его аттестовала и современная ему критика.1
Первый поэтический сборник Вильсона, озаглавленный
«Остров пальм и другие поэмы», вышел в свет в феврале
1812 года. В мелких лирических пьесах, окружающих
центральную поэму, давшую заглавие всей книге, полная
зависимость Влльсона от Вордсворта не подлежит ни ма-
лейшему сомнению. Таков, например, небольшой рассказ
в стихах, озаглавленный «Шалаш рыболова» («The
Angler's tent»), представляющий собой воспоминание об
одной дальней прогулке, действительно совершенной
Вильсоном вместе с Вордсвортом. В ясный летний день
оба поэта, учитель и ученик, отправились удить рыбу в
одном -из горных озер. Вечером, сидя на берегу у своего
импровизированного шалаша и наслаждаясь красотой пей-
зажа и наступившей прохладой, Вильсон и Вордсворт
вступили в беседу с подошедшими к ним молодыми
людьми из местных поселян. Эту встречу и описал Вшгь-
сон, покоренный скромной учтивостью, простотой и откро-
венностью этих детей природы, заставивших его вспомнить
древние легенды о пастухах золотого века. Другие стихо-
творения того же сборника, например «Мэри», где идет
речь об утешении, 'какое красоты природы могут доставить
несчастливо влюбленному, или «Мой коттедж» с его наро-
читой подробностью ж лиризмом в обрисовке прозаических
черт деревенской жизни помещика— также явно «вордс-
вортовские». В похвалах сельской природе, гимнах красо-
там Уиндермира и шотландским озерам, в размышлениях
о значении природы для человека, сентиментальном при-
крашивают «поселян», медитациях на религиозно-нрав-
ственные темы, наконец и в балладных ритмах, в стремле-
ниях к «просторечию» слишком часто чувствуется про-
славленный автор «Питера Белла».
В главной поэме сборника — «Остров пальм» — на
первый взгляд может почувствоваться другая школа, иная
1 Как представитель школы «озерных поэтов» и последователь
Вордсворта Вильсон назван в статье «Современная английская ли-
тература», напечатанной п «Литературной газете», 1830, т. II, № 58,
стр. 176 (это перевод из книги Амодея Пишо: «Историческое и ли-
тературное путешествие по Шотландии»); здесь же на стр. 177 дан
русский перевод очень типичного «вордсвортовского» стихотворения
Вильсона «К спящему ребенку».
397

литературная традиция. Вальтер Скотт охарактеризовал
эту поэму как «нечто в стиле Саути», очевидно имея в
виду ее экзотический колорит, и критик Фрэнсис Джефф-
ри тотчас же повторил этот отзыв в февральской книжке
«Эдинбургского обозрения» за 1812 год. На самом деле
изменение декорации не заставило Вильсона уйти слиш-
ком далеко от той дороги, которую он избрал в своем по-
этическом творчестве. В «Острове пальм» столь же сильно,
как в прочих стихотворениях этого сборника, чувствуется
идейное воздействие Вордсворта, осложненное на этот
раз влиянием Кольриджа (преимущественно, впрочем, в
области стихотворной техники; «Остров пальм» написан
размером «Кристабели» Кольриджа; кроме того, в картине
океана, даипой в начальных строфах попмы, отозвались
краски «Старого моряка»). 1
Несмотря на воспроизводимую здесь тропическую при-
роду, поэма в существе своем остается «озерной идил-
лией» в стиле Вордсворта, действие которой лишь пере-
несено в другую обстановку. Здесь обрисован необитаемый
остров в южных морях, на котором спаслись потерпевшие
кораблекрушение юноша и девушка — Фитц-Оуэн и Мэри.
Они живут здесь семь лет, наслаждаясь довольством и
счастьем, шша проходящий мимо корабль не подбирает их
и не отвозит обратно на родину. Но это не просто поэти-
ческая «робинзонада», отзывающая Бернарденом де Сен-
Пьером и его идиллией о Павле и Виргинии или сентимен-
тальным романом Дюкре-Дюмениля о Лолотте и Фан-
фане. 2 По замыслу Вильсона герои его поэмы — юноша и
девушка — могут служить не только примером идеального
воплощения мужского и женского начал, — в них есть и
нечто более близкое поэту. Это «реальные» образы его
1 A. L. S t г о u t. Samuel Taylor Coleridge and John Wilson
of Blackwood's Magazine. — «PMLA», 1933, vol. XLVIII, № 1, p.
100—128. Отзывы Вильсона о Кольридже собраны также в книге:
R. W. Armour and R. F. Howes. Coleridge the Talker. —
A Series of Contcmpory Descriptions and Comments. Ithaca—London,
1940, p. 364—373.
2 В 1788 году французский писатель Дюкре-Дюмениль издал ро-
ман, вскоре же переведенный на многие языки, в том числе и на
английский: «Лолотта и Фанфан, или Приключения двух детей,
заброшенных на необитаемый остров».
398

соотечественников, как они представлялись ему сквозь сен-
тиментально-романтическую дымку его поэтических меч-
таний: Мэри выросла вдали от общества, «как одинокий
горный цветок», среди озер Шотландии; по стечению об-
стоятельств и Фитц-Оуэн — также «юноша с гор», столь
милых сердцу Вильсона, и столь же мало подвергся тле-
творному воздействию современной городской цивилиза-
ции, как и его возлюбленная Мэри. Идиллия на пустын-
ном острове стала возможной только потому, что эти не-
винные дети природы выросли вдали от людей и в своей
цельности, непосредственности и естественности как бы
предназначены для счастливой жизни на острове, зате-
рявшемся в океанских просторах.
Конечно, «Остров пальм» представляет собою юноше-
ское и еще очень незрелое произведение; отметим кстати,
что эта поема значительно хтарше всего сборника в целом,
так как написана около 1803 года; поводом к ее созданию
явились, вероятно, мечты о дальних странствованиях, ка-
кие лелеял восемнадцатилетний Вильсон, собираясь от-
правиться в Тимбукту.
Английская критика встретила сборник 1812 года до-
вольно сдержанно; раздавались даже и прямо враждебные
голоса. Томас Пикок оомеял «Остров пальм» в своем
«Sir Proteus» (1814), где назвал поэму «рапсодической
кучей хромающих стихов», «выспренне превознесенной
эдинбургским критиком», но «осужденной трибуналом
здравого смысла». Впрочем, эта поэма нашла нескольких
поклонников даже за пределами Англии; так, ею увлечен
был Фердинанд Фрейлиграт. 1 В целом первый сборник
Вильсона расценен был как «вордсвортовский», автор его
получил прозвище «новобранца школы озерных поэтов»,
и его признавали или отрицали в зависимости от отноше-
ния к этой поэтической школе. Фрэнсис Джеффри, напри-
мер, предостерегал Вильсона от слишком большого увле-
чения его «вдохновителем», а Джеймс Хогг писал Байрону
(февраль 1816 г.), что «Вильсон — человек большого
таланта и воображения» и что он при этом «совершенно
опьянен» Вордсвортом и погрузился всецело в «мечтания
о луне, кораблях, морях и уединении».
1 М. F. Lid del. Ferdinand Freiligrath's Debt to English
Poets. — «Modern Language Review», 1928, vol. XXIII, p. 205—206.
399

§
Второй сборник Вильсона «Город чумы и другие стихо-
творения» («The City of the Plague, and other poems») по-
явился в Эдинбурге в 1816 году (2-е изд. 1817 г.) и пред-
ставляет собою заметный шаг вперед сравнительно
с «Островом пальм». Здесь все свидетельствует о большей
поэтической зрелости. Современники на этот раз отнеслись
к Вильсону с интересом и вниманием, хотя, впрочем, и те-
перь отзывы о новом произведении Вильсона были до-
вольно противоречивы. Больше всего споров вызвала цен-
тральная драматическая поэма сборника «Город чумы».1
Если одна из ее читательниц была несколько разочаро-
вана несоответствием заглавия содержанию книги и на-
шла, что драма Вильсона «только заманивает на страшную
дорогу»,2 то Саути, напротив, почувствовал настоящее от-
вращение к избранному Вильсоном страшному, отталки-
вающему сюжету; «поэт-лауреат» уже отошел к этому
времени от своих прежних увлечений, свысока отзывался
о метафизических и германофильских пристрастиях друга
своей юности Кольриджа и находился в открытой борьбе
с Байроном. В письме к одному из своих друзей (от 7 де-
кабря 1816 г.) Саути возмущенно говорил: «Не чудовищно
ли было избрать сюжетом чуму в большом городе? Вот
что значит — перегерманить €амих германцев».3 Харак-
терно, что Байрон, до которого книга Вильсона дошла
после его окончательного отъезда из Англии, высказался
в совершенно обратном смысле. В одной из своих полеми-
ческих статей («Reply to Blackwood's Magazine», март
1820 г.) Байрон, по-видимому не очень высоко ставивший
произведения Вильсона, прямо заявил, что этот поэт
1 Мы не пересказываем большой трехактной драмы Вильсона,
так как это делалось неоднократно, начиная от издания Сочинений
Пушкина под ред. Л. Поливанова (т. Ill, M., 1887, стр. 79—82),
где содержание ее изложено подробно, сцена за сценой. Кроме того,
отдельной книгой издан стихотворный русский ее перевод: Джон
Вильсон. Город чумы. Драматическая поэма в 3 актах. Пере-
вод 10. Верховского и П. Сухотина, М., 1938.
2 Lady Ch. Bury. The Diary of a Lady-in-Waiting, vol. II,
ed. by A. F. Steuart. London, 1908, p. 260.
3 С. С. S о u t h e у. The Life and Correspondence of the late
Robert Southey, vol. IV. London, 1850, p. 227.
400

«только в «Городе чумы» нашел самого себя».1 Столь же
высокая оценка драмы повторена Байроном в предисловии
к его «Марино Фальеро». «Несомненно, — пишет Бай-
рон, — что драматическое творчество существует там, где
есть такие силы, как Джоанна Бэйли, Мильмен и Джон
Вильсон. «Город чумы» и «Падение Иерусалима» пред-
ставляют наилучший «материал» для трагедии со вре-
мени Горела Уолпола... за исключением отдельных мест
в «Этовюльде» и «Де Монфоре»...» 2 Впрочем, говоря так,
Байрон выразился достаточно осторожно. Действительно,
«Город чумы» — скорее «материал» для трагедии, чем са-
мая трагедия; под пером автора материал этот еще не по-
лучил своей окончательной обработки, необходимых
завершающих штрихов. Отдельные сцены пьесы очень впе-
чатляющи, но общая композиция произведения не отли-
чается достаточной спаянностью и четкостью, основная
интрига пьесы не связана органически с ее темой, отдель-
ные яркие детали тонут в многословии, неслаженности,
риторичности целого. Все это отметила и современная
Вильсону критика. Критические статьи о «Городе чумы»
появились в ряде английских журналов 1816—1817 годов
(« Ежемесячном обозрении », «Шотландском журнале »,
«Эклектическом обозрении»); сочувственную оценку дал
«Городу чумы» Фрэнсис Джеффри в «Эдинбургском обозре-
нии». Большинство критиков сходилось на том, что мрач-
ное произведение Вильсона отличается несомненными
поэтическими достоинствами, но что оно утомительно и
растянуто; критик «Ежемесячного обозрения», например,
признавался, что он не имел силы прочесть «Город чумы»
до конца. Большинство критиков, продолжая рассматри-
вать Вильсона как типичного представителя «озерной шко-
лы», пыталось определить его зависимость от образцов
этой поэзии. Эти наблюдения представляют значительный
интерес. Иным из критиков в «Городе чумы» почув-
ствовалось нечто «(кольриджевское»; картины смерти и
разрушения, эпидемического безумия толпы, которые мы
встречаем у Вильсона, действительно имеют нечто общее
с мрачной фантастикой ранних поэм Кольриджа (напри-
1 В у го п. Works. L. J., vol. IV, p. 494.
2 «The Fall of Jerusalem» (1820) — пьеса Мильмсна, «Ethwald»
и «De Monfort» — пьесы Джоанны Бэйли, помещенные в первых
двух томах ее «Plays on the Passions» (1798 и 1802).
14 M. П« Алексеев
401

мер, со «Старым моряком»), с тою лишь разницей, что
Вильсон все же остается на почве реальной действитель-
ности. С другой стороны, большая часть критиков его вто-
рого поэтического сборника подчеркнула давно подмечен-
ную близость Вильсона к Вордсворту. Правда, в «Городе
чумы» эта близость сказывается значительно меньше, чем
в других случаях, но Вильсон ее все же не избежал.1 Об
этом говорит прежде всего образ Магдалины, «девушки из
Вестморленда», целиком заимствованный из поэзии Вордс-
ворта, но еще более идеализированный и сентиментально
прикрашенный, чем это бышло у Вордоворта, образ неубе-
дительный, однако всецело продиктованный той мыслью и
настроением, которые привлекали уже Вильсона-юношу
в вордсвортовских стихах: никакое горе, никакое несчастье
не бывает совершенным и полным; Магдалина должна
примирить читателя со сценами ужаса и смерти; даже ее
конечная гибель не производит гнетущего впечатления
безотрадности и безнадежности, которое дает о себе знать
в драме во всем остальном. «Весенняя свежесть полей про-
ливает свежесть снега во всякое сердце, — писал Вордс-
ворт. — С небес, подобно сиянию звезд, доходят до чело-
века напоминания о его долге. Успокаивающая, ласкаю-
щая и благословенная нежность попадается людям на
каждом шагу, как цветы». Одним из таких цветков Вест-
морленда, неисповедимой судьбой занесенным в огромный
чумной город, является Магдалина; лишь она одна, воспи-
танная в горах Шотландии, может противостоять суетной,
грешной городской толпе — чистотой и возвышенностью
овсего подвига милосердия. И целые сцены в отдельных
картинах пьесы на кладбище или городских улицах, и диа-
логи случайных встречных, и своеобразная примиренность,
которая освещает самые зловещие события, и морализм,
в особенности же образ Магдалины, доведенный здесь
почти до бесплотности некоторых героинь будущей «пре-
рафаэлитской» поэзии, — все это у Вильсона в той или
иной степени вордсвортовское.
Поэты-«лэкисты» не были, однако, единственными
вдохновителями Вильсона. Он, конечно, имел в руках и
описания чумных эпидемий, несколько раз опустошавших
1 A. L. Strout. W. Wordsworth and John Wilson. — «PMLA»,
1934, vol. XLIX, № 1, p. 169.
402

Лондон. Фрэнсис Джеффри в своей статье по поводу
книги Вильсона, напечатанной в «Эдинбургском обозре-
нии», высказал предположение, что под «городом чумы»
«следует разуметь Лондон во время чумной заразы
1665 года» и что основным источником драмы была книга
Даниэля Дефо «История великой лондонской чумы
1665 года, содержащая в себе наблюдения и воспоминания
о наиболее значительных событиях как общественной,
так и частной жизни в течение этого ужасного времени»
(1722). Как известно, эта книга сочинена автором «Робин-
зона» от имени выдуманного персонажа — пуританского
седельщика из Уайтчепеля и представляет собою фиктив-
ные записки этого воображаемого мемуариста; его наблю-
дения и впечатления связывают воедино описания раз-
личных мест вымирающего города. «В этой книге, —.
писал Джеффри, — легендарные события и обстановка
соединены с подлинными происшествиями с таким искус-
ством и правдоподобием, на какое едва ли способен какой-
либо другой писатель. Из этого источника и заимствована
Вильсоном большая часть материала, а также, конечно,
и колорит пьесы. Не надо было обладать большой изобре-
тательностью, чтобы поставить в связь между собою от-
дельные эпизоды». Такого же мнения придерживались и
некоторые последующие исследователи. «Город чумы»,
пишет, например, Сэмюел Чью о драме Вильсона, «осно-
ван на «Истории чумного года» Дефо, хотя главные дей-
ствующие лица пьесы не имеют аналогий в источнике.
Такие подробности, каковы, например, эпизод с астрологом,
пирушка, знамения на небе (в частности, очертания ката-
фалка, явившиеся в облаках), лунатики, бродящие по ули-
цам и падающие в ямы, призраки на кладбищах, ужас-
ная Олдгейтская могила, — все эти и другие сцены осно-
ваны на [подробной истории Дефо. Однако Вильсон не
поднялся выше оригинала. Повествование Дефо остается
самым страшным и выразительным описанием чумы если
не вообще в литературе (оставляя в стороне Фукидида и
Боккаччо), то но крайней мере на английском
языке, — за исключением, быть может, описания чумы в
Неаполе в «Джоне Эпглизане». 1
1 S. С. Che w. The relation of Lord Byron to the Drama of thu
Romantic Period. Gottingcn, 1914, p. 22. «John Inglcsant» — исто-
рический роман Джозефа Генри Шортхауза (Shorthouse, 183d—
14*
403

Другие современники Вильсона подчеркнули близость
его драмы к иному источнику — старой поеме Джорджа
Уитера (таково было, например, мнение критика «Ежеме-
сячного обозрения» 1816 г.). Ряд фактов заставляет нас
думать, что эта догадка гораздо ближе к истине. Книга
Дефо совершенно лишена артистического блеска и какой-
либо приподнятости тона; пафос ее — в исключительном
правдоподобии и суровой простоте рассказа; жестокая
правда событий не смягчена ни одной чертой, которая
дала бы место радости и надежде; в зловещий колорит
книги не пробивается ни один луч света. Именно так дол-
жен был воспринять ужасное бедствие пуританин XVII ве-
ка, от имени которого Дефо сочинял свои фиктивные
записки.
Джордж Уитер (Wither, 1588—1667),на произведения
которого в связи с «Городом чумы» ссылались современ-
ники Вильсона, написал их за сто лет до Дефо; это был пи-
сатель иной среды и эпохи, пришедший в середине яшзни
к суровому ригоризму пуританского жизнеощущения, но
начавший свою поэтическую деятельность как один из эпи-
гонов ренеюсагасных поэтов Англии. Деятельный участник
революционной борьбы, воин парламентской армии, он еще
и в тюрьме, куда был посажен взявшими его в плен роя-
листами, продолжал писать пасторали и идиллии юотер-
шенно «елизаветинского» стиля. Позднее в его творчестве
1903), изданный в 1880 году. Действие его происходит при Карле I
и в период гражданской войны в Англии, а затем переносится в
Италию. Роман заслужил похвалы критики, в частности за свой
язык, удачно воспроизводящий лексические и стилистические осо-
бенности английской речи XVII столетия; впрочем, как установлено
было новейшими исследованиями, Шортхауз довольно широко вос-
пользовался подлинными книгами того времени, заимствовав из
них ряд страниц; среди источников его были и произведения Д. Дефо.
В числе произведений художественной литературы, дававших опи-
сание чумной эпидемии, современники Пушкина отмечали еще ро-
ман Хорейса Смита («Brambletye House», 1826), в котором, по
словам дневника А. Н. Вульфа, дано «прекрасное описание чумы
и пожара», и А. Мандзоии («Обрученные»). В 1830 году А. Н. Вульф
вновь отмечает в своем дневнике: «Прошлого года в это время я
читал Смита и Манзоии описание чумы, восхищался ужасами оной,
а теперь сам остерегаюсь оной» («Пушкин и его современники»,
вып. XXI—XXII. СПб., 1915, стр. 2, 7, 86, 209).
404

мы можем наблюдать своеобразный рост антигуманистиче-
ских идей и распад ренессаноной поэтики. Уитер был в
Лондоне во (время чумной эпидемии 1625 года и, кроме
большого прозаического труда «История чумного мора,
или Отчет о Справедливости и Милосердии, проявившихся
на Великом Суде относительно Лондона в 1625 г.», напи-
сал еще большую поэму в восьми отеснях «Напоминание
Британии, заключающее в себе повествование о недавней
чуме» («Britains Remembrancer: containing a Narrative of
the Plague lately past; a Declaration of the Mischiefs
present; and a Prediction of Judgments to come if Repen-
tance prevent not»), которая была издана в Лондоне в
1628 году. Картины лондонской чумы перемежаются здесь
предвещаниями грядущих бед, ожидающих Англию; вся
поэма проникнута острым чувством греха и тленности,
чисто «барочной» игрой контрастами любви и смерти.
Ренесоансные поэты 'противополагали страху смерти
отчаянье жизнерадостной чувственности, культ наслажде-
ния как естественную реакцию здорового организма на
действие сил разрушения и смерти. Таков «Декамерон»
Боккаччо, в котором радостной и веселой книге предпо-
слан мрачный фронтиспис; на пение заупокойных молитв
книга отвечает рассказами о любви и радостях существо-
вания.
Поэт XVII века, переживший период Возрождения, но
уже отошедший от его настроений и всецело предавшийся
суровому религиозному мироощущению, относится к смер-
ти иначе — с исступлением отчаянья и безысходности. Ри-
суя Лондон, охваченный гибельной заразой, Уитер в ужасе
отшатывается от сцен безумного веселья на краю могилы,
которые ему приходилось наблюдать, и не может уже счи-
тать, что близость смерти лишь усиливает жажду жизни.
Для нзеопо это веселье — безбожие и тягчайший грех, сабо и
самая жизнь есть лишь скорбный путь к смерти. Поэтому
и образы смерти для него неотразимо привлекательны и
тем ярче, чем сильнее стремление противостоять им ге-
роическим усилием воли или проявлением животного ин-
стинкта.
Поэма Уитера во многих отношениях близка к страни-
цам книги Дефо. Несмотря на то что лондонская эпидемия
чумы 1625 года была значительно слабее той, которая
разразилась здесь сорок лет спустя и которую по своим
детским воспоминаниям и разнообразным источникам
406

описал автор «Робинзона Крузо», в описаниях Уитера и
Дефо есть сходные картины; их одушевляет иной раз и
сходное миропонимание. Но есть между ними и различие:
ужасаясь и прорицая, Уитер все же не ставит своей целью
полное воспроизведение действительности, а иногда и
прикрашивает ее; его героическая поэма есть лишь «на-
поминание», проповедь; его трактовка «романтичнее»
преображает реальную действительность и не достигает
той силы, которая так неотразимо действует на читателя
в несколько тяжелом и неискусном на первый взгляд
прозаическом повествовании Дефо.!
Вильсон, несомненно, знал Уитера. Открытие этого за-
бытого поэта произошло в начале XIX века, и популя-
ризация его творчества велась как раз в тех литературных
кругах, с которыми связан был Вильсон. Уитером увлека-
лись и, может быть, даже преувеличивали его значение
Чарльз Лэм, Кольридж и Саути; ряд его произведений
переиздан был в Англии между 1814 и 1818 годом. Пока-
зательнее всего то, что Вильсон упоминает Уитера именно
в связи со своим «Городом чумы». Мэри Гордон приводит
в биографии отца одно из писем Вильсона к Де Куинси
(написанное в июне 1829 г.), где он пишет: «Чумы
часто касались и на нее часто ссылались, но никогда,
сколько мне известно, она не была сюжетом поэмы, за
исключением старого Уитера в его «Напоминании Лон-
1 Среди произведений английской литературы, посвященных
описанию чумы, можно упомянуть еще о брошюрах младшего со-
временника Шекспира — Томаса Дсккера (1570—1632), переиз-
данных в 1925 году («The Plague Pamphlets of Thomas Dekker».
Ed. by E. P. Wilson. Oxford, 1925. В числе их «The Wonderful
Yeare» (1603) содержит в себе описание чумной эпидемии в Лондоне
этого года, а другие («Newes from Graves-end», «The Meeting of Gal-
lints» и др.) дополняют этот рассказ эпизодами, во многих случаях
напоминающими повествование Дефо. Но и на этот раз сравнение
пе в пользу Дсккера: на современного читателя в ука-
занных его произведениях раздражающе действуют многословные
жалобы, стенания, вопли, которые густо обволакивают словесной
шелухой жизненные впечатления очевидца (см. S. В. Lilje
g r e n в «Beiblatt zur Anglia», 1926, Bd. XXXVII, S.102—103). Упо-
минания о чумной эпидемии встречаются и в лирике Джона Донна
(например, в его «Verse letters»).
406

дону» 1 и кое-какой болтовни у Тэйлора, прозванного «ло-
дочником». Фиктивное прозаическое повествование Дефо
я никогда не читал, за исключением одного или двух
отрывков в хрестоматии Бриттона (in Britton's «Beauties
of England»)».2
Таким образом, современная Вильсону английская пе-
чать дала «Городу чумы» достаточно справедливую оцен-
ку. Критики узнавали в ней влияния «лэкистов» Коль-
риджа и Вордсворта, сочетавшиеся с воспоминаниями о
старой поэме Уитера, находили в ней много сильных сти-
хов, но все же считали, что в целом она слаба, бесфор-
менна, многословна. Позднейшим обобщением всех этих
современных Вильсону наблюдений является отзыв о «Го-
роде чумы» немецкого ученого Вольфа в его «Чтениях о
новейшей изящной словесности». Любопытно, что русский
перевод этой книги находился в библиотеке Пушкина;
внимание поэта могло привлечь то место, где Вольф, упо-
мянув о ранних произведениях Вильсона, говорит, что
«более достойно внимания его драматическое творение
«The City of the Plague», в котором, взявши за основание
незначительное историческое событие, он представляет
жизнь и суету, или, правильнее, жизнь и смерть, язвою
зараженного города. Эта драма богата очаровательными
явлениями, высокими картинами, но она производила бы
гораздо сильнейшее впечатление, если б в ней было столь
необходимое для художественного произведения един-
ство. Притом нельзя не сознаться, что и выбор такого
предмета художником всегда останется погрешностью».3
1 Вильсон неточно приводит заглавие поэхмы; она называется
у Дж. Уитера не «Напоминание Лондону» (собственно, «Городу»—
«The City Remembrancer», как по аналогии со своим «Городом чумы»
назвал ее Вильсон), а «Напоминание Британии» («Britain's Remem-
brancer»...). Поэт Джон Тэйлор (1580—1634), известный под именем
«лодочника» («The Water-poet», или «sculler»), — современник Уитера.
2 Mrs. M. Wilson G о г do n. Christopher North, p. 325.
3 «Чтения о новейшей изящной словесности». Сочинение Д. О.
Л. Б. Вольфа, профессора Иен око го университета. М., 1835, стр. 217.
В экземпляре, сохранившемся среди книг Пушкина, указанные
страницы разрезаны.
407

Отсутствие единства и многословность являются теМй
чертами «Города чумы», которые автору ставили в вину
и все последующие критики. Отдельные сцены связаны
между собой лишь судьбою юноши Франкфорта, однако
обрисовка его страданий и надежд тонет в общей картине
бедствия, которая дробится непрерывно и уводит (внима-
ние далеко от центрального действующего лица. Характер-
но при этом, что лучше всего удались автору именно те
сцены, которые непосредственно не связаны с Франкфор-
том или Магдалиной. Такова прежде всего четвертая сцена
первого акта, переведенная Пушкиным, сцены на клад-
бище, на городских улицах (II и III акты), сильная сцена
с астрологом (I акт, 2 сц.). Напротив, все сцены в кото-
рых внимание сосредоточивается на монологах Франк-
форта и, в особенности, на подвигах святости и милосер-
дия Магдалины, содержат в себе мало драматического
движения и порою утомительны однообразием унылого
лирического тона. Вильсон слишком принуждал себя к
тому, чтобы картинам отчаянья, разврата, безумного раз-
гула чувств, волевого напряжения, страсти к золоту про-
тивопоставить умиротворяющие картины великодушия,
дружбы и самоотверженности. Сыновняя любовь Гарри
Франкфорта так же мало подвергается испытаниям стра-
хом смерти и инстинктом самосохранения, как и велико-
душная дружба Вильмота. «Ангельская кротость» Маг-
далины и чувство долга удерживают ее от любви к Франк-
форту, и она готова оставить его в опасную минуту только
для того, чтобы выполнить добровольно принятые на себя
обязанности милосердия. Преступники и гордецы у Виль-
сона не страшны и не оставляют сильного впечатления.
В сцене внутри церкви (I акт, 3 сц.), в которой Магда-
лина своей молитвой обращает закоренелого грешника и
грабителя к слезам и покаянию, фальшь сентиментальной
идеализации сказалась особенно явственно. Какой велико-
лепный эпизод на аналогичную тему включил Дефо в свое
повествование, изобразив «целую шайку каких-то отпе-
тых молодцов, которые среди всех этих ужасов сходились
каждую ночь для шумных пиров и других безумств»! Эпи-
зодический «незнакомец» драмы Вильсона принадлежал
к подобной же компании; он сам рассказывает Магдалине,
что находился среди людей, предававшихся оргиям и ко-
щунствам. В полночь одевались они в похоронные одежды,
изображая покойников, плясали на кладбище. То носили
408

они одного из живых в похоронной процессии и пели при
этом скабрезные песни, то ездили на похоронной колес-
нице, которой правил наряженный Смертью, а прочие кри-
чали, пели и богохульствовали до тех пор, пока ужас не
находил на них самих...» И все же один лишь «спятой
облик» Магдалины вызывает в одном из заправил этой
компании раскаяние и слезы, и он падает перед алтарем.
«Отпетые молодцы» Дефо поступали иначе. Случайное
и кроткое увещевание прохожего приводило их в еще
большее бешенство: «Они не страшились нимало произ-
носить хулу на бога, точно устами их говорил сам дьявол...
Они встретили все мои слова и упреки с величайшим
презрением, осыпали меня всеми насмешками, какие толь-
ко могли придумать, издеваясь надо мною постыдно и
нагло за то, что я осмелился, как они говорили, пропове-
довать им... Они не изменили своего недостойного пове-
дения и в следующие три-четыре дня, продолжая шутитг,
и издеваться надо всем, что им казалось священным и
важным, особенно когда слышали что-нибудь о грозном
суде божием над нами. Мне передавали, что они продол-
жали по-прежнему насмехаться и над добрыми людьми,
которые, не страшась заразы, собирались в церквах, пости-
лись и молили бога о милосердии...» Перо Вильсона но
могло бы создать картины, столь цельной по своему психо-
логическому правдоподобию и по силе своей наблюдатель-
ности; его «атеисты» падают ниц к алтарям, его убийцы
нежданно смягчаются и корыстолюбцы готовы отдать свое
золото первому встречному шарлатану. Нет цельности тш
в одном из десятков действующих лиц, которые проходит
перед читателем в драме Вильсона, либо — как в образе
Магдалины — это цельность бесплотного существа, осве-
щенного сияние1М лучезарного нимба.
Быть может, Вильсон и сам почувствовал, что поэзия
не является его призванием. «Город чумы», выдержавший
два издания (1816, 1817), был последним отдельно издан-
ным томиком его поэтических произведений. Журнальная
деятельность в «Блэквудс Мэгезин», впоследствии (с
1820 г.) избрание его профессором «нравственной фило
софии» в Эдинбургском университете отвлекли Вильсона
от поэтических трудов и дали повое направление его ипте
реса!м. Несколько стихотворений, помещенных в «Блэквудс
Мэгезин», были случайны и вполне отвечали рапной ма-
нере его творчества.
40U

