Р. С. БЗАРОВ
ИСТОРИЯ
В ОСЕТИНСКОМ
ПРЕДАНИИ
СЮЖЕТ О ЧЕРМЕНЕ
ВЛАДИКАВКАЗ «ИР* 1993

82.3BР-60сет)
Б 58
Бзаров Р. С.
Б-58 История в осетинском предании: Сюжет о Чермене —
Владикавказ: Ир, 1993— 128 с.
15ВМ 5-7534-0694-7
Книга посвящена народному герою Чермену Тулатову. В ней
исследуются закономерности отражения действительности в
историческом фольклоре и восстанавливается историческая основа-
фольклорного сюжета о Чермене. Издание предназначено для
научных работников, преподавателей и всех, кого интересует история
и фольклор осетин.
0502000000-40
Б 2 93 82.3BР-60сет)
М131@3)-93
15ВН 5-7534-0694-7
© Бзаров Р. С, 1993>

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ
СЕРГЕЯ ПЕТРОВИЧА ТАБОЛОВА
<
ИСТОРИЯ И ФОЛЬКЛОРНЫЕ
ЖАНРЫ
р сторическое изучение осетинского фольк-
¦¦ лора — одна из важнейших научных задач,
сформулированных еще на заре осетиноведения и
традиционно занимающих заметное место в исследованиях по истории,
этнографии и фольклору осетин. Своеобразие исторического
пути, пройденного осетинским народом, и редкость до XVIII в.
письменных памятников местного происхождения
предопределили особое значение осетинского фольклора в качестве
исторического источника.
Накоплен определенный опыт использования
фольклорного материала в исторических исследованиях, хорошим тоном
считается историческое комментирование фольклорных
произведений. Однако для того, чтобы использовать фольклорный
текст как полноценный исторический источник, необходимо
провести его источниковедческий анализ. Методы такого анализа
лока не выработаны: они рождаются в ходе конкретных
исследований, и главная цель настоящей работы — поиск на этом пути.
До культурного переворота, совершившегося в XIX в.,
функции накопления и сохранения исторического знания
выполняла у осетин устная традиция. С точки зрения
становления исторического знания фольклорные жанры являются
начальными способами отражения исторической
действительности и первыми формами исторического повествования. Разговор
о жанрах осложнен рядом трудностей: не установлен
жанровый состав осетинского фольклора, не решен вопрос об
определении и классификации всех жанров. Это вынуждает
оговорить некоторую условность и во многом предварительный
характер существующих в литературе и применяемых ниже
жанровых определений.
Народная историческая традиция представлена жанрами,
в которых, говоря словами В. Я. Проппа, «изображение
исторической действительности составляет основную часть произ-
3

ведения» (84, с. 118)—это историческое предание,
историческая песня, историческое сказате-кадзег.
В литературе наибольшее внимание уделено песне,
именуемой разными авторами героической, исторической, историко-
героической. Во всех случаях речь идет о песне,
посвященной действительным событиям и реальным героям. На
нынешнем этапе изучения осетинского песенного фольклора удобнее
говорить об «исторической песне» в широком смысле, понимая
ее как вид, включающий, по всей вероятности, несколько
жанров. К такому предположению приводят неоднократно
отмеченные в литературе серьезные различия в поэтике,
композиции, стилистике и мелодике исторических (героических) песен
(94, с. 63—94; 92, с. 49, 57—59; 75, с. 51).
Нет единого мнения о происхождении исторических
(героических) песен. К. Г. Цхурбаева и В. И. Абаев считают, что
героическая песня является «трансформацией» мужского
плача, и смерть героя — необходимое условие создания песни (94,
с. 36—38, 61; 73, с. 527—530). Ф. Ш. Алборов связывает
происхождение песни с «развитием жанра героико-эпического
сказания (кадаег)» G4, с. 127). Т. А. Хамицаева указывает на
то, что гипотеза о безусловной связи песни с гибелью героя
не подтверждается конкретным материалом (92, с. 43—44),
Насколько можно судить, концептуальные и
терминологические противоречия—это следствие жанрового многообразия
исторических песен. Будем надеяться, что изучение песен во всей
их словесно-музыкальной целостности ответит на многие
вопросы.
В. И. Абаев выделяет следующие важные черты песни:
«Самая общая, «сквозная» идея, пронизывающая
подавляющее большинство героических песен, — идея справедливости;
борьба за свободу личности, за ее национальное, общественное
и индивидуальное достоинство, против ее угнетения и
унижения, против ущемления ее прав, против насилия над нею —
вот господствующий дух песни, источник ее героического
пафоса, согревающее ее пламя.
В героической песне высоко оценивается прежде всего
сила и храбрость. Но в ней нет культа силы и храбрости как
таковых. И сила и храбрость становятся предметом воспевания
лишь тогда, когда они служат правому делу.
Непогрешимое нравственное сознание господствует в
героической песне. Она стоит всегда за обиженного против
обидчика, за угнетенного против угнетателя, за бедного против
богатого, за благородного и мужественного против труса и
предателя.
...Цель песенного текста — не повествовательная; его
задача—вызвать у слушателей определенную эмоциональную реак-
4

цию. Не занять слушателя рассказом о делах героя, а
воодушевить его или растрогать и взволновать — вот на что
нацелены слова песни. Эта задача решается не пространным
изложением событий, а особыми, характерными для героической песни
художественными средствами и приемами, безошибочно
действующими на слушателя тем, что они ярко и образно
выявляют драматическую и трагическую сторону происходящего» G2,
с. 399, 401).
В осетинском языке нет специального названия для
исторических песен. Словом «зарзгг» — «песня» обозначают любую
песню — историческую, обрядовую, застольную и т. д. «Зарзгг»
поется хором на два голоса без музыкального сопровождения.
Особое место занимает в осетинском фольклоре «кадзгг» —
эпическое сказание-песнь. Наиболее полное научное
описание этого жанра принадлежит В. И. Абаеву. Сказание-каджг
«поется в сопровождении музыкального инструмента фандыра
(род скрипки или арфы) и имеет совершенно особую
мелодику... Характер исполнения «кадззга» (пение с музыкальным
сопровождением) дает право думать, что он представляет
поэтическую форму, которой должен быть свойственен какой-то
стихотворный размер и ритм». Оценивая большинство
существующих записей и определяя свойственный сказаниям размер
стиха, В. И. Абаев отмечает, что «поэтическая форма «кадзгг»,
хотя она -несомненно существует, не отличается, во.всяком
случае в исполнении новейших рапсодов, особой строгостью и
выдержанностью, так что, когда вы снимаете музыку, то, что
остается, кажется вам настолько неприметно отличающимся от
прозы, что вы, не улавливая стихотворно-ритмического
членения песни, невольно записываете ее как проз/» G1, с. 232).
«Общая композиция сказаний проста и легко обозрима,
без отступлений и запутанных поворотов. Синтаксис несложен;
преобладает простая фраза, сложноподчиненные конструкции
избегаются. Описания скупы до сухости. Диалог лаконичен.
Действие, динамика решительно преобладают над описанием и
риторикой. Характеры героев раскрываются в действии, в
поступках, а не в эпитетах, оценках и характеристиках. Автор
обычно сохраняет невозмутимый объективизм. Украшающие
эпитеты и сравнения ограничены и не грешат чрезмерной
изысканностью. Образы большей частью реальны, т. е. лишены
условности, и в пользовании ими соблюдается величайшее
чувство меры. Язык сжатый, как бы стянутый, но в то же время
богатый, упругий, полновесный и меткий» G1, с. 234).
В фольклористике сказание-кадагг связывается прежде
всего с нартовским и даредзановским эпосами. Исторические
сюжеты, воплощенные в этом жанре, известны меньше и не
привлекали внимания исследователей; их отличает от древних
5

эпических сказаний возможность эмоционального отклика на
описываемые события.
Исторические предания — самый популярный жанр
осетинского исторического фольклора, основа устной исторической
традиции. Два обстоятельства побуждают меня уделить
особенное внимание общей характеристике этого жанра.
Во-первых, предания составляют большинство фольклорных текстов
с историческим сюжетом. Во-вторых, исторические предания как
жанр никогда не были объектом специального изучения.
Фольклористика определяет предание как жанр
несказочной прозы, рассказ об исторических событиях и их участниках.
В осетинском языке для преданий, легенд и быличек
существует общее название — «таурзггъ». Однако собственно
исторические предания иногда выделяются и обозначаются точно —
«фыдзглты таурзвгътзг» — «предания старины».
Форма предания — безыскусный прозаический рассказ.
Простота языка и стиля, обыденность интонации и
лаконичность преданий создают впечатление жизненной правды и
воспринимаются как точное историческое свидетельство.
В своей совокупности осетинские предания — это
средоточие исторической памяти народа, устная хроиика, обращенная
главным образом к общественно-политическим событиям и
социальным конфликтам.
Место преданий в народной культуре определялось не
столько эстетическими (в этом отношении предание,
несомненно, уступает песне и эпическому сказанию), сколько
социальными факторами. Традиционное общество с его
консерватизмом и ориентацией на воспроизводство существующих
отношений рассматривает прошлое как источник социальных норм и
личностных образцов. Сохранение и распространение
актуальной исторической информации происходит в виде устных
преданий. В отличие от древних осетинских эпосов, предание
сохраняет актуальность для соционормативной культуры — оно
повествует о событиях, находящихся в пределах исторической
досягаемости и имеющих прямое отношение к истории
реального социума.
В соответствии с общей концепцией осетинского
эпического фольклора, между «эпохой» Нартов и фольклорно-истори-
ческим временем преданий пролегает непереходимая граница.
Все, что находится по ту сторону этой границы, не
считалось историей осетин — то была история Нартов и живших до
них мифических народов- История осетинского народа
начинается после гибели Нартов и воплощается в преданиях.
Действительно, предание формируется на основе
конкретных фактов, существующих в координатах исторического
времени (пусть не в форме абсолютной хронологии) и реального
ь

географического пространства. Эти качества в равной мере
присущи исторической песне и сказанию — всем жанрам
исторического фольклора.
Иначе обстоит дело с отношением разных жанров к опи*
сываемъш событиям. Песня не чуждается некоторой
приподнятости, идеализации героя, в песне присутствует эмоциональная
оценка происходящего, но нет подробностей сюжета.
Предание, напротив, избегает явных оценок и стремится к
уравновешенно-объективному и полному изложению событий. Сказа-
яие-кадзгг объединяет сюжетно-повествовательную полноту с
эмоциональной напряженностью.
Особенностью осетинского фольклора является сюжетно-
тематическое и концептуальное единство исторических жанров.
Народная историческая традиция складывается из сюжетов,
задающих внежанровые нарративные программы. Каждая
сюжетная программа может быть воплощена в разных жанровых
формах. Тем самым универсализируются возможности
беспрепятственной трансляции исторической информации — ее
хранение и передача не зависят от поэтики, бытового применения,
форм исполнения конкретных жанровых текстов. Эта
особенность осетинского исторического фольклора
эмпирически приводит исследователей к необходимости объединять
разножанровые произведения «в циклы по принципу единого
героя — участника определенного исторического события» (92,
с. 5).
Предание является базовым жанром для исторических
сюжетов. Эстетическая простота и обыденность, «объективизм»
и рафинированная нарративность преданий делают их
удобнейшей формой описания любых исторических событий и
персонажей. Преданиями представлен весь исторический репертуар
осетинского фольклора. Песни слагались по особым случаям,
чаще всего в ознаменование громких побед и выдающихся
подвигов. Кадзгг — самый редкий жанр исторического
фольклора. Условия сочинения и исполнения песни еще
достаточно просты, кадзгг же требует специальной подготовки певца-
сказ ите л я.
При обращении к историческому фольклору неизбежно
встает проблема исторической достоверности фольклорных
текстов. Обычный для фольклористики путь ее разрешения —
попытки установить соотношение правды и вымысла, понимаемых
в современном смысле. Существует, однако, и другой —
методологически более обоснованный — подход к проблеме. Он
учитывает несовпадение современных представлений о правде с
понятиями традиционного общества.
Наиболее точно существо проблемы отражает термин
«синкретическая правда», введенный М. И. Стеблиным-Камен-
7

ским для определения той единственной формы правды,
которая существовала в сознании древних исландцев и
воспроизведена в исландских сагах-
Современному человеку знакомы две формы правды. Одна
из них —«историческая правда» —это точное сообщение о
прошлом. «Но многообразие единичных фактов прошлого
неисчерпаемо. ...Действительность прошлого во всей ее живой
полноте не может быть содержанием точного сообщения,
представляющего собой историческую правду. Во всей ее живой
полноте действительность прошлого может быть только
синтезирована, воспроизведена в результате творческого обобщения,
т. е. может быть содержанием произведения, назначение
которого — вызвать яркое и живое представление о
действительности прошлого, а не сообщить о нем точные сведения. Но
такое обобщение единичных фактов прошлого уже не правда в
собственном смысле слова, а «художественная правда», т. е-
вымысел» (90, с. 21).
Деление на две правды возникает довольно поздно, оно
чуждо историческому фольклору. Для людей традиционного
общества существует только одна правда, не совпадающая ни
с одной из современных форм — это «синкретическая правда».
«Тот, кто сообщал синкретическую правду о прошлом,
стремился одновременно и к точности, и к воспроизведению
действительности во всей ее живой полноте. Но тем самым это
была не только правда в собственном смысле слова, но также
искусство или органическое сочетание того, что в сознании
современного человека несочетаемо» (90, с. 23). «Представление о
том, что такое синкретическая правда, могут дать пережитки этой
правды, широко представленные и в современной жизни,
например, в бытовой передаче разговора, бытовом рассказе
очевидца и т. п., т. е. рассказах, претендующих на то, что они правда,
но, конечно, всегда содержащих известное количество
вымысла.-.» Это скрытый вымысел, позволительный в пределах
синкретической правды. «Ведь никакой разговор не может быть
воспроизведен точно, как правда в собственном смысле слова,
если он не записан на магнитофон. Никакой очевидец не
может запомнить все детали события, и люди часто видят или
слышат то, что хотят увидеть или услышать, а не то, что они
видят илислышат на самом деле» (90, с. 30).
Таким образом, синкретическая правда отражает и
воспроизводит прошлое как живую действительность, не сводя
его к абстракциям, как это делает научная история, и не
заменяя правдоподобным вымыслом —как художественная
литература.
Историческое предание — изначальная и естественная
вербальная форма синкретической правды. Рассказчик предания
8

использует язык так же, как в бытовой речи. Он озабочен
лишь тем, чтобы сообщить информацию, передать правду о
событиях прошлого. Предание (таурзегъ) практически не
осознается в качестве жанра. Оно доступно каждому и эстетично в той
же мере, что и живая речь вообще. Иными словами,
предание есть синкретическая правда, которую рассказчик
извлекает из «народной памяти» и актуализирует в конкретной
(более или менее удачной, полной и т.п.) словесной форме.
Песня и сказание-кадаег резко отличаются от предания с
его органичной слитностью содержания (синкретическая
правда) и формы (устная проза). Совокупность художественных
средств и стилистических приемов, ритмика, метрика и
мелодическая сторона сказания и песни делает их форму
«проявленной», а значит — в какой-то мере независимой от
содержания.
В этом контексте приобретает значение проблема
«фольклорного авторства». Человек, рассказывающий без всякой7
стилизации то, что он считает действительностью, не может
осознавать себя автором. Иное дело — певец, которому не
чуждо осознание своего авторства — правда, оно существует в
зачаточном виде и распространяется лишь на поэтическую
форму, но никогда на содержание песни, которое остается
синкретической правдой и не допускает индивидуального
вмешательства. Гарантией и «цензурой» становится
коллективно-безличный характер народной культуры. Коллективное сочинение и
исполнение песни предполагает деперсонализацию певца через
его подключение к процессу описания единого и общего мира.
Индивидуальный талант признается и ценится, но не является
«содержательно-смысловым» авторитетом, ибо употребляется
на общее дело воспроизведения действительности-
Показателен отзыв Бибо Зугутова (Куырм Бибо) об
Иналд-ыко Калагове —оба были выдающимися певцами и
сказителями. Старец Бибо, участвуя однажды с молодым
собратом в сочинении песни, сказал о нем: «^Емае Хуыцау!ы таэф ис,
уыййеддаемае кэецэей аерхъуыды каены ацы ныхаестае!» — «В нем
божественный дух, иначе как он придумывает эти слова!»
Песня была сочинена, ее пели в народе, не зная кому из
певцов принадлежат те или иные слова и мелодические обороты.
Но сами певцы — авторы — помнили об этом и могли
рассказать о своем вкладе, всегда имея в виду одну лишь форму—»
выбор слов и сочинение мелодии. Содержанием песен была
реальная действительность, т. е. правда, известная народу и
до, и после сочинения песни.
Певец мог позволить себе импровизацию при исполнении
или индивидуальные дополнения к определенной песне, но
вариации и вставки не затрагивали содержания, они были нап-
*

равлены на украшение песни, на поиск более красочной
формы. Тот же Иналдыко Калагов напел Б. А. Алборову свои
Дополнения к песне о Чермене — образные и хорошо
рифмованные строки, развивающие монолог героя, который в песне
отвечает матери на ее сообщение о разделе тулатовских
земель.
Таковы вкратце особенности исторических жанров.
Формула Конфуция «излагаю, а не творю» могла бы стать девизом
осетинской устной традиции.
Тем не менее, синкретическая правда исторического
фольклора не только не исключает, но предполагает неизбежное
.присутствие «скрытого» вымысла, возникающего
непроизвольно, в ходе естественного бытования фольклора. Основой
такого положения является само существование системы
вариантов, в которой живет конкретный сюжет. Пространственное и
временное удаление от локуса описываемых событий
увеличивает возможность искажения. В. Я. Пропп писал, что в
новых условиях старый фольклор переосмысляется
соответственно новой жизни, новым представлениям, новым формам
сознания.
« Трансляция фольклорной традиции базируется на
варьировании и поедполагает, что в создании фольклорного текста
участвуют две стороны — передающая и воспринимающая.
Тем самым обеспечивается возможность адаптировать сюжет
к конкретным обстоятельствам. Коллективность устного
творчества не только гарантирует сохранение традиции, но и
создает необходимость ее приспособления к интересам
коллектива.
Все сказанное приводит к мысли, что историческое
изучение осетинского фольклора разумно начинать с исследования
отдельных сюжетов. Только конкретно-исторический анализ
каждого сюжета позволит включить фольклорные тексты в
круг полноценных исторических источников.
Каковы должны быть задачи подобного исследования? По
самым скромным подсчетам, их три. Необходимо, во-первых,
выявить историческую основу фольклорного сюжета;
во-вторых, установить закономерности отражения исторических
событий устной традицией вообще и разными фольклорными
жанрами в отдельности; наконец, определить факторы,
влияющие на адекватность и полноту воспроизведения исторического
сюжета в конкретных текстах.
Избирая для изучения фольклорный сюжет о Чермене, я
не стану скрывать, что исхожу прежде всего из субъективной
симпатии к герою и собственного профессионального интереса.
Впрочем, объективные критерии также делают этот выбор наи-
гболее подходящим для попытки решить поставленные задачи.
40

Сюжет о Чермене едва ли не самый известный сюжет
осетинского исторического фольклора. Образ Чермена был
чрезвычайно популярен в народе, песню о Чермене знал каждый
осетин. Ни один исторический персонаж не может сравниться
с Черменом значительностью места, занимаемого в
пространстве осетинской культуры (политической в том числе).
Распространенный по всей Осетии и представленный
достаточно большим числом разножанровых текстов, сюжет о
Чермене отражает многие особенности народной исторической
традиции и позволяет проследить связи и отличия между
жанрами. Для историка сюжет интересен тем, что воспроизводит
конфликт, питаемый важнейшими противоречиями
осетинского сословно-классового общества. Общественный резонанс
конфликта (и фольклорного сюжета) был столь велик, что образ
Чермена надолго стал символом социальной борьбы и
революционности.
Сюжет о Чермене впервые упомянут М. Г. Баевым в статье
1869 г. G6, с. 199). Песне уделили внимание практически-
все авторы, писавшие о песенном фольклоре осетин.
Специальный раздел своей книги посвятила песне о Чермене Т. А. Ха-
мицаева (92, с. 182—195). Предания привлекаются обычно-
как неотъемлемая часть фольклорной традиции о Чермене —-
чаще всего для !разъяснения песенной коллизии.
Существование сказаний в литературе не отмечено.
Остается определить терминологию и метод решения
поставленных задач.
Отсутствие в фольклористике общепринятого и абсолютно
строгого понятийно-терминологического аппарата вынуждает
определить основные понятия и термины, используемые в
настоящей работе. I
ВАРИАНТ — конкретная реализация фольклорного
произведения в записанном тексте, разновидность данного
произведения, воплощение данного сюжета, обладающее своими
особенностями. Произведение фольклора существует в системе
вариантов.
Термины «вариант», «текст», «запись» я употребляю как
синонимы.
ВЕРСИЯ — группа сходных вариантов, имеющих
значительные расхождения с другими группами.
СЮЖЕТ — основное содержание отдельного
фольклорного произведения, существующего в системе вариантов. Сюжег
извлекается из всей совокупности текстов данного
произведения. Конкретный текст (вариант) является конкретной (и, ка/й1
правило, не полной) реализацией данного сюжета. Разные
тексты одного произведения представляют различные
воплощения единого сюжета.
11