Шотландское стихотворение «Сон Эддерлайна» (1828) —
это лишь слабое подражание Кольриджу и В. Скотту, а
последняя большая поэма 1831 года («Unimore: A Dream
of the Highlands») представляет собою бессвязное сплете-
ние размышлений о безнравственности и раскаянии, на
выдержку взятых из В. Скотта, Байрона и «готических»
романов. К этому времени Вильсон уже окончательно ото-
шел от поэзии. Два его прозаических романа («Страдания
Маргариты Линдсей», 1822; «Деревня в лесу», 1825), рас-
сказы и повести («Свет и тени шотландской жизни»,
1822) сменились циклом очерков, посвященных природе
и спорту, однако все это заслонили «Амброзианские ночи»,
продолжавшие печататься в «Влэквудс Мэгезин» до 1835
года, в которых литературное дарование Вильсона выра-
зилось всего более отчетливо.
Можно считать вполне установленным, что Пушкин
познакомился с произведениями Вильсона и трех других
английских поэтов — Мильмана, Боулса и Барри Кор-
нуола — по сборнику, вышедшему в 1829 году в Париже в
издании Галиньяни («The Poetical Works of Milman, Bow-
les, Wilson and Barry Cornwall»). Эта книга была в руках
Пушкина в Болдине осенью 1830 года. Внимание поэта,
естественно, обращалось к вильсоновской драме. В Рос-
сии в это время свирепствовала холера, эпидемия которой
началась в приволжских городах, но очень быстро дошла
до Москвы. Паника, охватившая население, запрещение
въезда и выезда из столицы, целая сеть карантинов за-
стали Пушкина в Болдине, где он застрял поневоле, ото-
рванный от друзей и невесты. Многочисленные письма и
воспоминания современников свидетельствуют о том ужа-
се, который овладел всеми; лишь Пушкин шутил и хра-
брился. «Приехал я в деревню и отдыхаю, — писал он
П. А. Плетневу. — Около меня Колера Морбус. Знаешь
ли, что это за зверь? Того и гляди, что забежит она вБол-
дино да всех нас перекусает — того и гляди, что к дяде
Василыо отправлюсь [В. Л. Пушкин умер незадолго перед
тем], а ты и пиши мою биографию». То Пушкин называет
холеру «очень миленькой персоной», то сообщает Плет-
неву: «Я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним
410

мужикам о холере, ты бы со смеху умер». «В моем вооб-
ражении, — пишет Пушкин в позднейшей «Заметке о хо-
лере», — холера относилась к чуме, как элегия к дифи-
рамбу. Приятели... упрекали меня за то и важно говорили,
что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное му-
жество». В действительности Пушкин был далек от «лег-
комысленного бесчувствия», но лишь старался смехом и
шуткой победить в себе тот страх («страх меня пронял...»),
который овладел им особенно при известии, что холера
свирепствует и в Москве. И потому характерно, что пред-
ставления о «холере» и «чуме» слились в сознании Пуш-
кина; он уже находился и под впечатлением произведения
Вильсона, когда сообщал П. А. Плетневу в конце октября
о Н. Н. Гончаровой: «Невеста и перестала мне писать, и
где она и что она, до сих пор не ведаю...» «Надеюсь, что
уехала из чумной MockbLi». 1 Если вспомнить, что именно
в ети месяцы писался «Пир во время чумы» и что к этому
же времени относится и стихотворение «Герой», в котором
сопоставлены Наполеон, ободряющий больных в чумно1М
госпитале в Яффе, и Николай I в холерной Москве, сти-
хотворение, в котором, помимо ритма, даже отдельные
стихи близко напоминают выражения и образы «Пира», —
то станет ясным далеко не случайное обращение Пушкина
к драме Вильсона и напряженная насыщенность перевода-
пересоздания Пушкина глубоко субъективным элементом.
«Пир во время чумы» является довольно близким пере-
водом одной из лучших сцен «Города чумы» (I акт, 4 сц.).
Подробное сопоставление текстом обоих произведений,
сделанное Н. В. Яковлевым,2 показало, как неприметно
1 То же отождествление чумы и холеры встречаем и в других
письмах Пушкина. Н. Н. Гончаровой он пишет (28—29 октября),
что сильно огорчен, узнав о невыезде ее из Москвы, «давно уже за-
чумленной»; ей же (4 ноября): «Как вам не стыдно оставаться иа
Никитской по время чумы?»; П. А. Вяземскому (5 ноября): «Отправ-
ляюсь, мой милый, в зачумленную Москву, — получив известие,
что невеста ее не покидала», и т. д. О значении этих интимных пе-
реживаний Пушкина для понимания идейного строя его «Пира во
время чумы» писал 11. И. Фридман в статье: «Гимн смелости. Пушкин
и Вильсон». — «Ученью записки кафедры русского языка п литера-
туры Загорского учительского института», выи. 1, НМО, стр. II 12.
2 «Об источниках «Пира по время чумы». «Пушкинский сбор-
ник. Памяти С. А. Вспгерова». П., 1923, стр. 1Л7 170. См. также его
'///

оживляют и усиливают целое те «мелкие, но многочислен-
ные изменения, которые Пушкин вносит в оригинал».
Главной тенденцией их является сокращение, сгущение.
Опуская многословно изложенные подробности, конденси-
руя переводимый текст, Пушкин придает ему гораздо
большую обобщающую силу, которой лишен подлинник,
зачастую вялый и монотонный. Поучительны и другие из-
менения, подмеченные Н. В. Яковлевым, — замена про-
шедшего времени настоящим для придания большей энер-
гии речи, изменение тона у Пушкина, ярче, торжественнее
выражающего более сильное чувство, более высокий пред-
мет (вместо «с большей страстью» — «безумнее»; вместо
«печальный год» — «мрачный»; песня не просто «поется»,
но «рождена за чашею кипящей»; не песня, но «Гимн»
чуме). Стирая некоторые «местные черты», которыми на-
делен подлинник, Пушкин тем самым обобщает и обста-
новку и действующих лиц: так, флотский капитан Валь-
сингам превращен в Председателя пира, которому про-
тивостоит христианский Священник.
В задачи Пушкина вовсе не входило дать простой пе-
ревод драмы Вильсона: он писал одну из своих «малень-
ких трагедий», в которых с максимальной сжатостью и
силой хотел дать результаты своих «изучений» (первона-
чально они и должны были называться «опытами драма-
тических изучений») «злых» страстей и психических со-
стояний. «Пир во время чумы» дает анализ чувств, вызы-
ваемых страхом смерти и борьбою с ним у людей разного
психического склада. Именно поэтому Пушкину понадоби-
лась не вся драма Вильсона, но лишь одна ее сцена. Пред-
полагать наличие каких-либо других источников этого за-
комментарии к «Пиру во время чумы» в VII томе академического
издания Полного собрания сочинений Пушкина (Л., 1935), где пол-
ностью воспроизведен весь английский текст четвертой сцены драмы
Вильсона и дан ее точный русский прозаический перевод (стр. 580—
602). Обнаружение автографической рукописи «Пира во время чумы»
(опубликована Д. Д. Благим в сб.: «Пушкин — родоначальник
новой русской литературы». М.—Л., 1941, стр. 9—20; здесь и
факсимиле всей рукописи) вызвало новые попытки сличения ее с
пьесой Вильсона. Н. В. Фридман в указанной статье (стр. 8—10)
еще раз произвел это сравнение, чтобы определить характер «рас-
хождений» Пушкина и Вильсона.
412

мысла у Пушкина нет никаких оснований.! Оставаясь в
«пределах» английского текста, Пушкин оставил подлин-
ник далеко за собою: это достигнуто и малозаметными на
первый взгляд приемами стилистического изменения
текста и — в «еще большей степени — свободным пересоз-
данием двух вставных пеюш: и песня Мэри и особенно
песня Председателя вводят читателя в совершенно новый
кругчидей, до которых не мог подняться английский поэт.
В октябре или ноябре 1831 года, посылая «Пир во
время чумы» Е. Ф. Розену для его альманаха «Альби-
1 Н. В. Яковлев в названных выше статьях указал, например,
на «Историю великой чумы в Лондоне в 1665 году» Д. Дефо как на
один из «возможных источников» пушкинского «Пира во время чумы»,
помимо драмы Вильсона. Хэкое предположение возникло, по-ви-
димому, на том основании, что эта книга Дефо находилась в биб-
лиотеке Пушкина (но не в первом издании 1722 года, как ошибочно
предположил Б. Л. Модзалевский, а в позднейшем, с вводной статьей
Г. Стеббинга — см. «Пушкин и его современники», вып. IX—X. СПб.,
1910, стр. 219). Однако пушкинский экземпляр «Истории великой
чумы» остался почти вовсе не разрезанным, да и текстом «Пира во
время чумы» знакомство Пушкина с этим произведением Дефо не
подтверждается. Как мы уже отмечали выше, книга Дефо не яв-
лялась источником и для Вильсона. Тем досаднее, что в пушкино-
ведении установилась неправильная традиция относить время
действия «Города чумы» и «Пира во время чумы» к 1665 году.
Б. П. Городецкий прямо утверждает, что драматическая поэма
Вильсона «заключала в себе ряд деталей и картин лондонской эпи-
демии чумы 1665 года» («Драматургия Пушкина», М.—Л., 1953,
стр. 299) или говорит (уже вовсе не упоминая Вильсона) об «отры-
вочных данных о лондонской чуме 1665 года, воспринятых Пушки-
ным более или менее случайно и из вторых рук во время его пребы-
вания в Болдино» (сб. «Пушкин и театр», М., изд. «Искусство»,
1953, стр. 29). Д. Д. Благой, напротив того, утверждает, что «пьеса
Вильсона состоит из ряда довольно слабо связанных рамкой общей
фабулы сцен из жизни средневекового Лондона, охваченного страшной
эпидемией чумы» («Мастерство Пушкина», М., 1955, стр. 166). Вопрос
о том, где и в какое время происходят события в драмах Вильсона
и Пушкина, не является праздным хотя бы потому, что с ним тесно
связана возможность того или иного сценического воплощения «Пира
во время чумы». Пушкин намеренно воздержался от каких-либо
хронологических и локальных указаний; у Вильсона такие ука-
зания, хотя немногочисленные, сделаны ь ремарках; они не остав-
413

зиона», Пушкин назвал свой оригинал — драматическую
поэму Вильсона — «трагедией a effet» (то есть «рассчитан-
ной на эффект»). В то время еще немногие знали у нас
о Вильсоне и не имели возможности сопоставить англий-
ский и русский тексты. х Белинский в одиннадцатой статье
о Пушкине (1846), также не зная еще об оригинале
(«хотя есть слухи, — писал он, — что как Вильсон, так и
пьеса его не вымышленные»), высказывал даже предполо-
жение, что «Пушкин только воспользовался идеею, вос-
производя ее по-своему, и у него вышла удивительная
поема, не отрывок, а целое оконченное произведение». «И
как (много выразил Пушкин в этой маленькой поэме, —
восклицал Белинский, — как резко обрисованы в ней
ляют сомнений в том, что местом действия является Лондон (Вильсон
упоминает «берег Темзы», Вестминстерскую башню, Олдгейтскую
церковь), но не «средневековый» и не 1665 года (заключительный
год пуританского господства накануне Реставрации), а скорее всего
1625-го, года вступления на престол Карла I, времени, в которое
начали явственно сказываться в Англии противоречия, порожденные
эпохой Возрождения. Лондонская чума 1625 года, как мы уже
указывали, вызвала много откликов в литературе, и ими-то в первую
очередь и воспользовался Вильсон. Пушкин достаточно хорошо
знал английскую литературу XVI—XVII веков, чтобы, читая
Вильсона, не впасть в ошибку и не отнести события, описанные в
«Городе чумы», к периоду английской революции.
1 Приходится прибавить, что смутное представление об авторе
«Города чумы» сохранялось у нас довольно долго. Примером может
послужить хотя бы ошибка, допущенная И. А. Аксеновым в его
«Елизаветинцах» (М., 1916,.стр. 278). Перечисляя в этой книге дра-
матургов XVII века — Вильсона, Дэпнаита, Кроуиа, — у которых,
по его словам, «исключительность становится анекдотичностью,
сложность — несообразностью, чувство — чувствительностью, а
патетика — высокопарностью», И. А. Аксенов оговаривается: «... не-
смотря на вспышки гениальных прозрений (вспомним Вильсонову
«Чуму» по Пушкину)». Джон Вильсон — современник Пушкина
спутан здесь с драматургом Джоном Вильсоном (1627—1696), ав-
тором двух комедий и двух трагедий, опубликованных во второй
половине XVII века! Существенные неточности о Вильсоне встре-
чаются и в новейшей литературе о Пушкине. Так, например, II. М.
Дружинина в статье «К вопросу о традициях античной драматургии
в «Маленьких трагедиях» Пушкина» («Ученые записки Ленинград-
ского государственного Педагогического института им. Герцена,
414

характеры, сколько драматического движения и жизни!» !
Справедливость и меткость этого суждения великого рус-
ского критика нисколько не пострадали и после того, как
выяснилась ошибочность первого его допущения. Замеча-
тельно именно то, что, сохранив вильсоновское построение
данной сцены и большинство ее художественных деталей,
Пушкин «внес в нее собственную органическую мысль,
уходящую корнями в основной массив его творчества».2
Уже в «Песне Мэри», самостоятельно созданной Пушки-
ным, мы находим нечто принципиально отличное от того,
что дается в драме Вильсона. В этой песне нет страха
смерти; в ней говорится о возлюбленном девушки и о
грустной, неизбежной разлуке; все помыслы Мэри вле-
кутся к тому, что останется на земле. Монолог Вальсии-
гама у Пушкина еще дальше отводит от подлинника.
Вальсингам становится у Пушкина главным действую-
щим лицом, а его монолог — идейным центром трагедии.
У Вильсона председатель пира рассуждает просто: «Чума
посещает нас, как сон, и голова наша на подушке, когда
чума нас поражает. Мы идем в ближнюю могилу, опус
каясь туда так же быстро, как хлопья снега! Что же и том?
Тело, лишенное жизни, не страдает более, и стон не па
рушает 'спокойствия тюрьмы, принявшей пленников с,мер
ти». «И потому-то, — отвечает ему хор пирующих,
склонясь на белоснежную грудь, я пою хвалу Чуме! Мели,
о Чума, ты намерена сразить меня нынче ночью, то при
ходи и рази меня в объятиях веселья». Умирающим от
чумы — готовая могила, живущим — свобода и наела жде
ние. К чему же тогда все страхи? Пушкин резко меняет
этот образ мыслей. У Пушкина Вальсингам глядит смер-
тельной опасности прямо в глаза и в борьбе с ней на-
деется обрести свободу. Вальсингам поет здесь не «буппую
вакхическую песнь», но гимн смелости и восстания протип
законов рока. «Чем может противостоять гордый человек
его истребляющей силе? Все тем же, в чем его величие:
т. 150, Л., 1957, стр. 8) иапрасио утверждает, что «вильсоновскип
«Город чумы» появился в России (?) в 1816 году, задолго до выхода
в свет «Пира во время чумы».
1 В. Г. Б е л и и с к и й. Полное собрание сочинений, т. VII.
М., изд. АН СССР, 1955, стр. 556.
2 Н. В. Фридман. Гимн смелости. Пушкин п Bii.hi.сои,
стр. 7.
4 Hi

волей, но доведенной до высочайшей точки напряжения.
Все смертоносное рождает в могучем характере равное
противодействие. Перед тем как сокрушить, оно до край-
ности напрягает ощущение могущества, сообщает вели-
чайший подъем всем силам. В чуме приветствует Вальсин-
гам благородного врага, который дает познать в себе
дотоле неразгаданную мощь».1 Огромной силой оптими-
стического жизнеутверждения звучат пушкинские слова
об «упоении в бою». Они органически присущи его миро-
воззрению и высказывались им не раз. Стихи пушкинского
отрывка 1820 года («Мне бой знаком»): «Перед собой кто
смерти не видал, тот полного веселья не вкушал и милых
жен лобзаний не достоин» — полны еще задорным, юно-
шеским оптимизмом. Слова Вальсингама о «неизъясни-
мых наслаждениях» всего, «что гибелью грозит», —
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог, —
несут в себе уже зрелую, законченную, отточенную мысль.
Эти стихи, выросшие из текста Вильсона и дающие ему
новую жизнь, оправдывают необходимость нашего знаком-
ства с его романтической драмой, которая всегда будет
восприниматься читателем только на фоне пушкинской
маленькой трагедии. 2
Характерно, что не только в русской, но и в зарубеж-
ной критической литературе о Вильсоне стало традицией
упоминать о пушкинском «Пире во время чумы». О Пуш-
кине в своих работах, посвященных Вильсону, говорят
Алан Страут,3 Э. Суонн; 4 Г. Гиффорд, сопоставив «Пир
во время чумы» с оригиналом, не только говорит о «вы-
1 Д. Дарский. Маленькие трагедии Пушкина. СПб., 1915,
стр. 71.
2 В. Александров в рецензии на издание «Города чумы» («Ли-
тературное обозрение», 1939, № 13, стр.37—40), характеризуя пол-
ный русский перевод драмы Вильсона, выполненный П. Сухотиным
и Ю. Верховским, справедливо отметил, что новейшие русские пе-
реводчики не могли состязаться с Пушкиным и даже предпочитали
некоторое отклонение от подлинника, чтобы не повторить пушкин-
ского текста».
3 A. L. S t г о u t. W. Wordsworth and John Wilson. —
«PMLA», 1934, vol. XLIX, № 1, p. 169.
4 E. Swann. Christopher North (John Wilson), p. 248.
416

соких качествах перевода» Пушкина, но и утверждает,
что Пупшин «пересоздал («recreated») свой оригинал,
превратив его в «чистое золото»; при этом он приводит
и слова Белинского, считавшего, что «Пир во время
чумы» — «не отрывок, а целое, законченное произведе-
ние» 1 русского поэта. Самостоятельное значение этого
произведения Пушкина подчеркнуто также целой серией
переводов его на европейские языки, в том числе и на
английский, 2 немецкий 3 и французский.4
«Пир во время чумы» произвел сильное впечатление
на современников Пушкина.
Достаточно сказать, что уже через три года после того,
как «Пир во время чумы»» был впервые опубликован в
альманахе «Альциона» (1832), в десятом томе «Библио-
теки для чтения» за 1835 год (в этом же томе впервые
опубликована пушкинская «Сказка о рыбаке и рыбке»)
появилась «поэтическая картина» А. В. Тимофеева
(1812—1883), второстепенного романтического поэта 30-х
годов, под заглавием «Последний день» (стр. 151—171).
Это произведение, весьма слабое по своим художествен-
ным достоинствам, явно навеяно «Пиром во время чумы»
и «Тьмой» Байрона. Действие здесь развертывается в
«роскошном загородном саду»; «юо всех сторон столы,
обремененные яствами и винами. Вдали виднеются город,
несколько деревень и поля, покрытые жатвою». Длинные
монологи произносит Председатель пира; Эмма по его
вызову поет вакхическую песнь в виду похоронной про-
цессии, проходящей мимо пирующих... Картина завер-
1 Н. G i f f о г d. Pushkin's Feast in the time of plague and
its original. — «American Slavic and East European Review», New
York, 1949, vol. VIII, № 1, p. 37—46.
2 В отрывках — W. Morrison. Pushkin's poems. London,
1945, p. 45—46; полностью — V. Nabokov. A Feast during the
Plague. — в кн.: «The Russian Poets. Selections». Norfolk, 1944,
p. 11—19.
3 «Bankctt zur Peslzeit» — норсп. Reinhold von Walter (P u s-
ki n. Kleine Dramon. Berlin, 1922, S. 3—17); перев. Н. von Heiselcr
(Puskin. Samtl. Dramon, 2-te Aufl., Leipzig, 1941, S. 121—130).
4 «Hymne a la pcsto», trad. V. Parnac («Pouchkinc», Paris,
1937, p. 145—146); полностью — «Lo Feslin pendant la pestc»,
trd. A. Meynieux (P о u с h k i n o, Ocuvres completes. Paris, 1953,
pp. 163—172).
417

шается общей гибелью: «Солнце начинает меркнуть; на
западе появляется другое, необыкновенной величины —
тусклое, багровое — и идет прямо к первому... Оба
солнца, сошедшись вместе, сливаются в одно... Земля
трещит страшно и раскалывается в разных местах. Из
огромных расселин начинают вспыхивать массы огня...
и по временам освещают толпы народа, скопившиеся во
мраке. Из толп слышны смешанные голоса хулы и от-
чаянья...» «Поэтическая картина» А. В. Тимофеева с ее
хромающими и безвкусными стихами, нагромождением
устрашающих эффектов, невыразительными действую-
щими лицами, внушенными, однако, Пушкиным, по-
своему свидетельствует о впечатлении, которое произвел
«Пир во время чумы» на современников поэта.
Количество откликон на «Пир во время чумы» в по-
следующей русской литературе, попыток истолкований
его в живописи, музыке, на театре очень велико. Некото-
рые из них, несомненно, заслуживают особого внимания
и специального рассмотрения.

ТЕККЕРЕЙ-РИСОВАЛЫЦИК
1
История искусства знает немало примеров совме-
щения живописного и литературного дарования в одном
лице и, вероятно, не одного случая их гармонического
сочетания в сложном единстве творческой личности.
Можно вспомнить по этому поводу впечатляющее мастер-
ство в рисунке, акварели и офорте Виктора Гюго, иллю-
стративные наброски Э.-Т.-А. Гофмана к его «Запискам
странствующего энтузиаста»; из летописи английского
искусства, конечно, первыми придут на память гениаль-
ные живописные опыты Уильяма Блейка или итоги двой-
ной целеустремленности прерафаэлитов, столь охотно
создававших стихотворные комментарии к своим художе-
ственным полотнам (Данте Габриель Россетти). Но все
эти примеры не могут служить исключениями из общего
правила и скорее лишний раз его подтверждают. Преиз-
бытюк творческих сил при разнообразии возможностей их
проявления всегда неизбежно приводил к ослаблению ка-
кой-либо стороны артистической деятельности, увлекая
художника в бездорожье чистейшего дилетантизма или
к тупикам серьезных творческих неудач. Лишь немногие
мастера слова или кисти сумели противостоять естествен-
ным в таких случаях разочарованиям и неудовлетворен-
ности и выйти из своих исканий на твердый путь
подлинного призвания. «Большие поэты становились ма-
ленькими художниками, едва только становились художни-
ками, — констатироовал исследователь рисунков Пушки-
на. — Хуже было то, что они не чувствовали своего уни-
жения. Усердный дилетантизм живописца Лермонтова
419

столь же самоудовлетворен, как педантичное линевание
риюошльщика Жуковского. Даже Шевченко, брюлловец,
цеховой художник, выученик Академии, мог только бес-
цветно и вяло перелагать в штрихи ж краски то, что кипе-
ло и взрывалось в ето стихах». И Лермонтов «лощил свои
картины как заправский эпигон академической школы, но
его трагическая муза должна была в эти часы тяжело
смыкать веки».1 Речь здесь идет, конечно, не об эстетиче-
ском примате одного искусства над другим, но именно
о возможности жить «под двойною присягой: поэтом
среди поэтов и художником среди художников», о воз-
можности одновременной двойной артистической деятель-
ности. Итог в подобных случаях всегда получался отрица-
тельный. Рисунки Пушкина дороги именно потому, что
это «рисунки поэта», а не художника-профессионала. Не
потому ли же неотразимую привлекательность имеют для
нас и рисунки Гюго — его романтические пейзажи, архи-
тектурные фантазии или гротески? Живописные попытки
Блейка со всеми их техническими недочетами и стран-
ными промахами живут в нашем сознании как гениаль-
ные недовершенные замыслы иного плана и невольно
опираются на параллельные им поэтические тексты. И на-
оборот: у тех, кто с волнением вглядывался в туманные
черты «Beata Beatrix» Данте Габриеля Россетти, далеко
не всегда возникало желание читать ее вялый литератур-
ный аналог — длинную статическую поэму о «блаженной
девушке».
Понятно, почему совмещение существа художника и
писателя в одном лице всегда кончалось неудачей одного
из них. Об этом писал еще Лессинг. Последующие иссле-
дования в этой сложной области эстетики подтвердили
1 А. Э ф р о с. Рисунки поэта. М., 1930, стр. 18—19. См» также
любопытную статью Е. Carcassonne. La methode de recrivain
chez Eugene Fromentin». — «Revue d'Histoire Litteraire de la France»,
t. XXX 1,1924, p. 448—562 и статью ProsperDo г b e с «Les premiers
contacts avec Tatelier du peintre dans la litterature moderne» в том
же журнале (1921, t. XXVIII, pp. 508—521). Напомним здесь также
о мечтах Уильяма Хэзлитта сделаться профессиональным живопис-
цем; тревоги и сомнения его в колебаниях между двумя поприщами
нашли выражение в его трактате: «On the Pleasure of Pain-
ting». Ср.: J. D о u a d у. Vie de William Hazlitt. Paris, 1907,
p. 52—67.
420

полностью главный тезис его «Лаокоона». Границы жи-
вописи и поэзии должны быть четко размежеваны. Спе-
цифическая конкретность художественного слова всегда
прямо противоположна живописной конкретности. Жи-
вопись говорит языком зрительной наглядности, слово
прибегает к образу, «ощутимость» которого в большин-
стве случаев вызывается совершенно иными его свойст-
вами, или вообще отказывается от образности. Основные
приемы литературной художественной речи неперево-
димы на язык живописи и допускают лишь их частичное
истолкование с помощью линий пли красок. Отсюда вся
сложность проблемы иллюстрации как подчинения одного
вида конкретности другому. Поэтому же в разные пе-
риоды развития эстетической мысли и складывалось раз-
личное отношение к проблеме иллюстрации, вплоть до
полного теоретического отрицания возможности живопис-
ного истолкования литературного текста. Всякое иллю-
стративное произведение художественного слова объявля-
лось столь же незаконным плодом союза изобразитель-
ного и словесного искусства, как и описательная поэзия
и аллегорическая живопись. Именно к такому выводу в
20-е годы приходили у нас Ю. Н. Тынянов,1 Г. Г. Шпет,2
исходившие из своего представления о природе словес-
ного образа как вовсе исключающей зрительную нагляд-
ность.
Но в динамике исторического процесса отдельные
искусства движутся по путям последовательных и перио-
дических сближений и расхождений, которые, по-види-
1 Ю. Тынянов. Иллюстрации. — «Книга и революция»,
1923, № 4, стр. 15—19.
2 «Образ на полотне только «образ», метафора; поэтические об-
разы — фигуры, тропы, внутренние формы», — писал Г. Г. Шпет.
И далее: «Психологи сделали поэзии плохой дар, истолковав внут-
реннюю форму как образ зрительный по преимуществу. Утвержде-
ние, что внутренняя форма — живописный образ, есть ложь.
Зрительный образ мешает поэтическому восприятию... Напрягаться
к зрительному образу «памятника нерукотворного» или огненного
глагола, любого образа, любого символа, где формы не зрительны,
а фиктивны, значит напрягаться к непониманию и к невосприятию
поэтического слова... Нужны поэты в поэзии, а как не нужны в
поэзии музыканты, так не нужны и живописцы...» (Г. Г. Ш пет.
Эстетические фрагменты, ч. I. П., 1922, стр. 28—30).
421

мому, естественны и необходимы: эти искусства взаимно
действуют друг на друга, реформируют творческие при-
емы, друг друга, давая тем самым неожиданные им-
пульсы для дальнейшего раздельного развития и само-
стоятельного роста каждого из «встречающихся» искусств.
Дидро, например, имел все основания утверждать в своих
«Разрозненных мыслях о живописи»: «Мы встречаем по-
этов среди живописцев и живописцев среди поэтов. Со-
зерцание картин великих мастеров так же полезно пи-
сателю, как чтение великих произведений литературы
художнику». 1
Эти расхождения и сближения всецело подчинены
диалектике исторического процесса. В этом смысле они
нисколько по случайны и вполне объяснимы. Конечно,
далеко не случаен, например, тот факт, что во Франции
в эпоху заката романтизма и утверждения реализма уста-
новилась настоящая мода «ненавидеть» музыку и все
поэтические восторги отдавать живописи. Пример Тео-
филя Готье с его живописными склонностями далеко не
единичен. Виктор Гюго-художник показателен в том же
смысле.2 В кружке «Второй трапезной» («Cenacle») на-
ходилось несколько художников — Делакруа, Буланже,
Ашилль и Эжен Девериа, которые оказали несомненное
влияние на своих собратьевчпоэтов: последние заимство-
вали у них любовь к колориту и к пышным декорациям
в быту и на сцене. Позднее теория литературного реа-
лизма во Франции опирается также именно на живопись,
на «программные» полотна Гюстава Курбэ. Разрыв с жи-
1 Diderot. Pensecs detachees sur la peinture. — «Oeuv-
res», ed. Assezat, t. XV, p. 167.
2 В 1863 году Поль Шенэ издал альбом рисунков В. Гюго с пре-
дисловием Т. Готье. Книге предпослано было письмо самого Гюго,
в котором поэт писал, что он не без колебаний согласился на это
издание, и прибавлял: «Боюсь, что эти штрихи пера, сделанные
более или менее неловко, в минуты почти полусознательных мечта-
ний, человеком, запятым совершенно другим делом, перестанут быть
рисунками, как только обнаружат на это свое притязание» (ср.:
В. Т. Рисунки Виктора Гюго. — «Художественный журнал»,
1885, сентябрь, стр. 521—526). См. также статью С. Stryenski.
Dessinsdesgensdelettrcs.— «Revue Univcrsclle», 1901, 13 avril (с вос-
произведением рисунков Гюго, А. Мюссе, Ж. Санд, Стендаля,
Мериме и Бодлера).
422