МОТИВ — относительно самостоятельная структурно-со*
держательная и семантическая единица сюжета, типовая
схема, обобщающая ситуацию, событие, действие на
инвариантном уровне. На уровне отдельного текста мотив — это
конкретная реализация инвариантной схемы.
Предлагаемая методика изучения исторического сюжета
опирается на структурные исследования, у истоков которых
стоят работы В. Я. Проппа и К. Леви-Стросса. Структурно-
типологические и семиотические методы сформировались на
материалах сказочного, мифологического и обрядового
фольклора. Их прямой перенос на исторический фольклор
невозможен, тем более если речь идет об историческом анализе.
Однако сам принцип структурного подхода к историческому
сюжету весьма продуктивен в методическом'плане.
В отличие от других областей фольклора, устная
историческая традиция является непосредственным откликом на
объективную историческую действительность. Сюжетная
структура в осетинском историческом фольклоре существует как
прямое отражение исторических событий. Исторический сюжет
навязывается фольклору реальной жизнью общества, самой
историей.
Конструкция отдельного сюжета (в данном случае это
сюжет о Чермене) мох ет быть описана на основе
постулирования повторяющихся, инвариантных нарративных единиц.
Оптимальной морфологической (структурной, конструктивной)
единицей для описания исторического сюжета является мотив.
В большинстве работ структурно-типологического
направления, посвященных другим областям фольклора, элементарными
единицами сюжета считаются предикативные связи (или, по
Проппу, функции действующих лиц), что позволяет свести все
многообразие ситуаций и персонажей к конечному набору
определенных ролей и вывести общую формулу разных
сюжетов. Такой подход непродуктивен, когда дело касается
синкретической правды. В историческом сюжете именно мотив
элементарен и неразложим, так как воспроизводит часть
действительной жизни, историческую ситуацию с конкретными, некогда
жившими героями. Разложение мотива означало бы
разрушение жизни в сюжете, десемантизацию нарратива, уход от
истории в сферу ничего не значащих абстракций. Мотив сохраняет
смысловую и содержательную наполненность повествования,
динамизм и витальность истории. К тому же, мотив, как
элементарная единица, вполне достаточен для описания одного
.сюжета — т. е. для анализа текстов с одним и тем же
главным героем, одними и теми же персонажами и ситуациями. А
ведь исследование отдельного сюжета, исследование каждого
гсюжета — фундаментальный принцип изучения устной истори-
«

ческой традиции. Таким образом, выбор мотива в качестве
инвариантной единицы сюжета оптимально соответствует
особенностям исторического фольклора и целям его изучения.
Сюжет, извлеченный из корпуса вариантов, должен
рассматриваться в двух аспектах. С одной стороны, он является
синкретической правдой и может быть соотнесен с картиной
исторической жизни, помещен в контекст исторических фактов,
явлений и процессов, имевших место в соответствующую эпоху.
С другой стороны, сюжет — это некая знаковая система,
способ трактовки отражаемой в нем действительности,
специфическая форма выражения исторического опыта и исторического
самосознания.
ФОЛЬКЛОРНЫЕ ИСТОЧНИКИ
О ЧЕРМЕНЕ
•
известные мне фольклорные тексты о Черме-
"не принадлежат трем разным жанрам. Эти
жанры суть историческая песня (осет. «зарзег»),
песнь-сказание {«каддгг») и историческое предание («таурзегъ», «фыдгел-
ты таурзегъ»).
Для удобства последующего изложения следует провести
инвентаризацию. Вот перечень текстов с паспортным
описанием и условным обозначением:
Тауравгътае — Предания
Т—1. Тылаттаты Чермены таураегъ. — Запись Б. Мункачи от
Г. 3. Дзукаева из Дзауджикау. 1917.—E6, 5. 178—180);
Т—2. Чермены зараег.— Запись Б. А. Алборова от И. 3, Кала-
гова. Джимара. 1921.— B2, л. 7—14);
Т—3. Уастырджийы суадон.— Б. Кануков. Кобан. 1924.— A,
л. 2-3);
Т—4. Чермены таурэегътге A. «Чермены фыд...»; 2. «Иу хатт
Чермен...»; 3. «Иу хъобайнаг хъазты...»).—Запись А. Быд-
таева от К. Хадзарагова. Гизель. 1920-е гг.— A8);
Т—5. Бестолты Чермены зараег. — Запись Б. А. Алборова от
Г. Р. Дзусова. Саниба. 1927.—B1, л. 74—75);
Т—6. Предание о Чермене. — Запись Е. И. Крупнова от Б. Ка-
нукова. Кобан. 1929.— A5, л. 9—15);
Т—7. Чермены райгуырды тыххагй.— Запись М. М. Цаллагова
от М. Б. Гиоева. Регах. 1932. — B, л. 31);
13

Т—8. Черменаен кэевдаесарды хай.— Запись М. М. Цаллагова
от М. Б. Гиоева. Регах. 1932.— B,л. 31);
Т—9. Чермены зараег. — Запись И. В. Джанаева от С. Чель-
диева. Згил. 1932.— D, л. 16—18);
Т—10. Нае фыдаелтыл паддзахад чи кодта раджы. — Запись
С. С. Джанаева от А. И. Хетагурова. Нар-Цемса. 1932.—
E, л. 20—22);
Т—11. Тлаттаты Чермен.— Запись Ж. Джикаевой от X. Туае-
ва. Сатат. 1932.— F, л. 2—6);
Т—12. Тлаттаты Чермен. — Запись Б. Тотрова и X. Калоеваот
Т. Тотрова. Джизи. 1940.— (8, л. 1);
Т—13. Бестолаты Чермен.— Запись И. Д. Караева от Г. М.
Гатеева. Урсдон. 1940.— G, л. 47—49);
Т—14. Чермены таураегътае A. Чермен йе 'мбаелтты уазалаей
куыд ферваезын кодта; 2. Чермен Калакмае чырае ласын-
мж куыд ацыд; 3. Чермен каесгон аелдары куыд фаелидз-
ын кодта; 4. Чермен аемаз сомихаг). — Запись К. Гутнова
(? от Томаева. Кобан). — E5, ф. 20—22);
Т—15 Тлаттаты Чермены зараег.—Б. Кусов. Заманкул.
(? 1957).— A2, л. 61);
Т—16. Чермены цардаей.— Запись А. Д. Цагаевой от X. К.
Даурова. Ламардон. 1959.— A0, л. 52—54);
Т—17. Джыбылатае аемае Чермен.—Запись Т. А. Хами-
цаевой от Д. Майрамукаева. Дар)гавс. 1959.— A0, л. 80);
Т—18. Чермены заеппадз.— Запись Т. А. Хамицаевой от
X. К. Даурова. Ламардон. 1959.— A0, л. 87);
Т—19. Тлаттаты Чермен. — Запись А. Д. Цагаевой от Г. Т. Га-
лабаева. Майрамадаг. 1965.— A4, л. 107—111);
Т—20. Кермени туххаей. — Запись Т. А. Хамицаевой от А. Куд-
зоева. Дунта. 1973. — A7, л. 101);
Т—21. Рассказы о легендарной силе и мужестве Чермена.—
Собраны А. А. Бадтиевым. 1976. — B3, л. 1—4);
Кадджытае — Песни-сказания
К—1. Бестолаты Чермены зараег. — Запись Б. А. Алборова от
3. Р. Баева. Ольгинское- 1910-е гг.—B0. л. 19—20);
К—2. Бестолаты Чермены зараег. — Запись Г. Басиева от
А. Бесолова. Садон. — A9, л. 64);
Зарджытае — Песни*
3—1. Кермени зар. — Запись С. Валаевой-Бегиевой.— (9, л.
26—28);
* Здесь указаны паспортизированные записи из собрания СОИГИ>
а также основные публикации, подготовленные собирателями осетинского
песенного фольклора.
и

3—2. Чермены зараджы дзырдтае. — Запись Б. А. Алборова от
И. 3. Калагова. Джимара. 1921.— B2, л. 11);
3—3. Чермены зараег,— Запись Е. Т. Ревазовой от Г. К. Кад-
заева. Тли. 1932. — C, л. 29); \
3—4. Чермены зараег. — E4, ф. 86);
3—5. Чермены зараег.— Запись X. Плиева от Г.Кабулова. Ста-
линир. 1939. — E1, ф. 515—517);
3—6. Чермены зараег.— E0, ф. 21—23);
3—7. Тлаттаты Чермены зараег.— D8, ф. 125—126);
3—8. Тлаттаты Чермены тохы зараег. — Запись X. Бекузаро-
вой от Д. Таутиева. Карджин. 1961. — A1, л. 60);
3—9. Чермены зараег (три неполных варианта: 1. Алагирский,
2. Куртатинский, 3. Кобанский). — E3, с. 29—33);
3—10. Тлаттаты Чермены зараег. — Г. Г. Кодоев. 1971.— A6,
л. 72—73);
3—11. Тлаттаты Чермен. — Г. Г. Кодоев. 1971.— A6, л. 74—
75);
3—12. Чермены зараег.— D9, ф. 58—59).
Определив круг исследуемых текстов, можно приступить к
-описанию сюжета, имея в виду выявление его основных частей
и отношения этих частей друг к другу и к сюжету в целом.
В качестве инвариантной единицы исторического сюжета
удобнее всего избрать мотив. В конкретных текстах один и
тот же мотив присутствует то в виде развернутых описаний,
то в очень кратком изложении. В приведенном ниже перечне
обозначение каждого мотива сведено к элементарной
семантической формуле.
Итак, композиция сюжета о Чермене складывается из
следующих мотивов:
I. Раздел земли Тулатовыми.
Некоторые варианты называют фамилию Чермена «Бесто-
латае (Бестолтаэ)»—«Бестоловы». Раздел происходит в
отсутствие Чермена (см. мотив II).
II. Чермен в отлучке.
По разным вариантам, Чермен находится в набеге, в
поездке или на охоте, когда Тулатовы делят землю.
III. Чермену сообщают о разделе.
Вернувшись, Чермен узнает о разделе от идущей по воду
молодой невестки Тулатовых или от матери. В варианте Т—20
сообщение делается дважды: сначала невесткой, потом
матерью.
IV. Чермен обращается к Тулатовым.
Редкий мотив. Чермен требует объяснений, Тулатовы
ссылаются на его кавдасардское происхождение, не дающее права
на земельный пай.
15

V. Чермен захватывает землю.
В ответ на действия Тулатов'ых Чермен захватывает и
распахивает большой участок.лучшей земли.
VI. Чермен беспокоит Тулатовых.
Чермен терроризирует Тулатовых (или всех кобанцев), не
выпуская их даже на мельницу и по воду.
VII. Чермен уходит из Кобана.
Чермен покидает Кобан и отправляется в Ингушетию, где
живет в течение довольно продолжительного времени.
VIII. Прогноз старика-ингуша.
Радостно встреченный ингушской молодежью, наслышан-
ной о его подвигах, Чермен вызывает интерес у слепого
старика. Ощупав приведенного к нему Чермена, слепец
предупреждает легкомысленную молодежь: «Этот человек не станет долго
жить среди вас».
IX. Чермен совершает набеги на Кобан*
Из Ингушетии Чермен совершает нападения на кобанцев»
разбойничает, угоняет скот.
X. Возвращение Чермена.
В сложившихся обстоятельствах Тулатовы считают за
лучшее вернуть Чермена, который поддается уговорам,
соглашается на примирение и возвращается в Кобан.
XI. Наделение Чермена землей.
Чтобы убедить Чермена в своей лояльности, Тулатовы
уступают требованиям и наделяют его землей.
XII. Убийство Чермена.
Уговоры и уступки Тулатовых — коварная ловушка.
Пригласив Чермена в набег (варианты: в поездку, на охоту),
Тулатовы просят его влезть на дерево и оглядеть окрестности.
Легковерный Чермен снимает оружие и, оказавшись высоко
над землей, падает под пулями стреляющих в него Тулатовых.
Такова схема осетинского фольклорного сюжета о Черме-
не. Число сюжетообразующих структурно-содержательных
единиц ограничено двенадцатью. Ни в одном тексте не
встречаются все двенадцать мотивов, но в любом тексте выдержана
последовательность представленных мотивов — они сменяют
друг друга в порядке, зафиксированном приведенным перечнем
(есть лишь одно исключение: в варианте Т—9 мотивы VIII и
IX поменялись местами — что, впрочем, никак не отразилось
на смысле и общей композиции этого предания). Иными
словами, каждый вариант имеет свой набор мотивов, задающий
жесткую программу повествованию.
Однако двенадцать мотивов, составляющих
композиционную и содержательную основу сюжета, не исчерпывают
фольклорной темы о Чермене. Есть еще мотивы, не играющие сюже-
16

тообразующей роли. Иногда они включены в повествование,
чаще—рассказываются отдельно; их можно назвать автономными:
А. Необычное рождение Чермена.
Б. Чермен ловит волка.
В. Чермен побеждает наемного силача.
Г. Чермен пугает потенциального врага.
Д. Рукопожатие Чермена.
Е. Чермен побеждает в состязании.
Ж. Чермен наказывает хвастунов.
3. Чермен в набеге.
И. Чермен на Дарьяльской дороге.
К. Упрек женщин уазданам.
Л. Дружба Чермена с даргавсцами.
М. О склепе Чермена и раскаянии Тулатовых.
От мотивов, образующих сюжет о Чермене, автономные
мотивы отличает ряд важных признаков. Во-первых, они
выделяются содержательной завершенностью и
самодостаточностью. Для восприятия такого рассказа слушателю необходимо
лишь знать о том, кто такой Чермен, но это знание
подразумевается: песню о Чермене пела вся Осетия.
Во-вторых, у автономных мотивов слабо выражена
валентность, способность к взаимосцеплению с другими мотивами. В
таком механизме взаимных связей автономные мотивы и не
нуждаются. В отличие от сюжетообразующих единиц, им не
нужна динамическая (она же логическая и семантическая)
цепь, чтобы включением в нее обнаружить свое содержание.
Указанные качества определяют место автономных
мотивов в фольклорной традиции. Поэтому их третий признак—сама
возможность обособленной трансляции, самостоятельное
функционирование в рамках народной традиции.
В случае включенности в сюжетное повествование
автономные мотивы, не имеющие своей ячейки в сюжете, могут
занимать различные позиции и иногда оказываются как бы
внутри сюжетообразующего мотива, в рамке его содержательных
связей. Возможность и качество такой интерполяции зависят
уже не только от знания рассказчиком сюжета и автономных
мотивов, но и от его фантазии, художественных способностей.
Один из путей использования автономных мотивов в
сюжетном повествовании — их помещение в экспозицию (Э).
Некоторые варианты предания имеют экспозицию, содержащую
«анкетные» данные о Чермене или краткую его
характеристику, иногда — то и другое вместе. В половине случаев
экспозиция включает автономные мотивы, выполняющие роль
примеров, которые подтверждают высокие личные качества Чермена.
Автономные мотивы выходят на первый план и в случае
Деформации сюжета в памяти сказителя. Выпавшие части сю-
Р. С. Бзаров
17

жета могут замещаться в тексте автономными мотивами.
В подтверждение сказанного приведу два примера.
Текст Т—19 начинается с экспозиции, в которой
сообщается, что юношей Чермен служил кабардинскому князю. Сюда
же вводится автономный мотив Б: Чермен пасет отару князя
и живьем ловит волка, который повадился резать овец. Князь
удивляется и делает Чермена побратимом своего сына. Через
некоторое время Чермен отправляется домой. Здесь кончается
экспозиция и в действие вступает мотив II: по дороге домой
Чермен совершает набег — угоняет скот соседнего князя.
Далее происходит удвоение мотива III: на околице Кобана
Чермен узнает о разделе Тулатовых от молодой невестки, а войдя
в родной дом — от матери. Сюжет развивается через мотив V:
утром Чермен отправляется на сенокос, выкашивает границы
выбранного себе участка и ждет Тулатовых. Те не смеют
приблизиться. Следующие звенья сюжета, по-видимому,
неизвестны рассказчику, но он продолжает повествование, используя
автономные мотивы. Захват земли сменяется мотивом В —
победой над кабардинским силачом, показавшей истинную силу
Чермена. Потом идет рассказ о неудачном набеге—мотив 3.
Последняя часть текста—испорченный мотив VIII с
включенным в него автономным мотивом Д: ингушский эфенди
предупреждает здесь не ингушей, а самого Чермена. При прощании
эфенди как бы невзначай проткнул ногу Чермена копьем.
Чермен отвечает рукопожатием, отрывающим пальцы эфенди.
Второй пример интересен попыткой создать имитацию
сюжета, забытого рассказчиком. Текст Т—5 начинается краткой
экспозицией, в которой сообщается о том, что Чермен был
очень силен, навязывал знати свою волю, и добрая молва о
нем достигла Ингушетии. Далее следует мотив К:
молодые тагаурские аристократы (уазданы) насмехались в Бал-
те над ингушскими невестками, шедшими на мельницу,
а в ответ услышали упрек: «Были бы вы хоть мужчинами,
подобными Чермену». Из этого поношения уазданы сделали
вывод, что им необходимо убить Чермена. Здесь происходит
плавный переход к мотиву Г: уазданы отправляются в Кобан и
неподалеку от селения встречают незнакомого им Чермена,
который тешет ось для арбы. Путники спрашивают, где живет
Чермен, и сам Чермен указывает им дорогу тяжелой осью.
Испуганные уазданы догадываются, кто перед ними. Состоявшееся
знакомство продолжается сюжетообразующим мотивом XII с
типовым описанием убийства Чермена.
Искусственность такого псевдосюжетного предания
очевидна. Внешняя связность четырехчленного текста (Э—К—Г—
XII) построена на реалиях XX века и оборачивается полным
неправдоподобием. Во времена Чермена в Балте еще!не жили
18

ингуши. Взрослые мужчины из сословия уазданов не могли не
знать Чермена. Не только потому, что Чермен был храбр
и силен, что в те времена все знали друг друга в Тага-
урском обществе. Потому еще, что отец Чермена был уаздан*
и сам Чермен, принадлежа к фамилии отца, участвовал,
несомненно, в ее ритуалах и военных предприятиях.
Приспосабливая друг к другу автономные мотивы,
рассказчик поступается их внутренней логикой и семантической
структурой. На роль «потенциального врага», например,
подходит лишь тот (или те), к кому может быть отнесено более
широкое определение — «чужой». Не случайно в
рассказываемом отдельно мотиве Г эта роль принадлежит кабардинскому
князю (Т—14, Т—21). Таков неизбежный результат попытки
исполь?овать для сюжетосложения плохо приспособленные к
взаимосцеплению автономные мотивы.
Вот список текстов, в основе которых лежат автономные
мотивы (после двоеточия дается простейшая схема текста):
Т —3:3 Т—14/2:В
Т —4/2:Ж Т —14/3:Г
Т —4/3:Е Т — 14/4: Д
Т — 5:Э—К—Г—XII Т - 16:М
Т— 7 :А Т— 17:Л
Т— 10:А Т— 18:М
Т—12:Э—Б Т —21:Б; Г; В; И; Л
Т—14/1:3
К этим текстам мне придется обратиться еще не раз. А
теперь время вернуться к строению сюжета о Чермене.
Схема сюжетных текстов такова*:
Т—1 : 1—II—III— V—VI—X—XII—М
Т—2: ЭВЗ—1—II—III—IV—VI—XI—XII
Т — 4/1 : ЭБ—1—V—VII—IX
Т—6: ЭБЗ—1—II—III—IV—VII—VIII—IX—X—XI—XII—М
Т — 8 : 1—11—III—V—VII—IX—VIII—X—XI—КХИ
Т — 9 : 1—И—III—IV—VI—X—XI—XII
; Т—11 :Э(УШ) —1—V—VI—XII
" Т — 13 : Э—II—III—V-VI—XII
Т—15:11—III—V
1 Т — 19 : ЭБ—II—III—V—В—3— (VIII) Д
Т—20 : 1—II—III—V
К—1 : 1—II—III—V—VII—VIII—IX—X—XII
К—2 : 1—II—III—V—VII—VIII—IX—X—XI—XII
Понимая ограниченный набор и обязательную последователь-
* В г.'обки заключены испорченные мотивы. Дефис обозначает связь
между мотивами, следующими друг за другом. Дефис отсутствует в
случаях включения одного мотива в другой или в экспозицию.
19

ность мотивов как закономерные, специфические для фольклора
формы выражения и интерпретации явлений действительности,
можно говорить о сюжетно-композиционной формуле,
составляющей общую программу повествования (степень ее выполнения
бывает разной в каждом тексте). Описать эту формулу
необходимо.
Несущей конструкцией и драматической пружиной
сюжетного повествования о Чермене является следующая коллизия: кав-
.дасард Чермен не получает земельного пая при разделе Тулато-
вых и вступает с ними в конфликт, завершающийся его гибелью.
В основе этой коллизии лежат отношения между двумя
сторонами— Чермену противостоят Тулатовы. На разных этапах
развития сюжета инициативно действующей становится то одна,
то другая сторона. Собственно конфликт, то есть открытое
столкновение, занимает совершенно определенный отрезок сюжета.
Схема отношений Чермена с Тулатовыми будет выглядеть так:
Мотивы
1

Отношения
сторон

Инициатива
Мир
Вражда
У
Чермена
У Тула-
товых
I II
-Ь -
4 4-
III
-1-
+
IV
+
4-
V
+
+
VI VII VIII IX
- 4- +
4- 4- -Ь
X
+
+
+
4~
XI
+
+
XII
4-
~1-
Хорошо видны три этапа или акта в развитии сюжета о
Чермене, которым соответствуют три
структурно-содержательных блока, т. е. три группы мотивов.
В первом акте события развиваются в условиях мирного
сосуществования. Инициативная роль принадлежит Тулатовым,
которые в отсутствие Чермена делят землю. Узнав о том, что
при разделе ему не выделили земельного пая, Чермен счел это
несправедливым. В первый блок группируются мотивы 1
(Раздел земли Тулатовыми),, II (Чермен в отлучке), III (Чермену
сообщают о разделе).
Второй акт протекает в открытой вражде. Чермен берет
инициативу в свои руки, захватывая землю, терроризируя Тула-
товых, уходя в Ингушетию и беспокоя Кобан набегами. Второй
блок объединяет мотивы IV (Чермен обращается к Тулатовым).
V (Чермен захватывает землю), VI (Чермен беспокоит Тулато-
вых), VII (Чермен уходит из Кобана), VIII (Прогноз старика-
ингуша) и IX (Чермен совершает набеги на Кобан).
20

В третьем акте мир восстанавливается усилиями Тулатовых,
уговоривших Чермена вернуться и наделивших его землей.
Доверчивость Чермена стоит ему жизни. Третий блок
складывается из мотивов X (Возвращение Чермена), XI (Наделение
Чермена землей) и XII (Убийство Чермена).
Содержанием первого акта является нанесение Чермену
обиды несправедливым, по его мнению, разделом земли. Второй
акт — месть обиженного Чермена. И третий акт — примирение и
гибель Чермена. Таким образом, схема сюжета о Чермене
представлена тремя блоками: Нанесение герою обиды — Месть
обиженного героя—Гибель героя (коротко: Обида—Месть—Гибель).
Формула «Обида — Месть — Гибель» есть частный случай
широко представленной в осетинском и мировом фольклоре
схемы «Действие — Противодействие — Результат». Адекватность
такой схемы сюжету исторического фольклора определяется
двумя главными обстоятельствами. С одной стороны, по этой
схеме происходит любой конфликт в обществе. А социальные,
политические, военные коллизии в первую очередь отражаются
в историческом фольклоре. С другой стороны, указанную схему
нужно рассматривать как форму восприятия и интерпретации
явлений действительности, основанную на особенностях
мыслительной деятельности человека.
Легко видеть, что мотивы организованы в блоки самим
характером сюжета и семантикой трех его частей. Важными
чертами сюжетно-композиционной формулы являются отношения
временной последовательности и причинности, которыми связаны
три члена схемы (три блока мотивов).
Композиционная структура сюжета дает твердую основу для
текстологической классификации и кроссжанрового сравнения
текстов.
Прозаические тексты выше уже разделены на две группы:
сюжетные предания и автономные рассказы о жизни и подвигах
Чермена. В последнюю группу входят и рассказы о необычном
происхождении Чермена и посмертном отношении к Чермену
Тулатовых. Автономные рассказы, как правило, коротки и имеют
целью показать личные достоинства героя. За исключением
специфического рассказа о необычном происхождении (два
варианта, оба записаны в Туалгоме), все тексты этой группы
записаны в Тагаурии — на родине Чермена. Уровень расхождений
между вариантами невелик.
Другое дело — сюжетные предания. Уровень расхождений
между ними достаточно высок. При этом различия не связаны
•с широкой географией записей и касаются не столько внешней
стороны изложения, сколько концептуальной установки в
содержании разных вариантов.
Различение двух концепций в повествованиях на один сюжет
и

позволяет говорить о двух версиях предания. На
текстологическом уровне тексты, принадлежащие к разным версиям,
отличаются по двум главным признакам. Первый связан со строением
второго блока мотивов в сюжете. Второй — с принадлежностью
Чермена к фамилии Тулатовых.
Второй (средний) блок сюжета включает мотивы с IV по
IX и делится на две половины. Мотивы IV (Чермен обращается
к Тулатовым), V (Чермен захватывает землю) и VI (Чермен
беспокоит Тулатовых) раскрывают действия, которые
предпринял обиженный герой, оставаясь в Кобане. Мотивы VII (Чермен
уходит из Кобана), VIII (Прогноз старика-ингуша) и IX
(Чермен совершает набеги на Кобан) отражают действия Чермена,
покинувшего Кобан. Одна из версий — версия А — не знает
второй половины этого блока, т. е. мотивы VII—VIII—IX в ней
отсутствуют. Что касается другого признака, то Чермен, по
версии А, принадлежит к фамилии Тулатовых.
Версия В включает мотивы VII—VIII—IX и, соответственно,,
не считает Чермена принадлежащим к фамилии Тулатовых.
Не вдаваясь здесь в подробности содержания разных версий
и вариантов, хочу обратить внимание читателя лишь на логику
взаимосвязи двух выделенных признаков. В мотивах IV—V—VI
Чермен остается внутри социума, к которому принадлежит, а
значит — и конфликт не выходит за пределы фамилии или
Кобана. В мотивах же VII—VIII—IX Чермен покидает свой
социум, а конфликт становится внешним и для фамилии, и для-
всего Кобана. В последнем случае, как нетрудно заметить,
создается возможность для непризнания Чермена членом
фамилии Тулатовых. Такое непризнание вкупе с действиями Чермена
по мотивам VII—VIII—IX позволяет корректировать оценку
гибели Чермена от рук Тулатовых.
К версии А относятся варианты Т—1, Т—2, Т—9, Т—11,
Т—15, Т—19, Т—20. Версия В представлена вариантами Т—4/1,
Т—6, Т—8. Один текст — Т—13 — является как бы
промежуточным. Мотивы VII—VIII—IX в нем отсутствуют, в остальном
этот вариант ближе к версии В.
Интересно, что кадагг о Чермене связан с версией В предания,,
а зарзгг— с версией Л.
Кадагг известен только в двух вариантах, записанных в.
разное время в достаточно удаленных друг от друга селениях
— Ольгинском (неподалеку от Владикавказа) и Садоне (в
глубине Алагирского ущелья). Тем не менее варианты К—1 и К—2
очень близки. Близки не буквальными совпадениями, а
поэтикой, структурой сюжета, взглядом на описываемые события. В
интересах наглядности сравнения схема этих текстов дана
выше вместе с преданиями.
Не случайным представляется полное отсутствие в текстах:
22

этого жанра автономных мотивов — на них нет даже намека.
Двух вариантов одного сюжета недостаточно для окончательных
выводов, однако, вспоминая аналогии из осетинской эпической
традиции, позволительно сделать наблюдение: кадзгг стремится
к полноте и стройности сюжета, чуждаясь интерполяций,
сообщающих композиции рыхлость.
Песенные тексты о Чермене, отличаясь жанровыми
особенностями, требуют пристального внимания еще и потому, что
являются поэтическим стержнем фольклорной традиции. Из трех
жанров,в которых воплотился сюжет о Чермене, песня имела
наиболее широкое распространение. Именно песня является
камертоном народного отношения к герою. Рассказчик предания
практически всегда, часто в явной, иногда — в скрытой форме
апеллирует к общеизвестному тексту песни и к знакомству с
нею слушателя. Часть преданий имеет даже песенные названия:
«Тлаттаты Чермены зараег», «Чермены зараег» («Песня о
Чермене Тулатове», «Песня о Чермене») и т. д. в вариантах Т—2,
Т—5, Т—9, Т—15. Все это случаи, когда название дано
рассказчиком. Вероятно, таких названий могло быть и больше — ведь
некоторые записи озаглавлены собирателем (характерный
пример — Т—7 и Т—8). Кадазг о Чермене в обоих вариантах
записан под названием «зар&г», что тоже показательно, хотя и
может быть объяснено формой исполнения.
Песня о Чермене записана многократно. В соответствии с
целями настоящей работы в перечень привлекаемых песенных
текстов включены лишь варианты, отличающиеся полнотой,
художественной выразительностью, достоверностью и
представительностью. Последнее качество отобранных текстов позволяет
в исторической работе отказаться от постоянного обращения к
целой серии минимально разнящихся вариантов и ограничиться
одним из них, наиболее совершенным.
Собрание песенных текстов о Чермене делится на три части—
две группы иронских вариантов и одинокий дигорский текст.
Одну группу представляют тексты 3—4, 3—5, 3—6, 3—11,
другую — тексты 3—3, 3—7, 3—8, 3—10, 3—12. Отличия
между двумя группами иронских вариантов весьма серьезны. В
области словесной поэтической формы—это разная ритмика и
метрика. В области музыкальной формы—разная мелодическая
основа*. Знатоки народного песенного репертуара различают
* Существует не менее двух мелодий. К сожалению, большинство
нотных записей, хранящихся в ОРФ СОИГИ, не сопровождены текстом песни.
Для окончательных выводов потребуются специальные разыскания и
музыковедческие исследования, находящиеся вне пределов моей компетенции.
Считаю долгом выразить глубокую признательность за консультации
Ф. Ш. Алборову и Т. Э. Батаговой. \
23

песню о Чермене на одну мелодию и песню о Чермене на
вторую мелодию (см., напр.: 16, л. 72—75). Различия в содержа*
нии и композиции хорошо видны по составу мотивов в
сюжетной схеме.
Строение вариантов первой группы C—4, 3—5, 3—6, 3—11)
совершенно одинаково:
Зачин —II—III—V—XII
Со второй группой C—3, 3—7, 3—8, 3—10, 3—12) чуть
сложнее. В тексте 3—3 нет мотива I, в тексте 3—12
отсутствует мотив V, но в целом схема ясна: I—II—III—V.
Бросается в глаза принципиальное сюжетно-композиционное
расхождение. Если первая схема адекватна формуле «Обида —
Месть — Гибель», то во второй отсутствует последний член.
Случайность здесь исключена. Не говоря уже о поэтических
и музыкальных различиях, варианты первой группы
воспринимаются певцами (в том числе знающими другую версию)
как завершенная песня. На ее цельность указывает и
совпадение числа композиционных единиц в обеих версиях и в ди-
горской песне C—1). По-видимому, четыре опорных мотива —
это та необходимая основа, которая позволяет песне
развернуть сюжет, сделать описываемые события понятными,
оставляя главной целью эмоциональное воздействие на слушателей.
Одна из жанровых особенностей песни — «задержанная» куль*
минация, когда наивысший подъем в развитии конфликта
приходится на конец произведения, совпадает с развязкой. Этот
принцип строго выдержан во всех версиях песни о Чермене. И
если в одной из двух иронских версий кульминацией
становится мотив V, то этому должны быть свои причины.
Такие причины есть. И, переходя к ним, остается только
отдать себе отчет, что по сути проведенного сравнения речь
должна идти не о версиях, а, скорее, о двух разных песнях.
Песня, завершающаяся смертью Чермена, появилась после
его гибели и сочинена, подобно большинству героических
песен, по поводу трагической гибели героя.
Песня, не знающая смерти Чермена, не могла появиться
после его гибели.
Прежде всего — о самой возможности появления и
бытования песни при жизни героя. Большинство известных сегодня
песен действительно посвящены трагически погибшим героям.
Однако это не является всеобщим правилом. Любимые
народом песни о Есе Канукове и Махамате Томаеве, Гуймане Цал-
косове и Царае Хамицаеве, великом Коста Хетагурове и Иссе
Плиеве возникли при жизни прославленных героев. Даже не
продолжая этот список, ясно, что представить его как
исключение из общего правила вряд ли возможно . Разумнее
признать существование двух параллельных традиций в осетинском
24

фольклоре: песен героических (посмертных) и песен
прославляющих (прижизненных).
В 1921 г. выдающийся сказитель и певец Иналдыко Калагов
сообщил Б. А. Алборову в разговоре о Чермене: «Иэе цаергаейае
даер ыл уыд зараег, аецаег ацы зараег йае хъаебатырдзинады
тыххаей» —«И при его жизни была о нем песня, правда, эта песня
была о его доблести» B2, л. 11). Тем самым И. Калагов, рас*
сказавший предание с полным сюжетом и напевший свои
дополнения (периоды собственного сочинения—см. вариант 3—2)
к героической песне, противопоставляет последней
прижизненную песню о доблести Чермена.
В свете отмеченной уже родственности осетинских
исторических песен и преданий лучшим подтверждением сделанного
И. Калаговым сообщения было бы наличие однотипных с
прижизненной песней вариантов предания. И такие варианты есть.
Тексты Т-15 (схема: II—III— V) и Т-20 (I—II—III—V) не
требуют комментариев. Сюда же можно отнести и вариант Т-19
(ЭБ—II—III—V—В—3— (VIII)Д), если автономные мотивы
трактовать как лишние доказательства силы и мужества
здравствующего Чермена. Текст Т-15 особенно интересен. Сюжет в
нем завершается захватом земли, за которым следует
заключительная фраза —логический итог повествования: «Йае
хъаебатырдзинады тыххаей йыл адзем зараег скодтой» — «За его
мужество народ сложил о нем песню». Певец Г. Кодоев, сам
записавший свой репертуар, предваряет прижизненную песню о
Чермене рассказом о его силе и мужестве, делая к песенному тексту
такой переход: «зараег ыл и йае сзераендзинады тыххаей»—«о
нем есть песня во славу его энергичности».
Таким образом, есть основания считать две иронские группы
вариантов не версиями одной песни, а двумя разными песнями
о Чермене — прижизненной и посмертной.
Посмертной песней о Чермене является и дигорский текст
3—1, требующий особого разговора.
Известен лишь один дигорский вариант песни о Чермене
(«Кермени зар»), записанный в начале XX в. С. Валаевой-Беги-
евой. Сомнение, высказанное по поводу его подлинности A3,
л. 116), имеет некоторые основания. Действительно, эта дигор-
ская песня нигде и никогда более не была записана.
Единственная запись сделана без указания имени певца, даты и места
записи, к тому же известно, что Саса Валаева пробовала писать
стихи. Думаю, однако, что в самом худшем случае мы имеем
дело с незначительной правкой фольклорного текста. С.
Валаева не была собирателем-профессионалом и все ее записи
оформлены одинаково плохо. Отсутствие же других вариантов
вполне объяснимо. С. Валаева записывала фольклор в родной
ей среде осетинских казаков под Моздоком. В самом Моздоке
25

и в моздокской округе проживали выходцы из всех пяти
обществ северной Осетии. Осетинская моздокская (в широком
смысле) община сформировалась во второй половине XVIII —
первой половине XIX в. и очень рано изжила остатки
трайбализма. Своеобразие культурной ситуации у моздокских осетин
порождалось (в числе прочих факторов) интенсивной
интеграцией в сфере фольклора, как, впрочем, и в других областях
культуры. Замечательно, что это происходило при сохранении
диалектных различий. Не случайно первым, кто приветствовал
Коста как общенационального поэта, был моздокчанин (казак
Новоосетинской станицы) Блашка Гуржибеков, основатель ди-
горской литературной традиции.
В большинстве случаев тагаурские сюжеты песен и преданий
известны в Дигории лишь в виде преданий. Так же обстоит дело
и с дигорскими сюжетами в Тагаурии. Моздокские дигорцы
составляют естественное исключение из этого правила.
Региональные особенности культурной ситуации должны были
способствовать созданию в их среде дигорской версии песни о Чермене.
Нет никаких данных о бытовании такой песни в дигорской
метрополии. Сведения В. Б. Пфафа, перепутавшего тагаурских
уазданов Тулатовых с дигорскими баделятами Тугановыми,
получены в алагирском селении Быз (86, с. 134; 87, с. 209) и не
имеют отношения к Дигории.
И все же главными аргументами в пользу подлинности
текста 3—1 являются: а) его полное соответствие сюжетной
структуре и жанрово обусловленному числу опорных мотивов. Схема
текста 3—1: Зачин — II—III—IV—XII. Используемые мотивы и
их последовательность строго соответствуют сюжету, хотя
подбор мотивов отличается от иронской песни; б) отражение
особенностей социальной среды, в которой песня- записана. Так,
с характерным для осетинского казачества уважением к
свободному крестьянскому труду и престижем воина, стоящего на
страже этого труда, связаны некоторые замены. В начале песни
набег иронских вариантов заменен работой Чермена в поле.
Обманное приглашение в набег с намерением убить Чермена
заменяется ложным вызовом по тревоге — будто бы для погони
за разбойниками, угнавшими скот бедняка.
Определяя место текста 3—1 в фольклорной традиции, его
следует именовать либо дигорской версией посмертной песни о
Чермене, либо — учитывая серьезные содержательные отличия
— дигорской песней о Чермене.
Обзор фольклорных источников о Чермене будет неполон
без экскурса з историю осетинской литературы.
Первым обратился к образу Чермена Сека Гадиев. С его
стихотворением «Чермен» связана интересная проблема,
стоящая на стыке фольклористики и литературоведения. Блестящий
26

знаток осетинской фольклорной традиции, выросший из нее и ее
продолжавший, Сека Гадиев опубликовал в 1905 г.
собственную литературную обработку народной песни о Чермене —
стихотворение «Чермен». Отношение между «Черменом» Сека и
прижизненной народной песней о Чермене и составляет
проблему. На оснозании отсутствия ранних записей и близости
позднейших народных текстов к стихотворению в сборнике
Сека — высказывалось предположение о превращении в
народную песню литературного произведения.
Такое предположение не кажется мне основательным.
Духовному императиву и поэтике Сека Гадиева глубоко
чужда всякая стилизация. Фольклорная интонация в его поэзии
и народная повествовательная форма его прозы совершенно
органичны и совпадают с ментальностыо автора. Невозможно
представить Сека пишущим стихи «о Чермене», подобно
Александру Кубалову, Гино Баракову, Созуру Баграеву. Чермен у
Сека мог быть только подлинным Черменом, самим Черменом,
запечатленным в памяти народа — как Хъуды Цыппу или Азау.
Историческая память народа (та самая синкретическая
правда) — это исторические жанры фольклора. Поэтому «Чермен»
стоит особняком на фоне лирической поэзии Сека и тяготеет
к его прозе. Сека занимала история в ее народном, чистом
и честном, понимании — и он ни разу не погрешил против
этой истории. Его литературные варианты осетинских
преданий в точности соответствуют композиционной,
содержательной, образно-поэтической системе фольклорных сюжетов.
Иногда они настолько безукоризненны, что могут служить
эталоном первозданной достоверности. Яркий пример —
сюжеты о Хазби Аликове и войне с генералом Абхазовым,
изложенные у Сека раздельно, как два предания («Хазбийы фын» и
«Апхадзийы хаест»). В абсолютном большинстве фольклорных
записей эти разновременные сюжеты слились, и Хазби
сражается против Абхазова. А все писавшие о Хазби стали
жертвами контаминации. Кроме Сека, разумеется.
Наконец, представление об авторстве у Сека еще
достаточно близко к самосознанию народных певцов и в области
исторических сюжетов подчинено стремлению изложить факты, а
никак не парадигме самовыражения.
С другой стороны, очевидна невозможность навязать
народной традиции искусственно созданную «усеченную» версию
произведения, имеющего широко распространенную «полную»
версию. Иными словами, если даже все известные варианты
прижизненной песни о Чермене происходят от литературного
оригинала, им (и ему) должен был предшествовать народный
текст с такой же сюжетно-композиционной структурой.
Отсутствие записей песни, предшествовавших гадиевскому
п