вописью во имя музыки (Поль Верлен1) означает смерть
«натурализма» и рождение символической поэтики.
Литературный реализм середины прошлого века (как
одна из форм познания и освоения жизни) был доста-
точно равнодушен к абстрактному языку музыки, но стре-
мился к некоей материализации слова^образа и тяготел
к пластической стороне выражения. Для реализма харак-
. терно было именно умение «видеть» вещи реального мира
в их предметной конкретности и запечатлевать их в точ-
ных образах почти вещественной осязательности. Даже
чисто словесные построения реалистов были прежде всего
живописны в прямом смысле слова. Но этого мало: даже
к человеку ведут они сквозь сложный реквизит обста-
новки действия, сквозь описание окружающих героя
предметов; житейская правдоподобность самого облика
героя зачастую прямо обоснована «подлинностью» этих
вещей. Если задача писателя заключается в том, чтобы
уверить нас в этой подлинности, это нередко легче всего
достигается в реализме путем зрительно-наглядного опи-
сания. Отсюда — статика и живописная конкретность
образа не только у натуралистов, но и у большинства реа-
листов XIX столетия.
Это положение с особой убедительностью может быть
иллюстрировано на примере Англии — классической
страны буржуазного развития, где раннего развития до-
стиг реализм и в живописи и в литературе. Вся реалисти-
ческая литература Англии была пропитана живописными
тенденциями; оттого-то среди английских реалистов было
так много художников и знатоков изобразительных
искусств. Взаимное тяготение этих двух искусств друг
к другу, может быть, нигде, кроме Англии, не сказалось
так явственно и резко. И в то же время, вероятно, нигде,
как здесь, опыты совмещения в одном лице художника и
поэта не приводили к такому раздвоению творческой лич-
ности, к таким сомнениям при выборе творческого по-
прища.
Еще Исаак Дизраэли (1766 —1848) — эссеист и кри-
тик, отец писателя и будущего лорда Биконсфильда —
всю третью главу своего трактата — «Литературный
1 Характерно, что и П. Верлен, провозгласивший союз музыки
и поэтического слова, ранее так же сильно интересовался живо-
писью. См. F. Regamey. Verlaiiie-desshiatcur. Paris, 1896.
423

характер, или История гения» (1795, 2-е изд. — 1839) це-
ликом посвятил доказательству «аналогии целей и на-
клонностей в художниках и литераторах»; он всячески
подчеркивает их «ближайшее родство» и необходимость
самого тесного общения между ними. * Реалистическая
литература Англии вполне оправдывает его пожелания.
В тот момент, когда трактат Дизраэли "выходит (вторым
изданием, художник-карикатурист Сеймур подсказывает
Чарльзу Диккенсу идею «Пикквикского клуба», и первые
главы этого знаменитого произведения становятся не чем
иным, как текстом к восьми иллюстрациям художника.
С тех пор сотрудничество художников и литераторов,
общность их заданий, совместность их творчества стано-
вятся в Англии почти обязательными как для той, так
и для другой стороны. Художники ищут составителей тек-
стов к своим картинкам, направляют их творческие за-
мыслы, писатели заранее вызывают охотников иллюстри-
ровать свои еще не написанные произведения, чтобы
1 При этом Дизраэли ссылается на «весьма замечательное со-
чинение Рубенса, в котором между обыкновенными правилами, ка-
сающимися искусства, находятся описания страстей и действий
человеческих, взятые у поэтов и представленные художником»,
и защищает бесспорный тезис, что «литература и искусство проходят
во всемирной истории одни и те же периоды». Развивая то же по-
ложение в применении к английскому искусству XVIII и первой
половины XIX века, Ленуар (P. Lenoir. Histoire du realisme et
naturalisme dans la poesie et dans Tart, Paris, 1889, p. 499—500)
бегло сопоставляет Хогарта с Фильдингом и Смоллетом, историков
XVIII века — с портретистом Рейнольдсом; описательных поэ-
тов и «лэкистов» — с Гейнсборо, Тернером и Констеблем, исто-
рических романистов — с Бониигтоиом и Лесли; «романы нравов»
XIX века, по его мнению, находят себе аналогию в полотнах ху-
дожников Малреди, Уилки и Уэбстера. Эта схема, естественно,
нуждается в уточнении и более четкой дифференциации. В XVII
веке уже Драйдеи в своем английском переводе трактата Дюфренуа
«Art de Peinturc» говорил об эстетических соответствиях поэзии и
живописи. См. J. С. HatchB журнале «Studien z. Vergl. Litt.-
Gesch.», Bd. I, Berlin, 1901, S. 73. См. также работу L. В i n i о п
«Landscape in Englisch Art and Poetry». London, 1931; Hildegard
R e i t e r. «William Hogarth und die Literatur seiner Zeit. Ein
Vergleich zwischen malerischer u, dichterischer Gestaltung». Breslau,
1931.
424

заблаговременно обсудить с ними все вопросы компоновки
своих будущих книг. Трагическая смерть Сеймура в са-
мом начале его совместной работы с Диккенсом застав-
ляет Диккенса искать нового художника — правда, уже
не для того, чтобы опираться на его рисунки, но для
того, чтобы заказывать необходимые ему живописные по-
яснения текста.
Однако последние нужны не только для публики, ко-
торая привыкла к ним в первых выпусках издания, но и
для самого писателя: он договаривается с одним худож-
ником, затем обращается к другому, который наконец и
удовлетворяет его [взыскательному вкусу. И словно для
того, чтобы еще более обеспечить тесное содружество
художников и литераторов, их слияние в единую арти-
стическую семью, в Англии входят в моду и получают
массовое распространение иллюстрированные журналы;
этому способствовали изобретение более дешевых спосо-
бов репродукции и английские технические новинки в об-
ласти гравировки и литографии. Английский сатириче-
ский, нравоописательный очерк 40—50-х годов немыслим
без иллюстрации, естественно завершающей зрительную
наглядность текста. Изучая иллюстрированные издания
эпохи, порою затрудняешься определить, что первичнее
в замысле одного или нескольких авторов книги — текст
или сопровождающая его картинка, рисунок или обрам-
ляющее его словесное пояснение.
Как результат тщательно продуманной параллельной
творческой работы писателя и художника эти издания
представляют весьма интересный, а порою и поучитель-
ный объект изучения. Еще поучительнее те примеры,
когда писатель и иллюстратор сливались в одном лице.
И если скромное живописное дарование писателя не
всегда позволяло ему выступить перед публикой в обли-
чий художника, то художник в те годы сам брался за
перо: история журнала «Панч» или «Комического аль-
манаха» Крукшенка (4835—1855) наглядно свидетель-
ствует об этом. Все это дает право столь же уверенно
говорить о «литературности» живописи этой поры
в Англии, как и о «живописности» ее литературы.
Но, может быть, ни в одном английском писателе этой
эпохи всеобщее тяготение писателей к живописи не про-
явилось так сильно и резко, как и Текксрее (1811 —
1863). Для него вопрос о том, кем быть — писателем или
425

профессиональным живописцем, — долгие годы имел ха-
рактер очень острой и почти трагической дилеммы. Со-
вместить в себе одном два артистических существа Тек-
керею не удалось, но колебания его были долгими и
мучительными. «Всю свою жизнь, — замечает биограф
Теккерея Мелвил, — он предпочитал перу рисовальный
карандаш»; «процесс писания он часто находил однооб-
разным, а композиционные усилия — утомительными»,
и потому он «всегда с удовольствием возвращался к ри-
совальной доске». х
Эти склонности Теккерея не могли не оставить следов
и в его литературной деятельности. Между тем об этом
слишком часто забывают. У нас немногие знают о том,
что этот проела пленный писатель, один из создателей
английского романа XIX века, автор «Ярмарки тщесла-
вия», «Пендешшса» и «Ныокомов», был художником не
без дарования и, конечно, лучшим иллюстратором своих
произведений. Его знаменитые романы заслонили собою
его наследие живописца. Среди многочисленных изданий
Теккерея на русском языке пока нет ни одного, в кото-
ром была бы сделана хотя бы частичная попытка вос-
пользоваться его рисунками или какими-либо иными пу-
тями учесть их важную роль в авторской композиции
книги. Характерно, что Теккерей иллюстрировал боль-
шинство своих произведений, не исключая и такие основ-
ные в его творчестве вещи, как «Ярмарка тщеславия»,
«Пенденнис» или «Виргинцы». Теккереем иллюстриро-
ваны почти все его ранние журнальные публикации, со-
ставившие потом отдельные книги: «Парижская книга
очерков», «Книга снобов», «Большой хоггартовский ал-
маз» и т. д. Выступал Теккерей и как иллюстратор чужих
беллетристических произведений. В журнале «Панч» Тек-
керей напечатал около четырехсот рисунков. Вместе
с отдельно изданными сепиями и книжными иллюстра-
циями количество опубликованных рисунков его доходит
до двух тысяч, не говоря уже о том, что довольно значи-
тельная их часть остается неизданной и по сей день, рас-
пыленная по многим музеям и частным собраниям.2
1 J. Melville. The Life of W. M. Thackeray, vol. II. Lon-
don, 1890, p. 176—177.
2 Неполный перечень опубликованных рисунков Теккерея
можно найти в книге: R. H. Shepherd. The Bibliography of
426

Уже собственное заявление Теккерея и самый объем
его живописного наследия как будто обязывают к внима-
нию и к оценке этой стороны его деятельности.1 К этому
следует прибавить, что многие из его живописных работ,
несомненно, выходят за пределы своего чисто служебного
назначения и должны занять вполне определенное место
в истории английского искусства. Но, конечно, наиболь-
ший интерес представляют они все же со своей «литера-
турной» стороны, являя замечательный по своей редко-
сти и, следовательно, по своему теоретическому и психо-
логическому значению комментарий к его литературным
текстам; параллельный анализ их, несомненно, позволит
глубже вдуматься -в своеобразный ход творческого про-
цесса Теккерея и в самую сущность его писательского ме-
тода. Статичность романов Теккерея, вялое развитие_
повествования в них, отступления и описания, чисто
живописные приемы характеристики действующих лиц,
дробление текста на отдельные куски — портреты и жан-
ровые сцены, инстинктивные поиски ^зрительного воздей-
ствия на читателя, вплоть до пользования типографскими
эффектами, наконец частое подчинение слова зритель-
ному образу — все это, несомненно, восходит у Теккерея
к его искусству рисовальщика.
Склонность Теккерея к живописи обнаружилась уже
в ранние годы. Еще на школьной скамье, как и позд-
нее — в аудиториях Кембриджского университета, он
веселил своих товарищей карикатурами на учителей
Thackeray. A Bibliographical List, arranged in chronological order,
of the Writings in Prose and Verse, and the Sketches and Drawings
of W. M. Thackeray (from 1829 to 1880). London, 1881. В настоящее
время оригиналы многих опубликованных и неопубликованных
рисунков Теккерея хранятся в музеях Лондона — в Британском
музее, музее Виктории и Альберта, в музее Южного Кенсингтона.
1 В английской литературе о Теккерее этот вопрос обследован
также недостаточно. Монография F. Church. Thackeray as
artist and art-critic (London, 1890) и глава в цитированной выше
биографии Мелвила приводят много фактов, но они далеко не ис-
черпывают вопроса.
427

и однокашников; поля его учебных книг и тетрадей были
испещрены графическими шалостями его пера, — здесь
мелькали знакомые, но забавно искаженные лица, весе-
лые и трагические сцены школьных будней. Университет-
ская жизнь давала более серьезные темы и поводы для
сатиры, и в руках Теккерея его карандаш или перо так
же послушно и быстро поднимали на смех профессоров
и университетские порядки, как это делали они и раньше,
изображая в смешном виде обстановку и наставников
школы. Между прочим, в Кембридже Теккерей был дея-
тельным сотрудником студенческого журнала «Сноб», где
появились первые его стихотворные пародии, им же са-
мим иллюстрированные. Естественно, что все эти его бег-
лые наброски, с непостижимой быстротой следовавшие
одип за другим, не имели никакой претензии на худо-
жественную законченность и в большинстве случаев и не
должны были представлять никакой эстетической ценно-
сти. Они интересны для нас прежде всего как показатель
быстроты его зрительной реакции на все впечатления
-жизни. Характерно, что на все книжные впечатления Тек-
керей так же быстро отзывался прежде всего при помощи
своего рисовального карандаша.
В свое время на одном из книжных аукционов за боль-
шую сумму продан был принадлежавший Теккерею ла-
тинский словарь Эйнсворта, сплошь усеянный его эски-
зами и набросками, рисуя которые он отдыхал от экстем-
поралий и утомительной зубрежки латинских глаголов;
попутно здесь, как и на других книгах его школьных
лет — памятниках его законченного классического образо-
вания, — проявилась обычная для него впоследствии и
весьма недвусмысленная ненависть ко всему миру клас-
сической древности, ненависть, закрепленная в пародиях
на богов и героев Эллады и Рима и карикатурах на ан-
тичный быт.
Впрочем, всякая книга, попавшая ему в руки, тотчас
же преображалась: поля, чистые страницы, обложка не-
медленно же покрывались свидетельствами того, что он
умел смеяться много и по всякому поводу. Сохранились
подобные иллюстрированные им в процессе чтения экзем-
пляры «Дон-Кихота» Сервантеса, «Робинзона Крузо»
Дефо, «Джозефа Эндрюса» Фильдинга и много других;,
знаменитый некогда «готический» роман Уолпола «Замок
Отранто», бросдадщй в холодный пот его современников,
428

вдохновил Теккерея лишь на юмористическую сюиту
карикатур, полных издевательства над этими «ужасами»
и патетической фразеологией действующих лиц (среди
этих карикатур находится и забавный рисунок, изобра-
жающий Манфреда, стучащегося в дверь к Матильде).
Довольно большое количество подобных рисунков, сде-
ланных Теккереем и отнюдь не предназначавшихся для
печати, через одиннадцать лет после его смерти объеди-
нены были в кните «Теккерейана» — своеобразном доку-
менте его неистощимой веселости и склонности к рисо-
ванию. 1
Иногда случайные шалости карандаша Теккерея при-
обретали социальную и политическую остроту и вполне
ясно демонстрируют нам его социально-политические
взгляды. Так, например, к «Официальному справочнику
церкви и государства» Ме^рея Теккерей придумал ядови-
тый фронтиспис, который тут же и запечатлел на чистой
странице книги. Этот рисунок хорошо показывает, что ду-
мал Теккерей о ханжеском и лицемерном благополучии
«викторианской поры» в Англии.
Успех рисунков Теккерея среди его ближайших дру-
зей, похвалы, которые ему приходилось выслушивать от
знатоков и художников-профессионалов, были, несомненно,
одной из причин того, что у него возникло желание все-
цело отдаться искусству живописи. Почувствовав в себе
настоящее призвание живописца, Теккерей оставил уни-
верситет до окончания курса и отправился на континент,
в путешествие по европейским музеям, сначала в Герма-
нию, в Веймар, а затем в Париж, где в ателье какого-ни-
будь известного художника он надеялся получить настоя-
щую выучку и профессиональную закалку.
Путешествие это сделалось возможным для Теккерея
только потому, что он получил в это время небольшое на-
следство; но только тогда, когда деньги были промотаны
им почти полностью с чисто юношеским легкомыслием, он
серьезно стал думать об учении и заработке. Мелвил при-
водит запись в дневнике Макриди от 27 апреля 1836 года:
«Разговаривал с Теккереем, который истратил все свое
богатство и теперь собирается совсем поселиться в Па-
риже в качестве художника».2
1 «Thackerayana. Notes and Anecdotes», 2 cd. London, 1901.
a L. Melville. The Life of W. M. Tackeray, vol. II, p. 179.
429

В письме из Парижа будущего журналиста Генри
Рива, отрывок которого приводит тот же биограф Текке-
рея, мы находим такой отзыв о художнических занятиях
Теккерея в это время: «Теккерей находится в полном рас-
цвете. После театра мы лили чай и имели с ним длинную
беседу о французских художниках. Он жалуется на неце-
ломудренность их идей и на тот жаргон развратной
жизни, который они столь безрассудно допускают в своих
студиях. Рисунки самого Теккерея, насколько я могу су-
дить по его записной (книжке, — приобрели такую чистоту
и аккуратность, какой мне еще не удавалось у него ви-
деть. Он человек, которого я охотно отправил бы копиро-
вать картину Рафаэля, насколько это, впрочем, допускает
рисунок; однако он, кажется, не очень-то привержен си-
стеме сплошного 'KOJiopiiipoinaiiiin, насколько я понял из
того, что он говорил». 1 Несклонности к колориту, нелюбви
к работе маслом над большими (полотнами Теккерей
остался верен всю жизнь: свое призвание он видел в ри-
сунке и готовил себя к деятельности рисовальщика и
книжного иллюстратора.
Во французском искусстве в эти годы шла напряжен-
ная борьба. На ежегодных парижских Салонах романти-
ческая школа с англичанином Бонингтоном и Эженом
Делакруа во главе одерживала победу за победой над
классиками и приверженцами безжизненного и вылощен-
ного академизма; уже зарождалась школа реалистов-жан-
ристов, получавшая опору в творчестве блестящих рисо-
вальщиков, переходивших от политической карикатуры
к сатире нравов, — Гаварни и Оноре Домье. И Теккерей
не остался равнодушным к тем серьезным художествен-
ным спорам, какие велись в Париже в период его жизни
в этом городе. В письмах и дневниках, точно так же как и
в своих последующих критических статьях об искусстве,
Теккерей часто касается французских художников. Обзор
1 L. Melville. The Life of W. M. Thackeray, vol. II, p.
179. Из других источников, собранных в работе Е. Schaub «W. М.
Thackeray's Entwicklung zum Schriftsteller», Basel, 1901, видно, что,
живя в Париже, Теккерей усердно копировал Ватто, Луку Лейден-
ского и восхищался Паоло Веронезе и Рубенсом. Ср. рецензию на
книгу Е. Schaub — Th. Reitterer в «Anglia — Beiblatt», Bd.
XIV, 1903, S. 40—43.
430

премированных картин в «Королевской школе изящных
искусств» вызвал ряд его ядовитых замечаний; отзывы
его о галерее Люксембургского музея гораздо снисходи-
тельнее. Теккерей бесповоротно и резко громит класси-
ков — Ж. Л. Давида, Гро и Жерара, он в восторге от «Ме-
деи» Делакруа (,на этой картине, по его мнению, «лежит
печать гения и большого сердца») и благоговеет перед жан-
ровыми картинками Мейсонье, особенно перед его «Игро-
ками в шахматы» — этим «шедевром правдивости», «изу-
мительного мастерства отделки», картиной, написанной
«с точностью и аккуратностью дагерротипа», в которой
для него наиболее приятно «отсутствие глупых хитростей
в эффекте и внезапных переходов от света к тени».1 Во
всех этих отзывах чувствуется не только вполне сложив-
шееся художественное мировоззрение, но и цельная со-
циально-политическая программа человека, который в
эпоху становления власти промышленной буржуазии бу-
дет пером и карандашом громить буржуазно-дворянские
слои английского общества, их хищнические устремления,
свойственный им беамстепчивыи дух приобретательства м
наживы. В полном соответствии с его воззрениями на-
ходятся и последующие отзывы Теккерея об английском
искусстве.
К парижскому периоду жизни Теккерея относятся
первые его печатные выступления в качестве графика и
книжного иллюстратора. В 1834 году он сделал сорок ил-
люминованных рисунков к книге Эдварда Фитцджеральда
«Ундина», которые были изданы в Лондоне, а через два
года одновременно в Париже и Лондоне вышло издание
«Флора и Зефир, мифологический балет Теофиля Ваг-
стаффа (девять листов, литографированных по рисункам
Теккерея Эдвардом Нортоном)». В этой книге сатира Тек-
керея направлена против классического балета и балето-
манов, которых он и впоследствии любил высмеивать.
В таких рисунках, как «Прима-балерина» или «Невинные
игры Зефира и Флоры», чувствуется здоровый смех чело-
века, ненавидящего всяческий маскарад, условность, из-
лишнюю декоративность; над любым уродством или глу-
постью он смеется, нисколько не отклоняясь от правды
1 L. Melville. The Life of W. M. Thackeray, vol. U}
p. 197-198.
431

и точности деталей, обнаруживая в своих графических
работах то качество, которое он так ценил в лучших рисо-
вальщиках его времени — в Личе и Крукшенке.
К тому же времени относится сотрудничество Текке-
рея в незначительном лондонском журнальчике, посвя-
щенном «литературе, науке, музыке, театру и изящным
искусствам» и носившем претенциозное название «На-
ционального стандарта». Это было одно из непрочных
издательских предприятий, которое объединяло несколь-
ких энтузиастов искусства и всячески стремилось к про-
возглашению независимых критических суждений. Тем
самым оно заранее обрекало себя на финансовый крах.
Теккерей не только сделался парижским корреспондентом
этого журнала и посылал туда статьи и рисунки, но в
конце концов стал одним из главных пайщиков издатель-
ства. Неуспех издания расстроил еще более его и без того
запутанные финансовые дела. С этих пор Теккерей все
чаще стал обращаться к литературе как к более верному
заработку и в разнообразных изданиях помещал стихи,
фельетоны и очерки, не имевшие на первых порах ника-
кого успеха. Однако расстаться с мечтами о карьере рисо-
вальщика было не так-то легко: автоиллюстрации удовле-
творяли не вполне; он все еще искал более широкого и
обширного поприща.
В биографии Теккерея есть любопытный эпизод об од-
ной серьезной гаеудаче его как художника; быть может,
он в какой-то мере обязан тому, что все чаще стал пробо-
вать свои силы на литературном поприще. Об этом слу-
чае своей жизни Теккерей любил впоследствии расска-
зывать с большими подробностями, и это, вероятно, сви-
детельствует, что его несколько уязвленное тогда
тщеславие было в конце концов вполне вознаграждено.
Речь идет о предложении Теккереем своих услуг Дик-
кенсу в качестве иллюстратора «Записок Пикквикского
клуба».
Первые выпуски этого произведения, как известно,
иллюстрированы были Сеймуром, который покончил с
собой оз тот момент (1836), когда похождения «пикквики-
стов», развертывавшиеся Диккенсом в периодически вы-
ходивших выпусках издания, уже вызвали к себе неслы-
ханное дотоле любопытство английских читателей. Сей-
мура заменил другой художник, Басе, но не надолго, так
как Диккенса он не удовлетворил. Одним из художников,
432

наперебой предлагавших свое искусство входившему
в славу молодому беллетристу, был Теккерей. Много лет
спустя, на одном из литературных обедов, где предложен
был тост за «двух столпов» английской литературы
(то есть Диккенса и Теккерея), Теккерей вспомнил о том,
как он тогда навестил Диккенса с папкой своих пробных
рисунков под мышкой, и шутя заметил, что его, Теккерея,
может быть и не пришлось бы включить в произнесенный
тост, будь мистер Диккенс в те годы податливее и не от-
несись он так строго к его иллюстративным замыслам.
«Ведь я, — напомнил он присутствующим, — хотел быть
художником или рисовальщиком. Таковы были мои пер-
вые честолюбивые замыслы».1
В начале 40-х годов в Лондоне Теккерей нашел при-
менение своим силам — одновременно в качестве рассказ-
чика и рисовальщика — в журнале «Панч» («Punch»).
Этот основанный в 1842 году в подражание французскому
«Charivari» юмористический журнал2 сразу же обрел в
Теккерее одного из деятельнейших своих сотрудников.
Скрывшись здесь под псевдонимом «Микель Анджело
Тэтмарш» (или просто М. А., что также было намеком на
Микеланджело) и другими пародическими именами, Тек-
керей начал печатать свои заметки, стихи, прозу, критику.
1 L. Melville. The Life of W. M. Thackeray, vol. II, p.
182—183; L. К e 1 1 n e r. Die englische Literatur der neuesten
Zeit, 2-te Aufl. Leipzig, 1921, S. 41.
2 Горбатый Панч (Punch — сокращение от англ. Puncinello,
итал. Pulcinello) — главный персонаж английского кукольного
театра, родной брат немецкого Гансвурста или русского Петруш-
ки. История этого журнала, представляющая в то же время ин-
терес для истории английской карикатуры во второй половине XIX
века, написана М. Спильманом (М. Н. Spielmann. The History of
«Punch». London, 1895). Впрочем, в противовес этому исследо-
ванию следует заметить, что в истории «Панча», этого типично мел-
кобуржуазного органа, были весьма печальные моменты злобной
реакционности и недальновидности: будучи в основном прогрессив-
ным для своего времени, он тем не менее поощрял кровавые репрес-
сии английской власти в Индии, принял участие в походе против
всемирной выставки 1856 года, против живописи Тернера, против
прерафаэлитов и т. д. Ср.: R. d e la Sizeranne. Le miroire
de la vie: la caricature. Paris, 1902, p. 129.
1/414 M. П. Алексеев
431

Из помещенного здесь за период многолетнего сотрудни-
чества Теккерея в этом журнале (до 1851 г.) далеко не
все впоследствии перепечатано было в его собрании сочине-
ний. Специальные биографические разыскания Спильмана
показали, что одних р>исунков Теккерея опубликовано здесь
около четырехсот и что на первое пятилетие журнала при-
ходится особенно большое количество его литературных
и иллюстративных работ в нем.1 В большинстве случаев
Теккерей является здесь перед нами как уже вполне со-
зревший писатель, трезвый и остроумный наблюдатель
жизни.2 Не менее интересны и рисунки Теккерея этого
периода его деятельности. Мы замечаем в них некоторую
тенденцию к отказу от прежних претензий на самостоя-
тельность, желание взять на себя исключительно иллю-
стративную роль — функцию графического ггояспоттия
литературного текста: в период «Зефира и Флоры» и под-
ражаний хогартовским сюитам карикатур Теккерей про-
бовал было обходиться без слова или опираться на него в
самой слабой степени. С другой стороны, в самой манере
иллюстрирования мы замечаем теперь у Теккерея боль-
шую свободу композиции и техническую умелость: уве-
ренную моделировку фигур, свободные приемы штри-
ховки, ловкость линий, замечательное умение подметить
смешную сторону явления, нисколько не удаляясь от жиз-
ненной правды. Все это роднит Теккерея с тремя глав-
ными рисовальщиками «Панча», которым и обязан жур-
нал своей популярностью, — Джоном Тенниелем (Теп-
niel), Личем (Leech) и Дюморье (Du Maurier). Но если
репутация журнала отчасти обязана была и сотрудниче-
ству в нем Теккерея, то все же главную роль здесь играл
Т&ккерей-повествователь, а не Теккерей-рисовалыцик.
Самой знаменитой серией его очерков в «Панче», создав-
шей ему литературное имя, были им же иллюстриро-
ванные «Snob Papers» («Punch», 1845—1846), впоследст-
вии выпущенные отдельной книгой («Книга снобов») и
1 М. Н. Spielmann. The hitherto unidentified contri-
butions of W. M. Thackeray to «Punch». With a bibliography from
1843 to 1848. London, 1899.
2 Первым опытам Теккерея-беллетриста посвящена работа:
Е. S с h a u b. Thackerays Entwicklung zum Schriftsteller. Diss.
Basel, 1901.
434

повторенные потом много раз (между прочим, и в русском
переводе) без рисунков автора: очевидно, что при всех
своих недостатках — несомненной растянутости и утоми-
тельном однообразии вариаций на одну и ту же тему,
только литературный текст произведения пережил поло-
женный для всякой «злобы дня» срок, дав новое словцо
английскому словарю («сноб»), графические же поясне-
ния самого автора устарели и забылись.
3
В одной из поздних повестей Теккерея — «Приключе-
ния Филиппа в его странствованиях по свету» (1857) —
мы находим, между прочим, образ преданного своему
искусству старика живописца Джона Ридли, охарактери-
зованный без обычной для Теккерея желчи и усмешки.
Нет ни одной карикатурной черты в портрете этого чело-
века, который «трудился с утра до вечера, заставляя свою
руку совершать маленькие подвиги искусства». По поводу
этой своей характеристики Теккерей делает маленькое от-
ступление, в котором он со страстностью и лиризмом вспо-
минает о своем любимом ремесле: «Быть живописцем и в
совершенстве владеть своей кистью я считаю одним из
благ жизни. Счастливое соединение ручной и головной
работы должно сделать это занятие необыкновенно при-
ятным. В ежедневной работе должны встречаться беско-
нечные восхитительные затруднения и возможность вы-
казать свое искусство. Подробностям этих доспехов, этой
драпировки, блеску этих глаз, пушистому румянцу этих
щек, бриллиантам на этой шее надо задавать сражения
и одерживать победы — каждый день должны случаться
критические минуты великой борьбы и торжества, и эта
борьба и эти победы должны укреплять и приносить удо-
вольствие. Это сильные ощущения, доставляемые игрою,,
и чудное наслаждение, доставляемое выигрышем. Никто,
я думаю, не пользуется более живописцев этой дивной
наградой за свои труды (может быть, скрипач, с совер-
шенством н торжеством исполняющий собственное пре-
красное сочинение, тоже бывает счастлив). Тут есть
занятие, тут есть сильное ощущение, тут есть борьба и
победа, тут есть выгода. Чего более вправе требовать
человек от судьбы?» Теккерей недаром от своего лица
Vi14*
435

произносит этот панегирик профессии художника; впро-
чем, в автобиографичности этих слов трудно было бы
сомневаться. 1 Увлеченный воспоминаниями о счастливых
часах и своих собственных победах на поприще жи-
вописи, Теккерей идет еще дальше: свою любимую про-
фессию, которой он изменил ради другой, он прямо про-
тивопоставляет всем другим, в том числе и профессии
писателя: «Желал бы я знать, так ли люди других про-
фессий пристрастны к своему ремеслу? Так ли стряпчие
не отстают от своих любимых бумаг до самой гробовой
доски, предпочитают ли писатели совой письменный стол
и чернильницу обществу, дружбе, приятной лености?
Я не видел в жизни людей, до такой степени любящих
свою профессию, как живописцы, исключал, может быть,
актеров, которые, если не играют сами, всегда отправля-
ются в театр смотреть на игру других». То, что Теккерей
говорит здесь о живописцах, он в свое время мог сказать
дфо себя: он и сам был преданным своему делу и трудо-
любивым художником. Правдоподобны ли после такого
лризнания утверждения некоторых критиков, например
Рене Тесселена, что у Теккерея, при всей его склонности
к живописи, «недоставало терпения и усидчивости, необ-
ходимых для продолжительного учения», и что его «пре-
лестные и остроумные наброски» всегда свидетельствуют
о недостатке техники?
Если Теккерею не удалось пробить себе доорюгу как
художнику, то причину этого нужно искать в чем-то дру-
гом. Выше уже приведено было указание Мелвила, что
Теккерей всегда «предпочитал перу рисовальный каран-
даш» и что «процесс писания он часто находил однооб-
разным и утомительным». Это указание биографа вполне
подтверждается и только что приведенной цитатой. Но
достаточно было бы даже только взглянуть на рукописи
Теккерея, чтобы тотчас же определить, в какой области
творчества он чувствовал себя легче и свободнее. При-
вычка закреплять в рисунке все, что сразу трудно было
ему выразить словами, или отдыхать от однообразного
процесса писания рисуя, постоянно отражается в его
1 В романе «Ныокомы» (1852) Теккерей изобразил себя под
мменем художника Клайва.
436