«Чермену», ни о чем не говорит. Ведь все без исключения
фольклорные тексты о Чермене записаны позже. Куда важнее тот
факт, что самые ранние, зафиксированные в 20-е гг. варианты
песни, заметно отличаются от стихотворения Сека E2, с. 34—
35), а последующие записи приближаются к нему все более
и более. Нельзя недооценивать обратное влияние поэзии Сека
на народную песню. Однако основой унификации, надо
полагать, стало развитие «художественной самодеятельности» и
всеобщего «школьного» образования.
Остается еще один вопрос: откуда в единственном
прижизненном сборнике стихотворений и басен Сека, подготовленном
им самим — вдруг «Чермен»? И почему именно Чермен?
Ответом является дата: 1905 год. Год, когда осетины «первые
примкнули к тому движению, которое охватило такой широкой и
могучей волной всю Россию» (Ахмет Цаликов). «Чермен» —
смысловая и эмоциональная вершина сборника «Ирон фыййау»;
возможно, даже исповедание веры причетника гизельскои
церкви. Выбор песенной версии точен — революция только
начинается, и Чермен пока жив. Он должен быть живым — идеал
свободы еще не запятнан кровью, и Чермен зозет у Сека к
свободе. У тех, кто напишет о Чермене позже, он станет
призывом к мести — и будет мертв.
Итак, сюжет о Чермене в осетинской поэзии — это Сека
Гадиев, Гино Бараков, Александр Кубалов. В драматургии —
Агубечир Кубатиев, Дабе Мамсуров, Грис Плиев. Но
наиболее близки к фольклорным источникам авторская версия
предания о Чермене, принадлежащая перу Уари Шанаева F0,
ф. 3—36) и два пересказа предания: в романе Ахмета Цалико-
ва «Брат на брата» F1, с. 80) и в очерке Дзахо Гатуева
«Гизельстрой» E8, с. 165—166).
КАВДАСАРД ТУЛАТОВЫХ
П роисходжение и социальное положение
^Чермена — вот первый вопрос, встающий
перед историком, обратившимся к популярному
фольклорному сюжету.
Все варианты посмертной песни отвечают на этот вопрос
однозначно: Чермен принадлежит к фамилии Тулатовых и
является кавдасардом (см., напр., в 3—5: «Тылаттатае дзеу,
Чермен, каэвдаесард куы хонынц» — «Ведь Тулатовы тебя, Чермен,
называют кавдасардом»).
Тексты прижизненной песни, как правило, не упоминают
28

прямо о кавдасардстве Чермена Тулатова,, хотя оно и
подразумевается («^Евзаераен дае равзаерстой» — «Худшим тебя
выбрали» и т. п.). Это понятно — бестактно было бы
подчеркивать обидную сословную кличку в песне о здравствующем и
прославляемом герое.
Предания обеих версий, касаясь социального статуса
Чермена, называют его кавдасардом (Т—1, Т—2, Т—6, Т—11,
Т—12). Некоторые варианты вообще не задаются этим
вопросом (Т—5, Т—9, Т—15, Т—20) или определяют низкий
статус Чермена описательно (Т—19). В основе такого подхода
лежит общеизвестность песни с ее точным определением
сословной принадлежности Чермена. Как раз в случаях несогласия
с песней тексты предания подробно отвечают на этот вопрос.
В варианте Т4/1 утверждается, что отец Чермена был лезгином,
а сам Чермен еще ребенком похищен и продан Тулатовым. В
тексте Т—13 говорится, что Чермен был холоп («кусзег»),
родившийся от неустановленного отца и матери-наложницы.
Утверждение о холопстве Чермена (Т—4/1, Т—13)
неисторично и является всего лишь поздней формой отрицания его
принадлежности к фамилии Тулатовых. Будь Чермен холопом,
сам сюжет о нем стал бы невозможен. Личная свобода и
право на земельный надел, недоступные для холопа,
определяют поведение Чермена и весь ход событий.
С другой стороны, в основе социальной коллизии,
отразившейся в сюжете о Чермене, могло лежать лишь кавдасардское
происхождение героя. То есть сюжет о Чермене в принципе
невозможен при ином (в том числе и более высоком)
социальном статусе героя. Кстати, и кадагг К-2 устами матери зовет
Чермена «фыдмыггаг», что в сословном смысле равнозначно
понятию «кзгвдгесард».
Варианты предания по-разному решают вопрос о
фамильной принадлежности Чермена. Если все тексты версии Л и
большинство внесюжетных рассказов причисляют его к фами<
лии Тулатовых (Тлаттатдв), то вариант Т—6 версии В и
рассказы Т—3, Т—5 называют иную фамилию — Бестоловых
(Бестолатзг, Бестолтзз). Кадзгг в обоих вариантах тоже
именует героя Бестолаты Чермен. Это фамильное прозвание
образовано от имени Бестол в полном соответствии с нормами
осетинской антропонимии. Кто же такой Бестол?
Тексты Т-2, Т-12, Т-19 утверждают, что Бестол Тулатов был
отцом Чермена. В рассказах о необычном рождении героя
Бестол — муж матери Чермена (Т—7, Т—10). В песнях отец
Чермена именуется только Бестолом C—4, 3—5, 3—6, 3'—9/1)
и никогда иначе. Кадзвг не упоминает имени отца. Нетрудно
вывести общее правило для текстов, где отец Чермена назван
по имени: отца (или мужа матери) Чермена не зовут Бесто-
29

лом лишь в случаях, когда фамилия Чермена (и его отца) —
Бестолов. Так, з тексте Т—6, записанном по-русски, отца
Чермена зовут Маргоз. Это, несомненно, старинное имя Мзергъуыц,
которое принадлежит отцу Чермена и в поэме А. Кубалова.
В искаженном виде (Мадзу) это имя присутствует и в
литературном пересказе предания, написанном У. Шанаевым.
Здесь важно отметить некоторые детали. Текст Т—6
записан в Кобане. А. Кубалов связан с Кобаном семейной историей
и происхождением. У. Шанаев в период работы над
«Черменом» жил в Кобаие и основывал свое повествование на кобан-
ских рассказах. Налицо характерная для Кобана тенденция
наперекор песне и другим вариантам предания заменить имя
Черменова отца. Впрочем, выбор замены сделан с большим
•вкусом — но это только подчеркивает его искусственность.
Маергъуыц — имя единственного Нарта, которого осетинский
эпос сравнивает в мужестве с самим Уастырджи. Ничего не
скажешь, для отца Чермена трудно выбрать лучший
псевдоним. На тенденциозность указывает и то, что Мазргъуыц
принадлежит к фамилии Бестолатее. По-видимому, именно здесь,
между отчеством и фамилией Чермена или именем и фамилией
его отца, лежит предел возможного искажения исторических
реалий в предании. Фамилия Бестолатзг существует в
действительности и образовалась она от имени Бестола Тулатова, отца
Чермена, а носят ее, как водится у осетин, потомки Бестола
(они же — потомки Чермена). Таким образом, вроде бы ничто
и не нарушается, когда Чермена называют Бестоловым. А
новое имя для отца в такой ситуации требуется почти
автоматически и воспринимается естественно.
Сведения о матери Чермена крайне скупы. Нет сомнения
.лишь в том, что она живет с Черменом отдельным домом. Ее
девичья фамилия по Т—7 — Дзантыон (Дзантиева), по Т—12
— Цхлон (Цалоева), по У. Шанаеву — Агуыдзон (Агудзова).
Последний вариант кажется предпочтительней. Он отражает
кобанскую традицию и назван в другом кобанском тексте в
качестве девичьей фамилии жены Чермена (Т—6). .Текст
Т—7 записан в Туалгоме, далеко от места событий, где
наибольшей известностью из фамилий древнего колена уЕгъуыза-
таэ, живших в Тагаурии, пользовались Джантиевы (Дзантиевы),
благородная ветвь которых входила в состав высшего сословия
тагаурцев. Поэтому появление в предании о Чермене имени
Дзантион может быть связано с непроизвольной заменой имени
Агуыдзон (Агузои), понятого как /Егъуызон. Вариант Т—12
называет мать Чермена Цзглон, разъясняя, что Цхлойтх (Ца-
лоевы) жили в Кобане. Однако и здесь скорее всего происходит
путаница. Из Цалоевых была номылус уаздана Бата Тулатова,
мать Асланбека и его братьев, героев широко известной народ-
30

ной песни. И все же приходится констатировать отсутствие
данных, позволяющих надежно установить девичью фамилию
матери Чермена.
Убедительное разрешение всех вопросов, связанных с
происхождением и общественным положением Чермена, возможно
лишь на основе изучения сословной системы тагаурцев, и в
частности — социального статуса кавдасардов. Отсылая читателя
к своей специальной работе G8), повторю лишь положения,
необходимые для рассматриваемой темы.
Тагаурское общество располагалось в горных ущельях по
рекам Тереку (левобережье в Дарьяле), Гизельдону (Даргавская
котловина и Кобанское ущелье) и Ганалдону (Санибанское
ущелье). На западе Тагаурия граничила с Куртатинским
обществом, на востоке — с Ингушетией. Тагаурское общество в XVIII
— первой половине XIX в. достигло высокой степени развития
феодальных отношений. Для социального строя тагаурцев
характерна четкая классовая дифференциация и строгая сословная
система.
Высшее сословие Тагаурского общества включало
одиннадцать фамилий — Алдатовы, Джантиевы, Дударовы, Есеновы,
Катковы, Кундуховы, Мамсуровы, Тугановы, Тулатовы, Тхо-
стовы, Шанаевы. Членов этих фамилий называли «уагздан»
(«знатный», «благородный»), а сословие в целом именовалось
«тдггиатзе» по имени легендарного прародителя Тзгга*
Тагаурские уазданы имели два основных источника доходов
— повинности крестьян, жизших на их земле, и пошлинный
сбор на Дарьяльской перевальной дороге.
Фамилии уазданов были первоначально монопольными
собственниками земли в своих селениях. Положение стало
постепенно меняться лишь на рубеже XVIII—XIX вв. после внутри-
фамилького раздела земельных угодий. Конфликт Тулатовых
с Черменом приходится как раз на момент такого
раздела.
«Уздакьлаги, как принадлежащие к высшему сословию,
пользуются уважением прочего народа,— записано в сборнике
адатов-— Узданьлагское достоинство не приобретается ни
покупкою, ни заслугами, а остается единственно в роде этих
11 фамилий, признанных в этом достоинстве издревле» F4,
с. 12). К XIX в. высшее тагаурское сословие представляло
собой корпорацию членов уазданских фамилий. Сословные
привилегии, принципы брачной политики, классовая солидарность
и прокламируемая общность происхождения закрепляли на
социально-политическом уровне экономическую силу уазданов.
В повседневной жизни уаздан ограничивался известным
кругом благородных занятий, никогда не опускаясь до
хозяйственных работ.
31

Очень важно отметить, что сословие тагаурских уазданов —
это знать традиционного общества, иными словами — это люди,
не имевшие возможности почивать на унаследованных лаврах.
Свое высокое достоинство нужно было доказывать личными
качествами, изящными манерами, всей жизнью. Вряд ли это
было легко в обществе, где беднейший крестьянин-арендатор
свободен, правоспособен, вооружен и благовоспитан*.
Привыкшие видеть в личной свободе источник и основу человеческого
достоинства, осетины требовали от мужчины (тем более от уаз-
дана) эпической цельности и ничуть не меньше.
В одном документе 1860 г. дан перечень свойств, которые
делали мужчину достойным звания уаздана. Утилитарный
характер цитируемого документа определил некоторые его
особенности, и прежде всего то, что рыцарский кодекс представлен
в нем описанием «от противного». Депутаты Тагаурского
общества в сословно-поземельном комитете разделили своих
уазданов на три разряда. К низшему, третьему разряду были
отнесены те, кто «по предосудительному поведению и другим
качествам, унижающим звание эльдара**, в народе никакого
значения не имеют, например: Кто не имеет своей земли, или
имеет не много, да сам ее обрабатывает; кто ленив, редко
бывает на коне, не одевается прилично, обижен от природы
умственными способностями или же не отличается удальством,
кто много ест, или не может переносить в походе холод и
голод, все подобные люди не только не уважаются, но находятся
в пренебрежении у народа, как люди бесполезные и ни на что
не способные» C8, л. 74).
Второе — и самое многочисленное тагаурское сословие —
фарсаглаги (осет. «фзерсаглжг» — «посторонний человек» или
«человек со стороны»). К сословию фарсаглагов причислялись
две различные группы населения — крестьяне феодальных
владений и жители независимых общин.
Самостоятельные фарсаглагские общины не зависели от
уазданов и владели собственными земельными угодьями. Часть
этих селений сохраняла общинное землевладение, в других
уже выделились сильные фамилии, приближавшиеся к уаз-
данам по значению в социально-экономической жизни. Распо-
* В. Б. Пфаф, объездивший и исходивший пешком всю Осетию, писал:
«Формы обращения хозяина с гостем и гостя с остальными членами
семейства совершенно аристократические, даже у простых мужиков. Уже многими
замечено, что кавказские горцы, преимущественно осетины, какого бы
происхождения они ни были, чрезвычайно легко и скоро свыкаются с формами
обращения высших кругов европейского общества» (88, с. 142).
** То есть «алдара» — так с 1847 г. официально именовались тагаурские
уазданы.
32

ложенные на периферии Тагаурского общества, эти общины
были невелики и разрозненны. Они тяготели к уазданскому
территориальному ядру Тагаурии, составляя с ним единую
социально-политическую общность. Упоминание независимых
общин оберегает от упрощения социальной обстановки в Тага-
урском обществе. Прямого отношения к теме о Чермене они
не имеют.
Иное дело — подвластные уазданам крестьяне, составлявшие
большинство кобанского населения. Эти фарсаглаги, сохраняя
личную свободу, находились в экономической зависимости от
уазданов. Поселяясь на земле уаздана, фарсаглаг на
определенных условиях вступал в соглашение с ее владельцем, т. е.
становился арендатором. Расторгнуть соглашение могла любая
сторона. В случае невыполнения фарсаглагом взятых на себя
обязанностей уаздан был вправе выселить его из своих владений.
Сам фгрсаглаг в любое время мог уйти от господина. Размеры
повинностей регламентировались традиционной-нормой.
Ежегодная рента, которую платил фарсаглагский двор, состояла из
продуктов крестьянского хозяйства и трех человеко-дней
барщины. Внеэкономическое принуждение воплощалось в
сословном неполноправии крестьянина. Поселяясь на земле уаздана,
фарсаглаг тем самым принимал его покровительство,
становился под его охрану и опеку. Взамен фарсаглаги принимали ряд
внеэкономических обязательств. Они должны были
сопровождать алдара в поездках и походах, составляя его вооруженную
свиту, с праздничного или поминального стола приносить ему
долю угощения, в случае переселения — оставлять в
собственность уаздану свой дом.
На третьей ступени тагаурской сословной лестницы стояли
кавдасарды (осет. «кзевдзесард» — «рожденный в яслях»). Кав-
дасардское сословие включало две категории населения,
условно именуемые кавдасардами «подвластными» и кавдасардами
«вольными».
«Подвластные» кавдасарды — дети от «вторых» браков
своих отцов, принадлежавших, как правило, к высшему тагаур-
скому сословию. Матерью кавдасарда была «номылус»
(«именная жена» или «номинальная жена», наложница, работница).
Наличие номылус и кавдасардов было для уазданских
фамилий нормой, освященной обычным правом. Номылус всегда
происходила из социальных низов — из бедной фарсаглагской
семьи, из кавдасардов или отпущенных на волю холопов.
Далеко не каждый осетин соглашался на подобный брак своей
Дочери или сестры., и лишь нуждавшиеся в покровительстве,
беднейшие и зависимые шли на это. Своеобразие женитьбы на
номылус в том, что этот брак сосуществует с основным,
синхронен с ним. Номылус именовалась иногда «второй женой»
Р. С. Бзаров 33

(осет. «дыккаг ус»). Определение «вторая» указывает здесь не
положение во времени (очень часто «второй» брак заключался
раньше основного), а место на социальной лестнице: «вторая»
— в отличие от «первой», «старшей», полноправной. При этом
женитьба на номылус соответствовала нормам обычного права,
была вполне «законной» и отличалась от основного брака
пониженным социальным статусом. Кавдасарды не наследовали
сословных прав своего отца, которые переходили к детям от
«первого» брака, заключавшегося с женщиной из знатной
семьи.
Комиссия Д. С. Кодзокова, готовившая освобождение
зависимых сословий, которое состоялось в 1867 г., составила
подробную записку о положении кавдасардоз. В ней, в частности,,
сообщается, что «малолетние кавдасарды росли в доме своего
отца, при матери или без нее, вместе с детьми старшей жены
хозяина дома и назывались их младшими братьями. Та же
родственная связь проявлялась и в дальнейшей жизни,
оставался ли кавдасард в том доме, где рожден, или жил отдельно.
Оскорбление или убийство старшего брата, законного сына
алдара или фарсаглага, подвергало виновного мщению
кавдасарда и наоборот. За кровь кавдасарда платили то же самое,
что и за кровь свободного человека, он мог жениться на
женщине свободного происхождения, если был в состоянии
выплатить сообразный с ее происхождением калым. Самая большая
зависимость кавдасарда по отношению к тому лицу, в доме
которого он родился и рос, отнюдь не походила на отношения
раба к владельцу, а скорее приближалась к положению
бедного человека, покровительствуемого своим богатым и сильным
родственником. Со смертью этого родственника кавдасард мог
или оставлять его дом, или же оставаться там, и хотя по
большей части случалось, что кавдасард услуживал наследникам
умершего владельца, но его услуги были добровольные, а не
обязательные. Оставляя дом умершего алдара или фарсаглага,
кавдасард получал некоторую часть как движимого, так и
недвижимого имущества владельца» F9, с. 237).
Признаки, характеризующие положение «подвластного»
кавдасарда, разделяются на два комплекса. Уже и по
цитированной записке нетрудно заметить черты, определявшиеся местом
младшего в семье уаздана. Положение кавдасарда по
отношению к своему отцу-господину совпадает с нормами
осетинского семейного права, по которому «дети находятся в полной
зависимости от своих родителей» F4, с. 211). С точки зрения
семейных отношений кавдасард был «младшим» (вне
зависимости от возраста) братом полноправных сыновей своего отца:
нес ответственность в кровных делах, имел право на часть
наследства и т. д. Обычай, по которому кавдасард может отде-
34

литься только после смерти отца, также имеет источник в
семейном праве — в невозможности для сыновей отделяться по
-своему желанию при живом отце. Кровнородственная связь,
таким образом, являлась источником и важным компонентом
отношений кавдасарда и его господина.
Однако решающим все же было использование рабочей
силы «подвластных» кавдасардов. В этом состоял экономический
смысл женитьбы на иомылус. И с этим же связан зторой
комплекс черт, присущих «подвластному» кавдасарду. Он был для
своего отца работником. По обычному праву кавдасард обязан
жить там, где прикажет владелец, и «исправлять работы, от
него назначенные» F4, с. 15). Для «старших» братьев,
принадлежавших к высшему сословию, считалось зазорным
выполнять хозяйственные работы. Особенности феодальных
отношений и прежде всего неразвитость отработочной ренты и
барщинного хозяйства, небольшой размер уазданских доменов,
личная свобода крестьян порождали дефицит рабочей силы в
домениальном хозяйстве. Резерв был найден в семье—институт
номылус и кавдасардов хорошо приспособлен для обеспечения
хозяйства тагаурс^их аристократов необходимой рабочей силой.
Внеэкономическое принуждение здесь выступает в форме
родственной связи (невозможности, по адату, ослушаться
отца .или старшего родственника) вкупе с сословным
неполноправием — следствием «низкого» происхождения.
Одновременно этот институт решал и социальную задачу.
Уазданы имели в своих кавдасардах опору, социальную базу,
дававшую некоторые гарантии сохранения политического
господства в условиях неустойчивого горного хозяйства.и
постоянной военной опасности. Кавдасарды были надежной военной
силой для своих отцов: и благородной родни.
Звание кавдасарда передавалось по наследству. Сменить
сословную принадлежность ни «подвластный» кавдасард, ни
его потомки не могли. Между тем, с выделением из отцовской
семьи реальное положение кавдасарда менялось. Получив
тюсле смерти отца свою долю наследства (как правило,
незначительную), кавдасард мог жить собственным домом. Тем
самым совершался переход кавдасарда из одной категории ^
Другую, из «подвластных» — в «вольные». Этот переход
обозначает границу между двумя группами кавдасардского
сословия, отличавшимися общественным и экономическим
положением. Ситуация, возникавшая в момент выхода кавдасарда из
уазданской семьи, была наиболее конфликтной в отношениях
между двумя сословиями.
«Основавшись своим домом, кавдасард не платил никакой
поземельной повинности своим старшим братьям алдарам и
вообще пользовался правами свободного человека»,— читаем
35