письмах к друзьям: здесь очень часто встречаются бег-
лые, но виртуозные наброски, очерки, зарисовки лиц, за-
бавных положений, сцен, всевозможные зрительные впе-
чатления дня, зачастую острым клином врезающиеся в
кругловатый, твердый, четкий почерк автора и не раз
сменяющие каллиграфическую монотонность слишком
правильно расположенных строк. 1 Однообразные и друг
на друга похожие ряды этих строк действительно должны
были порою приводить его в полное отчаяние; но, вместо
того чтобы черкать, править неудачные обороты речи,
ломать и коверкать в нетерпеливом творческом порыве
слишком прямые и раздражающие линии буквенных
строев, Теккерей принимался рисовать, словно предпочи-
тая борьбу со словом другому (поединку, где победа доста-
валась более легко.
Недаром писательство и художество постоянно сме-
шиваются в его сознании: .словно, говоря об одном, он
имеет в виду другое. Один из очерков Теккерея, остав-
шийся в свое время незаконченным из-за тяжелых
обстоятельств его личной жизни — психической бо-
лезни его жены, — имеет характерное для Теккерея при-
мечание автора относительно того, почему он не смог его
закончить позже: «Краски засохли, и рука художника
уже не та, поэтому лучше оставить очерк в том виде, в
котором он был набросан». Здесь перед нами не шаблон-
ное поэтическое уподобление — Теккерей не раз охотно
пользуется терминологией живописца, когда говорит о
своих писаниях. Собственные романы представляются
Теккерею большими полотнами (для которых эскизы, как
увидим дальше, делались в виде иллюстраций, предва-
рявших текст), его очерки — это бегло сделанные ри-
сунки; в других случаях он воображает себя поста-
новщиком драмы, который декорирует сцену и по сво-
ему вкусу одевает актеров в соответствующие костюмы
1 Ряд интересных с этой стороны автографов Теккерея факси-
мильно воспроизведен в книге: «A Collection of Letters of
W. M. Thackeray, 1847—1855. With Reproduction of Letters
and Portraits and Drawings. London, 1887, а также в издании:
«The Letters and Private Papers of W. M. Thackeray. Collected and
edited by Gordon N. Ray», vols. I—IV. Harvard University Press,
1946.
16 M. П. Алексеев
437

(см. вступление к «Ярмарке тщеславия» — «Перед за-
навесом»).
Привычка к автоиллюстрированию, к постоянному
переводу своих впечатлений на живописный язык приво-
дила Токкерея, притом, вероятно, бессознательно, к поис-
кам еще не использованных, неизвестных публике соче-
таний графики и художественного слова. У него, напри-
мер, неоднократно встречается прием передачи громкого
возгласа заглавными буквами: «ПОЖИРАТЕЛЬ
УСТРИЦ! — завопил Родрик прописными буквами» («in
the large capitals») (очерк «Профессор», 1837); то же в
«Ярмарке тщеславия»: «МИСС ДЖЕМАЙМА!» — вскри-
чала мисс Пинкертон (выразительность этих слов требует
передачи их прописными буквами). Нагрузка графиче-
ского способа передачи слова некоей смысловой функ-
цией, в данном случае характеристикой интонации голоса,
всецело рассчитана здесь на зрительное восприятие чита-
теля: весь эффект пропадет и потеряет смысл при устной
передаче фразы.1
Гораздо сложнее и интереснее опыт использования
графики как некоего эквивалента слова, применение свое-
образного сочетания графики и слова в целях усиления
комического впечатления. В «Очерках английских нра-
вов» одному из действующих лиц приходит в голову в
частном письме, вместо скучного и длинного описания
вечеринки, в которой он участвовал, нарисовать план
1 Стоит отметить, что позже, в конце 70-х годов XIX века,
английские филологи ставили сходный вопрос о значении прописных
букв в текстах ранних изданий драм Шекспира. Так, Патон, изучая
особенности первопечатного текста «Макбета», по сведениям отчета
о заседании Шекспировского общества, «нашел, что большие буквы
(по-видимому, употреблявшиеся Шекспиром произвольно) служили
верным указанием необходимости патетического повышения или по-
нижения голоса при чтении известного места»; он высказал сообра-
жение, что «не лишним было бы исследовать, не прибегали ли к
прописным буквам и другие писатели с целью подчеркнуть патети-
ческие слова в то время, когда еще никакие формальные правила не
регулировали употребление этих букв». (Э. Роз. Отчет о деятель-
ности английских ученых обществ в 1878 году. От нашего лондон-
ского корреспондента. — «Критическое обозрение», 1879, № 6,
стр. 41).
438

стола, за которым ужинала собравшаяся компания.
План этот шолучает следующий вид:
Мистер
Дж.
Ганн
Мисс Каролина
1
Свиная нога
под соусом
с луком
2
Мистер Сонгби
Картофель
Три корня
сельдерея
в стакане
Капуста
Мисс Макарти
3
Вареная трес-
ка, а потом
фрикасе из
баранины
4
Мистер Брандон
Мисс Дж.
Ганн
Мисс Макарти
. 5
Комическая сила подобного графического способа по-
вествования заключается, однако, вовсе но в ого нагляд-
ности. Окруженная текстом, эта схема дает больше, чем
иллюстрация: все дело здесь в отсутствии привычной
грамматической связи между названиями отдельных
предметов и лиц (фраза: «Перед сидевшей у длинного
стола мисс Каролиной поставлено было блюдо с окоро-
ком» и 'т. д. вовсе не содержала бы ничего смешного) и в
зрительно-равноценной роли их на чертеже (Мисс Каро-
лина — свиная нога под соусом с луком — мистер
Сонгби), которая, естественно, наталкивает на неожидан-
ные и мотивированные лишь их соседством смысловые
уподобления. Комический эффект пропал бы, вероятно,
по меньшей мере наполовину, если бы автор сам сделал
подобное сравнение: может быть, даже он вовсе и не рас-
считывает на то, что оно будет произведено читателем.
Комизм вызывается быстрой заменой одного впечатле-
ния другим, образа человека — предметом и наоборот.
Полный перевод этого чертежа на живописный язык с
сохранением его юмористических качеств был бы совер-
шенно невозможен: немыслимо создать комическую
иллюстрацию (рисунок) на основе прямого соответствия
приведенному чертежу, или для этого пришлось бы
использовать совершенно особые средства. Здесь Тек-
керей — мастер слова явно побеждает Теккерея-рисоваль-
щика.
15*
439

Можно было бы привести сколько угодно примеров
той серьезной и, вероятно, не всегда до конца осознан-
ной глухой борьбы, которая долгие годы шла в Теккерее
между двумя его творческими склонностями. В конце
концов литературная стала одерживать перевес; Теккерей
это прекрасно сознавал, иначе он не посвятил бы себя
литературе.
В определенный момент обоих творческих исканий
Теккерей явно почувствовал, что одна из его творческих
склонностей раскрывает перед ним более широкие пер-
спективы, чем другая. Борьба со словом порою представ-
лялась ему утомительной, но он пошел по линии наиболь-
шего сопротивления. Иллюстрируя свои тексты, он дол-
жен был не раз определять удельный эстетический вес как
текстов, так и иллюстраций, и чашки критических весов
здесь, видимо, долго колебались. Вопрос был решен только
тогда, когда трудные поединки со словом принесли пер-
вые победы, когда с помощью слова Теккерей научился
выражать то, что не мог выразить как живописец.
В известном рассказе «Сэмюел Тэтмарш и его боль-
шой хоггартиевский алмаз» Теккерей подробно описы-
вает ту фамильную драгоценность, вокруг которой дви-
жется все действие: «Середину фермуара составлял порт-
рет Хоггарти в красном мундире полка, к которому он
принадлежал; портрет был окружен тринадцатью пря-
дями вол-ос, принадлежавшими тринадцати сестрицам по-
чтенного владетеля фермуара. Все эти локоны были золо-
тисто-рыжего цвета, так что портрет Хоггарти среди них
был ни дать ни в^ять — огромный ростбиф, окруженный
тринадцатью подрумяненными морковками». Юмористи-
ческая острота этого (сравнения только в том, что оно
абсолютно непереводимо на язык живописи. Теккерей
научился писать так, что иллюстрации к его текстам иной
раз становились ненужными и невозможными.
Борьба в Теккерее писателя с живописцем вызывала
у него своеобразную повышенную чуткость к специфике
словесной формы выражения. Это все чаще и все силь-
нее сказывалось в искусной передаче им слышимой речи,
в любви к смелым метафорам или к тонким характери-
стикам недостатков иностранного произношения (хорошо
знавший французский и немецкий языки, Теккерей осо-
бенно охотно высмеивал «английское» произношение
французских слов), в его интересе к социальным диалек-
440

там, каламбурам, непереводимой игре слов. Далеко не
случайным представляется, например, тот факт, что Тек-
керей отказался от всяких попыток иллюстрировать сво-
его «Эсмоида», зато необыкновенно точно, почти вирту-
озно воспроизвел в романе английскую литературную
речь начала XVIII века, написав книгу языком Стиля и
Аддисона. Энтони Троллоп признает этот роман шедев-
ром Теккерея и сообщает, что такое мнение разделял и
сам автор. «Я сказал однажды Теккерею, — рассказывает
Троллоп в своем очерке, — что «Эсмонд» не только его
лучший роман, по что ни одно из произведений не может
идти с ним в сравнение». «Этого-то я и добивался, — отве-
тил он, — но мне это не удалось, никто его не читает».
Право почувствовать себя писателем стоило Теккерею
упорного труда. Однако усиленное и даже преувеличен-
ное внимание его к некоторым приемам литературной
речи за счет других оказалось во многом вредоносным
для его творческого сознания. Теккерей так никогда и
не смог избавиться в своем словесном творчестве от влия-
ния живописи, подобно тому как никогда в своей жизни
он не мог до конца победить своих увлечений рисоваль-
щика. Влияние это постоянно сказывалось в одноплано-
вости его романов, в тяжеловесности их композиции, в
том, что они зачастую легко дробятся на отдельные ча-
сти, имеющие в центре жанровые сцены или детализован-
ные портреты, в отсутствии динамики. Весьма характер-
ным в этом смысле произведением является даже «Яр-
марка тщеславия».
4
«Ярмарка тщеславия» была первым произведением
Теккерея, которое вышло отдельной книгой, не будучи
помещено предварительно в журнале. Роман появился
в Лондоне, в издании журнала «Панч», в двадцати тетра-
дях, регулярно выходивших в период между 1 января
1847 и 1 августа 1848 года. Каждая тетрадь имела два
печатных листа, была иллюстрирована самим автором и
стоила один шиллинг. На желтой обложке, в нижней по-
ловине страницы, под заглавием изображен паяц, кото-
рый, стоя на бочке, обращается к различным персонажам
«базара житейской суеты». Восьмую главу романа Текке-
рей кончает намеком на этот рисунок обложки: «Пусть
Ш

любезный читатель не забывает, что наша повесть в жел-
той обложке носит наименование «Ярмарки тщеславия»,
а ярмарка тщеславия — место суетное, злонравное, сума-
сбродное, полное всяческих надувательств, фальши и
притворства. И хотя изображенный на обложке моралист,
выступающий перед публикой (точный портрет вашего
покорного слуги), и заявляет, что он не носит ни облаче-
ния, ни твердого воротничка, а только такое же шутов-
ское одеяние, в какое наряжена его паства, однако, ви-
дите ли, приходится говорить правду, поскольку уж она
нам известна, независимо от того, что у нас на голове:
колпак ли с бубенцами или широкополая пасторская
шляпа...» Если заглавие романа («Vanity Fair») подска-
зано Теккерею цитатою из Баньяна («The Pilgrims Prog-
ress»— «Странствование паломника»), а образ паяца-мо-
ралиста, вероятно, восходит к тому же английскому жур-
нальному Панчу (кстати сказать, тоже изображавшемуся
на обложке), то все же в основе всего замысла лежит
развернутая жанровая сцена — картина «ярмарки». 1
Связь романа с издательством, которое выпустило его в
свет, была не только формальной. Она предопределила во
многом и замысел всего произведения как своеобразной
кукольной комедии, в которой автор по своему произволу
дергает марионеток за ниточки, заставляя их двигаться
перед зрителями (см. предисловие: «Перед занавесом»).
В качестве подзаголовка к роману стоит: «Очерки пе-
ром и карандашом английского общества». Этими сло-
вами автор, и здесь скрывший свое имя (он назван лишь
автором «Ирландской книги очерков», «Снобов» и т. д.),
подчеркивает, что он выступает одновременно и как
писатель и как художник. Другой знаменитый подзаго-
ловок, получивший программное значение, — «роман без
героя», мы находим в виньетке на титульном листе: он
написан на развернутом знамени-плакате, которое дер-
жат два человека; на заднем плане видны лондонские
башни. Роман обильно иллюстрирован Теккереем. Его
украшают инициалы, начинающие отдельные главы, за-
ставки, концовки, кроме того, отдельные иллюстрации
1 Несколько рисунков Теккерея к «Ярмарке тщеславия» вос-
произведены в номере «Курьера ЮНЕСКО» «Рисунки известных
писателей» (август 1957 г., стр. 46—47), а также в кн. В. В. Ивашевой
«Теккерей-сатирик», М., 1958.
442

даны вне текста. Все эти рисунки от начального инициала
до последней концовки («Finis») имеют самую тесную
связь с текстом и столь существенно помогают раскрытию
мыслей автора, что, казалось бы, совершению неустранимы
из композиционного целого. Больше того — внимательный
анализ их показывает, что рисунки зачастую предше-
ствовали созданию текста и так или иначе гаредопреде-
ляли весь ход повествования.
В тяжеловесной композиции «Ярмарки тщеславия»,
на первый взгляд даже лишенной нормальных пропорций,
есть, как, впрочем, и в большинстве крупных романов
Теккерея, один характерный организующий признак: пе-
ред концом главы или даже в заключительных строках ее
автор сосредоточивает какой-нибудь эффект, неожиданно
поворачивающий ход действия или резко останавливаю-
щий его: медленное повествование, часто задерживаемое
у Теккерея значительными по объему авторскими отступ-
лениями, внезапно делает здесь изгиб, зигзаг. 1 Каков
смысл этих своеобразных, неожиданных авторских кон-
цовок? Может быть, они вызваны тем, что романне
сразу в полном виде являлся перед читателями, а был
разбит на ряд выпусков, периодически выходивших в
свет? Для английского романа середины XIX века этот
традиционный способ издания (в XVIII в. им уже поль-
зовался Ричардсон) имел большое значение. Он приводил
не только к дроблению законченного произведения на
отрезки журнального объема, но нередко и к своеобраз-
ной деформации его в самом процессе создания. Ни Тек-
керей, ни Диккенс, выпуская свои романы отдельными
тетрадями, часто не знали, как они закончат свои произ-
ведения, уже наполовину отпечатанные, распроданные и
прочитанные. Выход романа нередко растягивался более
чем на год («Ярмарка тщеславия», как указано выше,
выходила в свет в течение семнадцати месяцев); отсюда
активное вмешательство читателей в ход развития
1 Е. Walter. Entstehungsgcschichte von W. M. Thackeray's
«Vanity Fair». Berlin, 1908, S. 135—137. Вслед за Эрвином Валь-
тером на значение для этих концовок авторских рисунков Тскксрся
указали W. Lungwi tz. Wortschilderung und Zeichcnbild in
Thackeray's «Vanity Fair». Diss. Leipzig, 1917, S. GO. L. В a u с k с
Die Erzahlungskunst in Thackeray's «Vanity Fair». Hamburg, 1932,
S. 154.
443

фабулы — письма к автору с просьбами, пожеланиями и
даже угрозами относительно дальнейшей судьбы дей-
ствующих лиц. К этим отзывам читателей трудно было
оставаться вполне безучастным; и нередко именно под их
воздействием автор менял свое первоначальное намере-
ние, должен был урезывать и «подставлять», иначе опре-
деляя иногда судьбу своих действующих лиц, чем это
виделось ему самому. Авторам реалистических романов,
стремившимся воспроизвести «отрезок жизни», такие осо-
бенности процесса создания их книг не строго по перво-
начальному плану, в известном смысле ставились в за-
слугу; такой способ работы приводил к своеобразному
эксперименту над характерами героев и к участию в этом
эксперименте, состоящем и испытании их жизненности,
кроме автора, также и критика и читателя. В этом
смысле Теккерей — романист-экспериментатор в еще
большей степени, чем Диккенс, так как он все время от-
межевывается от своих героев и рекомендует себя как
режиссер кукольного театра, марионетки которого могут
двигаться по его желанию.
Таким образом, дробление «Ярмарки тщеславия» на
двадцать отдельных частей, на двадцать последователь-
ных рождений перед публикой не могло не оставить сле-
дов в композиции романа. Но здесь этот издательский
прием был еще осложнен тем, что автор, по мере выхода
романа в свет, вел параллельно двойную творческую ра-
боту: повествователя и иллюстратора. Графическое оформ-
ление каждого отдельного выпуска точно так же было
устремлено к некоей известной целостности, как и обо-
собленный в выпуске литературный текст. Но особенно
важно подчеркнуть, что иной раз в процессе создания
выпуска графическая концовка предшествовала литера-
турному окончанию главы: здесь Теккерей-рисовалыцик
часто водил пером Теккерея-иисателя.
Стараясь представить себе весь ход творческой работы
Теккерея над этим романом, мы с уверенностью можем
предположить первоначальное возникновение в авторском
замысле некоей фабульной детали, статической по пре-
имуществу, вне связи с сюжетной динамикой произведе-
ния, детали, вокруг которой затем постепенно образуются
словесные, текстовые накопления. В конце концов ряд
подобных фабульных деталей связывается в единую ди-
намическую сюжетную цепь. Подходя к концу каждого
444

отдельного выпуска романа, Токкерей не столько искал
какоеннибудь неожиданное положение, чтобы закончить
его, сколько приспособлял лее движение повествования
к заранее обдуманной и, может быть, уже за некоторое
время до того графически (иллюстративно) оформленной
концовке. Таково, можно думать, происхождение боль-
шинства эффектных заключений глав у Теккороя, к кото-
рым пристраивались затем самые тексты этих глав. По-
ясним нашу мысль на примере.
В начале первой главы рассказывается о пребывании
мисс Эмилии Седли и Бекки Шарп в пансионе для бла-
городных девиц мисс Пинкертон. По обычаю, всем
уезжающим из этого заведения, некогда осчастливленного
благосклонным вниманием знаменитого лексикографа,
досточтимого доктора Сэмюела Джонсона, преподносился
экземпляр его «Словаря».' Мисс Седли, дочь состоятель-
ных родителей, получила его перед своим отъездом, Бекки
Шарп, бесплатная воспитанница, ~™ пет, и пот в послед-
нюю минуту мисс Джемайма хочет загладить бестактный
поступок своей старшей сестры, начальницы пансиона:
ей жалко уезжающих девушек и досадно, что Бекки оби-
жена так несправедливо и грубо. Концовка главы содер-
жит неожиданный эффект, усиленный соответствующей
иллюстрацией Теккерея: у Бекки, едва вступающей в са-
мостоятельную жизнь, уже не осталось никаких иллю-
зий относительно человеческой благодарности; в ответ на
ласковое и трогательное внимание Джемаймы она выбра-
сывает в окно кареты слишком поздно преподнесенный
ей Джонсонов «Словарь».
«Кривоногий Самбо захлопнул дверцу за своей рыдав-
шей молодой госпожой и вскочил на запятки.
— Стой! — закричала мисс Дя^емайма, кидаясь к во-
ротам с каким-то свертком.
— Это сепдвичи, милочка! — сказала она Эмилии. —
Ведь вы еще успеете проголодаться. А вам, Бекки... Бекки
Шарп, вот книга, которую моя сестра, то есть я... ну, сло-
вом... Словарь Джонсона. Бы по можете уехать от нас без
Словаря. Прощайте! Трогай, кучер! Благослови вас бог!
И доброе создание вернулось в садик, обуреваемое
волнением.
Но что это? Едва лошади тронулись в путь, как мисс
Шарп высунула из кареты свое бледное лицо и швырнула
книгу в ворота.
445

Джемайма чуть не упала в обморок от ужаса.
__ tjto Такое... Вот уж точно!.. — воскликнула она. —
Какая дерзкая...
Волнение помешало ей кончить и ту и другую фразу.
Карета покатилась, ворота захлопнулись». 1
Медленно развертывается история завоевания Ребек-
кой сердца Джозефа Седли. Предвидимая развязка — бла-
гополучный брак — кажется все более неизбежной. Но
Теккерей словно намеренно затягивает свое описание,
уводя читателя на ложный путь. К концу четвертой главы
он неожиданно повертывает сюжетный рычаг, оставляя
своего читателя в недоумении, почему Джозефу не хва-
тило храбрости, чтобы объясниться и тем самым прекра-
тить свою холостую жизнь. В конце этой главы Бекки
просит Джоза, упоенного ее пением и уже потерявшего
голову от своей влюбленности, помочь ей размотать шелк.
«И мистер Джозеф Седли, чиновник Ост-Индской ком-
пании, не успел даже спросить, чем он может помочь, как
уже оказался сидящим tete-a-tete с молодой девицей, на
которую бросал убийственные взгляды. Руки его были
протянуты к ней, словно бы с мольбою, а на пальцах
был надет моток шелка, который Ребекка принялась раз-
матывать». Вдруг — Теккерей едва оставляет здесь
пространство в несколько строк — в комнату входят Ос-
борн и Эмилия: «Шелк был уже намотан на картон, но
мистер Джоз еще не произнес ни слова» (гл. IV). Как
известно, ожидавшееся объяснение так и не состоялось.
К аналогичному приему Теккерей прибегает и в после-
дующем повествовании. Та глава романа, в которой сэр
Кроули на коленях просит руки бедной гувернантки,
оканчивается неожиданным признанием Бекки: «О, сэр
Питт! — промолвила она. — О, сэр... я... я уже заму-
жем» (гл. XIV). Тридцать вторая глава, в которой столь
характерно для Теккерея дано краткое, деловое, почти
протокольное описание битвы при Ватерлоо, совершенно
лишенное всякого пафоса и батальной героики, тоже
оканчивается неожиданным сообщением: «В Брюсселе
уже не слышно было пальбы — преследование продолжа-
лось на много миль дальше. Мрак опустился на поле сра-
1 Здесь и ниже роман цитируется по изд.: Вильям Мейкиис
Теккерей. Ярмарка тщеславия. Роман без героя. М., Гослит-
издат, 1953.
446

жения и на город; Эмилия молилась за Джорджа, а он
лежал ничком, мертвый, с простреленным сердцем».
Пятьдесят первая глава содержит описание того, как
разыгрываются шарады и как при этом блистает неуто-
мимая Бекки, «актриса по природе». В конце главы вы-
шедший на улицу Родон подвергается аресту, подстроен-
ному любовником его жены. И в том, что этот обычный
для концовки у Теккерея «сюжетный трюк» не только
важен в общем ходе повествования, но и, вероятно, уже
виделся автору до написания текста главы в целом, убеж-
дает нас, как и во многих других случаях, приложенная
к тексту картинка, весьма живо изображающая момент
ареста, изумление Родона и торопливость Моса, свистя-
щего кебмену.
Напомним эту концовку, которая, как легко заметить,
действительно могла быть иллюстрирована: мы ясно ви-
дим расстановку персонажей, все их позы и выражения
лиц. «Родон зашагал но улице рядом со своим другом
Уэнхемом. Два каких-то человека отделились от толпы
и последовали за обоими джентльменами. Пройдя не-
сколько десятков шагов от Гонт-сквера, один из этих лю-
дей приблизился и, дотронувшись до плеча Родона, сказал:
— Простите, полковник: мне нужно поговорить с вами
по секретному делу.
В ту же минуту спутник Родона громко свистнул, и
по его сигналу к ним быстро подкатил кеб — из тех, что
стояли у ворот Гонт-хауса. Адъютант лорда Стайна обе-
жал кругом и занял позицию перед полковником Кроули.
Бравый офицер сразу понял, что с ним приключилось:
он попал в руки бейлифов. Он сделал шаг назад — и на-
летел на того человека, который первым тронул его за
плечо.
— Нас трое: сопротивление бесполезно, — сказал тот.
— Это вы, Мое?—спросил полковник, очевидно узнав-
ший своего собеседника. — Сколько надо платить?
— Чистый пустяк, — шепнул ему мистер Мое с Кер-
ситор-стрит, Чаиссри-лейн, чиновник мидльсекского
шерифа. — Сто шестьдесят шесть фунтов шесть шиллин-
гов и восемь пенсов но иску мистера Натана.
— Ради бога, одолжите мне сто фунтов, Уэнхем, —
сказал бедняга Родон. — Семьдесят у меня есть дома.
— У меня нет за душой и десяти, — ответил бедняга
Уэнхем. — Спокойной ночи, мой милый.
447

— Спокойной ночи, — уныло произнес Родон.
И Уэнхем направился домой, а Родои Кроули доку-
рил свою сигару, когда кеб уже оставил позади фешене-
бельные кварталы и въехал в Сити» (гл. LI).
И в более мелких подробностях романа мы также
нередко чувствуем, что Теккерей-писатель часто повино-
вался Теккерею-художнику. Для Теккерея всегда важнее
линия, а не краска, поэтому он так скуп на «колористи-
ческие» детали; лишь о Бекки мы узнаем, что у нее ры-
жие волосы и зеленые глаза. Но Теккерей вообще охотно
уделяет внимание внешности своих героев, словно доби-
ваясь зрительного, наглядного изображения их. Высокий
рост Доббила рядом с крохотной фигуркой Эмилии вос-
принимается как гротеск, прямо наирашииающийся на
иллюстративное пояснение.
Теккерей прекрасно понимал также, что одна живо-
писная деталь часто говорит больше законченного порт-
рета. Физиономия второстепенного персонажа романа —
лорда Стайна — ярко запечатлевается в читательском
сознании, хотя она отмечена только одним штрихом: Тек-
керей как бы вскользь упоминает о двух огромных, тор-
чащих у Стайна изо рта звериных клыках.
В некоторых случаях почти очевидно, что параллель-
ность работы над текстом и рисунками к нему вызывала
у автора колебания в выборе отдельных подробностей.
Следы этих колебаний остались не только в черновиках,
но и в окончательном, печатном тексте романа. Так, на-
пример, в инициале первой главы, который изображает
карету Седли, не видно почти ничего, кроме огромных
ног негра — лакея Самбо. Об этих «непоэтических» ногах
упоминают и начальные строки романа: «В одно ясное
июньское утро начала нынешнего столетня к большим
чугунным воротам пансиона для молодых девиц мисс
Пинкертон, что на Чизвикской аллее, подкатила со ско-
ростью четырех миль в час поместительная семейная ка-
рета, запряженная парой откормленных лошадей в бле-
стящей сбруе, с дородным кучером в треуголке и парике.
Чернокожий слуга, дремавший на козлах рядом с толстя-
ком кучером, расправил кривые ноги, как только экипаж
остановился у ярко начищенной медной доски с именем
мисс Пинкертон, и не успел он дернуть за шнурок коло-
кольчика, как по крайней мере десятка два юных головок
выглянули из узких окон старого, внушительного дома...»
448

Тем не менее в конце первой главы, в сцене отъезда мисс
Седли, Теккерей пишет: «Кривоногий Самбо захлопнул
дверцу за своей рыдавшей молодой госпожой и вскочил
на запятки». Случайная ли это обмолвка? Ведь на иллю-
страции, о которой уже шла речь, Самбо изображен стоя-
щим именно на запятках! Стоит также отметить, что
графической концовкой к первой главе служит малень-
кий рисунок, изображающий негра-слугу на запятках
кареты. По всей вероятности, для того, чтобы лучше изо-
бразить кривые ноги своего персонажа (деталь, которая
представлялась ему характерной и существенной для все-
го его облика, — недаром она составила графическую
основу инициала), Теккерей сначала сделал два эскиза,
дающие различные положения Самбо — на козлах и на
запятках, и обдумывал, на каком из этих рисунков кри-
вые ноги будут подчеркнуты более явственно, а затем,
приспособляя текст к уже готовым иллюстрациям, не за-
метил возникшего противоречия.
Все эти примеры, думается, ясно показывают, какое
громадное значение в становлении замысла и структуры
«Ярмарки тщеславия» имели для Теккерея иллюстрации
к этому роману. Поэтому так ощутимо всегда отсут-
ствие их в новых изданиях этой книги —оригинальных
и переводных.
Не менее интересны иллюстрации Теккерея к его
«Пенденнису» — роману, который заключает в себе много
автобиографического и, несомненно, принадлежит к луч-
шим созданиям писателя. Мы чувствуем здесь уверенную
и твердую руку опытного рисовальщика, который не при-
бегает больше к вульгарным формам шаржирования и
вольно и широко пользуется своим двойным даром вос-
производить жизнь в слове и в рисунке.
Живописное наследие Теккерея занимает определен-
ное место в английском искусстве XIX века. Ближе всего
связано оно с творчеством Крукшенка, другом которого
Теккерей был и творчеству которого он посвятил инте-
ресную статью в «Вестминстер ревыо». Теккерея-живо-
писца роднит с Крукшспком острота восприятия жизни и
гневная сила обличения се теневых сторон при умении под-
черкивать в них смешное. Бесспорно, техническое мастер-
ство Крукшенка выше, Теккерей не раз обнаруживал
недостатки профессиональной выучки рисопальщика, от-
сутствие хорошей школы, но все же у них много общего.
449