в кодзоковской записке F9, с. 238). От таких кавдасардов
ведут свое происхождение многочисленные кавдасардские
фамилии. «Вольные» кавдасарды иногда сохраняли тесные
отношения с благородной родней, пользовались ее покровительством,
служили ей опорой. Однако эти отношения были уже не
обязательными, а добровольными.
«Вольный» кавдасард во всей полноте обладал личной
свободой. И в экономическом положении не было никаких
отличий между «вольными» кавдасардами и фарсаглагами. И те, и
другие в случае поселения на земле уаздана были обязаны
ее владельцу одинаковой рентой. И те, и другие пользовались
правом оставить господина и перейти на- новое место — при
этом разно обязательным было оставление построек хозяину
земли.
Отличия «вольного» кавдасарда от фарсаглага касались
социального статуса, определяемого сословной
принадлежностью, и были связаны с представлением о «низком»
происхождении кавдасардов. Родственная связь с кавдасардской семьей
не считалась престижной. Вес кавдасардской фамилии в
обществе был невелик. Калым за девушку из кавдасардского
сословия был меньше, чем за дочь фарсаглага. Но плата за кровь
кавдасарда и фарсаглага была одинаковой — это верный
признак равной личной свободы F4, с. 42, 43, 65).
Итак, институт номылус и кавдасардов был стационарной
частью социально-экономической системы Тагаурского
общества. По признакам экономического и общественного
положения сословие кавдасардов четко делилось на две группы.
Сохраняя сословное наименование, «вольные» кавдасарды меняли
свой реальный социальный статус. По положению в системе
феодальных отношений эта группа максимально приближалась
к фарсаглагам уазданских селений. «Подвластные» кавдасарды
в перспективе имели возможность перейти в разряд «вольных».
Следствие этого — стоявшая перед каждым поколением уазда-
ноз необходимость воспроизводства «подвластных»
кавдасардов. В то же время разряд «вольных» пополнялся
естественным приростом населения и переходом в эту группу каждого
нового поколения кавдасардов «подвластных». Отсюда —
подавляющее численное преобладание «вольных» кавдасардов
над «подвластными».
Четвертую, низшую ступень социальной лестницы занимали
холопы, для которых в осетинском языке существует
несколько названий. Самое универсальное из них — «кусгег» (букв,
«работник»).
Незначительное по численности и роли в экономической
жизни общества, сословие кусагов формировалось из трех
источников. Холопами становились: 1. Дети, рожденные от хо-
36

лопов; 2. Пленники, привезенные из набегов; 3. Купленные
невольники. В праве на владение холопами не было никаких
ограничений. Холопа мог приобрести каждый, у кого хватало на
это средств. Считаясь имуществом своего господина, холопы
переходили по наследству и делились тем же порядком, что и
вся остальная движимость.
Обязанности холопа не регламентировались. Холопы
выполняли все виды хозяйственных работ по приказанию зла-
дельца. Никаких прав в общественной жизни -они не имели.
Кусаги считались неправоспособными. Жившие в доме
господина и занятые в его хозяйстве кусаги были прислугой или
дворовыми людьми, близкими по положению к
патриархальным рабам. На рубеже XVIII—XIX вв. проявилась тенденция
превращения части кусагов в лично зависимых крестьян,
которых уазданы сажали на землю отдельными дворами.
Таковы были сословные отношения и в родном селении
Чермена Даллаг Кобане.
Особого внимания достойны многочисленные кавдасарды
Тулатовых. Интересно отметить, что не известные деятели
XVIII и XIX веков уазданы Дагко, Хамурза, Беслан и др., а
именно кавдасарды Асланбек с братьями и Чермен принесли
этой фамилии громкую (хотя и двусмысленную) славу.
Впрочем, еще не прояснен вопрос о сословной принадлежности
Хазби Тулатова-Аликова и есть предварительные основания
считать его уазданом.
Конфликты уазданов Тулатовых с кавдасардами,
происходившие по поводу семейного раздела, прекратились лишь в
конце 60-х гг. XIX в., когда кавдасардский вопрос был
официально разрешен полным освобождением «подвластных» кавяасар-
дов из-под опеки благородных родственников. Последние
конфликты такого рода в подробностях отражены документами.
Полезно остановиться на этих примерах, чтобы понять весь
возможный драматизм родственных отношений, построенных на
сословном праве.
Первая история начинается с уаздана Ахпола Тулатова,
который взял номылус Тотрзан Кетоеву и имел от нее сына —
кавдасарда Дзауга. Через несколько лет — дело происходило
в начале XIX в.— Ахпол женился на Гого Есеновой, девушке
из знатной семьи. В этом браке родился сын Пшемахо,
наследовавший сословный статус и имение отца. Со сводным братом
Дзаугом, старшим по возрасту и младшим по положению в
семье, у Пшемахо были прекрасные отношения. Братья жили
Дружно", и Дзауг после смерти отца не спешил с разделом.
Пшемахо женился на Госакиз Дударовой, принадлежавшей
к богатой и влиятельной семье тагаурских уазданов, и имел
четверых сыновей. Дзауг был женат на простой женщине и
37

имел единственную дочь. Пшемахо рано умер и перед смертью
просил брата не оставлять его малолетних детей. Дзауг
воспитал сыновей Пшемахо, женил их и, выполнив долг перед
памятью брата, решил на старости лет отделиться и жить своим
домом. Шли уже 60-е гг. XIX в. Желание старика не встретило
понимания. Выросшие на руках Дзауга племянники заявили,
что он их крестьянин и не имеет никакой части в их
имуществе. Более того, они запретили его дочери выходить замуж, на-
ме| ?ваясь выдать ее сами и получить калым. Дело дошло до
рукопашных столкновений. И лишь вмешательство
администрации помогло Дзаугу отстоять свои права B4, л. 1—5 и
далее).
Вторая история проще. В 1835 г. погиб офицер русской
службы тагаурский уаздан Сахуг Тулатов. Через некоторое
время после его смерти номылус Хурсан с сыновьями Асламур-
зой и Урыцем попыталась отделиться от полноправной семьи
Сахуга — его жены Фердаус Дударовой, двух сыновей и трех
дочерей. Не получив согласия на раздел, Хурсан и ее сыновья
жили со своей знатной родней до 60-х гг. XIX в. Сыновья
Сахуга Татархан и Магомет пытались угрозами и силой удержать
при себе братьев-кавдасардов с их матерью. Несчастная
женщина просила защиты у властей, жалуясь, что дети ее
покойного мужа «от первой его жены... считают себя князьями, а
меня с детьми считают своими крестьянами». Конфликт был
разрешен с помощью властей в 1867 г. B5, л. 1—5 и далее).
Нет сомнения, что типичность подобных конфликтов для
отношений тагаурских уазданов с кавдасардами имела не
последнее значение для поддержания популярности песни о Чер-
мене.
Последний вопрос, связанный с происхождением Чермена и
настоятельно требующий своего разрешения — это вопрос о
месте Бестола в генеалогии Тулатовых. Фольклорные источники
не дают на этот счет прямых указаний. Нет имени Бестола и в
родословных росписях Тулатовых, поданных в 1859 г. в Комитет
для разбора личных и поземельных праз туземцев
Военно-Осетинского округа. Составленные в 1859 г. родословные имели
утилитарную цель — показать происхождение здравствующих
членов знатных фамилий. Отсутствие в них имени Бестола
неоспоримо свидетельствует лишь об одном —в 1859 г. среди
уазданов Тулатовых не было прямых потомков Бестола.
Может быть, сам Бестол не был уазданом, и кавдасардство
Чермена — сословная принадлежность крестьянина, чей предок
был неполноправным отпрыском знатного человека? В версии
Б предания есть попытка представить дело именно так (Т—6,
Т—7). Но в таком случае сюжет о Чермене теряет всякий смысл
и входит в полное противоречие с исторической реальностью, с
38

системой социальных отношений феодального Тагаурского
общества. Больше доверия вызывают песня и версия А предания.
Чтобы фольклорный сюжет «работал», Чермен должен быть кав-
дасардом в первом поколении, а его отец Бестол — уазданом
Тулатовым. В противном случае просто не было бы почвы для
столкновения интересов Тулатовых и Чермена в области
землевладельческих прав.
Насколько можно судить, у Бестола вообще не было
полноправных сыновей. Не случайно фольклорные тексты не
содержат даже намека на существование у Чермена знатных
братьев. Если бы таковые были, конфликт сделался бы
внутрисемейным делом, как это и бывало в подобных случаях. С Черме-
ном все обстоит иначе. Чермен с матерью живут отдельным
домом. Конфликт возникает у Чермена не с братьями, а с
фамилией — это лучше всего свидетельствует об отсутствии
братьев, которые с необходимостью были бы поставлены в
положение посредников между фамилией и Черменом. Ведь при
наличии братьев Чермен претендовал бы на часть полученной ими
доли отца, ибо речь шла не о семейном, а о фамильном
разделе. Предваряя специальный разбор этого вопроса, хочу
подчеркнуть, что поведение Чермена (как и весь сюжет)
свидетельствует о его несогласии прежде всего со статусом кавдасарда.
Такое несогласие могло возникнуть в одном случае — при отсут-
сутствии у Бестола полноправных детей, или еще точнее — в
ситуации, когда брак с матерью Чермена был единственным
браком Бестола.
Вспомните посмертную песню о Чермене, в которой слова
«Тылаттатае даеу, Чермен, сзе каевдаесард куы скаенынц» — «Ведь
Тулатовы тебя, Чермен, превращают в своего кавдасарда» C—6,
варианты того же — 3—1, 3—4, 3—5, 3—11) являются
оценкой итогов раздела, констатацией положения, в которое
поставлен Чермен результатами раздела тулатовских земель.
Напротив, прижизненная песня, прославляя победу Чермена,
отказывается именовать его кавдасардом. Не потому ли, что, отвоевав
отцовскую долю земли, Чермен перестает быть кавдасардом.
Вообще в обычном праве и представлениях осетин сословная
принадлежность и права на землю неразрывно взаимосвязаны:
изменение одного из этих двух факторов с необходимостью
влечет за собой изменение второго (примеры см.: 78). Способ
доказательства в феодальную эпоху не имел большого значения.
Силой ли, в посредническом ли суде доказано ваше право, вам
неизбежно придется его защищать. О таком понимании победы
Чермена свидетельствуют самые ранние письменные упоминания
сюжета. И М. Г. Баев — тагаурец, писавший о Тагаурском
обществе, и немец В. Б. Пфаф, слышавший о Чермене от алагир-
Дев, единодушны в том, что победивший Чермен «стал во главе»
39

(Баев) или «был признан старшим» (Пфаф) среди уазданов.
Возвращаясь к семье Бестола, нужно добавить, что сама воз-
можность представить отца Чермена простолюдином (Т—7,
Т—10) свидетельствует об отсутствии у него полноправного
потомства. Имена некоторых уазданов, живших в XVIII — первой
половине XIX в. и не имевших мужского потомства,
зафиксированы в родословных фамилий, к которым принадлежали мужья
и сыновья их дочерей. Никаких данных о дочерях Бестола нет
ни в тагаурских родословных, ни в родословных соседей, с
которыми тагаурские уазданы поддерживали брачные связи.
Предположение о том, что брак с матерью Чермена был скорее
всего единственным браком Бестола (или, во всяком случае, Бес-
тол не успел обзавестись детьми от брака со знатной женщиной)
подкрепляется ранней смертью Бестола, последовавшей, когда
Чермен был ребенком. В этом сходятся обе версии предания.
На обстоятельства смерти Бестола (по-видимому,
насильственной) указывает лишь текст К—1, сообщающий, что Чермен
отомстил за кровь отца.
Раннее сиротство Чермена дает фольклорным текстам повод
сообщить интересные сведения о родне его отца. Наиболее
важным является указание на то, что Чермен воспитывался у Тула-
товых. Понятно, что семья, в которой находился малолетний
Чермен вместе с матерью, и есть ближайшая родня Бестола.
Несомненно, что это семья Мурзабека Тулатова.
В тексте Т—6, имеющем развернутую экспозицию с
рассказом о детстве Чермена, об этом говорится прямо: «Как сироту,
принял Чермена в свой дом алдар Мурзабек Тулатов». Еще
важнее та постоянная и тесная связь Чермена с Мурзабеком Тулато-
вым-Бытаевым, которую подчеркивают тексты Т—6, К—1 и
К—2. При разделе тулатовских земель Мурзабек настаивает на
необходимости наделить и Чермена (Т—6). К Мурзабеку
обращается Чермен за разъяснениями, узнав о состоявшемся
разделе (Т—6). К Мурзабеку обращены угрозы уходящего в
Ингушетию Чермена (К—1). Мурзабек пытается уговорить кобанцев
вернуть уходящего от них Чермена (К—2). Мурзабек обещает
отдать свою дочь за того, кто сумеет вернуть ушедшего к
ингушам и враждующего с Кобаном Чермена (К—1, Т—6). Та же
особая близость Чермена к Мурзабеку характерна и для
литературной версии предания, созданной У. Шанаевым.
3 одном источнике происходит замена Мурзабека на Ха-
мурзу Тулатова-Аспиева. В пересказе Д. Гатуева Чермен
приближен к Хамурзе, который после ухода Чермена обещает
выдать свою дочь за того, кто вернет его в Кобан. Замещение
глеста Мурзабека Хамурзои являет пример встречающейся в
историческом фольклоре замены, связанной с анахронизмом.
Хамурза был одним из важнейших представителей своей фами-
40

лии и своего сословия в первой трети XIX в. Однако стать
опекуном Чермена он не мог — разница в возрасте между ними
была не настолько велика. Высокий общественный престиж и
важная политическая роль Хамурзы заслонили в памяти
информаторов Д. Гатуева деятеля предшествующей эпохи Мурзабека,
современника отца Хамурзы — Тотрадза. Впрочем, Хамурза Тула-
тов не случайно попал в рассказ о Чермене— в варианте
Т—14/2 он упомянут как товарищ Чермена по поездке в Тифлис.
Близкому родству Хамурзы и Чермена препятствует и
чисто фольклористический аргумент. Род Тулатовых делился на
три ветви: Алыккатае (Аликовы), Аспиатае (Аспиевы) и Бытъа-
тае (Бытаевы). Хамурза был Аспиев. Но Чермен в варианте
Т—19 оказывается сильнее аспиевского силача, а в варианте
Т—4/2 — наказывает аспиевских пастухов, хвастающих
«превосходством над Черменом». В обоих текстах Аспиевы —
подчеркнуто чужие (сам Чермен называется Тулатовым) —этого
требует природа фольклора даже в исторических жанрах.
Мурзабек происходил из ветви Тулатовых-Бытаевых.
Принадлежность Бестола и Чермена к Бытаевым подтверждается
составом членов фамилии Тулатовых, упоминаемых в связи с
разделом земли и убийством Чермена. Противятся наделению
Чермена землей и готовят его убийство именно Бытаевы.
Наконец, только у Бытаевых, в отличие от Аликовых и Аспиезых,
зафиксировано землевладение не только в Кобане, но и в Дар-
гавсе. Хозяйство тагаурских уазданов лежало на плечах их кав-
дасардов. В этом объяснение частым поездкам Чермена в Дар-
гавс и теплым отношениям, сложившимся у него с даргавсцами
(Т—2, Т—17, Т—21).
Таким образом, надежда определить место Бестола и
Чермена на родословном древе Тулатовых связана с изучением
генеалогии Бытаевых. Определив направление поиска, я оставляю
вопрос открытым, чтобы вернуться к нему в одной из
последующих глав.
СОВРЕМЕННИКИ ЧЕРМЕНА
О фольклорных текстах упомянуты
родственен кики и односельчане, друзья и
недоброжелатели Чермена. Историческое изучение фольклорного
«списка современников» имеет несколько целей. Определе-
ние времени жизни этих людей поможет датировать
события, отразившиеся в сюжете о Чермене. Реальность
Упоминаемых современников и принадлежность их к одной
41

эпохе дадут конкретное подтверждение важной особен*
ности синкретической правды осетинского фольклора —
исторической достоверности в части персонального состава
действующих лиц. Самостоятельное значение имело бы установление
жанровых, локальных, трансформационных закономерностей,
связанных с упоминанием имен второстепенных персонажей.
Сюжетное повествование и внесюжетные мотивы
различаются составом окружающих Чермена лиц. В сюжетообразую-
щих мотивах фигурируют Мурзабек Тулатов (Т—6, К—1,
К—2) и его дочь (Т—6, К— 1, К—2), Кайсын Тулатов (Т—6),
Дзамбулат Тулатов (Т—6), Абраг Бадзиев (Т—6, К—1), Бес-
лан Аликов (Т—2), Беслан Кануков (Т—4/1) и Алихан Слонов
C-1).
Автономные мотивы продолжают этот список. В
вариантах Т—3 и Т—6 названы товарищи Чермена по набегам. Текст
Т—14/2, также записанный в Кобане, перечисляет односельчан,
с которыми Чермен везет грузы в Тифлис. Общий список
товарищей Чермена выглядит так: Хамурза Аспиев (Т—14/2), Уа-
ри Бытаев (Т—14/2)—он же Тулатов (Т—3, Т—6), Дзиу
Дзагоев (Т—3, Т—6, Т—14/2), Басыл (Т—3, Т—14/2) или Ба-
со Накусов (Т—6), Хадзи Моргоев (Т—14/2), Хусина Кануков
(Т—14/2), Али Бацазов (Т—3, Т—6), Мусса Кадиев (Т—3,
Т—6), Абраг Бадзиев (Т—3, Т—6), Безан Адеев (Т—3). В
тексте Т—17 идет речь о знакомстве и дружбе Чермена с Токо
Джибиловым и шестью его сыновьями.
Не все имена приведенного списка удается связать с
исторически реальными личностями. В известных мне документах
XVIII и XIX вв. не упомянуты Абраг Бадзиев, Беслан и Хусина
Кануковы, Алихан Слонов, Али Бацазов и Безан Адеев. Их
приходится исключить из обсуждения. Иное дело — Кайсын Май-
рамукаевич Тулатов (Т—6).и дочь Мурзабека Тулатова,
именуемая по-разному: Дзга (Т—6), Цаеха (К—1) или Сахар (К—2).
Здесь есть предмет для разговора, ибо их отцами названы
исторические лица.
Поименное изучение списка требует привлечения
исторических документов XVIII—XIX вв. Информация о
современниках Чермена содержится в источниках, отразивших процесс
развития осетинско-русских отношений от их установления в
середине XVIII в. до полного включения Осетии в систему
российской государственности. Особое значение имеют
материалы сословно-поземельных комитетов и комиссий,
действовавших в Осетии в 40-е — 60-е гг. XIX в. Назову, в частности,
родословные росписи C7) и уазданские списки, составленные в
комитетах А. П. Грамотина и М. А. Кундухова. Существует
три основных списка — за 1858, 1859 и 1860 гг. C6, л. 5—43,
68—74; 38, л. 28—41). Возраст уазданов показан в них с не-
42

значительным расхождением, вполне укладывающимся в тот
диапазон неточности, который неизбежен при установлении
возраста по устным источникам (документов о рождении просто-
напросто не было). Поэтому в дальнейшем изложении за основу
взяты данные 1860 г.— из окончательного списка. Ни в одном
из списков нет сведений о женщинах.
В некоторых случаях возможность идентифицировать лицо,
упоминаемое в фольклорных текстах, дают материалы переписи
1886 г.
Специфическая сложность заключается в том, что в ряде
случаев время жизни исторических персонажей приходится
устанавливать на основе единственной отправной точки — времени
рождения их детей. Не пренебрегать и такой возможностью
вынуждает отсутствие источников, позволяющих достичь большей
точности. Как показывает специальное обращение к вопросам
брака и семьи в XVIII—XIX вв., у осетин-одногодков разница
в возрасте отцов могла достигать сорока и более лет. Самый
ранний источник, дающий сведения о разнице в возрасте
супругов, отражает ситуацию первой половины XIX в. Это список
коренных осетинских семейств Владикавказа, составленный в
1861 г. B6, л. 65—90). В группе, где муж старше 50 лет,
зафиксировано 52 брака со средней разницей в возрасте супругов
— 13 лет. При этом минимальная разница составляла 5, а
максимальная — 35 лет. Совершенно ясно, что к разрешению
поставленных вопросов следует подойти с учетом всех
обстоятельств и с необходимой осторожностью.
Итак, когда же жили люди, которых фольклорно-историче-
екая традиция считает современниками Чермена?
Мурзабек Тулатов — один из виднейших тагаурских уазданов
последней трети XVIII в. Его имя встречается в двух
документах 1770 г. F8, с. 207, 221): письмо осетинских старшин киз-
лярскому коменданту подписано Мирзабеком Битаевъш; зреди
осетинских старшин, присягнувших на подданство России,
числится Мурзабек Хапачев (по имени деда).В 1780 г. Мурзабек
участвовал в ограблении купеческого каравана на Дарьяльской
дороге F3, с. 214). В 1806 г. он обратился к
Владикавказскому коменданту графу Ивеличу F2, с. 215). Имя Мурзабека
упомянуто Ю. Клапротом, посетившим Тагаурию в 1808 г.
F6, с. 135).
Мурзабек был женат на Софии Тугановой. Вполне надежные
сведения сохранились о двух их сыновьях и дочери Ханымхан.
Нет документальных свидетельств ни о числе детей в этой
семье, ни о дочери по имени Дзга, Цаха или Сахар.
Ханымхан была замужем за Челеметом Шанаевым. Ее внуки
* адыр, Гуцыр и Джантемир Шанаевы стали известными
общественными и культурными деятелями второй половины XIX в.
I
43

Их старший брат Бита родился около 1825 г., младший из
братьев Джантемир — в 1848 г. Их отец Тека Шанаев был
сыном Ханымхан, которая родилась, по-видимому, около того
времени, когда имя Мурзабека Тулатова впервые запечатлено в
упомянутых документах.
Сыновья Мурзабека — Уари и Ахлау. Уари в первой трети
XIX в. играл заметную роль в жизни Тагаурского общества.
Ахлау известен по документам первой половины XIX в. C4,
л. 184; 43, л. 3; и др.). Он не имел полноправного мужского
потомства и потому не попал в родословные росписи Тулатовых.
Уари Тулатов — сын Мурзабека, в полной мере
унаследовавший как политическое значение, так и досуг отца. Самый ранний
из уломинающих Уари документов относится к 1816 г. и
содержит сообщение о том, что пятеро тагаурских аристократов
пленили ехавших из Моздока торговцев с товаром — «жида Га-
нуку» и «армянина Манучара Попова» D2, л. 79). В 1825 г.
Уари получил награду «за содействие, оказанное успехам
Осетинской Духовной комиссии в обращении горских
язычников в православную веру» D0, л. 57). В 1828 г. Уари Тулатов
числится первым в списке уазданов, пожелавших участвовать
в войне с турками D3, л. 3). Произведенный за боевые
заслуги в офицерский чин, Уари в 1830 г., при подавлении
вооруженного выступления тагаурцев против экспедиции генерала
И. Н. Абхазова, действовал на стороне русских войск. В
награду за «отличное усердие, верность и преданность
правительству» он заслужил «пенсион по 50 рублей в год». Тогда же, в
соответствии со своим желанием, Уари получил разрешение
осноБать селение на равнине C0, л. 99; 40, л. 57).
С экспедицией генерала И. Н. Абхазова связано
окончательное установление российской администрации с приставством,
судом и налоговой системой. 9 августа 1830 г. Уари Тулатов
был назначен помощником пристава и ведал тагаурцами,
жившими на равнине. Однако карьера «коллаборациониста» ему не
удалась. Что-то помешало пойти до конца — изменить
интересам фамилии и родного Кобана. Как нетрудно догадаться,
помешало то единственное, что только и могло помешать —
достоинство «традиционного» осетина и честь уаздана.
Пока мусульманин Уари помогает обращать «язычников» в
христианство и воюет с единоверными турками и соседними
кавказскими племенами, все идет хорошо. На первом плане
стоят интересы личного престижа и выгоды общения с
начальством. Вероисповедание в представлении осетин (если речь не
идет о их собственной народной религии) —личное дело
каждого. Когда тагаурец Уари идет с отрядом Абхазова против
своего общества, его дела еще идут неплохо. Он не отвечает за
чужие политические пристрастия и провинности, он — в союзе
44

с одной из сторон, выполняет союзнический долг и пользуется
взаимностью, получая должности и награды. Его ближайшая
родня не участвует в выступлении, жаль только, что кто-то из
дальних родственников — в лагере повстанцев. Важно, что во
всех случаях он ставит на карту собственную жизнь, платит
воинской доблестью и готов заплатить жизнью — т. е. все
происходит в соответствии с кодексом чести и достоинства уаздана.
Но вот, завершив «покорение тагаурцез»,
главнокомандующий на Кавказе И. Ф. Паскевич и Владикавказский
комендант* И. Н. Абхазов осенью 1830 г. решают примерно наказать
одно какое-нибудь селение для устрашения остальных и
закрепления летней победы. Выбор падает на Кобан G9, с. 372—
373). «Деревню Кобань, гнездо непокорных, служащую приютом
всем мошенникам, полагающим по трудности дороги к сему
селению, укрываться от рук правосудия, считаю необходимым
истребить огнем»,— пишет Абхазов Паскевичу D0, л. 23). Тем
самым полож:ен предел карьере Уари Тулатова.
Новоиспеченный помощник пристава не может согласиться с оценками и
планами своего начальства, потому что затронуты интересы и
достоинство его семьи и фамилии — ведь Кобан родовое имение
Тулатовых. Затронуты интересы его подвластных — а уаздан
рождением своим предназначен для защиты доверившихся ему
и принявших его покровительство крестьян. Прапорщик Уари
ТулатоБ «противудействует мерам Правительства» и дело
кончается его арестом и ссылкой в Ставрополь D0, л. 22, 57).
В 1860 г. среднему сыну Уари — Джамурзе исполнилось 35,
а младшему Бимболату — 20 лет. Старшего Амзора уже не
было в живых, его сыну Ильясу— 14 лет. Известны две
дочери Уари — Сахтина, жена Заурбека Джантиева, которому
показано 40 лет, и Госамахо, мать Дударуко B0 лет) и Мурзабека
A4 лет) Кануковых. Стало быть, время рождения детей Уари
Тулатова должно укладываться в период с 10-х гг. XIX в. до
1840 г., а сам Уа.ри был, по-видимому, младше своей сестры Аа-
нымхан и родился около 1890 г.
Дзамболат Тулатов — сын Майрамуко Тулатова и
двоюродный брат Мурзабека. Известен единственный сын Дзамболата
~— Инал. Он умер в 50-е гг- XIX в., оставив после себя трех
сыновей: Аслан-бека (в 1860 г.— 32 года), Иналука A5 лет) и
Генардуко A2 лет). Дочь Инала Сахархан была замужем за
Бита Шанаозым C5 лет). Насколько можно судить, Инал —
Ровесник (мла.длшй?) своего троюродного брата Уари, а
Дзамболат принадлежал к одному поколению с Мурзабеком.
Дзамболат не был единственным сыном Майрамуко. Другой
Владикавказский комендант был в то время высшим представителем
Российской администрации в Осетии.
45

его сын числится среди старшин, присягнувших в 1770 г. на.
верность России, под именем «Саламат Меремуков» F/8, с. 221),
Сын Майрамуко Кайсын, действующий в варианте Т—б как.
неприятель Чермена, не упоминается документами. Интересно,
что у У. Шанаева (где Кайсын назван братом Ма'йрамуко, но
двоюродным братом Мурзабека) он убит народом, мстящим за
гибель Чермена.
Хамурза Тулатов в 1816 г. подписал прошение Тагаурских:
старшин* на имя Владикавказского коменданта генерала И. П.
Дельпсццо D2, л. 331—332). Позже подпись Хамурзы стоит под
важнейшими обращениями тагаурцев к правительству. По
оценке российской администрации, он «имел большой вес» и
влияние в обществе D4, л. 2—3; 37, л. 19—20). В 1828 г. открылся
Владикавказский инородный (впоследствии — Осетинский
народный) суд. Хамурза Тулатов был избран от Тагаурского
общества в первый состав судей D1, л. 14). В 1830 г. Хамурза
стал одним из вождей вооруженного выступления тагаурцев,
после подавления восставших объявлен государственным
преступником и сослан в Сибирь G9, с. 369).
Трое сыновей Хамурзы вошли в уазданский список 1860 г.:
Асламбек E0 лет), Каурбек D8 лет), Сосланбек D0 лет).
Четвертый (по-видимому, старший) сын Хамурзы Заурбек умер
до 1858 г. Сыну Заурбека Камболату в 1860 г. было 25 лет.
Известны также три дочери Хамурзы. Каки от брака с Казиха-
ном Каыуковым имела сыновей Асламбека D2 года) и Куда-
берда C0 лет). Гуасе была женой Паци Канукова E8 лет) и
матерью трех сыновей — Хасако B3 года), Каурбека A3 лет)
и Муссы A0 лет). В 1859 г. умер шестидесятилетний Бац;
Джантиев, оставив вдовой третью дочь Хамурзы — Тауче. Ее
сыновья — Базурко B1 год),Кучук A0 лет) и Тотрадз (8 лет).
Опираясь на сведения о потомстве Хамурзы Тулатова,
можно с достаточным основанием предполагать, что он родился не
позже начала 80-х гг. XVIII в., а скорее всего между 1770 и
1780 г.
Выше я указывал на интересный пример замещения Хамур-
зой места Мурзабека в сюжете — такая замена произошла в
пересказанном Д. Гатуевым предании о Чермене. Отмечу, что
информаторы Д. Гатуева — тагаурцы, описанные им в очерке
«Гизельстрой».
Беслан Тулатов был виднейшим представителем своей
фамилии во второй трети XIX в. Родился около 1793 г. (по списку
1860 г. — 67 лет). В 1825 г. вместе с братьями основал селение
* Тагаурские старшины — официальное русское название уазданов,
употреблявшееся до 1847 г., когда им было разрешено именоваться Тагаур-
скими алдарами. \
46

яа равнине, располагавшееся в черте нынешнего Владикавказа
на месте\Осетинского театра. Через 22 года селение Беслана
перенесли на 17 верст ниже по Тереку. Оно существует до сих
пор, став городом и сохраняя имя своего основателя. С 1830 г.
Беслан участвовал в походах и сражениях русской армии на
Кавказе, заслужил награды и чины D6, л. 28). В 40-е и
50-е гг. XIX к по особо важным поводам Беслану в числе
немногих уаздапов поручалось представлять интересы сословия и
Бсего Тагаурского общества D5, л. 12—13; 31, л. 15—18).
В предании Т—2 Чермен, соревнуясь с тбилисским силачом,
-стреляет из ружья Беслана — судя по контексту, знаменитого,
лучшего оружия. В этом же тексте узнавший о разделе земли
Чермен отправляется на Ныхас и обращается там за
разъяснениями к Беслану и, не удовлетворившись ответом, Беслану же
излагает свои угрозы. Как и в случае с Хамурзой у Д. Гатуева,
налицо замена: Беслан исполняет чужую роль. Это чувствует
и сам рассказчик. Комментируя предание, он говорит, что у
Тулатозых было два Беслана, и речь идет о старшем из них.
На самом деле известен лишь один Беслан Тулатов, и о нем
действительно можно сказать: «уыцы дуджы саэ хуыздаер лаег
уыд» — «в то врегля он был у них лучшим». Только «то время»
Беслана не совпадает со временем развития сюжета, когда
Беслан, принадлежавший к поколению Чермена, был слишком
молод, чтобы отвечать за Тулатовых на Ныхасе или передавать
потомкам свое прославленное оружие. И. Калагов знает об этом
несоответствии, поэтому появляются «два Беслана» и звучит
отговорка, что в предании действует «старший Беслан». Как и
Хамурза Аспиев, Беслан Аликов попадает здесь на роль,
принадлежащую Бытаевым — обычно Мурзабеку, в тексте Т—6
еще и Кайсыну.
Мусса Кадиев — это имя носили два человека, родные дядя
и племянник. Дядя в 30-е или 40-е гг. XIX в. состоял депутатом
в народном суде. Племянник имел сына Крымсултана, с 1844 г.
учившегося в Павловском кадетском корпусе в Петербурге C3,
л. 12). В корпус принимали мальчиков, достигших
одиннадцатилетнего возраста — значит, Мусса-племянник имел сына,
родившегося не позже 1833 г.
Хадзи Моргоев известен по документам второй трети XIX в.
как один из лидеров кавдасардского сословия. «Хадзи» в имени
этого человека — почетное звание «хаджи», которое носили
мусульмане, созеошившые паломничество в Мекку. Для
осетинских мусульман обычным было употребление этого звания как
имени собственного, иногда лаже вытеснявшего подлинное имя
лица, заслужившего звание «хаджи». Поэтому в разных
документах один и тот же осетин именуется Дита, Дита Хаджи,
Хаджи Дита или просто Хаджи "Моргоев. В 1845, 1846 и
н

,
1851 гг. он был в числе доверенных лиц, подписавших
обращение к властям от имени всего сословия кавдасзрдов C1,
л. 11—12, 30—31; 32, л. 124). В 1851 г. его имя стоит первым в
списке «простых жителей», желающих вернуться в/Кобан F5,
с. 303). В 1852 и 1863 г. Хаджи Дита подписал прошения
фамилии Мортоевых C0, л. 102; 39, л. 62). Его имя и здесь
стоит первым, что указывает на положение старшего/
Дзиу Дзагоез и Басе Накусов известны по отчествам их
сыновей, включенных в перепись 1886 г. Среди жителей Гизели
значится Накусов Абаз Бацоевич*, 36 лет. В Даллаг Кобане
живет Дзагоев Саукудз Дзиович, 29 лет. Дзиу Дзагоев з 1852 г.
включен в список жителей гизельских селений — там он еще не
женат. )
Токо Джибилов действительно жил в Даргавсе. Существует
даже топонимическое доказательство этого факта. На летнем
пастбище в окрестностях Даргавса есть пещера для содержания
скота, носящая имя Токо — «Токойы лаегает». Ее второе
название: «Пещера Джибиловых» — «Джыбылаты лаегает» (93, с. 11).
В материалах переписи населения 1886 г. отмечен лишь один
из сыновей Токо. Семидесятилетний Соберт Токоевич Джибилов
значится з посемейном списке жителей Даргавса. В доме Со-
берта жил племянник — сын его умершего брата Хато B9,
л. 21). Таким образом, известны имена двух сыновей Токо,
одному из которых в 1886 г. было около 70 лет.
Сведения о современниках Чермена, не принадлежавших к
тагаурской аристократии, довольно скупы. Тем не менее, судя
по имеющимся данным, эти люди вполне могли участвовать в
событиях, происшедших до 1830 г.
1830 г.— рубеж, который легко определить по документам и
фольклорным источникам. События, ставшие исторической
основой сюжета о Чермене, произошли до 1830 г., когда Даллаг
Кобан был насильственно переселен на равнину, а тулатовские
земли отошли в казну. Фольклорный мотив М посвящен
событиям, происходившим после смерти Чермена и как раз в ходе
карательной экспедиции Абхазова.
Резюмируя всю приведенную информацию о современниках
Чермена, мне остается заключить, что их встреча во времени
возможна во втором или третьем десятилетии XIX в.
Приходится исходить из допущения, что Мурзабек Тулатов дожил до
этого времени, а Дзиу Дзагоев и Бацо Накусов были очень
молоды, участвуя в набегах Чермена. В текстах встречаются
* По-видимому, «Бацо» — правильный вариант записи. В форме «Басо»
это имя встречается в тексте Т—6, записанном на русском языке Е. И. Круп-
новым, который не был искушен в правилах русской транскрипции
осетинских имен. !
4Я

указания подобного рода, но они противоречивы. Так, в
предании Т—3 Дзиу и Уари — младшие среди товарищей Чермена по
набегу. В варианте Т—6 сообщается, что Уари был немного
старше Чермена.
Общие наблюдения, вынесенные из анализа «списка
современников» Чермена, сводятся к следующему.
В песне упомянуты сам Чермен, его мать и Тулатовы как
коллектив родственников. Кадеег вместе с расширением числа
используемых мотивов расширяет и круг персонажей — в двух
известных вариантах действуют еще Мурзабек, его дочь, Абраг
Бадзиев, «населяющие» седьмой мотив сюжета. Наиболее широк
круг действующих лиц в предании — мотивы IV (Чермен
обращается к Тулатовым) и XII (Убийство Чермена) называют
имена ближайших родственников героя — Тулатовых-Бытаевых..
Автономные мотивы вводят в повествование друзей Чермена,
его товарищей по набегам и спутников в поездках. Таким
образом, число персонажей связано прежде всего с жанровым
набором мотивов и в этом смысле является неотъемлемой частью
поэтики жанра.
Большинство персонажей упомянуто в тагаурских записях.
Наиболее насыщены именами кобаиские тексты. Прочие
варианты чаще всего не выходят за пределы песенного состава
действующих лиц, заменяя иногда в мотиве III (Чермену сообщают
о разделе) мать Чермена на молодую невестку Тулатовых.
Случаи явной замены действующего лица другим
персонажем связаны в предании о Чермене с анахронизмом, когда
деятеля ранней эпохи путают с известным лицом, жившим позднее,
и потому лучше сохранившимся в памяти.
СИЛА И МУЖЕСТВО
несюжетные или автономные мотивы зани-
1 мают свое особое место в фольклорной
традиции о Чермене. Они лежат в основе цикла самостоятельных
Рассказов, главной темой которых являются подвиги Чермена,
его сила и мужество. Иногда автономные мотивы включаются и
в сюжетное повествование. Их обзор будет полезен для
полного представления о фольклорном образе Чермена, а возмож-
Но ~ и для некоторых обобщений.
Мотив А. Необычное рождение Чермена. Представлен двумя
Текстами (Т—7, Т—10), записанными в Туалгоме. Их
содержание: Бестол встречает идущего в Россию грузинского царя и
приглашает его в свой дом. По инициативе Бестола и при пер-
°начальном сопротивлении гостя у жены Бестола рождается от
4 р- С. Бзаров 49

царя мальчик, которого назвали Черменом. Текст Т—10 в
пространной преамбуле намечает даже генеалогическую связь Чер-
мена с Тамар-Непе. Бестол в варианте Т—7 — простой куртати-
нец, в записи Т—10 — кобанский кавдасард. Судя по некоторым
деталям, прототипом высокого гостя был Ираклий II: он
правил в Тбилиси («Калачы»), в то время как два других царя
сидели в Имеретин и Кахетии — он был старшим из них; он
идет к русскому царю жаловаться («хъаст кззнынмзе»); после
его визита к «царю Романову» {«Романты паддзахмге»)
русские войска пришли в Грузию по Дарьяльской дороге. Черты
Ираклия II интересны еще и потому, что предполагают
своеобразную датировку рождения Чермена — для фольклора
достаточно точную. Ираклий II царствовал во второй половине
XVIII в., в 1783 г. заключил Георгиевский трактат с Россией.
В целом же мотив необычного рождения возник, несомненно,
как реакция на рассказы о чудесной силе и мужестве Чермена.
В центральной и южной Осетии существовала стойкая
традиция связывать из ряда вон выходящие явления с царицей
Тамарой и ее потомством. В данном случае этому не было особых
помех, так как места, где родился и жил Чермен, находились
в большом отдалении, у восточной границы Осетии. Отсюда же
— другая типичная черта фольклорных текстов из Туалгома и
южной Осетии: они часто путают тагаурцев с куртатинцами.
Мотив Б. Чермен ловит волка. Встречается как в форме
отдельного рассказа (Т—12, Т—21), так и в составе сьожетных
преданий (Т—4/1, Т—6, Т—19). Еще подростком Чермен
голыми руками поймал волка. В варианте Т—12 об этом говорится
так: «Иу хатт ын узелыггеезей йае фосэей иу узерыкк ахаста
бирать агмае йае ададжы хордта. Чермен аем бахъуызыд аемзе йзе
йзе хъустаей аэрцахста».— «Однажды, когда он пастушил, золк
унес одного ягненка и пожирал его в овраге. Чермен подкрался к
волку и поймал его за уши». Каждый вариант представляет
дело по-своему. «Однажды над лесом Чермен пас овец и волк
напал на отару. Чермен погнался за волком, схватил его за
негу и палкой бил до тех пор, пока он не перестал двигаться и
дышать, а вечером приволок его за собой» (Т—21). В других
текстах Чермен ломает волку хребет (Т—4/1), приводит
пойманного волка домой, сделав ему ошейник из березового
прута (Т—19), лозит и, держа за горло, приносит волка домой
(Т—6). Два варианта точно определяют тогдашний возраст
Чермена: ему было 12 (Т—12) или 15 (Т—4/1) лет. Этот
случай прославил юного Чермена, окружающие впервые оценили
его личные качества (Т—4/1, Т—6, Т—12, Т—19). Так, по
преданию Т—6, именно после эпизода с волком Мурза бек
Тулатов стал с особой заботой относиться к Чермену.
Мотив В. Чермен побеждает наемного силача. Включен в
50

сюжетные тексты Т—2 и Т—19, в записях Т—14/2 и Т—21
представлен как самостоятельный рассказ.
Вариант Т—14/2 особенно интересен: мотив В развернут
здесь в отдельный сюжет с именами персонажей, подробным
описанием обстановки и действия. Кратко изложу суть
рассказа. Подрядившись везти груз до Тбилиси, несколько кобанцев
приглашают с собой Чермена. В этой группе — Хамурза Аспи-
ев, Уари Бытаев, Дзиу Дзагоев, Хадзи Моргоев, Басил Накусов
и Хусина Кануков. Чермен согласился, и они отправились в
путь. Доставив груз и поручив Накусову и Моргоеву
сторожить коней, кобанцы разошлись по городу. В их отсутствие
явился силач князя Мухранского, поиздевался над
караульными и свал ил арбы в кучу. Довольный, он собрался уже
уходить, когда подоспели Чермен и Дзиу Дзагоев. Силач хватает
Чермена, желая разделаться и с ним. Чермен пробует
остановить его словами, но безуспешно. И Чермен бросает его
оземь, да так, что тот лишается чувств. Прибывшие по
тревоге слуги князя увозят силача, не решаясь драться с кобанцами.
В этом рассказе, несмотря на его несколько приземленную,
бытовую интонацию (может быть, благодаря ей?), сохраняется
характернейшая черта осетинского исторического эпоса.
Любимые, самые прославленные, непобедимые герои перед схваткой
проявляют нежелание применять силу, даже обращаются к
противнику со словами миролюбия. Так поступает и Чермен с
тбилисским силачом. Этот ход можно обсуждать как
художественный прием, делающий образ героя объемнее, живее,
человечнее, ближе каждому слушателю. Но тут еще и черта
осетинского менталитета, происходящая, по-видимому, из
необходимости уравновесить тысячелетний «милитаризм» мягкостью, а
с;Алу — миролюбием. Это императив осетинского сознания, для
которого мужество без мудрости невозможно. В устах осетин
определение «сабыр» — «мирный» — похвала для мужчины, так
же, как и «аехсарджын» — «мужественный, неустрашимый».
Пересказанный мною текст весьма информативен. Состав
спутников Чермена — предмет специального анализа (см. главу
«Современники Чермена»). Их занятие — точная историческая
деталь. Перевозка грузов («чырзе ласын») — обычное ' занятие
тагаурцев на Дарьяльской дороге, доходный промысел,
развившийся после присоединения Грузии к России. Последнее
обстоятельство имеет значение для датировки событий, описанных в
сюжете о Чермене. С историческими реалиями не вполне
согласуется только список спутников Чермена — среди них по
меньшей мере два уаздана — Хамурза и Уари Тулатовы
(сословную принадлежность Хусины Канукова установить не
удается), а перевозка грузов — крестьянский промысел. Уазданы свой
Доход на дороге получали в виде пошлины и грабительской до-
5^