В середине XIX века, как уже было отмечено, англий-
ская книжная иллюстрация достигла своего расцвета.
Наряду с рисунками Крукшенка, гротески Джона Лича
(Leech, 1817—1864) и Ричарда Дойля (Doyle, 1824 —
1883), социальные сатиры Джорджа Дюморье являются
лучшими образцами этого рода.1 Не забудем, что с Ан-
глией тесно связано также и творчество такого перво-
классного французского рисовальщика, как Гаварни. Все
это должно было сказаться и сказалось действительно и
на Теккерее.
Когда слава писателя затмила его репутацию худож-
ника, Теккерей больше не стремился к тому, чтобы ут-
вердить свое имя в изобразительном искусстве. Но лю-
бовь к живописи он сохранил до конца жизни. Любовь
эта получила свое выражение в замечательных и доста-
точно оцененных его критических суждениях об изобра-
зительном искусстве, суждениях, которые, несомненно,
заслуживают особого разбора: отчеты Теккерея о лон-
донских выставках, его статьи о Хогарте (в книге «Ан-
глийские юмористы XVIII века»), Личе (в «Quarterly
Review»), его тонкие оценки таких не похожих друг на
друга мастеров, как Тернер и Хаит, свидетельствуют, что
Теккерей был одним из видных английских художествен-
ных критиков своего времени, 2 которого не без некото-
рого основания иные из его современников предпочитали
величайшему авторитету своей эпохи в этой области —
Джону Рескину.
Нередко утверждают, что писатели чаще становятся
художниками-любителями, чем художники бросают кисть
и берутся за перо, чтобы стать писателями.3 Однако про-
стой подсчет иллюстрирующих эту мысль примеров едва
ли стал бы особенно доказательным. Если в этом смысле
и существует какая-либо закономерность, то она обуслов-
лена прежде всего исторически.
1 G. Everitt (псевдоним: Rogers Richardson). English
Caricaturists and Graphic Humourists of the Nineteenth Century.
London, 1886.
2 L. Melville. The Life of W. M. Thackeray, vol. II,
p. 195—196.
3 Б. Гастер. Рисунки известных писателей. — «Курьер
ЮНЕСКО», 1957, август, стр. 4; N. Z а г е t z k у. Russische Dich-
ter als Maler. — «Gebrauchsgraphik». Berlin, 1928, Juni, S. 37—52.
450

Роберт Браунинг в одной из своих поэм описал извест-
ную по легенде попытку Данте заняться живописью,
когда, движимый чувством любви к покойной Беатриче,
он захотел наглядно воссоздать ее облик. Эта же сцена
изображена в известной картине художника-прерафаэлита
и поэта Д. Г. Россетти «Данте рисует ангела в пер-
вую годовщину смерти Беатриче». Браунинг считал, что
попытка великого флорентийца выразить свои чувства в
рисунке была не только случайной и чуждой его гению,
но что и сам Данте хотел скрыть от всех это свое побуж-
дение; в его поэме едва лишь только Данте взялся за
кисть, как
...вошли почтеннейшие люди,
И, испугавшись, что его застанут,
Сказал поэт:-«Тогда я кончил рисовать...»1
Картина Россетти не дает повода для такого толкования
этого предания. Но, по-видимому, исторически Браунинг
более прав; в эпоху Треченто в Италии искусство слова
и живопись дальше отстояли друг от друга, чем, напри-
мер, в период зрелого Ренессанса, когда призвания поэта
и живописца легче могли совмещаться в одном лице.
Даже сонеты Микеланджело, оставшиеся в итальянской
литературе и свидетельствующие о многосторонности да-
рований великого художника и ваятеля, едва ли дают ему
право именоваться поэтом.
Соотношения между искусствами менялись неодно-
кратно в разные эпохи развития европейской культуры.
В XVIII—XIX веках, особенно в пору развития всеобъем-
лющих реалистических тенденций, отдельные виды и от-
расли искусства были особенно близки друг к другу.
Смена занятий в искусстве стала именно в это время со-
вершаться чаще, естественнее для творческой индивиду-
альности, чем когда бы то ни было. История Теккерея,
ставшего из живописца писателем, в известной степени
подтверждает это, тем более что она не является единст-
венной в своем роде и имеет ряд аналогий. Любопытно,
что наиболее частыми стали с этого времени не слу-
чаи превращения писателей в художников-дилетантов,
а, напротив, примеры обращения художников, достигших
1 Robert Browning. Poems. Oxford University Press.
London — New York, 1913, p. 160. «Men and women».
461

профессионального мастерства в живописи, к профессио-
нальной литературной деятельности. Таков, в частности,
был путь Рудольфа Тёпфера — художника, ставшего ав-
тором «Женевских новелл», затмивших его живописные
опыты. Так же и в Готфриде Келлере беллетрист одержал
в конце концов победу над художником кисти и палит-
ры. 1 Дальнейшие разыскания в этой, столь еще плохо
исследованной области, сопоставление тех данных, кото-
рые могут представить история литературы и история
изобразительного искусства, психология творческого про-
цесса, документальные материалы из истории жизни пи-
сателей и художников, сравнительный анализ их творче-
ского наследия в будущем — все это приведет, вероятно,
к интересным и важным обобщениям.
1 Относительно Г. Келлера об этом писал Пауль Шаффнер,
специально изучавший становление его мастерства в живописи
(P. S с h a f f n е г. Gottfried Keller als Maler. Stuttgart, 1923).

К ИСТОРИИ ПОНЯТИЯ «АНГЛИЙСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА»
Общеизвестные и самые употребительные понятия не
всегда оказываются самыми ясными. При первой попытке
истолковать действительный смысл того или иного при-
вычного и как будто всем понятного определения уве-
ренность, что мы его действительно понимаем, перехо-
дит иногда в недоумение, а утверждение — в вопрос.
Поистине прав был Гете, оставивший такую запись:
«Прежде чем описывать и оценивать произведения искус-
ства, необходимо твердо установить терминологию».
Спорить о справедливости утверждения Гете не при-
ходится, хотя истину эту часто забывают; состояние исто-
рико-литературной терминологии, во всяком случае, все
еще хаотическое; уточнение самых простых понятий и
условных обозначений здесь крайне необходимо. Можно
привести сколько угодно примеров в подтверждение того,
что даже в наиболее разработанных областях литератур-
ных исследований разграничением понятий обычно пре-
небрегают, а обозначения, установленные прочно и незыб-
лемо, нередко не оправдываются существом тех явлений,
наименованием которых они призваны служить. Все
сказанное вполне применимо и к тому обозначению, ко-
торое с давних пор вошло в обиход литературных исследо-
ваний и служит на первый взгляд привычным, установив-
шимся определением—«английская литература».
Что такое английская литература на самом деле?
Одна из первых и важнейших задач всякого научного
исследования — отчетливо представить себе объем и грани-
цы явления, подлежащего изучению. История английской
463

литературы не только область научного исследова-
ния, но и предмет университетского преподавания; между
тем термин «английская литература», несмотря на его
употребительность и широкое распространение, отли-
чается многими неясностями, и определения, даваемые
этой литературе отдельными исследователями, нередко
друг с другом не совпадают. В этой области наблюдается
также большая пестрота терминологии: синонимические
варианты в обозначении одних и тех же литературных яв-
лений вошли в обиход и употребляются без принципи-
ального разграничения, по вкусу и без соответствую-
щего обоснования; рядом с ними возникают новые обо-
значения, определяющие явления, о которых не всегда
с полной уверенностью можно сказать, что они действи-
тельно имеют прямое отношение к основному предмету
исследования. Так говорят об «английской литературе»,
но о «британских поэтах», об «англосаксонском» и «англо-
норманском» этапах английской литературы, в обозрения
некоторых периодов ее истории вводят разделы о «шот-
ландской поэзии», «англо-ирландской драматургии» и
т. д., а для более близкого к нам времени допускают су-
ществование «англо-канадской» литературы, говоря в то
же время об «австралийских» или «новозеландских» пи-
сателях на английском языке. Действительно ли все эти
разнородные явления могут быть объединены в нечто
целое, обозначаемое одним термином? Все ли указанные
явления обязательно входят в тот сложный комплекс,
который мы условно называем «английская литература»?
Все ли они, наконец, подлежат истолкованию с точки
зрения главного предмета исследования, то есть «англий-
ской литературы» в прямом, но узком смысле?/Разного-
лосица в определении понятия «английская литература»
в научных трудах, ей посвященных, создавала и продол-
жает создавать многочисленные трудности теоретического
и практического характера,/сказывающиеся и на мето-
дике и на проблематике ее изучения,} все еще препят-
ствующие, со своей стороны,/хотя бы и( относительному
однообразию в построениях ее)синтетической)истории.
Трудности эти возникли уже давно и объясняются
специфическими условиями исторического развития Ве-
ликобритании; есть все основания полагать, что в бу-
дущем, по мере дальнейшего развития художествен-
ной литературы на английском языке, существующие
454

ныне традиционные неясности в определениях понятия
«английская литература» могут возрасти. Поэтому воз-
никает необходимость точно условиться о содержании,
объеме и границах понятия. Способствовать этому в зна-
чительной степени может история данного термина.
В основу существующих определений понятия «ан-
глийская литература» полагались в качестве важнейших
такие признаки, которые могли находиться в противоре-
чии друг с другом в различные периоды эволюции этой
литературы. Чаще всего это были следующие три признака:
1) языковой; 2) этиологический; 3) географический.
Старые школьные определения типа: «Йод английской
литературой мы понимаем совокупность произведений,
созданных на английском языке»,1—представляются в
настоящее время недостаточно дифференцированными,
вонпер<вых, потому, что под «литературой» в специфиче-
ском смысле мы понимаем не отображение в письменном
слове любой отрасли знания или общественной деятель-
ности, но лишь «художественную литературу», пользую-
щуюся словом как материалом для создания произведе-
ний искусства; во-вторых, потому, что английский язык
в силу целого ряда причин нашел широкое распростра-
нение далеко за пределами своего отечества и является
ныне государственным и литературным языком не только
Великобритании (включая ее доминионы), но и вполне
самостоятельных государственных образований. По этой
последней причине недостаточно отчетливыми представ-
ляются и такие определения, в основу которых положен
этнологический признак.
«Под английской литературой понимают совокупность
произведений письменности, созданных в среде англий-
ского народа и имеющих значение по своей форме, эсте-
тической ценности или по каким-либо своим языковым
особенностям, представляющим интерес», —читаем мы,
например, у Г. Кёртинга.2 В такой формулировке значе-
ние языка как решающего фактора при определении на-
циональной принадлежности художественной литературы
затушевывается. Наконец, попытки ограничить понятие
1 К. Е 1 z е. Grundrifl dor cnglischcn Philologic. Ilallc, 1887,
S. 222.
2 G. К от ting. Grundrifi dor Gcschichte dcr englischen
Literatur, 4 Aufl. Minister, 1905, S. 1.
455

признаками географическими (к «английской литера-
туре» в этом случае относят лишь те литературные про-
изведения, которые созданы на территории собственно
Британии или «британских островов») вовсе устраняли
из английской литературы произведения, созданные в той
или иной удаленной от Британии области распростране-
ния английского языка — Канаде, Австралии, Новой Зе-
ландии и т. д.
Исторический подход при определении понятия
«английская литература» необходим независимо от того,
какой из трех указанных признаков кладется в основу
определения. Отсутствие исторической перспективы и в
этих случаях имело своим следствием неизбежные
ошибки. Признание за «этиологическим» признаком пер-
воочередного значения приводило, например, к тому,
что «англосаксонскую» литературу древнейшего периода
некоторые исследователи необоснованно выключали из
общей цепи развития английской литературы; иные же,
напротив, по контрасту, распространяли термин «англо-
саксонский» на всю ее историю.
Дискуссия о преимуществах терминов «английский»
(древнеанглийский) и «англосаксонский» возникала не-
сколько раз, нередко обнаруживая у спорящих те или
иные националистические тенденции. Ряд немецких
ученых, в частности, настаивал на том, что английская
филология есть лишь ответвление общей «германисти-
ческой» филологической науки; при этом они напоминали
о начальных периодах завоевания Британии германскими
племенами, долго сохранявшими связь с континенталь-
ными германцами.1 Опор этот, в сущности, остался нере-
шенным, и термины Anglo-Saxon или Old-English Litera-
ture остались в параллельном употреблении. В 90-х годах
XIX века, под несомненным немецким влиянием, среди
англистов стал модным даже термин «саксонский» вместо
«англосаксонский», между прочим и в применении к ли-
тературным явлениям поздней поры. В «Modern Language
Notes» 1895 года можно, например, прочесть следующую
1 См. F. К 1 u g e. Geschichte der englischen Sprache (в кн.:
«GrundiB der germanischen Philologie», hrsg. von Hermann Paul,
Bd. I. Straflburg, 1891), S. 782; J. Knothe. Angelsachsich oder
Englisch? Greifswald, 1877; «Englische Studien», hrsg. V. E. K61-
bing, Bd. I. Heilbronn, 1877, S. 367.
456

характерную для того времени фразу: «И Байрон, и Дик-
кенс и другие саксонские (Saxon) писатели XIX века...
получили распространение далеко за пределами англо-
саксонского мира». Н. Шпис 1 напрасно приветствовал это
новшество; термин «саксонский» казался немецким уче-
ным удобным лишь некоторое иремн благодаря своей
краткости, но удержался недолго.
С другой стороны, в попятно «английская литература»
включались как французская литература «аиглопорман-
ского» периода истории 1 Британии, так и латинская
(последняя, впрочем, па основаниях, общих для всей
средневековой Европы). Так поступили в свое время
Б. Тен-Бринк в своей «Истории английской литературы» 2
или Ж. Жюссеран, труд которого, однако, сознательно
озаглавлен им «История английского народа в его ли-
тературе».3 Б. Тен-Бринк в первый том своего труда,
охватывающий литературные явления до появления
Уиклиффа, ввел в историю «английской» литературы и
Бенуа де Ссп-Мора, и Марию Французскую, и даже
провансальца Бериара де Неитадориа (последнего, по-
видимому, па том основании, что зтот трубадур в одной
из своих каисои упоминает о поездке «по свирепому
глубокому морю» «по ту сторону Нормандии» и говорит,
что «ради короля» он готов прозываться «и нормандцем и
англичанином»). Естественно, что весь артуротекий ро-
манический цикл, во всех его иноязычных и диалекталь-
ных разветвлениях, изложен и Теп-Бринком и Жюссера-
ном со всей возможной подробностью, первым — из чув-
ства научной добросовестности и желания охватить все
детали развертывавшегося на территории средневековой
Британии литературного процесса, вторым — с целью
подчеркнуть известный параллелизм литературного раз-
вития средневековой Франции и Англии и, более того,
акцентировать значительную роль романского элемен-
та в английской культуре. Английские же исследова-
тели, однако, большею частью отказывались от такого
1 N. S p i e 13. Kultur und Sprache im Neuen England. Leipzig,
1928, S. 54.
2 B. Ten-Brink. Geschichte der englischen Literatur,
Bd. I. Berlin, 1887 (2-е изд. — 1899), Bd. II — Berlin, 1898.
3 J. Jusserand. Histoire litteraire du peuple anglais.
Paris, 1893.
4fi7

распространения понятия «английская литература» на
разноязычные памятники XI—XIV веков, созданные на
территории Британии, и предпочитали рассматривать в
этой связи и с .подобным обозначением лишь литературу
на среднеанглийских диалектах.1
Для более новых и новейших периодов английской
литературной истории возникали также специфические
и многочисленные затруднения. Исследователи ее все
чаще отмечали: 1) существенные изменения, происходив-
шие в английском языке как в самой Британии, так и в
ее колониях (особенно заметными сделались эти измене-
ния в английском языке, употреблявшемся в доминионах,
в период превращения их из зависимых колониальных
областей в государственные единицы Британского содру-
жества наций); 2) признаки роста в областях «Британ-
ского содружества наций» движения за самостоятельность
и самоопределение, в частности и в сфере культуры; 3) су-
щественные сдвиги, происходившие в литературах на
английском 'языке в этих областях, литературах, из «ко-
лониальных» постепенно превращавшихся в литературы
обособленные как в идейном, так и в стилистически-язы-
ковом отношениях. Все эти процессы стоит пояснить на
ряде характерных примеров.
уг Еще в середине XIX века и даже позже в специаль-
ных научных трудах можно было встретить заявление,
что «английская литература обнимает собою три отдель-
ных литературы: собственно — или национально — анг-
лийскую, шотландскую и североамериканскую». 2
Вопрос об английской в собственном смысле литера-
туре особых сомнений, естественно, не вызывает, хотя,
1 Можно напомнить здесь известное руководство к изучению анг-
лийской средневековой литературы американца Дж. Э. Уэллса («Man-
ual of writings in Middle English», New Haven, 1916; восемь дополни-
тельных томов), в котором рассматривается лишь среднеанглийская
литература в собственном смысле слова). Но Уэллс исходит уже не
из этнологического, а прежде всего из языкового признака. Все
иноязычные памятники, хотя и возникшие на территории Брита-
нии, им просто не рассматриваются, что некоторые исследователи и
поставили ему в вину, напоминая о «двуязычных» или даже «трехъ-
язычных» писателях того времени, например о Гауэре.
2G. Korting. Encyclopaedie und Methodologie der engli-
schen Philologie. Heilbronn, 1888, S. 390.
458

строго говоря, и здесь, как мы видели, могут возникнуть
неожиданные осложнения. Что касается шотландской
литературы и отнесения ее к литературе «английской»,
то следует сказать, что под «шотландской» п узком смы-
сле слова принято было подразумевать лишь ту литера-
туру, которая развивалась в политически независимом
от Англии Шотландском королевстве и период между
XIV—XVI веками, проникнута была многими специфи-
ческими национально-шотландскими чертами и пользо-
валась шотландским наречием как своим языком. Никол
в своем «Очерке шотландской поозии» (предпосланном
изданию трактата Линдсея «Monarcho» в серии «Early
English Text Society», № 11, London, 1865) писал по этому
поводу: «Шотландской литературой в собственном смысле
слова следует называть такую литературу, которая созда-
валась в Шотландии и шотландцами и поп/ютила местные
идеи на местном языке. Развивалась она приблизительно
на протяжении ста пятнадцати лет. Позпикаст она в
XIV веке вместе с Барбором в прослаилеишг националь-
ной независимости и кончается в XVI меко вместе с
Линдсеем и Ноксом в поддержании религиозной свободы.
Шотландцы же, писавшие со времен Друммонда и до
Карлейля включительно, с незначительными исключе-
ниями и вопреки некоторым местным отзыиам были на-
стоящими английскими писателями». Гюлео расшири-
тельно понятие «шотландская литература» толкует Уокер
в своей двухтомной истории развития :>той литературы,
от Реформации до В. Скотта.!
Первым выдающимся представителем шотландской ли-
тературы был Джон Барбор — «отец шотландской поэзии»
(если не считать полумифического поэта Хухоиа (Нн-
chown), жившего, по-видимому, на западе Шотландии,
произведения которого и англичане и шотландцы почти
с равными правами причисляют к своим национальным
литературам). Последними представителями националь-
ной шотландской литературы были Линдсей и Нокс.Что
же касается «шотландских» по своему происхождению
писателей (Смоллетт, Берне, В. Скотт и др.)» то они
1 Н. Walker. Three Centuries of Scottish Literature, 2 vols
Glasgow, 1893. См. также: F. Brie. Die nationale Litemtur
Schottlands von der Anfangen bis zur Renaissance. Halle, 10.47.
4 Ml

органически входили в литературу общеанглийскую, не-
смотря на более или менее отчетливый «шотландский»
колорит их произведений в тематическом или диалекталь-
ном отношениях. Отметим также для ясности, что не-
многочисленные литературные памятники, созданные на
кельтских диалектах горной части Шотландии и близ-
лежащих островов, к английской литературе, естественно,
не принадлежат и почти никогда к ней и не причисля-
лись.
Термин «американская литература» возник сравни-
тельно поздно; по крайней мере до 80-х годов XIX века
европейская литературная критика этим обозначением
пользовалась редко и случайно. Американский литератор
Сэмюел Нэпп (Knapp Samuel Lorenzo, 1783—1838) пы-
тался ввести в оборот это обозначение еще в конце
20-х годов XIX века в своих «Чтениях об американской
литературе» («Lectures on American Literature», 1829),
но без успеха. Характерно, что в предисловии к этой
книге Нэпп и сам свидетельствует: «По распространен-
ному мнению иностранцев, того, что можно было бы
назвать американской литературой, не существует», и
книга его наполнена рассуждениями, по большей части
не относящимися к делу. Лишь двадцать лет спустя
Джеймс Лоуэл в своей юмористической поэме «Небылицы
для критиков» («Fables for Critics», 1848), с ее длинным
обозрением американских литературных деятелей, поста-
рался уверить европейских читателей, что в Америке не
только издаются книги, но и существует самостоятельная
«американская» литература. В последнее время потра-
чено было немало усилий на то, чтобы доказать, что даже
в раннюю пору существования американского государ-
ства писатели Соединенных Штатов больше читались в
Европе, чем принято было думать: в Англии их перепе-
чатывали, подвергали критическому обсуждению в печати
(см., например, работы William В. Cairns «British Re-
publication of American Writings, 1783—1833». — «PMLA»,
1928, vol. XLIII, № 1, p. 303—310; «British Criticism of
American Writings, 1783—1815», Madison, Wisconsin,
1918, и продолжение этой работы, обнимающее период
от 1815 до 1833 г.). Однако эти тщательные библиографи-
ческие разыскания лишний раз доказывают, что об «аме-
риканской литературе» как о целом своеобразном ком-
460

плексе литературных явлений в Европе почти до начала
XX века, собственно, не говорили.1
Характерно, например, что в 1887 году В. Фиетор
в своем «Введении в изучение английской филологии» 2
мог указать только на одну книгу историко-литератур-
ного содержания, воспользовавшуюся этим термином для
своего заглавия: это была книга Джона Никола «Амери-
канская литература. Исторический очерк. 1620—1880»,
вышедшая в Эдинбурге за несколько лет перед тем.3
Книга эта, кстати сказать, отличается явной враждебно-
стью к американской литературе XIX века, в особенности
же к таким ее явлениям, которые приобретали специфи-
ческий «неанглийский» колорит, например к произведе-
ниям молодого Марка Твена. Крупнейшие североамери-
канские писатели первой половины XIX века (например,
В. Ирвинг, Ф. Купер, Э. Ло и др.) долгое время рассмат-
ривались в общих обзорах английской литературы, либо
«американская литература» излагалась в особых прило-
жениях к истории литературы английской. Достаточно
указать здесь хотя бы на несколько общеизвестных при-
меров. В некогда очень популярной истории английской
литературы Уильяма Кольера (William Francis Collier.
A History of English Literature in a series of Sketches.
London, 1875) очерк американской литературы выделен
в особое приложение («Appendix on American Literature»,
p. 529—539) и открывается такими словами: «На про-
тивоположных берегах Атлантического океана юная
1 См.: К. Н. Schonfclde r. Amcrikanische Literatur in
Europa. — «Zeitschrift fiir Anglistik und Amerikanistik», 1959,
Bd. I, S. 35—57.
2 W. Vie to r. Einftihrung in das Studium dor englischcn
Philologie. Marburg, 1887.
3 J. N i с h о 1. American Literature: An Historical Scotch,
1620—1680. Edinburgh, 1882. Правда, и до того издана была «Эн-
циклопедия американской литературы» в качестве своего рода до-
полнения к английскому иллюстрированному справочнику Чем-
берса но английской литературе (Е. A. Duyckinckand G. L.
Duyckinck. Cyclopaedia of American Literature, 2 vols. New
York, 1856; Supplement, New York, 1870), а на немецком языке
«Историю североамериканской литературы», крайне неудовлетпо-
рительную, К. Брюпиеман издал еще в 1866 году (К. Б г i\ и
пета п. Geschichte dor nordamerikanischen Literatur. Leipzig, 18(>(>).
НИ

отрасль нашей литературы находится ныне в первом
расцвете своих сил. Мы прибавили поэтому к нашей
книге общий взгляд на американских писателей и их
произведения, следуя при этом плану, принятому нами
в предшествующих главах». Следующие же за тем не-
многочисленные характеристики американских писате-
лей по рубрикам: «поэты», «историки», «прозаики»,
«ученые», «теологи» и «путешественники» стремятся
утвердить у читателя впечатление, что все это только
«поросли» старого, могучего древа, произрастающего в
Англии: Брайент — это ответвление Вордсворта, Лидия
Сигурни — «Фелиция Гимене американской поэзии» и т. д.
Не менее популярная еще в наши дни «История англий-
ской литературы» Артура Камптон-Риккетта («A History
of English Literature» by Arthur Compton Rickett. London,
1920) включает в себя особый раздел «American Litera-
ture» (p. 606—656), в котором дан общий обзор этой
литературы от прибытия в Америку «отцов-пилигримов»
и первых литературных попыток пуритан в Виргинии и
Массачузетсе — до Джеймса Лоуэла, Брета Гарта и Мар-
ка Твена включительно. Многие американские писатели
первой половины XIX века не только своими произведе-
ниями, но и своими декларациями явно способствовали
тому, что их причисляли к деятелям литературы англий-
ской: В. Ирвинг напоминал Аддисона, Ф. Купер считался
американским Вальтером Скоттом, своим образцом многие
американские писатели считали «английский язык бри-
танского острова» и всячески стремились сохранить его
«чистоту», — даже Лоуэл с иронией замечал: «Наши
предки, к сожалению, не могли привезти с собой лучшего
английского языка, чем шекспировский».1
«Имеются достаточные основания для того, чтобы
исключить североамериканскую литературу из англий-
ской литературной истории», — писал Г. Кёртинг, но до-
бавлял здесь же: «Впрочем, и включение ее в последнюю
представляется дозволительным».2 И подобная нереши-
тельность очень показательна.
1Ср.: С. Alphonso Smith. Die amerikanische Litc-
ratur. Berlin, 1912; L. К e 1 1 n с г. Geschichte der nordamerika-
nischen Literatur, Bd. I. Leipzig, 1913, S. 10—11.
2 G. Korting. Grundrift der Geschichte der englischcn
Literatur, S. 1.
462

В то же время такой солидный орган, как гейдельберг-
ский журнал «Anglia», утверждал, что история северо-
американской литературы (на английском языке) будто
бы «составляет с английской столь же естественное и
нераздельное единство, как, например, история австрий-
ской или немецко-швейцарской литератур с немецкой,
создавшейся в Германии».1
Во второй половине XIX века, когда самостоятель-
ность американской литературы и специфические, ей
одной присущие черты стали вырисовываться со все воз-
растающей отчетливостью, термин «американская лите-
ратура» начал постепенно завоевывать себе право граж-
данства. Однако даже в Соединенных Штатах долгое
время оставалось неопределенным и неясным, откуда сле-
дует вести начало «американской литературы»: такое
наименование применяли-не только к литературе, воз-
никшей в США после провозглашения независимости,2
но и к созданной здесь английской литературе колониаль-
ного периода, в том числе и выходцами из английских
областей, находившимися на территории Америки только
часть своей жизни или даже только печатавшими здесь
свои произведения. С этим мы сталкиваемся, например,
в классическом труде «профессора английской литера-
туры» в Мичиганском университете Мозеса Тайлера «Исто-
рия американской литературы» (1879), первые два тома
которого обнимают период с 1607 по 1765 год.3 В научном
литературоведении термин «американская литература»
(или «североамериканская») окончательно утвердился
лишь в XX столетии. Но и здесь некоторые особые
затруднения остались непреодоленными. К какой из ли-
тератур следует отнести, например, Генри Джеймса, амери-
канца по рождению, но типичнейшего «европейца» по своим
идейным и литературным тенденциям, который перебрался
в Англию, натурализовался в этой стране и кончил здесь
свою жизнь в качестве классика английской литературы?
Неясно также, к какой из литератур в конце концов
1 «Anglia», Bd. X, S. 532.
2 Н. А. В е с г s. A century of American Literature. 1776—
1876. New York, 1879.
3 M. G. Tyler. History of American Literature. 1607—
1675. New York, 1879; См. также.: С. F. Richardson. Ame-
rican Literature. 1607—1885, 2 vols. 1887—1888.
4(Ul

причислены будут английские «эскейписты» времени вто-
рой мировой войны, окончательно покинувшие Англию,
поселившиеся в Америке и быстро усвоившие в своем твор-
честве типичные черты послевоенного «американизма».
До конца XIX века считалось, что нет никаких осно-
ваний говорить об ирландской литературе на английском
языке. «Происходящие из Ирландии английские писатели
и поэты (например, Джонатан Свифт, Томас Мур и др.)
принадлежат английской национальной литературе», —
утверждал Г. Кёртинг.1 Такое утверждение считалось
бесспорным по крайней мере до конца 80-х годов
XIX века, несмотря на сравнительное обилие попыток
проследить роль «кельтского» ирландского элемента в
истории английской литературы, при которых указывали,
например, на присущий английским писателям ирланд-
ского происхождения специфический юмористический
акцент, сказывавшийся в тонкой разработке ими коми-
ческого начала как в драматургии (Стиль, Голдсмит,
Шеридан, Бусикб; нить, очевидно, протягивается и
дальше — к О. Уайльду, Б. Шоу, Шону О'Кэйси), так и
в повествовательной прозе (от Голдсмита до Ч. Ливера),
а также на якобы особо свойственный им лиризм, по-
стоянно вступавший в противоречие с пресловутой
английской прозаической трезвостью (вспоминалась при
этом группа поэтов XIX века, лирика которых вырастает
непосредственно из музыкальной стихии, возникая не
только из напевности ирландских народных мелодий, как
у Т. Мура, но даже из континентально-европейского
мелоса и полифонизма, как у Артура О'Шонесси).
Несмотря на подобные утверждения и разного рода
домыслы, до последнего десятилетия XIX века вели речь
в лучшем случае не об особой «ирландско-английской»
или «англо-ирландской» литературе, но об английской
литературе с «ирландской» (или «гэльской») диалекталь-
ной окраской, включая произведения с подобной окрас-
кой в качестве особого ответвления в область той худо-
жественной литературы на диалектах, которая довольно
сильно развивалась в Англии и в XVIII и в особенности
в XIX веке: известны произведения на диалектах север-
1 G. К 6 г t i 11 g. Encyclopadie und Methodologic dcr englischen
Philologie, S. 390; К, Е 1 z e. Grundriss der englischen Philologie,
S. 222—223.
464