бычи. Поставить себя вровень с крестьянами они не могли.
Уазданы попали в рассказ как современники Чермена. Их
имена встречаются и в других текстах. Специфика автономного
мотива, рассказываемого вне сюжета, делает его более
уязвимым для внешних воздействий, более зависимым от
общественной конъюнктуры. Указанное несоответствие, в частности,
сделалось возможным и почти неизбежным в условиях пореформенной
Осетии, при быстром исчезновении сословных различий в сфере
жизнеобеспечения. |
В варианте Т—21 кобанцы едут в Тбилиси для торговли.
Чермен встречается с силачом в цирке — это армянский борец,
победивший всех своих соперников. До поединка, правда, дело
не дошло. Подойдя к сидевшему на арене борцу, Чермен лишь
дотронулся до него, вежливо предлагая отдохнуть, «а сам
придавил пальцами и размозжил кость предплечья».
В предании Т—2 Чермен с товарищами встретил в Тбилиси
идущего по улице борца, от которого народ разбегался в
разные стороны. Чермен не побежал, вызвав удивление и
недовольство силача. Решили бороться, и Чермен одержал верх. Сорев-
нование продолжалось стрельбой в цель и подхватыванием на
полном скаку платка с земли. Чермен и тут вышел победителем.
Хозяин наемного борца предлагал Чермену остаться у него.
Чермен на такую роль не согласился: «йае саермае иге не 'рха-
ста» — «счел ниже своего достоинства».
В тексте Т—19 местом действия является Кобан. У Аспиезых
был свой силач. К нему привели бороться кабардинского
силача. Одержав победу, последний собирался убить соперника, но
ему не дали этого сделать. Тогда взбешенный кабардинец
обрушился на зрителей, толкнул и Чермена. Чермен схватился, с
обидчиком, одолел его и, бросая на лопатки, так ударил, что
тот испустил дух.
Вариант Т—19 использует мотив В как случай, когда Тута-
товы узнали о необычайной силе Чермена. С включением з
ткань сюжетного повествования связан перенос места действия.
Тс::ст Т—2 не нуждается в таком переносе — в нем мотив В
служит примером силы Чермена в экспозиции.
Первоначальной основой мотива мог быть действительный
случай в Тбилиси. Конкретные подробности рассказа
варьируются, но, в соответствии с духом синкретической правды, всегда
стпемятся к историзму. В эпоху Чермена осетины часто ездили
в Тбилиси, занимаясь извозом или торговлей. До присоединения
к России грузинский рынок был основным местом сбыта
продуктов осетинского хозяйства и ремесла. Он сохранял свое
значение и позже. Показательно, что из трех записей, з
которых действие происходит в Тбилиси, одна обосновывает поезд-
52

ку Чермена перевозкой грузов, другая — торговлей, третья —
частыми визитами осетин в Грузию.
Мотив Г. Чермен пугает потенциального врага. Известен
в записях Т—5, Т—14/3 и Т—21. В составе сюжетных
преданий не обнаружен.
Вот содержание варианта Т—14/3. Когда слава о мощи
Чернена широко разнеслась, один кабардинский князь пожелал
.его увидеть и отправился в Кобак. Чермен в это время ехал
домой из Владикавказа. В дороге у его арбы обломился кончик
оси и слетело колесо. Тут его встретил князь и спросил, далеко
.ли до Кобана. Селение было уже близко, и Чермен, подняв
в руке ось с колесом, указал князю в сторону Кобана: «Вот
•он». Князь перепугался и вернулся домой, подумав: «Если
дровосек у них таков, то каковы же их насильники».
В тексте Т—21 кабардинский князь встретил Чермена,
который тесал аробные оси. Князь спросил, где живет Чермен и,
когда тот указал ему дорогу осью, догадался, с кем имеет дело.
Чермен пригласил князя в гости и повел его домой, неся
подмышкой неотесанные оси.
В записи Т—5 посмотреть на Чермена отправляются тагаур-
ские уазданы, решившие его уничтожить. Чермен тесал ось,
когда уазданы подъехали к нему и спросили, где живет Чермен.
Поднятой в руке осью Чермен указал им на Кобан: «Вон в той
стороне». Отъехав, незваные гости поразились: «Если этот
человек так силен, то каков же будет славный Чермен!» Они
вернулись к Чермену, догадавшись, что разговаривали с ним самим.
В обзоре источников я касался уже этого текста и повторю
лишь, что появление тагаурских уазданов на месте
«потенциального врага» связано с попыткой привязать мотив Г к убийству
Чермена, создав тем самым псевдосюжетное повествование.
Кабардинский князь выглядит в этой роли куда органичней.
Мотив Д. Рукопожатие Чермена. Зафиксирован в
сюжетном тексте (Т—19) и самостоятельном изложении (Т—14/4).
Суть мотива проста. Чермен беседует с армянским купцом
(Т—14/4) или ингушским эфенди (Т—19). Собеседник
опирается на копье или штык, которым как бы невзначай протыкает
ступню Чермена. Не показывая боли и не прерывая разговора,
Чермен на прощание рукопожатием оторвал собеседнику
пальцы.
Армянский купец — фигура, типичная для Осетии XVIII—
первой трети XIX в. Торговали в Осетии, привозя товары для
продажи и обмена, именно купцы-армяне из Тбилиси, Кизляра,
Моздока и Владикавказа.
Мотив Е, Чермен побеждает в состязании. Записан в
форме внесюжетного рассказа Т—4/3. На празднике в доме одного
кобанца гости соревновались в силе и ловкости. Хозяин втиснул
53

откормленного барана в тесную кадушку и предложил на
полном скаку выдернуть его за торчащие из кадушки рога. Это не
удалось никому. Тогда Чермен на скаку поднял барана вместе
с кадушкой.
Мотив Ж. Чермен наказывает хвастунов. Самостоятельный
рассказ Т—4/2. Однажды Чермен услышал разговор аспиевских
пастухов: «На что годен этот Чермен! Пусть с нами попробует
свою силу!» Чермен бесшумно подошел к пастухам, накрыл их
плетнем и сел сверху. !
Общая интерпретация приведенных мотивов может быть
сведена к формуле, с которой начинается текст Т—2: «Чермен уьь
ди хъзебатыр лаег, эентысти йын хъзебатыр дзинад эеппает дз^р».
Учитывая, что понятие «хъаэбатыр» включает большую
храбрость и силу, эту формулу можно перевести так: «Чермен был
мужественным (хъзебатыр) человеком, и все удавалось ему в
делах мужества». Иными словами, перед нами ряд ситуаций-
примеров, которые подтверждают силу и доблесть Чермена,
ряд «фольклорных экспериментов», в которых проявляются
личные качества Чермена. Между прочим, имя Чермена тоже под
стать этим качествам. Оно этимологизируется из тюркского
«кегтеп» — «крепость» G0, с. 593).
Сказанное целиком относится и к другим мотивам — однако,
прежде чем приступить к их рассмотрению, подчеркну серьезное
отличие. Четыре мотива, о которых пойдет речь ниже, имеют
еще и глубокий социальный смысл. В каждом из них Чермен
действует не только как «герой и богатырь», но прежде всего
как член социума, как исполнитель определенной социальной
роли. |
Мотив 3. Чермен в набеге. Записан в виде отдельного
рассказа (Т—3, Т—14/1) и в сюжетных текстах (Т—6, Т—19).
Приведу все варианты в кратком изложении.
Т—3: Мстя за побывавшего в плену осетина, Чермен идет
набегом в Ингушетию. Ворвавшись со своим отрядом в нужное
селение, он иод пулями ингушей угоняет весь их скот и
возвращается домой. В родное ущелье отряд въехал тем осенним
вечером, когда у осетин начинается праздник в честь Уастырджи.
Не успевая пригнать в Кобан свою добычу засветло, товарищи
Чермена остановились у родника в ущелье. Заколов лучшего
быка, послали в Кобан вестников, и молодежь подоспела к
роднику с праздничным питьем и хлебами. Три дня и три ночи
длился праздник у родника, который с этого времени называется
«Уастырджийы суадон» — «Родник Уастырджи».
Т—14/1: Тагаурские уазданы, и с ними Чермен, были в
походе. Заночевав в степи, застигнутые бураном и дождем, они к
54

утру так продрогли, что не могли шевельнуться. Они пришли в
себя только тогда, когда Чермен развел огонь. Согревшись,
^тряд продолжал свой путь.
Т—6: Мурзабек Тулатов и в преклонные годы возглавлял
набеги. Он не раз убеждался, что Чермен — лучший воин в его
отряде. Слава Чермека быстро перешагнула границы Осетии.
Для Чермена не существовало преград. А добычей он щедро
делился со всеми. Чермен организовал отряд из кобанской
молодежи и с этим отрядом совершал набеги на соседние
осетинские общества и сопредельные народы.
Т—19: По просьбе кобанской молодежи Чермен возглавил
набег на Алагирское общество. Расставив в нужных местах
своих людей, он и сам устроился в засаде. Смотрит Чермен —
мужчина ведет в поводу лошадь с вьюком зерна. Чермен попытался
отобрать лошадь, но мужчина повалил его наземь и пригрозил
убить. Этот человек происходил из фамилии Икъатзз (Икаевы).
.После очень интересного диалога Икаев отпускает Чермена.
Впоследствии Чермен рассказывает о своем поражении и,
отговаривая кобанцев от набега на Алагирское общество, говорит
им: «сымах уе 'ппаеты даер аез иумае баендаенаей бабэетдзынзен
аемае уае ме 'ккой фаехаесдзынаен, фае лае уым ахаем лэегтэе ис,
.аемае маен хуызаетты сае иунзег къухаей абырсынц» — «я могу всех
вас вместе связать к унести, а там есть мужчины, которые с
такими, как я, справляются одной рукой».
Содержание четырех вариантов различно, хотя все они
описывают поведение Чермена' в набеге (военном походе). Можно
предполагать, что подобных рассказов было много, так как
набеги составляли важную сторону жизни Чермена — это
специально подчеркивается в ряде записей предания. В абсолютном
большинстве текстов с набега начинается весь сюжет о Черме-
не — ведь о разделе земли герой узнает, возвращаясь из
очередного набега. Предание Т—20 вообще начинается с
лаконичного определения: «Кермен адтаей тухгаенаег лаег» — «Кермен
был насильником (имеется в виду набеговая практика.—
Р. Б.)».
Осетинские набеги — тема, требующая специального
изучения и заслуживающая самого пристального внимания. В
этнологическом аспекте набеги описаны А. Р. Чочиевым (95,
с. ПО—162). Историческое и социальное значение этого
института еще предстоит изучить. Поэтому, не вдаваясь в подробности,
я ограничусь теми фактами, которые могут иметь отношение к
сюжету о Чермене.
Набег — военное предприятие, имевшее целью нападение на
чужое общество и захват добычи. Добычей чаще всего был скот
и пленники,; превращаемые в холопов или продаваемые в
рабство на сторону. Участие в набеге считалось показателем духов-
55

ной (храбрость) и физической (сила) состоятельности мужчины.
Набеги были престижным, аристократическим занятием. По
норме тагаурского обычного права, крестьяне, жившие на земле
уаздана, были обязаны участвовать в его военных предприятиях
и следовать его военному руководству. Захват добычи не
постулировался осетинами в качестве главной цели набега,
который считался прежде всего достойной формой проявления
личных качеств мужчины, частью благородного образа жизни.
Набег никак не ассоциировался с воровством. Обогащение в
результате набегов было маловероятным практически, вызызало
презрительное отношение и объяснялось общественным мнением
как результат недостойного поведения. Добыча, привезенная
участниками удачного набега, служила скорее для утверждения,
их общественного престижа — значительная ее часть
использовалась для раздачи и устройства пиршеств. Сравните описание
удачного набега в варианте Т—3 или пассаж из текста Т—6:
«Говорят, в то время в Кобанском селении не было бедняков,
ибо всех бедных жителей своего села Чермен щедро наделял
всем, в том числе и лошадьми из угнанных им табунов».
Отношение к набегам изменилось в осетинском обществе с
развитием буржуазных отношений. Перемена произошла на
продолжении второй половины XIX в. Однако еще и в первой четверти
нашего столетия действовали блестящие представители этого
«жанра», хранившие его чистоту.
Мотив И. Чермен на Дарьяльской дороге. Известен
единственный вариант Т—21, который я приведу целиком, подвергнув
этот записанный по-русски текст незначительной, но
необходимой правке: «В это время за проезд по Военно-Грузинской
дороге уплачивали пошлину. Рассказывали старики, что этим
источником доходов владели Тулатовские алдары, они и поставили
Чермена на Дарьяльской дороге сборщиком пошлины.
Однажды, говорили, случился такой эпизод. В отсутствие Чермена
какой-то грузинский князь проехал и не только отказался
уплатить пошлину, но и применил силу против сборщиков. Когда
Чермен вернулся, ему рассказали об этом. Чермен, говорят,
погнался за ним и где-то в Дарьяльском ущелье ¦ догнал его,
заарканил, связанным доставил на сборочный пост и заставил
уплатить не только пошлину за проезд, но и за обиду
товарищей». '.
Интерпретация мотива И связана с вопросом о роли
Дарьяльской дороги в жизни Тагаурского общества.
Дорога, проходившая по их территории, имела большое
политическое и социально-экономическое значение для тагаурцев.
Контроль над глазным транскавказским перезальным путем
давал серьезный доход и был основой широких, политических
связей и авторитета тагаурской знати. Тагаурцы раньше и бли-
56

;же Других осетинских обществ познакомились с
товарно-денежными отношениями, ощутили все выгоды торговли. Значение
дороги особенно возросло в эпоху присоединения Кавказа к
России. Присоединение Грузии превратило Дарьяльский путь
во внутригосударственную коммуникацию, увеличило число
переездов и перевозок, а значит — и сумму пошлинного сбора.
Право на пошлину традиционно принадлежало тагаурским уаз-
данам, которые были полными хозяевами на дороге.
Свидетельства проехавших по дороге в конце XVIII и начале XIX в.
путешественников и отчеты чиновников дают наглядное
представление об уплате пошлины и самом переезде F6, с. 82—98, 134,
199; 65, с. 79, 90). Кроме пошлины, которую делили уаздан-
ские фамилии, приходилось отдельно платить за наведение
мостов, наем проводников и носильщиков, за охрану в пути.
Но и после этого проезжающий не был гарантирован от
грабежей со стороны самих же уазданов. Кавказское командование,
действовавшее в регионе от имени российского правительства,
признавало за уазданами древнее право на контроль Дарьяль-
ского прохода и вступало с ними в соглашения. Лишь в 1830 г.,
Боспользовавшись, как поводом, вооруженным выступлением
против экспедиции генерала Абхазова, администрация лишила
тагаурских уазданов прав на подорожный сбор.
Уазданские фамилии по очереди выставляли таможенные
посты на дороге. Весь полученный сбор делился между десятью
фамилиями, т. е. всеми уазданами, исключая Джантиевых.
Определенная часть пошлинного сбора отходила кавдасардам,
которые составляли вооруженную силу уазданских таможен G9,
с. 310—332;/ 78, с. 69—75).
Нет никакого сомнения, что Чермену приходилось в очередь
Тулатовых защищать тагаурские интересы на Дарьяльской
дороге. Трудно усомниться и в том, что он принимал там участие в
грабежах,, мастером которых был его наставник Мурзабек
Тула тав.
Мотив К. Упрек женщин уазданам. Известен в
псевдосюжетном рассказе Т—5 и предании Т—8.
Содержание мотива в варианте Т—5: Молодые тагаурские
уаздань: насмехались над ингушками, идущими на мельницу.
Те упрекнули обидчиков: «Если бы вы хоть были мужчинами,
подобными Чермену». На это уазданы сказали: «Если вы
считаете Чермена таким сильным, значит нам нужно его убить».
Содержание мотива в предании Т—8: Вернувшись в Кобан,
Чермен качал пригонять скот и грабить добро ингушей. Тогда
Девушки на выданье; и молодые невестки-перестали стесняться
Мужчин, упрекая их з том, что они не такие, как Чермен. Ту-
^атовы оскорбились и решили убить Чермена.
Мотив К весьма важен для понимания всей коллизии. Срав-
57

ненис Чермена с уазданами и превосходство Чермена над нимн
находит в этом мотиве точное художественное воплощение.
Сравнительная оценка вложена в уста женщин, что делает ее
как бы объективной, окончательной, не подлежащей
обсуждению. Недаром уазданы в обоих случаях не возражают — тут не
поспоришь — а решают убить Чермена. В этом проявляется
вторая цель мотива К — подчеркивание связи между
превосходством Чермена над уазданами и его гибелью.
Мотив Л. Дружба Чермена с даргавсцами. Представлен
самостоятельными рассказами Т—17 и Т—21.
Запись Т—17 посвящена дружбе Чермена с даргавсцами
Джибиловыми. Токо Джибилоз и шестеро его сыновей
собственное кавдасардское происхождение считали ниже своего
достоинства и начали строить башню- Услыхав об этом, Чермен
решил с ними познакомиться. Так началась их дружба. Чермен
хотел жениться на девушке из Даргавса. На кувде, устроенном
в честь Чермена, ему понравилась Госама Байматова. Он
засватал ее. Но Тулатовым была не по душе его связь с Даргавсом,
Они убили Чермена.
В тексте Т—21 сказано: Старики рассказывали, что Чермен
часто приезжал в Даргавс и делился своими обидами с даргазс-
цами. Рассказывали, что Чермен был женат на девушке из
Даргавса из фамилии Байматовых.
Мотив Л, несомненно, имеет конкретную историческую
основу. Семья Токо Джибилова и фамилия Байматовых
действительно жили г( Даргавсе. Чермен, по-видимому, часто бывал
там — ведь Бытаевы владели в Даргавсе землей.
Социальная семантика мотива — противопоставление
одинокой оппозиционности Чермена в Кобане и его взаимных
симпатий с даргавсцами. Иналдыко Калагов именно об этом говорил
Б. А. Алборову, объясняя, что песня о Чермене возникла в
Даргавсе, «где были такие же кавдасарды», а в Кобане некому
было сочинить о нем песню B2, л. 10). В Кобане, конечно же,
хватало кавдасардов, разница в том, что кобанцы были
крестьянами Тулатовых, обязанными, по нормам обычного права, их
поддерживать и им подчиняться. Даргавсцы же не имели в этом
смысле никаких обязательств и страхов. Чермен был им близок
по происхождению (большинство* населения Даргавса в самом
деле принадлежало к кавдасардскому сословию), его обиды
понятны.
В целом автономные мотивы 3, И, К. Л выглядят серьезным
дополнением к сюжету — они создают глубину социального
фона, на: котором развивается конфликт Чермена с Тулатовыми.
Остальные мотивы, чей смысл на первый взгляд ограничен
демонстрацией или объяснением силы и мужества! Чермена,
также не исключают связи с социальной стороной конфликта.
58