ных (Йоркшир, Ланкашир и др.), средних (Чешир,
Саффолк и др.) и южных (Дорсетшир, Девоншир и др.).1
Другими словами, говорили только о языковом признаке
в так называемых «англо-ирландских» произведениях,
а не о каких-либо иных, причем отмечали, как правило,
примеры призрачные, зыбкие, неуловимые, либо не под-
дававшиеся еще в достаточной степени точному литера-
туроведческому анализу, либо и вовсе не существовав-
шие — по крайней мере в то время. И как раз по
отношению к различным англо-ирландским языковым
смешениям в Англии с давних пор установилась традиция
отрицательной их оценки: комически звучащей в устах
природных ирландцев выглядит английская речь еще у
драматургов XVI—XVII веков — у Шекспира («Ген-
рих V», д. III, сц. 2), Т. Деккера, Бен Джонсона, у дра-
матурга Фаркуера, бывшего родом из Лондондерри (на-
пример, в его «Двойниках-соперниках», 1703 г.). Лишь в
период романтизма наметилось иное отношение к «ир-
ландско-английскому» просторечию (например, у Марии
Эджуорт и Уильяма Карлтона).2
Возникновение в английской литературе в конце
XIX века «'наво'кельт'С'К'ого» движения или так называе-
мого «ирландского Ренессанса» (В. Йетс, Дж. Мур, леди
Грегори, Дж. Синг и др.) привело не только к пол-
ной эстетической переоценке англо-ирландских диалек-
тальных смешений разных типов, но и поставило в конце
концов вопрос о создании особого, искусственного англо-
ирландского «койне». «Гэльская» идиоматика получила
теперь право гражданства не только для придания «мест-
ного колорита» произведениям об ирландской действи-
тельности, но и сама по себе, благодаря открытой в ней
особой эстетической прелести и выразительной силе.
Стали говорить о своеобразном «англо-ирландском» про-
заическом стиле, насыщенном «гэлицизмами», об особой
«irish mode» в лирике, о новых жанровых, а не только
стилистических, явлениях в литературе, не всегда свя-
занных с ирландской тематикой и национальным коло-
ритом. Наличие нескольких (до четырех) типов но/вой
1 Е. F. Н о w e 1. Die soziale Herkunft der neuzeitlichen
Dialektliteratur Englands. Leipzig, 1929.
2 E.F. Michael. Die irischen Romane vou Maria EdgeworUi.
Diss. Dresden, 1918,
Ш

литературной речи, в зависимости от ее насыщенности
«гэлицизмами», специфичность ее лексики, своеобразие
ее синтаксиса и т. д. легли в основу утверждений о том,
что существует особая «англо-ирландская» литература,
входящая в общую систему литературы английской, но
различимая, как ее самостоятельное ответвление.1
В независимом ирландском государстве, политический
статус которого в последнее время менялся столько раз,2 зна-
чение английского языка падает непрерывно, а Северная
Ирландия, все еще входящая в состав Соединенного Коро-
левства, едва ли в состоянии оказать какое-либо существен-
ное воздействие на английскую литературу Великобритании.
Литература Канады, языковые отношения которой
очень запутаны и единообразная культура которой еще
не возникла, представляет собою сложное и, по-видимому,
недостаточно определившееся явление. Достаточно напом-
нить, что еще до первой мировой войны в Канаде благо-
даря пестроте национального состава ее жител'ей «гово-
рили на сорока восьми языках» 3 и что общее число их
1 Н. S p i e J3. Kultur und Sprache im Neuen England, S. 52.
Много интересных наблюдений в области англо-ирландской лите-
ратурной стилистики сделал Н. Hutscher. Das Anglo-Irische
und seine Bedeutung a Is Ausdrucksmittel («Festschrift fur Max Deutsch-
bein». Leipzig, 1936, S. 40—59). Стоит также отметить возраже-
ния, которые вызвала попытка назвать просто «ирландской» ту
англоязычную литературу, которая создана была на территории
Ирландии (так поступил Russel К. Alspach, озаглавивший свою
книгу об истории этой литературы до конца XVIII века «Irish Poetry
from the English invasion to 1798» (University of Pensylvania Press,
1943) — см. по этому поводу замечания Fitzroy Pyle в «Review of
English Studies», 1945, vol. XXI, p. 332—333).
2 Ирландия, в 1921 году получившая после долгой борьбы
права доминиона, с наименованием Ирландское свободное госу-
дарство (Irish Free State; по-гэльски: Saorstat Eireann), в 1937
году провозглашена была суверенным независимым государством —
Эйре. В 1949 году решением ирландского парламента государство
Эйре было преобразовано в Ирландскую республику, юридически
независимую от Британской империи, доныне, однако, сохраняющей
свои права на сравнительно небольшую северную часть острова.
3 Mrs. D. Shaw. The Racial Problem in Canada. — «Na-
tional Review», 1914, February, p. 1041—1047; цитировано у
H. S p i e В «Kultur und Sprache im Neuen England», S. 39.
466

в настоящее время, вероятно, не уменьшилось, но даже
увеличилось; в литературе же, создававшейся в Канаде
на столь пестром языковом фоне, основная лингвисти-
ческая проблема заключалась в очень сложных взаимо-
отношениях по крайней мере двух западноевропейских
языков, долгое время развивавшихся здесь параллельно,
вдалеке от родины того и другого, — английского и фран-
цузского; 1 перевес клонился явно в сторону английского
языка, и в локальной канадской литературе отчетливо
наметились (особенно в XX в.) тенденции следовать аме-
риканским традициям.
В 20-х годах нашего столетия канадцы стали энер-
гично заявлять, что они с полным основанием могут счи-
таться самостоятельной нацией «даже по языку»;2 впе-
чатление о самостоятельности «национальной» канадской
литературы стремились внушить появившиеся в те годы
особые литературные хрестоматии «канадской прозы и
поэзии» 3 и специальные историко-литературные исследо-
вания, настаивавшие па том, что Канада никогда не была
«интеллектуальной колонией» Англии, а по отношению
к литературе Соединенных Штатов скорее влияла на нее,
чем находилась от нее в зависимости.4
1 В конце XIX века утверждали, что «англосаксы и канадцы-
французы живут в одной стране, не теряя ни своей национальности,
ни тем более своего языка» (V. Rossel. Histoire de la litteraturo
francaise hors de France. Paris, 1895, p. 291); на самом деле разно-
образные явления смешений и взаимовлияний давали о себе знать
как во французском, так и в английском языках, употреблявшихся
в Канаде (см. А. М. Elliott. Speech Mixture in French Canada.
Transactions of Modern Language Assotiation, vol. 2. Baltimore,
1887, p. 155—186; W. M e у e r-L u b k e. Das Franzosischc in
Canada. — «Germanisch-Romanische Monatsschrift», Bd. I, 1909,
S. 133—139. Влияние «американизмов» на канадский английский
язык отметил уже Генри Луис Менкен в своей известной книге
«American Language» (1919; издавалась потом много раз с зна-
чительными изменениями и конъюнктурными приспособлениями).
2 Ы. S p i с 13. Kultur und Sprache im Neuen England, S. 55.
3 E. K. and E. H. Broadus. A Book of Canadian Prose and
verse. Toronto, 1923.
4 R. P. Baker. A History of English Canadian Literature
to the Confederation. Its Relations to the Literature of Great Britain
and US. Cambridge, 1920.
407

В марте 1923 года канадский парламент в течение не-
скольких часов обсуждал проблему «американизации
Канады» и, в частности, ее литературы. Оказалось, что
Канада наводнена американскими журналами, воскрес-
ными газетными листками и вообще всякого рода изда-
ниями, и рекомендованы были особые меры для противо-
действия этому стремительному потоку. 1
В самое последнее время канадский журналист Бойс
Ричардсон писал: «Население Канады, не став однород-
ной массой, сейчас представляет собой как бы мозаику,
в которую многие нации вложили свои рисунки. Сейчас
в любом крупном городе Канады говорят на основных
языках мира. Это объясняет и положение культуры в на-
шей стране... Прежде чем создать свою культуру, необ-
ходимо было, чтобы люди всех национальностей, насе-
ляющие Канаду, почувствовали важность единства. Нам
надо было, чтобы немец, проживающий на западе страны,
понял, что у него те же цели, что и у француза, прожи-
вающего в провинции Квебек, или шотландца, живущею
на востоке страны. Это был трудный и мучительный про-
цесс. Такое чувство начало развиваться в Канаде осо-
бенно в последние годы. Сейчас уже можно говорить о за-
рождении самостоятельной канадской культуры, которая
противостоит американской и которая дает возможность
канадцам чувствовать себя самостоятельным народом,
меньше зависимым от своего влиятельного южного со-
седа». 2
Таким образом, и канадская англоязычная литература
приобретает все более устойчивые самостоятельные черты.
По этой причине термин «англо-канадская» литература
почти вышел из употребления; теперь говорят исключи-
тельно о «канадской литературе».
Аналогичные процессы происходят в литературах дру-
гих доминионов Великобритании. Английский язык в
Австралии, Новой Зеландии и т. д. постепенно обога-
щается новыми идиомами; в литературном языке этттх
стран все чаще встречаются синтаксические и стилистиче-
ские новшества, а литературное движение находится под
1 Н. S p i е В. Kult'u* und Sprache im Neuen England, S. 55—56.
2 Б. Ричардсон. Канадец должен думать по-каиадски. —
«Советская Россия», 1958, № 137. См. также Д. Картер. Кризис
канадской культуры. — «Литературная газета», 1958, N° 74.
468

воздействием таких факторов, которые не имеют места
или вообще не ощутимы в самой Британии. Еще в конце
XIX века эти процессы скорее предчувствовались, чем
ощущались на самом деле. Г. Кёртинг, например, считал
еще, что нет никаких оснований говорить о литературах
этих отдаленных областей, принадлежавших к числу
английских колониальных владений. «Австралия и Новая
Зеландия, как это понятно и легко объяснимо, до сих пор
обнаруживали плодотворную литературную деятельность
только в области журналистики», — писал, например, он
и все же уже тогда должен был прибавить: «Однако,
несомненно, скоро наступит время, когда расцветет и
австралийская литература».1 К. Эльце тогда же отмечал,
что в английских колониях «мы находим почти повсюду
начатки собственной, в том числе поэтической литера-
туры», но за одним исключением он не мог еще назвать
почти никаких историко-литературных работ обо всех
этих явлениях.2 Они начали появляться десятилетия спу-
стя, 3 и количество их быстро возрастало. Австралийская
идиоматика собрана была в словаре английского языка
1912 года4 и с тех пор пополнялась непрерывно в анало-
гичных изданиях. В XIV томе известной «Кембриджской
истории английской литературы», вышедшем в 1922 году,
помещен сводный обзорный очерк «Литература Австра-
лии и Новой Зеландии»,5 но термин «австралийская
литература» в последние два-три десятилетия обнару-
живал тенденции к своему закреплению в более специ-
альном смысле, отделявшем ее от английской литера-
туры вообще. В настоящее время принято уже считать,
1 G. К 6 г t i n g. Encyclopaedic und Methodologie der cngli-
schen Philologie, S. 390.
2 К. Е 1 z e. Grundrifl der englischen Philologie, S. 229—230.
Эльце указал только на книгу о литературе в Новом Южном Уэлсе —
G. В. Barton. Literature in New South Wales. Sidney, 1866,
иЧ5го же: «The Poets and Prose Writers of New South Wales». Sidney,
1866.
3 A. P. M а г t i n. The Beginnings of Australian Literature,
1898; II. G. T u г п с г and A. Sutherland. The development
of Australian Literature, 1898.
4 «A Modern Dictionary of English Language», 1912, p. 773—804.
5 H. Child. The Literature of Australia and New Zealand.
«Cambridge History of English Literature», vol. XIX, p. 362—372.
16 M. П. Алексеев
VO'.V

что в 80—90-х годах возникла целая школа австралийских
англоязычных писателей, «отметившая печатью зрелости
новую литературу о новом народе — австралийцах», как
писал Фрэнк Харди в статье об одном из основоположни-
ков этой литературы — Генри Лоусоне. 1 К создателям
«национальной австралийской литературы», как ее опре-
деляет журнал «Оверленд», относят, помимо Лоусона,
также Фёрфи, Уильяма Лейна, Мэри Гилмор, Майлза
Франклина, Стила Райда, Бернарда О'Дауда и других.2
За три четверти века своего независимого существова-
ния эта литература действительно выросла количественно
и качественно и заслужила признание как народная ли-
тература, проникнутая демократическими тенденциями.
Эти ее исторически сложившиеся черты характеризуют
всех крупнейших австралийских писателей, от Генри
Лоусона и до Катарины Сусанны Причард и Фрэнка
Харди. Библиография австралийской литературы в на-
стоящее время составляет объемистый том, содержащий
в себе несколько тысяч наименований.3
В четырнадцатом томе той же «Кембриджской исто-
рии английской литературы» (1922) помещены еще осо-
бые очерки об «англо-индийской литературе» и «южноаф-
риканской поэзии», однако едва ли с достаточными осно-
ваниями. Что такое «англо-индийская литература», едва ли
можно сказать сколько-нибудь определенно. По крайней
мере сами индийцы, например Б. Сингх, написавший
большую книгу об «англо-индийской беллетристике», изу-
чает дод этим заглавием, по его собственным словам, «лю-
бое произведение, имеющее отношение к Индии и напи-
санное на английском языке».4 Следовательно, отбор ве-
дется в этом случае исключительно по тематическому
признаку. В книге Сингха действительно охарактеризо-
ваны значительные произведения английских писателей
вроде Э. Форстера, с его знаменитым романом «Поездка
1 Ф. Харди. Генри Лоусоы. — «Иностранная литература»,
1957, № 7, стр. 211.
2 «Иностранная литература», 1957, № 12, стр. 261.
3Е. М. Miller. Australian Literature. A Bibliography to
1938. Extended to 1950. Ed. with a historical outline and descriptive
commentary by Frederick T. Macartney. Sydney, 1956.
4 B. Singh. A Survey of Anglo-Indian Fiction. Oxford,
-1934.
470

в Индию», или книги Эдуарда Томпсона («A Indian Day»,
1927; «A Farewell to India», 1931). He менее странно от-
носить к «англо-индийской литературе» Р. Киплинга ран-
него периода его деятельности или такого его современ-
ника, как Эдмунд Уайт (известность которого погасла в
лучах славы Киплинга), па том основании, что и тот и
другой представили нам яркие картины жизни англичан
в порабощенной Индии. С теми же основаниями можно
было бы относить Сзмюела .Пзтлера-младигого или Кэтрин
Мэнсфилд к литературе новозеландской потому, что свою
литературную деятельность они патл л и но в Англии, а в
Новой Зеландии. С другой стороны, основоположник
австралийской литературы Генри Лоусон ведь умер в
Англии, после того как принужден был покинуть свою
родину, а английская писательница Дорис Лессинг
(автор книг «Трава поет» и «Марта Квест») выросла в
Южной Африке.
В Южно-Африканском Союзе, где фактически (с
1910 года) узаконено равноправие языков английского и
местного голландского («бурского»), постепенно обра-
зуется новый литературный язык (так назывномыи Afri-
caans1), но on еще по запооиал себе полного признания.
Африкандеры, имеющие спои печатные органы, требуют
изгнания из употреблен и н всех других изикош, кроме
африкаанс, и педут антиаиглийскую и антииндийскую
пропаганду одновременно. Известно, что в конце М) х го-
дов провинциальный совет Трансвааля, например, осу
щеетвнл мероприятия, направленные на расширение упо-
треблении африкаанс я государственных и частных шко-
лах, ввел, в качестве обязательного условии работы на
железных дорогах, знание, кроме английского языка,
также и африкаанс, и т. д. 2 И хотя псе еще бытует тер-
мин «англо-южноафрикапская литература» и литератур
ные явления Южной Африки нередко рассматриваются
как ответвления литературы английской, можно с уверен
ностыо предсказать, что в недалеком будущем литера
тура Южной Африки обособится в отдельную и совср
шенио самостоятельную.
1 Ch. I1 о I t in и п. Afi'lniinli'i'lMiiiN. Д (iloMMiiry of SmiiMi Д1
ncan Colloquial Won Ian ml I'Iii'jincm. LmimImm, HUM
2 И. IT. j[c, t|mHhi ни, Южип Африканский < 1 t H'
агорой мироном поймы. M., Ml!»!!, rrp. НИ).
16*
4/1

Бее кратко описанные выше исторические процессы,
вызванные ими все возрастающее дробление и специфи-
кация терминологии, связанной с прежним понятием
«английская литература», приводят к тому, что в англий-
ском литературоведении все чаще используется в качестве
объединяющего термин «британская литература», имею-
щий за собой исторические права и удобный во многих
отношениях.! Можно предположить, что на некоторое
время он будет призван заменить прежнее понятие
«английская литература».
Однако, если это действительно произойдет, то только
по отношению к явлениям прошлого той литературы, ко-
торая так долго объединялась понятием «английская ли-
тература». Обращаясь к настоящему и будущему, можно
говорить только о «национальной английской литературе»
и о тех многочисленных новых литературах, которые
выросли и стали или становятся вполне самостоятель-
ными.
Процесс этого роста теснейшим образом связан с кра-
хом системы колониализма вообще и колониальной Бри-
танской империи в частности, с успешной борьбой на-
родов колоний за свое освобождение от империалистиче-
ского гнета. Говоря о путях этого освобождения колоний,
Р. Палм Датт подчеркивает, что передовые деятели
английского рабочего движения уже в середине прошлого
столетия предсказывали, что распад колониальной им-
1 См., например, библиографический справочник: F. Millet.
Contemporary British Literature. London, 1944, в котором помещены
двести тридцать две биографии англоязычных писателей, житель-
ствующих не только в метрополии, но и в доминионах; см. также
William York T i n d a 1 1. Forces in Modern British Literature,
1885—1946. New York, 1947; W. J. E n t w i s 11 e and E. G i 1-
1 e t. The Literature of England. A Survey of British Literature from
Beginning to the Present Day. London, New York, Toronto, 1944.
В предисловии к последней из названных книг отмечено, что «вид-
нейшие американские писатели, за исключением немногих наших
современников, в книгу не включены, хотя они и принадлежат к
наследникам Британии»; перечислив далее американских литера-
турных деятелей от Франклина до Марка Твена, авторы объявляют
их и «своими», британскими, но в то же время «чужими» писателями,
и говорят: «Великие независимые культуры возникли ныне в Аме-
рике, Африке, Австралазии».
. 472

перии в будущем неминуем. В декларации «Общества
братских демократов», напечатанной в 1846 году в газете
«Северная звезда», чартисты высказывали свой взгляд
на колониальный вопрос в таких выражениях: «Те, кто в
действительности населяет землю и ее обрабатывает,
являются законными владельцами :>той земли, и они
должны иметь полную свободу избрать спою собственную
форму правления и спои собственные институты».1
В наши дни подъем национально-освободительного дви-
жения всех народов особенно обострил проблому само-
определения национальных литератур «англоязычного
мира».
1 Р. II алм Д а т т. Кризис Британской империи. М., 11)50,
стр. Ш.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Эпиграф дается в стихотворном переводе Б. Б. Томашевского.
В подлинном тексте (я пользовался изданием: The Complete Works
of Geoffrey Chaucer, ed. from numerous MSS by W. Skeat, vol. 1.
Oxford, 1894, p. 336) приведенные стихи читаются так:
For out of olde feldes, as men seith,
Cometh al this newe corn fro yeer to yere;
And out of olde bokes, in good feith,
Cometh al this newe science that men lere...
(The ParJement of Foules, The Proem,
4, v. 22-25).
«Видение о Петре Пахаре». В сокращенном виде впер-
вые опубликована в кн.: «История английской литературы», т. I,
вып. 1. М. —Л., изд. АН СССР, 1943, отд. III, гл. 1, стр. 106-122
иод загл.: «Аллегорическая дидактическая поэзия XIV в.». Здесь
воспроизводится полностью.
Славянские источники «Утопии» Томаса
Мора. Основные положения статьи были доложены в качестве
доклада на Международном совещании славяноведов в Белграде
(Югославия) в сентябре 1955 года. Полностью доклад напечатал
отдельной брошюрой в серии: «Доклады советской делегации на
Международном совещании славяноведов в Белграде» (Москва,
изд. АН СССР, 1955) в небольшом количестве экземпляров, для
раздачи участникам совещания, и в продажу не поступал. В на-
стоящем сборнике воспроизводится в полном виде, с исправле-
ниями и дополнениями.
474

Сатирический театр Фильдинга. Опубликована в
качестве вступительного очерка в книге: «Генри Фильдинг. Коме-
дии». М., изд. «Искусство», 1954, стр. Ill—LX1V. Здесь воспроиз-
водится с исправлениями и дополнениями.
Английский трактат XVIII века о но»» и и и му-
зыке. Напечатана в «Ученых записках Ленинградского государ-
ственного университета». Л., 1939, № 40, серии филологических
наук, вып. 3, стр. 67—89.
Уильям Годвип. Напечатана в «Учоиых записках
Ленинградского государственпого иодагогичоского института
им. А. И. Герцена», т. 26. Кафедра всеобщей литературы. Л., 1939,
стр. 117—152. Для настоящего издания статья значительно пере-
работана.
Байрон и фольклор. Напечатана в кн.: «Советский
фольклор». Сборник статей и материалов, кн. 7. М. — Л., изд
АН СССР, 1941, стр. 180-204.
Байрон и английская л и т о р а т ура. Напечатана в
«Ученых записках Ленинградского государственного педагоги-
ческого института им. А. И. Горцопа», т. 15. Кафедра всеобщей
литературы. Л., 1938, стр. 57—85. Воспроизводится с изменениями
и дополнениями.
Джон Вильсон и его «Город чум ы». Написана в
1937 году, публикуется впервые.
Теккерей-рисолзалыцик. Напечатана в «Ученых за-
писках Ленинградского государственного педагогического инсти-
тута им. А. И. Герцена и Государственного научно-исследователь-
ского института научной педагогики», т. II. Факультет языка и
литературы, вып. 1. Л., 1936, стр. 356—380.
К истории понятия «английская литература».
В качество доклада прочтена на научной сессии Ленинградского
государственного университета 28 ноября 1945 года; в видо тони-
сов напечатана в «Научном бюллетене Ленинградского государ-
ственного университета». Л., 1946, № 8, стр. 39—43. Здесь ночи
таотся в полном видо.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Августин Аврелий — 48, 88, 89.
Авсеенко В. Г. — 101..
Аддисон Дж. (Addison J.) —
159, 176-178, 211, 441, 462.
Аджян А. А. — 78.
Азадовский М. К. — 335.
Аккерман P. (Ackermann R.) —
347, 349.
Акоста X. де (Acosta J. de) —
70.
Аксенов И. А. — 414.
Александр Македонский — 131.
Александренко В. Н. — 239.
Александров В. — 416.
Али-паша — 316.
Аллен Б. С. (Allen В. S.) —
285.
Аллен П. С. (Allen P. S.) —
45, 87, 122.
Альд Мануций Старший — 122.
Арам Ю. (Aram E.) — 283.
Арбер Э. (Arber E.) — 65.
Арбетиот Дж. (Arbuthnot J.) —
171.
Арбле Ф. д/ (Arblay F. d'),
см. Бёрни Ф.
Арина Родионовна, няня Пуш-
кина — 307.
Ариосто Л. (Ariosto L.) — 119.
Аристотель — 122, 158.
Аристофан —130, 143, 200, 201.
Армор Р. У. (Armour R. W.) —
398.
Арнольд М. (Arnold M.) — 384,
385, 386.
Арнольд Р. Ф. (Arnold R. F.) —
335, 336.
Арриан — 131.
Ассан-ага — 327.
Ассеза Ж. (Assezat J.) — 422.
Аткинсон Дж. (Atkinson G.)—70.
Бабст И. К.— 302.
Бадалич И. (Badalic J.) — 129,
130.
Бадер Ф. (Bader F.) — 363, 364.
Базедов И. Б. (Basedow J. В.) —
223, 237.
Байрон Августа, см. Ли А.
Байрон Джордж Гордон (Byron
George Gordon)—4, 141, 285,
291, 304-389, 391, 399, 400,
401, 410, 417, 457.
476

Байрон Кэтрин (Byron Cathe-
rine) — 308.
Бальзак О. (Balzac H.) — 287.
Банерджи X. К. (Banerji H. К.) -
184.
Банкс Дж. (Banks J.) — 182.
Барбор Дж. (Barbour J.) — 451).
Барзан (Barzanes) — 131.
Баромич Б. (Baromic В.) 129.
Баррет-Браупииг '.). (Barrett
Browning E.) — 293, 303.
Бартольд В. В.— 00, 01, 00,133.
Бартон Дж. Б. (Barton G. В.) —
469.
Басе Р. У. (Buss R. W.) - 432.
Батлер Дж. (Butler J.) — 226.
Батлер Сэмюел (1835-1902)
(Butler Samuel) —471.
Баудлер Т. (Bowdler Th.) 139.
Бауко Л. (Baucko L.) -443.
Баурипг Дж. (Bowring J.) --
336.
Бего-Боллинг О. М. (Boogo-Boi-
ling О. М.) - 307.
Бегер Л. (Beger L.) —48, 71.
Бедфорд Дж. X. (Bedford J. H.)
364, 365.
Бейкер Р. П. (Bakeг В. Р.)
467.
Бейл Дж. (Balo J.) —8, 9.
Бейли Дж. (Baillie J.) —293,401.
Бейтсон Ф. У. (Bateson F. W.) —
377.
Белинский В. Г. — 298, 414, 415.
Бен A. (Bolm A.) 241.
Бопбоу У. (Benl)ow W.) 377,
378, 379, 380.
Бендоман О. (Bondemann О.)
58, 85, 88.
Бейтам И. (Bontlmm J.) 228,
260, 262.
Бенуа до Сон-Mop (Bonoit do
Sain to Mau re)— 457.
Вер M. (Beer M.) -257, 266,
339, 377, 378, 380.
Бори Ш. (Bury Ch.) —400.
Бориштон С. (Berington S.)— 70.
Верк :). (Burke И.) -211, 230,
204, 205, 288.
Ворпнр до Веитадорн (Bornart
do Vontadour) ~~ 457.
Бернардом до Сен lli.ep Ж. А.
(Bernardin do Saint-Piorro
J. A.) 398.
Нории Ф. (Burney 1<\, л памужо-
стпо д'Арбле (D'Arblay) -■-
138, 139.
Берне P. (Burns R.) - 259, 313,
337, 339, 353, 459.
Боршо Г. (Berehet С.) — 132.
Ботхоиои Л. (Beethoven Г,.) —
385.
I>11111><>11 Л. (Binyon I/.) 424.
Бирс Г. О. (Воог.ч II. A.) 403.
Биосе.)! li. И. (Bis.soll В. II.)
70, 241, 243.
Витти Дж. (Boattio J.) 247.
Витти P. IV. (Boatty It. C.)
192.
Бичор Cloy Г. (Booohor S to-
wn II.) 371, 383.
Благой Д. Д. 412, 413.
Влапшар Ф. 'Г. (Blan
chard 1«\ Т.) 139, 141, 183.
Блойбтрсй К. (Bloibtrou К.)
351.
Блойк У. (Blako W.) -4И), 420.
Блсесипгтои М. (Blessing
Ion M.) -300, 370.
Бобчон С. С.— 105.
Богишич В. (Bogisio V.) 105.
Бодлер IB. (Baudelaire Cli.) -
422.
Бок li. (Book В.) 205.
Боккаччо Дж. (Boccaccio G.) —
403, 405.
477

Болдуин Эдуард (Edward Bald-
win — псевдоним У. Год-
вина) — 294.
Болингброк Г. Сент-Дж. (Во-
lingbroke H. St.-J.) — 225.
Болл Дж. (Ball J.) —24, 25, 33.
Болл М. (Ball M.) - 360.
Болховитинов Е. А. — 252.
Вольте И. (Bolte J.) — 344.
Бомонт Ф. (Beaumont F.) —
166, 207.
Бонингтон Р. П. (Bon in g-
ton R. P.)-424, 430.
Борениус Т. (Borenius Т.) — 36.
Босвелл Дж. (Boswell J.) — 164.
Боссюэ Ж. Б. (Bossuet J. В.) —
356.
Боуз Ф. С. (Boas F. S.) — 73.
Боульс У. Л. (Bowles W. L.) —
357, 363, 364, 395, 410.
Брайент В. К. (Bryant W. С.) —
462.
Брандес Г. (Brandes G.) — 311,
312, 349, 369, 370.
Браун Джон (1715—1766) см. —
Броун Дж.
Браун P. (Brown R.) — 123.
Браун Ф. К. (Brown F. С.) —
255, 270, 271, 285, 286, 287,
289, 290, 291, 296.
Браун Ф. Э. (Brown Ph. A.) —
259.
Браун Ч. Б. (Brown Ch. В.) —
287.
Браунинг P. (Browning R.) —
380, 381, 451.
Браччолини Поджо Дж. Ф.,
см. — Поджо Браччолини
Дж. Ф.
Брет Гарт Ф. (Bret-Harte F.) —
462.
Бри Ф. (Brie F.) - 43, 87, 459.
Бригген А. Ф. — 298.
Бриджес С. Э. (Brydges S. А.) —
365.
Бриттон Дж. (Britton J.) — 407.
Бродус Э. К. (Broadus E. К.) —
467.
Бродус Э. X. (Broadus Е. Н.) —
467.
Брокгауз Г. (Brockhaus H.) —
79, 80, 81, 82, 83, 84, 85, 87.
Брокден-Браун Ч. — см. Бра-
ун Ч. Б.
Броун Джон (Brown John) —
219-253.
Брунпеман К. (Brunne-
mann К.) —461.
Бруннер К. (Brunner К.) — 336.
Бруно Дж. (Bruno G.) — 121.
Брут — 268.
Брэднер Л. (Bradner L.) — 87.
Буало Н. (Boileau-Depre-
aux N.) — 225.
Будей — см. Бюде Г.
Будилович А. С. — 125.
Буланже Л. (Boulanger L.) —
422.
Булгарин Ф. В.— 297.
Бульвер-Литтон Э. Дж. (Bul-
wer-Lytton E. G.) — 274, 283,
286, 292, 300, 355, 367, 368,
369.
Бульвер-Литтон Э. P. (Bulwer-
Lytton E. R.) — 283.
Бургерсдициус Ф. (Burgersdi-
cius F.) —152.
Бурдах К. (Burdach К.) — 25.
Буслейден И. (Busleyden J.) —
45.
Бусико Д. (BoucicaultD.) — 464.
Бут Дж. (But J.) — 13, 14.
Быков Г. И. 340, 361, 379.
Бэзлер Р. П. (Basler R. Р.) —
326.
Бэкон Ф. (Bacon F.) —46, 225.
478

Бэньян Дж. (Bunyan J.) — 31,
39, 255, 442.
Бюде Г. (Bude [Budaeus] G.) —
45, 83.
Бюргер Г. A. (Burger G. Л.) —
311.
В. Т. —422.
Вагстафф Т. (Wagstaffo Th.) ---
431.
Вайс И. (Vajs J.) — 129.
Ваккернагель В. (Wackerna-
gel W.) —249.
Вальдзеемюллер М. (Waldsee-
muller M.) — 65.
Ванбру Дж. (Wanbrugh J.) —
151, 184, 185.
Васко да Гама (Vasco da
Gama) — 60, 66.
Вальтор Р. фон (Walter R.
v.) - 417.
Вальтер Э. (Walter E.) — 443.
Василий — 316.
Васютинский В. А. — 338, 340.
Ватто A. (Watteau A.) — 430.
Вашингтон Дж. (Washing-
ton G.) - 258.
Вейде Э. (Wcido E.) — 192.
Вейзер К. Ф. (WeiscrChr. F.) —
226, 227.
Вейсс P. (Weiss R.) - 88.
Венгеров С. А. — 307, 337.
Вергилий —76, 307.
Верлен П. (Verlaino P.) — 423.
Веронсзо П. (Veronese P.) — 430.
Ворхоиский К). П. -400, 416.
Воселовский Ал-др Ник. — 66,
223, 249, 250, 344.
Воселовский Алексой Ник. —
306, 307, 316, 342, 354, 355,
356, 362, 366, 367, 372, 374,
381, 388.
Весиуччи A. (Vespucci A.) —
56, 57, 58, 59, 60, 64, 65, 66,
67, 68, 69, 70, 71, 75, 76, 79, 81,
92, 116.
Вестерфрёльке Г. (Westerfrol-
ke H.) - 178.
Видтер Г. (Widter G.) — 345.
Виктор Б. (Victor В.)—137.
Вилльерс Дж. герцог Букингем-
ский (Villiers G.) - 207, 217.
Вильсон Джон (1627—1696)
(Wilson John) - 414.
Вильсон Джон (Кристофер
Норт) (Wilson John) — 390—
418.
Вильсон Ф. П. (Wilson F. Р.) —
406.
Виноградов А. В. - 339.
Виппер Р. Ю. 57, 101.
Виссова Г. (Wissowa G.) — 131.
Витриариус Ф. P. (Vitriarius
Ph. R.) -153.
Владимирский-Буданов М. Ф. —
110.
Волгин В. П.— 47, 89, 90, 91,
99, 102, 103, 274.
Вольтер Ф. М. (Voltaire F. М.) —
144, 221, 226, 229, 234, 267.
Вольф A. (Wolf A.) - 345.
Вольф О. Л. Б. (Wolff О. L. В.)-
287, 407.
Вордсворт У. (Wordsworth W.) —
' 236, 259, 265, 285, 305, 311,
312, 367, 380, 382, 384, 385,
387, 391, 396, 397, 398, 399,
402, 407, 462.
Вудберри Дж. Э. (Woodber-
ry G. Е.) — 277.
Вудс Ч. Б. (Woods Ch. В.) —
184, 186, 215.
Вулер Т. Дж. (Wooler Th.J.)-
376.
Вульф А. Н. — 404.
479

Вуттке Г. (Wuttke H.) — 61.
Вэн Г. (Vane H.) — 262.
Вяземский П. А. — 411.
Гаварни П. (Gavarni P.) — 430,
450.
Галахов А. Д. — 344.
Галиньяни (Galignani) — 410.
Гамелиус П. (Hamelius P.) —
220.
Гамильтон Г. Б. (Hamil-
ton Н. В.) —369.
Ган Г. (Hahn G.) — 369.
Гаррик Д. (Garrick D.) — 138,
216, 229, 238.
Гарсиласо де ла Вега (Garci-
laso de la Vega) — 70.
Гаскойнь Дж. (Gascoigne G.) —
38.
Гастер Б. (Gaster В.) — 450.
Гатри У. Б. (Guthrie W. В.) — 46.
Гахстгаузен В. фон (Haxthau-
sen W. v.) — 334, 335.
Гауэр Дж. (Gower J.) — 18, 19,
31, 458.
Гвиччоли Т. (Guiccioli T.) —
329, 369.
Гёдеке К. (Goedeke К.) — 287.
Гей Дж. (Gay J.) -140, 151,
170, 171, 187.
Гейвуд Дж. (Heywood J.) — 73.
Гейдеггер Дж. Дж. (Heideg-
ger J. J.) — 148, 170.
Гейзелер Г. фон (Heise-
ler H. v.) —417.
Гейнзиус Д. (Heinsius D.) — 152.
Гейнсборо Т. (Gainsborough
Th.) - 424.
Геллий Авл — 392.
Гельвеций К. A. (Helve-
tius С. А.) — 260, 262.
Геммир Ф. Б. (Gummere F. В.) —
250.
Гендель Г. Ф. (Handel G. F.) —
170, 252, 385.
Генрих IV —38.
Генрих VII — 122.
Генрих VIII —122, 123.
Георг II — 148, 166, 182, 189.
Георг III-341, 343.
Гердер И. Г. (Herder J. G.) —
221, 234, 248, 252, 332.
Гёрни Э. (Gurney E.) — 250.
Гертфорд леди (Hertford) —
187.
Гертцлер Дж. О. (Hertz-
ler J. О.) —46.
Герфорд Ч. Г. (HerfordCh. H.) —
387.
Гёте И. В. (Goethe J. W.) —311,
327, 328, 334, 335, 373, 374, 453.
Гехт Г. (Hecht H.) —221.
Гийом Дегильвилль (Guillaume
de Deguilleville) — 31.
Гийом де Машо (Guillaume de
Machaut) — 32.
Гилмор М. (Gilmore M.) — 470.
Гилрей Дж. (Gillray J.) — 288.
Гилфиллан Дж. (Gilfillan G.) —
288.
Гильфорд P. (Guylforde [Guild
ford] R.) - 63.
Гимене Ф. Д. (Hemans F. D.) —
350, 462.
Гиссинг Дж. (Hissing G.) — 286.
Гиттмайр P. (Hittmair R.) — 27.
Гиффар Г. (Giffard H.) —154,
160, 161.
Гиффорд Г. (Gifford H.) — 416,
417.
Глишич M. (Glisic M.) — 104.
Гнедич Т. Г.— 327.
Гоббс Т. (Hobbes Th.) —169„
225.
Гобгауз Дж. К. (Hobhou-
se J. G.) — 315, 324, 326, 327.
480

Говард Дж. (Howard J.) — 283.
Годвин Уильям (Godwin Wil-
liam) - 254-303.
Годвин Уильям, сын — 296.
Голланд Г. Р. В. (Holland
Н. R. V.) - 359.
Голсуорси Дж. (Galsworthy
J.) - 202.
Гольбах П. Г. Д. (Holbach
P. H. D.) - 262, 375.
Гольбейн Г. (Holbein H.) - 102.
Гольдсмит О. (Goldsmith О.) —
138, 140, 152, 202, 247, 290,
296, 464.
Гомер — 220,-298 («Илиада»).
Гончарова Н. Н. — 41J.
Гордон М. (Gordon M.) — 390,
395, 406, 407.
Городецкий Б. П. — 413.
Горький М. —135.
Госсэ Э. (Gosse E.) —142.
Готорн Н. (Hawthorne N.) —
287.
Готье Т. (Gautier Th.) — 422.
Гофман Э. Т. A. (Hoffmann
Е. Th. A.) — 419.
Гранат И. Н. — 56.
Грант Ч. (Grant Gh.) — 349.
Гревс И. М. — 122.
Грегори Августа (Gregory
Augusta) —465.
Грегори Э. (Gregory A.) — 259,
260.
Грей М. (Gray M.) - 307, 308.
Греков Б. Д.-97, 110, 114, 115.
Гренвил Дж. (Grenville G.) —
203.
Гренвил P. (Grenville R.) —203.
Гренвил У. У.(Grenville W. W.)—
271.
Греч Н. И.-296.
Гримм В. (Grimm W.) — 334,
335, 344.
Гримм Ф. М. (Grimm F. М.) —
237.
Гримм Я. (Grimm J.)—334,335.
Грирсон Г. Дж. К. (Grier-
son H. J. С.) - 385, 388.
Гро А. Ж. (Gros A. J.) -431.
Гросин У. (Гросайн) (Gro-
cyn W.) - 48, 122.
Гросс А. Л.— 238.
Гроссэ Э. (Grossc E.) — 250.
Грот Я. К.-250, 251.
Гроций Г. (Grotius II.) — 152.
Грэттан Дж. Г. Г. (Grat-
tan J. H. G.) - 15.
Гуд К. Т. (Goode С. Т.) - 312.
Гулд Г. (Gould H.) — 145, 146,
176.
Гулд леди (Gould) — 146.
Гулиа Э. (Guglia E.) — 80.
Гучетич И. (Gucetic J.) — 120.
Гюго В. (Hugo V.) — 419, 420,
422.
Гюнтер 3. (Gunther S.) — 61.
Гюттлер Ф. (Guttler F.) — 285.
Давид Ж. Л. (David J.L.) —431.
Д'Аламбер Ж. Л. (Alem-
bert J. L. d') — 237.
Даллас Р. 4. (Dallas R. Gh.) -
366.
Дамиан (Damiana Goes) — 67.
Данте Алигьери (Dante Ali-
ghieri) — 16, 119, 451.
Дантон Ж. Ж. (Danton G. J.) —
266.
Дарместетер Дж. (Darmeste-
ter J.) — 307.
Дарский Д. С.— 416.
Датт Р. П. (Dutt R. P.) — 472,
473.
Дауден Э. (Dowden E.) — 259,
263, 325.
Дафф Э. Г. (Duff E. G.) - 63.
4SI

Деанович М. (Deanovic M.) —
121.
Девериа A. (Deveria A.) — 422.
Девериа Э. (Deveria E.) — 422.
Дейль Т. (Dale Th.) — 381.
Декарт P. (Descartes R.) — 152,
225.
Деккер Т. (Dekker Th.) — 39,
406, 464.
Де Куинси Т. (De Quincey
Th.) -285, 391, 406.
Делакруа Э. (Delacroix E.) —
422. 430, 431.
Делани М. (Delany M.) — 208.
Делаттр Ф. (Delattre F.) — 349.
Дель Кано X. С. (Del Gano
[Alcano] J. S.) — 61.
Делькур M. (Delcourt M.) — 53,
102.
Дервиш Тахири (Dervish Ta-
hiri) — 316.
Державин Г. Р. — 222, 250, 251,
252.
Дефо Д. (Defoe D.) - 242, 279,
293, 403, 404, 405, 406, 407,
408, 409, 413, 428.
Джауитт Г. (Jowett H.) — 382.
Джевонс Г. С. (Jevons H. S.) —
58.
Джеймс Г. (James H.) — 287,
463.
Джейнуэй Дж. (Janeway J.) —
255.
Дженкинс Э. (Jenkins E.) — 183.
Джерролд Дж. (Gerrald J.) —
269, 270, 271.
Джефсон Г. (Jephson H.) — 268.
Джеффри Ф. (Jeffrey F.) —
357, 398, 399, 401, 403.
Джилет Э. (Gillet E.) — 472.
Джовио П. (Giovio P.)—46.
Джонсон Бен (Jonson Ben) —
385, 465.
Джонсон Сэмюел (1709—1784)
(Johnson Samuel) — 164, 167,
211, 247, 445.
Джонсон Сэмюел (1691—1773)
(Johnson Samuel) — 167.
Джонсон Ч. (Johnson Ch.) —
177.
Джонстон Ч. (Johnstone Ch.) —
174.
Джустиниани С. (Giustinia-
ni S.) - 122, 123, 124, 125,126.
Дибелиус В. (Dibelius W.) —
279, 284.
Дидро Д. (Diderot D.) — 223,
226, 237, 422.
Дижон О. (Dijon A.) — 142.
Дизраели, лорд Биконсфилд
(Disraeli) — 369, 370, 371, 423.
Дизраели И. (Disraeli I.) — 370,
423, 424.
Диккенс Ч. (Dickens Ch.) —
140, 183, 202, 274, 277, 286,
300, 391, 394, 424, 425, 432,
433, 443, 444, 457.
Диодор Сицилийский — 63, 78,
99, 131.
Добелл С. Т. (Dobell S. Т.) —
350.
Добсон О. (Dobson A.) — 139.
Додели P. (Dodsley R.) — 211.
Дойль P. (Doyle R.) — 450.
Домье О. (Daumier H.) — 430.
Донн Дж. (Donne J.) — 406.
Дорбек П. (Dorbec P.)—420.
Дорен A. (Doren A.) — 58.
Дорнзейф Ф. (Dornseiff) — 130.
Драйден Дж. (Dryden J.) —
206, 207, 226, 383, 424.
Драйтон М. (Drayton M.) — 38.
Дрейпер Дж. У. (Draper J. W.) —
220, 246.
Дринкуотер Дж. (Drinkwa-
ter J.) — 357.
482

Дружинин А. В.— 302.
Дружинина Н. М. — 414.
Друммонд У. (DrummondW.) —
459.
Дуади Ж. (Douady J.) — 420.
Дэвис Т. (Davies Th.) — 215.
Дэвнант У. (Davenant W.) —
414.
Дэйкинк Дж. Л. (Duy-
ckinck G. L.) —461.
Дэйкинк Э. О. (Duyckinck
Е. А.) —461.
Дюамель П. A. (Duha-
mel P. A.) — 88.
Дюкре-Дгомениль Ф. Г. (Duc-
гау-Duminil F. G.) — 398.
Дюмареск Д. (Dumaresq D.) —
237, 238, 239.
Дюморье Дж. Л. П. (Du Mau-
rier G. L. P.) - 434, 450.
Дюфренуа Ш. A. (Dufresnoy
Gh. A.) — 424.
Елистратова A. A. — 204, 377.
Екатерина И — 222, 223, 235,
236, 237, 238, 239.
Есенин С. А.— 310.
Жан де Бургонь (предполагае-
мый автор «Путешествий
сэра Джона Мандевилля»
(Jean de Bourgogne) — 63, 75.
Жерар Ф. (Gerard F.) —431.
Жирар Ж. Б. (Girard J. В.) -
191.
Жирмунский В. М. — 249, 354.
Жорж Санд (George Sand) —
300, 302, 422.
Жуковский В. А. — 252, 298,
336, 420.
Жуковский Ю. Г.— 43.
Жюссерап Ж. А. А. Ж. (Jus-
serand J. A. A. J.) — 10, 457.
Забугин В. II.— 120.
Зане Б. (Zane В.) —80.
Зарецкий Н. (Zaretzky N.)—450.
Зульцер И. Г. (Sulzor J. G.) —
223, 237, 248, 252.
Иванов В. И. — 325, 332.
Ивашева В. В. — 442.
Измаил-паша — 310.
Иоанн, пресвитер ■— 05, 00, 07,
72, 73, 75.
Иордан У. (Iordan W.) — 28.
Ирвинг В. (Irwing W.) — 401,
462.
Истрин В. М. — 67.
Йетс У. Б. (Yeats W. В.) - 465.
Йованович В. М. (Jowano-
vic V. М.) — 318, 327, 328.
Кабот Дж. (Cabot J.) — 60, 62, 74.
Кабот С. (Cabot S.) - 60, 62, 75.
Каверин П. П. —25.
Кадьер М. К. (Cadiere M. С.) —
191.
Казимир III —110.
Калиостро A. (Cagliostro A.) —
291.
Каммелли A. (Cammelli A.) —
119.
Кампанелла Т. (Campanella
Th.) — 44, 60, 86.
Канеллакис К. — 323.
Кант И. (Kant I.) —311.
Караджич В. (Karadzic V.) —
105, 327.
Карамзин Н. М. — 294.
Каратыгин В. А. — 298.
Карджилл О. (Cardgill О.) — 8.
Кареев Н. И. —262.
Каринский Н. М. — 129.
Каркассон Э. (Carcassonno E.) —
420.
-Ш

Карл 1-413.
Карл XII —176.
Карлейль P. (Carlile R.) — 361,
376, 378, 379, 380.
Карлейль Т. (Carlyle Th.) —
372, 373, 374, 391, 394/ 459.
Карлтон У. (Carleton W.) — 465.
Каролина (супруга Георга II) —
182, 189.
Каррик В.— 311.
Картер Д. (Carter D.) — 468.
Кассирер Э. (Cassirer E.) —
48, 88.
Кастельветро Л. (Castelvet-
ro L.) — 205.
Каупер У. (Cowper W.) — 230,
233.
Каутский К. (Kautsky К.) — 55,
109, ИЗ.
Кауфман М. (Kaufrnann M.) —
46.
Кеведо-и-Вильегас Ф. де (Que-
vedo у Villegas F. de) — 341.
Кёлер P. (Kohler R.) - 344.
Келлер Г. (Keller G.) — 452.
Кёльбинг Э. (Kolbing E.) — 309,
317, 348, 350, 456.
Кельнер Л. (Kellner L.) — 433,
462.
Кемпбелл Дж. (Campbell J.) —
291.
Кемпбелл У. Э. (Camp-
bell W. E.) — 42.
Кеньон Ф. Дж. (KenyonF. G.) —
363.
Кёртинг Г. (Korting G.) — 455,
458, 462, 464, 469.
Кин Э. (Kean E.) — 285.
Киплинг Р. (Kipling R.) — 304,
471.
Киппис Э. (Kippis A.) — 238.
Ките Дж. (Keats J.) — 291, 377,
382, 387.
Клайден П. У. (ClaydenP. W.) —
360.
Клермонт К. [Клэр] (Clair-
mont С.) — 325.
Клименко Е. И. — 319.
Клингштет Т. И. — 239.
Клинтон Дж. (Clinton G.) —
332.
Клюге Ф. (Kluge F.) — 456.
Кноте Э. (Knothe Е.) — 456.
Коббет У. (Cobbett W.)-361.
Ковалевский М. М. — 105, 106,
109, 110.
Ковальницкая О. В. — 341, 376,
379.
Козлов И. И. — 309, 310.
Козьма Индоплаватель (Инди-
коплов) — 60.
Колден К. (Colden С.) — 243.
Колер И. (Kohler J.) — 169.
Колет Дж. (Collet J.) — 48.
Коллинз У. (Collins W.) —
313.
Кольби P. (Colby R.) - 392.
Кольби Э. (Colby E.) — 260.
Кольер У. Ф. (Collier W. Е.) -
461.
Кольмен Дж. Младший (Col-
man G.) — 284, 285.
Кольридж С. Т. (Coleridge
S. Т.) - 259, 265, 285, 286,
288, 310, 311, 385, 387, 396,
398, 400, 402, 406, 407, 410.
Кольридж Э. X. (Coleridge
Е. Н.) - 319, 327, 332.
Комптон-Риккет A. (Compton-
Rickett A.) — 462.
Конгрив У. (Congreve W.) —
144, 149, 151.
Коннингем A. (Cunning-
ham А.) — 285.
Коннингем миссис (Cunning-
ham) — 368.
484

Констебль Дж. (Constable J.) —
424.
Контарини A. (Contarini A.) —
133.
Конти Н. (Conti N.) - 133.
Корнель П. (Corneille P.) —
166.
Корнуол Барри (Barry Corn-
wall) - 350, 395, 410.
Косвен М. О. —103, 104, 109.
Косминский Е. А. — 56.
Костер Ш. де (Coster Ch. de) —
169.
Кохаузен И. Г. (Cohau-
sen J. H.) — 291.
Коччо М. А. — см. Сабеллик.
Красицкий И. (Krasicki I.) —
217.
Краули P. (Crowley R.) — 8,
9, 38.
Кропоткин П. А.— 266.
Кросс У. Л. (Cross W. L.) —
142, 192, 283.
Кроун Дж. (Crowne J.)—414.
Круг В. Г. (Krug W. G.) -
363, 365, 372, 386.
Крукшенк Дж. (Cruik-
shank G.)-376, 425, 432, 449,
450.
Крусман В. Э. — 122.
Ксеркс — 83.
Ксиландер И. (Xylander J.) —
319, 320.
Кузнецов К. А. — 91.
Кумберленд P. (Cumber-
land R.) — 295.
Купер Дж. Дж. (Cooper J. G.) —
174.
Купер Дж. Ф. (Cooper J. F.) —
298, 461, 462.
Купер Т. (Cooper Th.) —
285.
Курбэ Г. (Courbet G.) — 422.
Кэйрнс У. Б. (Cairns W. В.) —
460.
Кэкстон У. (Caxton W.) — 63.
Лавлес P. (Lovelace R.) -- 78.
Лазаревич Л. (Lazarevio L.) —
104.
Лактапций — 48.
Ламатгский В. И. (Laman-
sky V.) -117, 118, 124, 125.
Лапсет Т. (Lupset Th.) -45.
Лаптии И. Ф. — 110.
Лаптоп Дж. X. (Lupton J. М.) —
45, 48, 52, 58, 59, 60, 64, 65,
68, 71, 72, 73, 82, 83, 90, ИЗ,
126, 127, 132, 134.
Лаут P. (Lowth R.) — 245.
Лафайет М. Ж. И. (Lafayette
М. J. Р.) - 258.
Лафито Ж. Ф. (Lafitau J. F.) —
243.
Левидова И. М. — 135.
Лейбниц Г. В. (Leibniz G.W.) —
226.
Лейн У. (Lane W.) — 470.
Лемерсье Н. (Lemercier N.) —
334, 335.
Лемке М. К. — 299.
Ленгленд Китт (Langland
Kytte) - 11.
Ленгленд Кэлот (Langland Ka-
lote) —И.
Леыгленд Уильям (Langland
William) — 7-39.
Ленин В. И.— 116.
Леннокс (Рамзай) Ш. (Lennox
[Ramsay] Ch.) — 196.
Ленуар П. (Lenoir P.) — 424.
Леонард У. Э. (Leonard W. Е.) —
350.
Леонтович Ф. И.— 110, 112, 113,
114, 115, 116.
Леонтьев К. Н. — 317.
•is.)

Лёрер A. (Lohrer A.) — 382.
Лермонтов М. Ю. — 419, 420.
Лесли Ч. P. (Leslie Ch. R.) —
424.
Лессинг Д. (Lessing D.) — 471.
Лессинг Г. Э. (Lessing G. Е.) —
221, 226, 234, 420.
Леттс М. (Letts M.) — 63.
Ли А., урожд. Байрон
(Leigh A.) — 329.
Ли Н. (Lee N.) —170.
Ливанова Т. Н. — 252.
Ливер Ч. Дж. (Lever Ch. J.) —
464.
Лидгейт Дж. (Lidgate J.) —
31.
Лидделл М. Ф. (Liddell M. F.) —
399.
Лильегрен С. Б. (Lilje-
gren S* В.) — 406.
Линакр Т. (Linacre Th.) — 48,
63, 122, 133, 134.
Линделёф У. (Lindelef U.) —
221.
Линдсей Д. (Lindsay D.) — 459.
Линеман К. (Lienemann К.) —
285.
Липшиц Е. Э. — 111.
Литтлтон Дж. (Lyttelton G.) —
147, 203.
Лич Дж. (Leech J.) — 432, 434,
450.
Ллойд P. (Lloid R.) — 174.
Ллойд Ч. (Lloid Ch.) — 288.
Локк (Locke J.) —236, 257, 262.
Локхарт Дж. Г. (Lock-
hart J. G.) — 392.
Лонгфелло Г. У. (Longfel-
low Н. W.) - 353.
Лотце К. (Lotze С.) — 332.
Лоуренс Ф. (Lawrence F.) — 168.
Лоусон Г. (Lawson H.) — 470,
471.
Лоуэл Дж. P. (Lowell J. R.) -
460, 462.
Лудд Над (Ludd Ned) — 338,
339, 340, 341.
Лука Лейденский (Lukas van
Leyden) — 430.
Лукреций — 267.
Лунгвитц В. (Lungwitz W.) —
443.
Льюис М. Г. (Lewis M. G.) —
291, 295.
Лэм К. (Lamb С.) — 364.
Лэм Ч. (Lamb Ch.) — 406.
Лэнг Э. (Lang A.) - 357, 386,
388.
Лэпрейд У. Т. (Laprade
W. Th.) - 259.
Лэт Фульвия — 120.
Лэт Юлий Помпоний (Leto
[Laetus] Giulio Pomponio) —
119, 120.
Людвиг A. (Ludwig A.) — 283.
Людер A. (Luder A.) — 330.
Людовик XIV —293.
Люцерна К. (Lucerna С.) —
328.
Мабли Г. Б. (Mably G. В.) -
260.
Магеллан Ф. (Magalhaes F.) —
61.
Мадзини Дж. (Mazzini G.) —
388, 389.
Мажуранич В. (Mazuranic V.) —
110.
Майер Г. (Maier H.) — 309.
Майков П. М. — 236.
Майхрзак Ф. (Maychrzak F.) —
336.
Макартни Ф. Т. (Macart-
ney F, Т.) — 470.
Макензен Л. (Mackensen L.) —
344.
486

Макинтош Дж. (Makintosh J.) —
42, 265, 285.
Маклин Ч. (Maclin Gh.) — 216,
217.
Мак-Маллан X. Г. (Mac-Mul-
lan H. H.) — 289.
Маколей Т. Б. (Macaulay
Th. В.) -142, 230, 231, 233,
357, 371, 372.
Макриди У. Ч. (Масгеа-
dy W. Ch.) - 429.
Макушев В. В. —118, 119.
Малеин А. И.-47, 52, 73, 126,
134.
Мальтус Т. P. (Malthus Th. R.) —
294, 299, 302.
Мандевилль Б. (Mandeville
В.) - 262.
Мандевилль Дж. (Mandeville
J.) - 63, 64, 67, 68, 71, 72, 75,
78.
Мандзони A. (Manzoni A.) —
404.
Манн В. (Mann W.) — 87.
Мануил I Комнин — 66.
Марвелл Г. (Marwell H.) —245.
Маргарот М. (Margarot M.) —
269, 270.
Маринер У. (Mariner W.) —
331, 332.
Мария Французская (Marie de
France) — 457.
Маркс К. — 54, 201, 263, 264, 375.
Маркс Китти (Marx Kitty) — 32.
Марсетт М. Э. (Marcett М. Е.) —
28.
Мартин А. П. (Martin А. Р.) —
469.
Мартин Дж. (Martin J.) — 331,
332.
Марулич М. (Marulic M.) — 120.
Марциал — 81.
Матавуль С. (Matavulj S.) — 104.
Матич Т. (Matic Т.) — 118.
Мегасфен — 66.
Медвин Т. (Medwin Th.) —
318, 366.
Медичи Л. (Medici L.) — 65.
Мейер Г. (Meyer G.) - 320, 321,
322, 323.
Мейер И. (Моуог J.) -291, 292,
293.
Мейор Любко В. (Moyer-Lub-
ko W.) —467.
Мейньё A. (Moynioux A.) —
417.
Мейсонье Э. (Meissonier E.) —
431.
Мейсснер П. (Meissner P.) —
312.
Мекензи Г. (Mackenzie H.) —
292, 295.
Мела Помпоний (Mela Pompo-
nius) — 60.
Мелвилл Л. (Melville L.) —426,
429, 430, 431, 433, 436, 450.
Мельреди У. (Mulready W.) —
424.
Менкен Г. Л. (Mencken H. L.) —
467.
Мередит Дж. (Meredith G.) —
142.
Мерзляков А. Ф. — 295.
Мериме П. (Merimee P.) — 25,
327, 345, 422.
Мерино С. Г. (Merino S. G.) —
80, 81, 82, 84,
Меркатор Г. (MercatorG.) П.Ч.
Меррей Дж. (Murray J.) — А2\).
Мессак P. (Messac R.) - 277.
Мецгер Ф. (Mozpfor К.) .'ИМ.
Мечюрип Ч. Р. (MmI.ii
rin Ch. В.) 21)1.
Мид Э. ГГ. (MojmI К. Г.) :»'.!
Микелапджсш» II. (Mlrlichui
gob И.) U'l, .'i!i I
/Л/

Миличевич М. (Milicevic M.) —
105.
Миллер Г. Ф. — 239.
Миллер Дж. М. (Miller G.M.) —
220.
Миллер Э. М. (Miller E. %М.) —
470.
Миллетт Ф. Б. (Millett F. В.) —
472.
Милль Дж. С. (Mill J. S.) -
225, 228, 302.
Мильмен Г. Г. (MilmanH. H.) —
395, 401, 410.
Мильтон Дж. (Milton J.) — 38,
257, 262, 294.
Мильчетич И. (Milcetic J.) —
119.
Минаев И. П. — 132.
Михайлов М. Л. — 310.
Михаэль Ф. (Michael F.) — 465.
Мишулин А. В. — 111.
Модзалевский Б. Л. — 294, 413.
Мольер Ж. Б. (Moliere J. В.) —
143, 149, 150, 158, 166, 181.
Мондей Э. (Munday A.) — 207.
Монипенни У. Ф. (Мопуреп-
ny W. F.) — 369.
Монтегью М. У. (Monta-
gu М. W.) -144, 145, 147,
150, 193.
Монтень М. (Montaigne M.) —
69.
Монтескье Ш. Л. (Mon-
tesquieu Ch. L.) - 203, 240.
Мор Джон (More John) — 67, 73.
Mop Томас (More Thomas) — 4,
40-134.
Mop Элизабет (More Elisa-
beth) - 73.
Морозов П. О.— 169.
Моррис У. (Morris W.) —46.
Моррисон У. (Morrison W.) —
417.
Морсбах Л. (Morsbach L.) —
221.
Мортон А. Л. (Morton A. L.) —
96.
Мортон Э. (Morton E.) — 431.
Моруа A. (Maurois A.) — 308.
Морфопулос П. (Morphopou-
los P.) - 326.
Мур Дж. (Moore G.) — 465.
Мур Р. Э. (Moore R. E.) — 142.
Мур С. A. (Moore G. A.) — 226.
Мур Т. (Moore Th.) — 295, 313,
314, 336, 337, 338, 339, 359
366, 371, 464.
Мустоксидис А. — 335.
Мухтар-паша — 318.
Мэгинн У. (Maginn W.) — 291,
392.
Мэнсфилд К. (Mansfield К.) —
471.
Мэрфи A. (Murphy A.) — 143.
Мюир Т. (Muir Th.) — 269.
Мюлленгоф К. (Mullenhoff К.) —
249.
Мюссе А. де (Musset A. de) —
422.
Набоков В. (Nabokov V.) — 417.
Наполеон I Бонапарт— 411.
Нейгоф Т. фон (Neuhof Th.v.) —
212.
Низар Д. (Nisard D.) — 42.
Никитин Афанасий — 60, 132,
133.
Никол Дж. (Nichol J.)—459,
461.
Николаи P. (Nicolai R.) — 334.
Николай Кузанский (Nicolaus
Cusanus) —88.
Николай I — 411.
Николл A. (Nicoll A.) —185.
Никольс Ф. М. (Nichols F. М.) —
45.
488

Николюкин А. Н. — 375, 376.
Новак Г. (Novak G.) — 118.
Нодье Ш. (Nodier Ch.) — 327.
Нокс Дж. (Knox J.) — 459.
Нонненберг-Хун М. (Nonnen-
berg-Chun M.) — 334.
Норт Кристофер (Christopher
North, псевдоним Джона
Вильсона) — 390, 391, 392, 393.
Норт P. (North R.) -177, 178.
Нортон К. Э. С. (Nor-
ton К. Е. S.) - 350.
Нэпи С. Л. (Кпарр S. L.) — 460.
О'Дауд Б. (O'Dowd В.) - 470.
Оден Ж. М. В. (Audin J. M. V.}-
46.
О'Кейси ITT. (O'Casey Sean) —
464.
Олфилд A. (Oldfield A.) — 150.
Оиксп Г. (Oncken II.) — 58, 74.
Остин A. (Austin A.) —357,386.
Оффенбах Ж. (Offenbach J.) —
214, 385.
O'Xapa K. (O'Hara K.) - 183.
О'Шоиесси А. У. Э. (O'Shau-
ghncssy A. W. E.) — 464.
Павсаний — 130.
Палладий — 66.
Палуданус И. (Paludanus J.
[van den Broeke]) — 45.
Панин Н. И. - 238.
Парпак В. (Parnac V.)—417.
Парр Дж. (Parr J.) — 75.
Парр С. (Parr S.) - 264,
Партридж Г). (Partridge E.) —
217.
Патоп А. П. (Paton A. P.) —
438.
Паттон Дж. (Patton J.) — 312.
Паули Ф. (Pauly F.) - 131.
llayju. Г. (Paul II.) -456.
Пейн Т. (Paino Th.) ~ 258, 261,
262, 264, 265, 288.
Пек У. Э. (Pock W. E.) 365.
Пекарский П. П. 237.
Пели У. (Paloy W.) --228, 264.
Пелл Ф. (Pell F.) - 340.
Пелыо Дж. (Follow (1.) 340.
Перотти П. (Porolli N.) 81.
Перро Ш. (Perrault Ch.) -278.
Персеваль Дж., граф !)гмонт
(Perceval J., earl of Eginont) --
171, 215.
Перселл Г. (Purcell П.) — 252.
Перси Т. (Percy Th.) — 245, 309.
Перушек P. (Perusek R.) — 119.
Петрушевский Д. М. -15,
24, 56.
Петрушевский И. II. — 133.
Петтмен Ч. (Pettman Ch.) --
471.
Пий II (Эней Сильвий Иикко-
ломини) (Aeneus Sylvius do
Piccolomini) — 120.
Пикок Т. Л. (Peacock Th. L.)
399.
Пиль Ф. (Pyle F.) — 466.
Пилькингтон Л. (Pilking-
ton L.) — 183.
Питт Т. (Pitt Th.) — 203.
Питт Уильям Старший (Pitt
William) - 147, 203.
Питт Уильям Младший (141,1
William) — 266, 268, 269, 270,
271.
Пишо A. (Pichot A.) 397.
Платон —44, 48, 71, 70, Ш),
101, 102, 267.
Плетнев П. А. 297, 410, 411,
Плиний Старший 60, (ill, VH,
81, 82.
Плутарх 4Н, 130,
Нлюшар Д. A l.'H
По Г). (Гоо К) :://, :и>:\ ни
ш

Поджо Браччолини Дж. Ф.
(Poggio Bracciolini G. F.) —
133.
Полевой Н. А.— 297.
Поливанов Л. И. — 400. v
Поливка Г. (Polivka G.) — 344.
Полидори Дж. У. (Polido-
ri J. W.) - 318, 328.
Поло Марко (Polo Marco) — 75.
Поль Ч. К. (Paul Ch. К.) - 259,
267, 283.
Полянский Ф. Я.— 110.
Понс Э. (Pons E.) —127, 131,
133.
Поп A. (Pope A) - 168,171,177,
178, 224, 225, 226, 311, 363,
395.
Попович В. (Popovic V.) — 104.
Поповский Н. Н. — 236.
Прайс Л. М. (Price L. М.) —
217, 284.
Прайс М. Б. (Price М. В.) —
284.
Прайс P. (Price R.) — 257, 260.
Пристли Дж. (Pristley J.) —
236, 260, 261.
Причард К. С. (PritchardK. S.) —
470.
Прокл — 63, 122.
Прокопий — 112.
Протеро Р. Э. (Prothero R. Е.) —
308, 325, 347, 349, 350, 387.
Псевдо-Каллисфен — 66.
Птолемей — 61, 64.
Пуге Ф. X. (Pughe F. Н.) —
351, 352, 353.
Пуквилль Ф. III. Г. Л. (Pouque-
ville F. Gh. H. L.) — 326.
Пушкин А. С. —25, 294, 295,
307, 310, 311, 315, 327, 332,
362 370, 394, 400, 404, 407,
408, 410, 411, 412, 413, 414,
415, 416, 417, 418, 419, 420.
Пушкин В. Л. — 410.
Пэкер Дж. (Packer G.) —187.
Рабле Ф. (Rabelais F.) — 75,
86, 225.
Радд Стил (Steele Rudd, на-
стоящее имя: Davis A. H.) —
470.
Ральф Дж. (Ralph J.) —161,
162, 163, 165.
Расин Ж. (Racine J.) — 190,191.
Растелл Дж. (Rastell J.) — 73,
74, 75.
Раут Э. М. Г. (RouthE.M.G.)^
41, 42, 44, 45, 48, 54, 55, 67,
73, 74, 123.
Раушенбуш Э. М. (Raushen-
bush Е. М.) — 216.
Рафаэль (Raffaello Sanzio) —
430.
Регамэ Ф. (Regamey F.) —423.
Реддинг С. (Redding С.) — 395.
Редклиф Э. (Radcliffc A.) —
279, 280, 291.
Резанов В. И. — 252.
Резникова С. (Resnikow S.) —
25.
Реизов Б. Г.— 287.
Рейнгольд К. Г. Т. (Rein-
hold С. Н. Th.) - 321, 322.
Рейнольде Джон (Reynolds
John) - 279.
Рейнольде Джошуа (Reynolds
Joshua) — 424.
Рейтер X. (Reiter H.) — 424.
Рейтерер Т. (Reitterer Th.) —
430.
Рёль П. де (Reul P. de) — 382,
386.
Реньяр Ж. Ф. (Regnard J. F.) —
181.
Рескин Дж. (Ruskin J.) — 355,
356, 381, 382, 392, 450.
490

Рив Г. (Reeve H.) — 430.
Ривс Дж. (Reeves J.) — 268.
Ригас К.— 336.
Рид А. У. (Reed A. W.) - 67,
73.
Ринейкер К. (Rinaker С.) —
245.
Рихтер Е. (Richter H.) — 286,
387.
Рич Дж. (Rich J.) - 170, 209.
Ричард 1 — 121.
Ричард II —22, 37.
Ричарде Дж. Ч. (Ri-
chards G. Gh.) —48, 61.
Ричардсон Б. (Richardson В.) —
468.
Ричардсон Роджерс (Rogers Ri-
chardson — псевдоним Г. Эве-
ритта) —450.
Ричардсон G. (Richardson S.) —
279, 280, 443.
Ричардсон Ч. Ф. (Richard-
son Ch. F.) — 463.
Роберт (Robert Ketencnsis) —
121.
Робертсон Дж. Дж. (Robert-
son J. G.) - 221.
Робертсон Дж. Л. (Robort
son J. L.) — 328.
Робертсон lI. Г. (Robert-
son Gh. G.) - 189, 204, 232.
Робин Гуд —23, 312, 339,
340.
Робинсон Г. К. (Robin-
son Н. С.) - 264.
Робинсон Дж. (Robinson G.) —
261.
Робинсон P. (Robinson R.) —
52, 59, ИЗ, 132.
Ровинский П. А. — 105.
Роджерс О. (Rogers О.) — 38.
Роджерс С. (Rogers S.) — 357,
360, 364, 395.
Роджерс У. X. (Rogers W. II.) —
159.
Роджерс Э. (Rogers E.)—51,90.
Родзевич И. И.— 309, 310.
Рождественский С. В. 237,
239.
Роз Э.-438.
Розен Е. Ф. — 414.
Ролан-Гослен Б. (Roland Gos-
selin В.) — 89.
Россель В. (Rossel V.) — 467.
Россетти Д. Г. (RossettiD. G.) —
419, 420, 451.
Россетти У. М. (Rossetti
W. М.) - 328.
Рубенс П. П. (Rubens P. Р.) —
424, 430.
Руссеп A. (Roussin H.) — 286.
Руссо Ж. Ж. (Roussoau J. J.) —
236, 240, 260, 262, 267, 295,
299, 300, 329, 375.
Рэй Г. Н. (Ray G. N.) -437.
Рютбеф (Rutebeuf) — 31.
Сабеллик (Sabellico [Marco An-
tonio Coccio]) — 120.
Савельев П. С.— 296.
Савин А. Н. — 56, 294.
Сагудино (Sagudino) — 123.
Саймоне A. (Symons A.) —
352, 387.
Саккетти Ф. (Sachetti F.) — 119.
Салливен М. П. (Sulli-
van М. Р.) —41.
Салливен Ф. (Sullivan F.) -
41.
Сансовино Ф. (Sansovino F.)
46.
Санудо М. (Sanudo M.) ]?А.
Сарджент Д. (Sargent l>.)
42, 43, 57, 71.
Сатерленд A. (SiillinrliHitl А )
469.
ПИ

Саутерн Т. (Southerne Th.) —
293.
Саути P. (Southey R.) — 25,
259, 265, 288, 341, 343, 344,
357, 359, 378, 379, 398h. 400,
406.
Саути Ч. К. (Southey Ch. C.) —
400.
Свентоховский A. (Swietochow-
ski A.) - 46.
Свифт Дж. (Swift J.) —140,
148, 171, 183, 187, 208, 212,
224, 262, 313, 464.
Святловский В. В.—41.
Севедж Р. (Savage R.) — 165.
Сеймур P. (Seymour R.) — 424,
425, 432.
Селлинг У. (Celling [Sel-
ling] W.) - 122.
Сенека —48, 89.
Сенковский О. И. — 393.
Сент-Леон Реджинальд де
(Saint-Leon Reginald de) —
292.
Сервантес де Сааведра М. (Cer-
vantes de Saavedra M.) — 143,
194, 195, 196, 197, 198, 428.
Сестр Ш. (Cestre Ch.) — 259,
265.
Сиббер К. (Cibber С.) —137,
151, 166, 170, 171, 192.
Сиббер Т. (Cibber Th.) —166.
Сибер Э. Д. (Seeber E. D.) —
241.
Сибом Ф. (Seebohm F.) — 52,
53.
Сигурни Л. (Sigourncy L. Н.) —
462.
Сидней У. К. (Sydney W. С.) —
232.
Сизеран Р. де ла (Sizeranne R.
de la) - 433.
Сикар Э. (Sicard E.) — 104.
Сильвестр — 101.
Синг Дж. М. (Synge J. M.) —
465.
Сингх Б. (Singh В.) — 470.
Скандербег — 122.
Скельтон Дж. (Skelton. J.) —
38, 63, 207.
Скервинг У. (Skirving W.) —
269.
Скит У. У. (Skeat W. W.) —
14, 15, 37.
Скотт В. (Scott W.) — 285, 296,
298, 305, 308, 309, 310, 311,
312, 327, 328, 353,359,360,362,
367, 391, 393, 398, 410, 459,
462.
Смирнов И. Н. —107, 111, 117,
119, 120, 124.
Смит A. (Smith A.) - 226, 247,
248, 249, 250, 260.
Смит Г. (Smith H.) —404.
Смит Ч. A. (Smith Ch. A.) —
462.
Смит Э. (Smith E.) — 259, 268.
Смоллет Т. (Smollett Т.) — 174,
281, 284, 424, 459.
Снайдер Ф. Б. (Snyder F. В.) —
313.
Созонович И. П.— 334, 335,
Соломос Д. — 336.
Спендер Г. (Spender H.) — 336.
Спенсер Г. (Spencer H.) — 250.
Спенсер Э. (Spenser E.) — 38.
Спенсер, лорд (Spenser) — 9.
Сперанский М. II. — 67, 129.
Спильман М. Г. (Spiel-
mann М. Н.) - 433, 434.
Сркуль П. (Srkulj P.) — 118.
Стар Б. (Star В.) —279.
Стеббинг Г. (Stebbing H.) —
413.
Стедмен Э. К. (StedmanE. С.) —
352, 353.
492

Стеклов Ю. М. — 301.
Стендаль (Stendhal) — 422.
Степльтон Т. (Stapleton Th.) —
46.
Стерн Л. (Sterne L.) — 224,
229.
Стефан Душан — 84.
Стивен Л. (Stephen L.) — 219,
228, 262.
Стиль P. (Steele R.) — 159, 176,
177, 178, 441, 464.
Стоко Ф. У. (Stokoe F. W.) —
311, 328.
Стороженко Н. И. — 336.
Страбон — 60.
Страут А. Л. (Strout A. L.) —
392, 393, 398, 402, 416.
Стриенекий К. (Stryenski С.) —
422.
Стюарт Л. Ф. (Stcuart A. F.) —
400.
Суинбери Л. Ч. (Swinburno
Л, Ch.) — 352, 357, 382, 383,
384, 385, 386, 387.
Суоии Э. (Swaim К.) --392,
416.
Суртц I). (Surtz К.) --П8, 88.
Сухотин 11. С. — 400, 410.
Схинас Л. — 335.
Сэнтсбери Дж. (Saintsbu ry G.) —
206, 351, 387.
'Гадин М. (Tadin M.) — 130.
Тайлер М. К. (Tyler M. С.) —
463.
Тайлор У от (Tyler Wat) — 24.
Тальма Ф. Ж. (Talma F. J.) —
285.
Тарле Е. В. - 43, 44, 48, 53, 64,
102.
Тассо Т. (Tasso Т.) - 330, 331.
Тацит-48, 70, 71, 77, 104, 105,
116.
Твен М. (Twain M.) —461, 462,
472.
Теккерей У. М. (Thacke-
ray W. М.) - 4, 419-452.
Телбизов К. — 104.
Телуолл Дж. (Thelwall J.) —
260, 266, 269, 272.
Тен-Бринк Б. (Ten-Brink В.) —
457.
Тенниель Дж. (Tenniel J.) —
434.
Теннисон A. (Tennyson A.) —
293, 352, 353, 355, 366, 367,
373, 380, 382, 391.
Теплов Г. Н. — 239.
Тёпфер P. (Toepfer R.) — 452.
Тернер Г. Дж. (Turner H. G.) —
469.
Торнор У. (Turner W.) — 424,
433, 450.
Тоссолен Р. — 436.
Тиандер К. Ф. — 311.
Тимирязев К. А. — 386.
Тимофеев А. В. — 417, 418.
Тиндалл У. Й. (TindallW. Y.) —
472.
Тиндаль У. (Tindale W.) — 225
Тирген О. (Thiergen О.) — 318
Титмарш Микель Анджело
(Michael Angel Titmarsh —
псевдоним У. М. Теккерея) —
433.
Тито — 369.
Тиховский И. И.— 310.
Толанд Дж. (Toland J.) — 225.
Толстой Д. А. — 236.
Толстой Л. II. —384.
Томпсон С. (Thompson S.)
344.
Томпсон Э. (Thompson lv)
471.
Томсои Дж. (Thomson .1 )
170, 182, 226.
7/Л7

Трёльч Э. (Troltsch E.) — 58.
Трент У. П. (Trent W. Р.) —
349.
Тристрам Э. У. (Trist-
ram Е. W.) - 36.
Троллоп Э. (ТгоПоре А.) — 286,
- 441.
Тук Дж. X. (Tooke J. H.) -
260, 269, 272.
Тэйлор Дж. (Taylor J.) — 407.
Тэйлор Е. Дж. P. (Tay-
lor Е. G. R.) - 59, 60, 62, 63,
65, 67, 74, 75, 133.
Тэйлор X. У. (Taylor H. W.) -
171.
Тэн И. (Taine H.) - 348, 349,
352.
Тынянов Ю. Н. — 421.
Уайз Т. Дж. (Wise Th. J.) —
348, 377, 379.
Уайльд О. (Wilde О.) — 386,
464.
Уайт Э. (White Е.) - 471.
Уиклиф Дж. (Wycliffe) — 7, 12,
21, 28, 34, 37, 90, 457.
Уилки Д. (Wilkie D.) — 424.
Уинстенли Дж. (Winstan-
ley G.) — 46.
Уитер Дж. (Witer G.) — 404,
405, 406, 407.
Уичерли У. (Wycherley W.) —
151.
Уланд Л. (Uhland L.) - 249.
Уокер Дж. (Walker G.) — 289.
Уокер X. (Walker H.) - 459.
Уолпол Г. (Walpole H.) —187,
401, 428.
Уолпол P. (Walpole R.) —143,
190, 202, 203, 204, 205, 212,
213, 214, 215.
Уолстонкрафт М. (Wollstone-
craft M.) — 288, 289, 290.
Уорбертон У. (Warburton W.) —
224, 225, 229, 245.
Уортон Т. (Warton Th.) — 245.
Урнов М. — 302.
Утешеневич О. — 105.
Ухтред Больдонский (Uhtred de
Boldon) — 28.
Уэбб Д. (Webb D.) - 246, 248.
Уэбстер Т. (Webster Th.) —
424.
Уэд Дж. (Wade J.) - 376.
Уэллс Дж. Э. (Wells J. E.) -
15, 458.
Файф У. Г. (Fyfe W. Н.) — 70, 71.
Фаринелли К. (Farinelli С.) —
208.
Фаркуер Дж. (Farquhar G.) —
465.
Фатер П. (Vater P.) — 226.
Фейгина G. А. — 274.
Фейрчайльд X. Н. (Fair-
child Н. N.) - 69, 70, 241.
Фер Б. (Fehr В.) — 386, 387.
Феррьер Дж. Ф. (Ferrier J. F.) —
390.
Фёрфи Дж. (Furphy J., псевдо-
ним: Tom Collins)—470.
Фиетор В. (Vietor W.) — 461.
Филипс A. (Philips A.) —190,
191.
Филострат — 66.
Фильдинг Генри (Fielding Hen-
ry) -135-218, 279, 280, 281,
284, 300, 424, 428.
Фильдинг Диана (Fielding
Diana) — 188.
Фильдинг Эдмунд (Fielding
Edmund) - 145, 146.
Финзлер Г. (Finsler G.) — 220.
Фитцджеральд Э. (Fitzge-
rald Е.) - 431.
Фичино М. (Ficino M.) — 88.
494

Флавий Бионд (Flavio Biondo) —
120.
Фласдик Г. М. (Flasdieck Н. М) —
221, 222, 226, 228, 229, 234,
236, 238, 245, 247, 248.
Флетчер Дж. (Fletcher J.) —
166, 207.
Фоль М. (Vohl M.) — 365.
Фома Аквинский — 48, 89.
Фориэль К. (Fauriel С.) — 334,
335, 336.
Форстер Г. (Forster G.) — 266.
Форстер Э. М. (Forster Е. М.) —
470.
Фортескыо Дж. (Fortescue J.) —
91.
Фортис A. (Fortis A.) —327.
Франклин Б. (Franklin В.) —
161, 472.
Франклин М. (Franklin M.) —
470.
Франтц Р. У. (Frantz R. W.) —
241.
Фрейлиграт Ф. (Freiligrath F.) —
399.
Фрейман А. А.— 131, 132.
Фрейнд М. (Freund M.) — 58,
85, 86.
Фридман И. В. -411, 412, 415.
Фридрих Т Барбаросса — 66.
Фримэн 0. A. (Freeman E. А.) —
121.
Фрит Дж. (Frith J.) —90.
Фрозина — 318.
Фукидид — 403.
Фурман Л. (Fuhrmann L.) —
309.
Хаклюйт P. (Hakluyt R.) — 121.
Хаиакия (Chanakya) — 169.
Хапт Г. (Hunt IT.) —361.
Хант Л. (Hunt Ь.) — 331, 350,
366, 379.
Хант У. Г. (Hunt W. Н.) -
450.
Харди Томас (1752-1832) (Har-
dy Thomas) - 258, 269, 272.
Харди Томас (1840—1928) (Har-
dy Thomas) — 304,
Харди Ф. (Hardy F.) - 470.
Хартли Д. (Hartley D.) — 262.
Хатчесон Ф. (Hutcheson F.) —
226, 228.
Хауэс Р. Ф. (Howes R. F.) —
398.
Хёвель Э. Ф. (Hoevel E. F.) —
465.
Хейдлер Дж. Б. (Heidler J. В.) —
284.
Хенли Дж. (Henley J.) — 168,
169, 170.
Хооселипт Д. (Hesseling D. С.) —
327.
Хогарт У. (Hogarth W.) - 142,
164, 186, 192, 202, 424, 450.
Хогг Дж. (Hogg J.) - 391, 392.
393, 399.
Хок С. (Hock S.) — 318.
Холкрофт Т. (Holcroft Th.) —
260, 288, 295.
Холлис К. (Hollis Ghr.) — 42,
52, 53.
Холодковский Н. А. — 337.
Хон У. (Hone W.) — 376, 377.
Хонигман Э. (Honigmann E.) —
68.
Хоппнер Р. Б. (Hoppner R. В.) —
361.
Хоуитт У. (Howitt W.) — 362.
Хоум Дж. (Home J.) — 229.
Хук У. Ф. (Hook W. F.)
90.
Хухоы (Huchown) 4MI.
Хушер Г. ([[usc.Iiit II.) Ш\
Хэзлитт У. (IhizliM VV.) 1МИ,
265, 285, 2114, 41'А
<Ш

Хэнкок А. Э. (Hancock A. E.) —
259.
Хэнсон Дж. (Hanson J.) — 308.
Хэтч И. К. (Hatch I. С.) -
424.
Цезарь-48, 71, 104, 105.
Цейгер Т. (Zeiger Th.) — 279.
Цицерон —48, 89.
Црийевич И. (Grijevic [Aelius
Lampridius Gervinus]) — 120.
Чайлд Г. (Child H.) - 469.
Чайлд Ф. Дж. (Child F. J.) —
249.
Чаплович И. (Caplovic. J.) —
105.
Чемберс P. (Chambers R.) —
461.
Чемберс Р. У. (Cham-
bers R. W.) — 15, 42, 58, 61,
74, 123, 381.
Чернобаев В. Г.— 217.
Черный принц (Эдуард, принц
Уэльский) — 23.
Чернышевский Н. Г. — 299, 300,
301, 302.
Черняк Е. Б.— 376, 377.
Черч Ф. (Church F.) - 427.
Черчилль Ч. (Churchill Gh.) —
174.
Черчмен Ф. Г. (Churchman
Ph. H.) - 330.
Черчьярд Т. (Churchyard ТЬО-
Зв.
Честерфильд Ф. Д. С. (Chester-
field Ph. D. S.) -194, 200,
202.
Четтль Г. (Chettle Н.) -~ 207.
Чичерин Б. Н. — 57.
Чосер Дж. (Chaucer G.) — 5,
18, 19, 31, 32, 33, 37,
Чулков Н. П.— 299,
Чью С. К. (Chew S. С.) - 78,
356, 357, 365, 369, 370, 374,
381, 403.
Шанфлери (Ghampfleury —
псевдоним Жюля Флери-Юс-
сона [J. Fleury-Husson]) — 345.
Шастеллюкс Ф.-Ж. де (Chastel-
lux F.-J. de) — 247.
Шауб Э. (Schaub E.) - 430,434.
Шафтсбери Э. Э. К. (Shaftes-
bury А. А. С.) - 224, 226, 227,
228.
Шаффнер П. (Shaffner P.) —
452.
Шваб Г. (Schwab H.) - 207.
Шевченко Т. Г. — 420.
Шевырев С. П. — 253.
Шекспир В. (Shakespeare W.) —
121, 139, 143, 166, 209, 210,
298, 304, 353, 406, 438, 464.
Шелли Мэри (Shelley Mary)
(урожд. Годвин) — 325, 365.
Шелли Перси Биши (Shelley
Percy Bysshe) — 285, 286, 289,
291, 325, 337, 349, 357, 367,
369, 370, 371, 375, 376, 379,
385, 386, 387.
Шеллинг Ф. В. (Schelling
F. W.) — 311.
Шенгели Г. А. — 343.
Шёнфельдер К. Г. (Schonfel-
der К. Н.) - 461.
Шенэ П. (Chenay P.) — 422.
Шеридан Р. Б. (Sheri-
dan R. В.) —138, 140, 189,
207, 266, 270, 359, 464.
Шеферд Р. X. (Shepherd R.H.)-
426.
Шиллер Ф. (Schiller F.) — 279,
307, 311.
Ширмер В. Ф. (Schir-
mer W. F.) - 88.
496

Шишгорич Г. (Sisgoreus) —
120.
Шлегель А. В. (Schlegel A. W.) —
249.
Шмидт Э. (Schmidt E.) — 344.
Шнабель Б. (Schnabel В.)—307.
Шортхауз Дж. Г. (Shorthouse
J. H.) - 404.
Шоу Б. (Shaw В.) -142, 143,
192, 464.
Шоу Д. (Shaw D.) - 466.
Шпет Г. Г. —421.
Шпис Г. (Spiefi H.) — 457, 466,
467, 468.
Штейб Л. (Steub L.) — 320.
Штейг P. (Steig R.) — 335. .
Штейнвендер В. (Steinwen-
der W.) — 284.
Штраус Д. Ф. (Straufl D. F.) —
375.
Шумахер Д. Ф. (Schu-
macher D. F.) —305.
Щербатов М. М. — 235.
Щербачев Ю. Н. — 25.
Эвери Э. Л. (Avery E. L.) —
209, 213.
Эверитт Г. (Evoritt G., псевдо-
ним: Rogers Richardson) —
450.
Эвлампиос Г. И. — 336.
Эгидий Петр (Aogidius Petrus
[Petor Giles]) -50, 51, 64, 76,
87.
Эгмонт, граф, см. Персе-
валт, Дж.
Эджуорт М. (Edgeworth M.) —
465.
Эдуард Ш--22.
Эймер М. (Kimor M.) — 329.
Эйпсиорт 1\ (Ainsworth R.) —
428. '
Эйнсворт У. Г. (Ains-
worth W. Н.) — 286.
Экенсайд М. (Akonside M.) —
226.
Элиен Л. (Helien L.) — 118.
Эллиот А. М. (Elliot A. M.) —
467.
Эллисон Л. М. (Ellison L. М.) —
70.
Элспеч Р. К. (Alspach R. К.) —
466.
Эльснер П. (Eisner P.) — 286.
Эльтон О. (Elton О.) — 387.
Эльфрик (Aelfric) — 229.
Эльце К. (Elze К.) - 329, 331,
455, 464, 469.
Эмилиан И. Ф. (Emilia-
nus J. F.) — 125.
Энгельс Ф. — 106, 107, 109, 110,
201, 262, 263, 264, 341, 357,
375, 380.
Эней Сильвий — см. Пий II.
Энтуистл У. Дж. (Entwistle
W. J.) — 472.
Эпикур — 68.
Эпинэ Л. д' (Epinai L. d') —
234.
Эразм Роттердамский (Erasmus
Desiderius) — 41, 44, 48, 81,
85, 86, 87, 88, 123, 125.
Эрцгребер В. (Erzgraber W.) —
15.
Эскотт Т. X. С. (Escott
Th. H. S.) - 284.
Эсташ Дешан (Eustache Des-
champs) — 32.
Этельред (Aethelred) — 229.
Эфрос А. М. —420.
Эшенбург И. И. (ЕнгЛюпЬш'к
J. J.)—222, 2.Vi, 248, 2Г,1,
252.
Эштон Дж. (Ash Ion J.)
177.
№

Юзден Л. (Eusden L.) — 166.
Юм Д. (Hume D.) — 226, 228,
262.
Юнг Э. (Yong E.) — 226.
Юппе Б. Ф. (Ниррё В. F.) - 23.
Юстес де Рокейл (Eustace de
Rokayle) — 9.
Юстиниан — 95.
Яворский Стефан — 169.
Ягич И. В. —110, 129.
Яковлев Н. В.— 395, 411, 412,
413.
Якушкин И. Д.— 298, 299.
Янжул И. И. —57, 101.
Ярослав Мудрый — 110.
Ястребова И. П.— 471.

СОДЕРЖАНИЕ
От автора 3
«Видение о Петре Пахаре» 7
Славянские источники «Утопии» Томаса Мора . 40
Сатирический театр Фильдинга 135
Английский трактат XVIII века о поэзии и музыке 219
Уильям Годвин . . . 254
Байрон и фольклор 304
v Байрон и английская литература . 347
Джон Вильсон и его «Город чумы» . 390
Теккерей-рисовалыцик 419
К истории понятия «английская литература» ~^53
Библиографическая справка 474
Указатель имен 476
46/90.
/ !— •
/Библиотек/
угпи !
/_rop_HWeecK /

■> l/l