Сила и мужество кавдасарда Чермена уже и сами по себе
противоречат иерархической идее сословно-классового Тагаур-
ского общества. Сила, мужество и все атрибуты военных
занятий стремится монополизировать высшее сословие. Личная
свобода! правоспособных и вооруженных крестьян мешает этому.
равновесие создается сословной, неполноправностью
крестьянства, состоящего из фарсаглагов и кавдасардов. Но Чермен
слишком выдается из общей массы. Он отличается не только
недюжинной силой и непревзойденным мужеством, но и
некоторыми особенностями своего происхождения и положения,
представляющими опасность для уазданов Тулатовых. И Чермен
не скрывает своего превосходства над уазданами как раз в той
сфере, которая считается наиболее аристократической. Иными
словами, Чермен сильнее всех, доблестнее всех и удачливее всех
в благородном ремесле воина — с точки зрения личных качеств,
занятий и репутации в обществе Чермен более уаздан, чем
благородные тагаурцы безукоризненно знатного происхождения.
Вывод, который делают из этого сами уазданы (мотив К) —
нужно убить Чермена.
Вывод, к которому приводит обзор автономных мотивов —
конфликт между Черменом и уазданами неизбежен, и его
главная основа — не личные амбиции сторон, а объективная
ограниченность сословного строя. Иерархия не терпит свободы, при
неполном соответствии ее ячейкам она превращается в
Прокруста. Органическая слитность и нераздельность сословного
статуса и права на землю предопределяет особенности социального
конфликта в традиционном осетинском обществе.
Не меньшее отношение к истории, чем сословные отношения
и социальные конфликты, имеют особенности народного
сознания. Мотив набега, в котором ' Чермен терпит поражение
(Т—19), воплощает характерное для осетинского сознания и
популярное в осетинском фольклоре представление! о том, что
непобедимых не бывает, что всегда есть кто-то сильнее самого
сильного богатыря. Традиционное осетинское сознание не
позволяет создавать кумиров. Как бы ни был хорош Чермен, он не
может быть лучше всех. Не случайно в указанном мотиве
Чермен действует как заурядный разбойник и терпит поражение от
простого крестьянина. И это Чермен, превосходящий в
благородстве и мужестве аристократов. Впрочем, он не огорчается и
по прошествии времени весело рассказывает о своем
поражении. Уж Чермек-то знает, что побежденными народ показывает
только великих героев.
Подавляющее большинство текстов с автономными мотива-
Ми записаны в Тагаурии. Исключение составляет мотив
необычного рождения, специфические черты которого свидетельствуют
о его возникновении в центральной или южной Осетии. Такое
59

положение представляется вполне естественным и закономерным:
для исторического фольклора следствием ориентации на
отражение исторических реалий. Общее правило можно
сформулировать так: чем дальше от места событий, тем1 меньше
подробностей и внесюжетных рассказов.
ТУЛАТОВЫ РАЗДЕЛИЛИСЬ...
Т латтатае байуаерстой, Чермензен хай нае ба-
¦ кодтой» — «Тулатовы разделились, Черме-
ну долю не выделили». Так начиналась песня, слышанная мною
в далеком детстве. Так начинается фольклорный сюжет о Чер-
мене. К непосредственному разбору сюжета и пришло время
приступить.
В настоящей главе речь пойдет о первом акте,
композиционно-содержательную канву которого составляют три мотива:
I. Раздел земли Тулатовыми; II. Чермен в отлучке; III. Че(р-
мену сообщают о разделе. Основную семантическую нагрузку
несет мотив I, создающий почву для конфликта Чермена с
Тулатовыми. Мотивы II и III играют вспомогательную роль,
определяя сопутствующие разделу земли обстоятельства.
Чтобы понять суть главной коллизии сюжета, нужно
обнажить исторический подтекст простого на первый взгляд и весьма
скупого в большинстве вариантов сообщения о разделе тулатов-
ских земель. Ответить придется на несколько вопросов: Кто
именно делился (все ли Тулатовы или ближайшая родня
Чермена)? Что именно (какие земли) поделили? Почему, как и
когда поделили?1
Первоначально фамилии тагаурских уазданов владели всей
землей в своих селениях, и Тулатовы не были исключением.
Крестьяне Даллаг Кобана жили в качестве арендаторов на ту-
латовской земле.
Система феодальных отношений в Тагаурии сложилась на
базе фамильного землевладения (см.: 78). Основным
хозяйственным занятием осетин в горах было отгонно-пастбищное
скотоводство. В описании 1838 г. читаем: «Пастбища их: как-то
лошади и рогатый скот находятся в окрестностях селений, а
бараны весною и осенью выгоняются на плоскость и пасутся в
близ лежащих покрытых лесом гор, но в жаркое время в горах
и в зимнее в самих жилищах и продовольствуют заготовляемым
сеном» D7, л. 24). Земледелие имело важное значение в
хозяйственной жизни, но было малопродуктивным, не могло служить
надежно^ основой хозяйства. «Очистка будущего участка, или
клочка земли от камней, искусственное образование на нем
60

почвы, которую необходимо было носить в корзинах из ущелий,
затем обязательное удобрение такого участка навозом и
многократное разрыхление приготовленной таким путем пашни»,—
вот картина горного земледелия в Осетии, дававшего в итоге
«сам-два и сахМ-три при нередких случаях полного уничтожения
урожая горными ливнями и обвалами» (89, с. 170).
Хозяйственная специализация была обусловлена прежде всего характером
земельного фонда — большую часть годной к использованию
земли составляли пастбища. Напротив, пашни и покосы в горах
бедны и неплодоносны — при этом обработка земли и
сенокошение отличались чрезвычайной трудоемкостью.
Хозяйственное значение угодий и затраты труда,
необходимые для их обработки, играют определяющую роль в развитии
форм землепользования и землевладения. Поэтому для Осетии
вообще характерно раннее развитие подворного владения
пахотными и сенокосными землями при сохранении коллективных:
форм собственности на пастбища — основу горного
хозяйствования. Давно известно, что это явление существовало во многих
странах, но «лишь там, где к этому, так сказать, вынуждал
характер местности, в тесных горных долинах» (96, с. 332).
На этом же принципе строились в период присоединения:
Осетии к России и землевладельческие права уазданов.
Монопольное владение пастбищными угодьями было фундаментом
и гарантией экономического и социально-политического
господства тагаурских феодалов. Поэтому фонд пастбищных земель
оставался нераздельной собственностью всей фамилии. В отличие
от пастбищ, пашни и покосы были разделены между
отдельными семействами уазданов. Каждой семье принадлежала
потомственно часть, фамильной земли. Крестьяне, поселяясь во
владениях уазданской фамилии, платили ренту тому уаздану, чьей
землей они пользовались. Если отвлечься от
землевладельческих прав уазданов и посмотреть на хозяйственный быт тагаур-
цев с точки зрения крестьянского землепользования, дело будет
выглядеть так: каждый крестьянин пашет «свое» поле, косит
на «своем» лугу, и все крестьяне сообща пользуются
«общинным» пастбищем. Стоит подчеркнуть, что верховенство
фамильного права собственности распространялось и на поделенные
уазданами угодья, ограничивая свободу распоряжения
семейным наделом. Такое ограничение существовало в форме
сохранения за однофамильцами права преимущественной покупки.
При отказе членов фамилии приобрести предлагаемый к
продаже участок, его владелец получал неограниченную свободу
распоряжения своей землей. До определенного момента все это
Могло касаться лишь пахотных и сенокосных угодий. Основа
господства уазданов — пастбища оставались нераздельной и
неприкосновенной собственностью феодальной фамилии.
61

Во второй половине XVIII в. начался сложный и динамичный
период изменений, происходивших в землевладении,
хозяйственных и общественных отношениях тагаурцев. К этому времени
резервы развития феодальных отношений на основе фамильного
землевладения были исчерпаны. Дальнейший прогресс
феодализма был сопряжен уже с разложением фамильной собственности
на землю и размежеванием владельческих прав индивидуальных
семей. Форсированные темпы внутреннего развития Тагаурско-
го общества обеспечило воздействие факторов, связанных с
присоединением к России и положением тагаурцев на Дарьяльской
дороге.
Активизация российской политики на Кавказе во второй
половине XVIII в. (строительство Моздока и Владикавказа,
присоединение Осетии, Георгиевский трактат и т. д.) оказала
прямое и сильное воздействие на Тагаурское общество,
контролировавшее главную транскавказскую коммуникацию и
располагавшееся на стратегически ключевой территории. В политической
сфере происходило укрепление престижа тагаурских уазданов,
с которыми заигрывало российское командование на Кавказе,
которых пытались привлечь в союзники оппозиционная России
грузинская аристократия и иранское правительство. В
социально-экономической жизни изменения были связаны с
приобщением к торговле,» возросшим притоком денежных средств и
быстрым втягиванием з товарно-денежные отношения. На этом фоне
происходило развитие феодализма на новом этапе,
потребовавшее укрепления подворной собственности уазданов на землю и
формирования на ее основе крупного индивидуальносемейного
землевладения. Проявлением этого процесса и одновременно его
катализатором было переселение на равнину, начавшееся на
рубеже XVIII и XIX вв.
Наконец, еще одно обстоятельство подтолкнуло
размежевание прав уазданских семей на фамильную землю, включая и
раздел пастбищ. Рост значения Дарьяльского пути, увеличение
числа переездов и перевозок сказались на повышении роли
дороги как источника уазданских доходов. Резко возросла сумма
пошлинного сбора и доходность грабежа проезжающих
торговцев. Дарьяльская дорога превратилась для тагаурских
аристократов в основной источник доходов. Но контроль над дорогой
требовал военной силы, которую составляли для уазданов их
фарсаглаги и кавдасарды. «Военная повинность» входила в круг
внеэкономических обязанностей крестьянина, жившего в уаз-
данском селении. В условиях, когда открылась возможность
переселения на равнину, ' единственным способом удержать
крестьян оказалась продажа им земли — причем не только
пахотных п сенокосных наделов, но и пастбищных угодий,- что*
полностью освобождало крестьянина от экономической зависи-
65

мости. Такой авторитетный источник, как сборник адатов,
составленный в 1844 г., сообщает, что уазданы Тулатовы, Кунду-
ховы, Алдатовы, Тугановы, Тхостовы, Мамсуровы, Есеновы и
Шанаевы «продали фарсаглагам в полное потомственное
владение участки земли, сими занимаемые, и удержали за собою
только те участки земли, которые были занимаемы ими
самими или их кавдасардами. Таким образом, эти 8 фамилий
лишились платежа подати от фарсаглагов за пользование землями
в горах» F4, с. 12). Личная свобода крестьян, их
неограниченное право на переселение делали такую продажу единственным
способом прикрепления крестьянина к определенному уазданско-
му селению. Продажа крестьянам земли поззоляла сохранить
число подвластных и гарантировать исполнение ими
внеэкономических обязанностей, которые давали феодалам в тот период
много больше дохода, чем получение ренты. В 1830 г. в
результате экспедиции генерала Абхазова и установления российской
администрации тагаурские уазданы лишились пошлины. В 30-е
— 40-е гг. XIX в. крестьяне равнинных селений перестали
платить ренту, воспользовавшись неопределенностью прав на земли
равнины. Эти события заставили уазданов прекратить
дальнейшую распродажу горных владений. Таким образом,
окончательное размежевание землевладельческих прав отдельных семей,
связанное с разделом пастбищ, и продажа земли крестьянам
у большинства уазданских фамилий пришлись на период,
включающий вторую половину XVIII и первую треть XIX в.
Переходя от общего фона социально-экономических сдвигов
в Тагаурии к жизни тулатовского Даллаг Кобана, начну с
пространной цитаты. В 1875 г. один из высших чиновников
кавказской администрации Д. С. Кодзоков на месте изучил
земельные угодья Даллаг Кобана и оставил их описание, самое
близкое по времени к интересующей меня эпохе. Д. С. Кодзоков
пишет: «Из ближайшего обзора и тщательной оценки Кобанской
местности оказывается, что бывший аул, где и в настоящее
время разбросаны жилища шести семей Тулатовых, составляет
гористую местность, перерезанную глубокими и крутыми
оврагами. Она окружена с трех сторон старыми пахотными землями,
разбитыми на самые дробные участки, очищенными впрочем от
камня. Покосные места и пастбища находятся от усадьбы на
север за крутою и скалистою возвышенностию, недоступной для
колесного сообщения. Лесу по-видимому не мало, но годного к
постройке оказывается небольшое количество по течению речки
Кобана к южной границе дачи в малодоступных высотах, весь
Же остальной лес или вернее лесная поросль, разбросан по
всей Кобанской местности, ни к чему не годен и при том
малодоступен. Только необходимость заставляет жителей добывать
Из этих местностей топливо, перенося его в свои жилища на
63

плечах. Строевой лес, за время нахождения Кобанской дачи
в казне почти весь вырублен жителями окрестных горных
аулов... Климат в Кобане сырой и дождливый летом и туманный в
остальное время года, хлеб родится плохо, сенокосы от
продолжительных и нередко проливных дождей редко удачны. Вся
ценность земель состоит з летних пастбищах, зимовниках и
лесе» D0, л. 82—83).
Д. С. Кодзоков описывал земельные угодья Кобана, готовя
их возвращение Тулатовым, состоявшееся в 1878 г. За полвека
до этого тулатовские владения были отобраны в казну. В
декабре 1830 г. «за неповиновение властям» все жители селения
Даллаг Кобан — и уазданы, и крестьяне — были выселены на
равнину. Принадлежавшие им земли отошли в казну. В 3838 г.
Тулатозы добились разрешения пользоваться отнятой землей и,
полагаясь на отсутствие такого разрешения у крестьян,
остававшихся на равнине, присвоили себе все угодья Даллаг
Кобана, в том числе и те, что когда-то были проданы крестьянам.
В 1846 г. возмущенные кобанцы подали жалобу начальству,
заявив о незаконности действий Тулатовых. В 50-е и 60-е гг.
XIX в. жалобы повторялись, но не имели последствий.
Конфликт не приобрел особой остроты, поскольку кобанские
крестьяне были наделены землей на равнине. Угодья же Даллаг
Кобана, в соответствии с официальным разрешением, находились в
пользовании Тулатовых, а в 1878 г. были переданы им в
частную собственность. Вся эта история интересна еще и потому,
что с полной очевидностью свидетельствует: до 1830 г. Тулато-
вы делили и продавали свои: земли.
Не вызывает сомнений принадлежность значительных
земельных угодий в Даллаг Кобане 1830 г. крестьянам —во
всяком случае, представители 15 крестьянских фамилий владели
там землей C6, л. 16—18; 40, л. 33—35, 97—99). Точные
сведения о том, какими именно угодьями владели крестьяне,
сохранились лишь для двух фамилий. Кадиевым и Моргоевым
принадлежала «пахотная, сенокосная и для выгона скота со всеми
угодьями земля» C3, л. 11). В одной из жалоб члены других
фамилий также утверждали, что «в числе 18 дворов жили в
горной Тагаурии в ауле Кобань, вместе с фамилиею Тулатовых, и
пользовались там наравне с ними землею пахотною и сенокос-
ною и пастбищными выгонами» F9, с. 220). Не случайно и в
сборнике осетинских адатов Тулатовы' названы первыми в
списке уазданов, продавших крестьянам землю и лишившихся
ренты. Состояние источников не позволяет с точностью определить
время, когда начался переход кобанской земли в руки крестьян.
По-видимому, не позднее третьей четверти XVIII в. Выходцы
из Алагирского общества Кадиевы в 1858 г. насчитали «более
и

§0 лет» с момента приобретения их предками земли в Даллаг
Кобане.
В начале 1870-х гг. Тулатовы-Аспиевы показали, что
разделение земли между тремя ветвями фамилии1 Тулатовых
состоялось «лет 150 назад» D0, л. 68). Интересно, что это
размежевание они называют «первым фамильным разделом»,
подчеркивая тем самым, что последующее разделение и наследование
было внутренним делом Аспиевых, Аликовых и Бытаевых.
Как относиться к предложенной датировке, указывающей на
первую половину XVIII в.? Сообщение о полуторавековой
давности «первого раздела» было подписано старшими сыновьями
Хамурзы Тулатоза-Аспиева, когда им шел уже седьмой
десяток. Й опыта, и образования у потомков Хамурзы было
достаточно, чтобы не ошибиться в простых расчетах. И родословную
свою они знали прекрасно, что не раз зафиксировано в
документах. Отец здравствовавших в 70-е гг. XIX в. Асламбека, Ка-
урбека и Сосланбека Тулатовых Хамурза родился, по-видимому,
около 1780 г. Отец Хамурзы Тотрадз упомянут в документе
1770 г. F8, с. 208). Дед Хамурзы и отец Тотрадза—Аспи, имя
которого носит патрилинидж его потомков, составляющий одну
из трех ветвей фамилии Тулатовых. Ни у Тотрадза, ни у
Хамурзы не было братьев, оставивших мужское потомство.
Поэтому семья Хамурзы и есть весь патрилинидж. Здесь же кроется
объяснение того, что Аспиевым не пришлось делить землю
между собой, в отличие от Бытаевых и Аликовых. Этим же
объясняется их несогласие с подворным принципом распределения
земли, который предлагала администрация, возвращая ту-
латозские владения в 70-е гг. XIX в. D0, л. 81—82).
В осетинской антропонимии существует важная
закономерность, связанная с обсуждаемой проблемой. Осетинский
патрилинидж получает название фамильного (осет. «мыггаг») типа,
образуемое от имени предка-эпонима. В случае с потомками Аспи
— это «Аспиатзе» (русский эквивалент «Аспиевы» известен с
XVIII в.). Насколько удается проследить, возникновение и
закрепление таких антропонимов происходило в результате
имущественного (поземельного в первую голову) обособления
обозначаемой родственной группы. Эпонимом не обязательно
становился тот пращур, который непосредственно участвовал в разделе
— но тогда обязательно кто-то из его близких предков или
потомков: это уже зависело от многих обстоятельств. В случае
с Аспи Тулатовым участник раздела и эпоним скорее всего
объединены в одном лице. Время жизни Аспи совпадает с эпохой,
к которой его правнуки, произведя соответствующие подсчеты,
отнесли первоначальное разделение тулатовских владений.
Впрочем, даже если потомки преувеличили срок давности и имели в
виду Тотрадза, суть дела не меняется. Важно, что раздел прои-
Р. С. Бзароз
65

зошел до Хамурзы — современника Чермена. Место, которое
занкмают в родослозных Алык и Бытъзе, также вполне
согласуется с утверждением, что Аликовы, Аспиевы и Бытаевы обосо-
биг'и сзои поземельные права в первой половине или середине
XVII! в.
Еще одно свидетельство давнего для середины XIX в.
территориального размежевания Аспиевых, Аликовых и Бытаевых
— расположение их усадеб в разных частях Даллаг Кобана
D0, л. 83).
Изложенные факты и соображения делают единственно
возможным следующий вывод: конфликт Чермена с Тулатовыми
произошел позднее «первого раздела», уже на этапе
дальнейшего дележа земли внутри рода Бытаевых. Не случайно к этой
ветви Тулатовых принадлежали лица, проявлявшие, по текстам,
личную заинтересованность в наделении или ненаделении
Чермена, в его возвращении и убийстве.
Существует возможность проверить фольклорные сообщения,
установив «генеалогическое время» разделения Бытаевых,
вызвавшего конфликт с Черменом, Все уазданы-потомки Тага были
выходцами из Даргавса. Фамилии наследников Тага,
основавшие новые селения, сохраняли небольшие земельные
владения в Даргавсе, имевшие, по-видимому, престижное и
символическое значение. При разделах даргавское землевладение
Тулатовых отходило старшему в роде, и в 1859 г. земля в Даргавсе
принадлежала сыновьям Уари C7, л. 13). Из этого факта
следует, что Бытаевы — старшая ветвь Тулатовых, а старшинство
среди Бытаевых принадлежало линии Мурзабека и Уари. Но
главный вывод в другом: права одного семейства на землю в Дар^-
гавсе задним числом подтверждают, что уже состоялся второй
этап раздела, когда Бытаевы поделили полученную при
«первом разделе» землю. Сыновья Уари жили неразделенной семьей,
а значит и раздел у Бытаевых состоялся никак не позже, чем
при жизни Уари, то есть до 1830 г., когда Уари был еще жив,,
а кобанские земли отобраны у владельцев.
Существовавшие в Даллаг Кобане формы землевладения и
землепользования объясняют, почему в большинстве
фольклорных текстов о Чермене Тулатовы делят именно пастбищные
угодья. Этот факт — адекватное отражение реального положения
вещей, при котором пашни и покосы давно поделены, а раздел
пастбищ завершает разложение коллективной фамильной
собственности и открывает путь к формированию крупного
вотчинного землевладения.
Участки, используемые под пастбища, имеют в осетинском
языке различные названия. В фольклорных текстах Тулатовы
делят «сагрвзгттз? (пастбиша)», «еернзеджытге (выгоны, букв.—
невозделанные, дикие земли)», в прижизненной песне — еще и:
66

«гдгмдгхтаг (участки со скудной растительностью)». В записях
посмертной песни C—4, 3—5, 3—6, 3—11) делят «зэгххыты дзэз-
<бзехтаз (лучшие земли)», в некоторых вариантах предания
(Т—4/1, Т—9, Т—15, Т—19) —просто «з&ххытав (земли)». В
Х-— 11/ нет речи о разделе — конфликт разгорается потому, что
повзрослевшего Чермена не наделяют землей.
Три текста называют объектом дележа не только пастбища
или вообще не пастбища. К—2 перечисляет поделенные угодья
— «згрн&джытзе», «фосдарзгнтэ? (временные стоянки, места
содержания скота)», «хуымтзг (пашни)», «уыгагрдзентзг
(сенокосы)». Но в этом же тексте, сообщая Чермену о разделе, мать
упоминает только «згрнэгджытх». В варианте Т—6 дележу
подлежат «пастбищные земли и пахотные угодья». В предании
Т—13 Чермена не наделили пахотной землей. Происшедшая в
этих текстах трансформация (амплификация в К—2 и Т—6,
замена в Т—13) естественна и практически неизбежна в
изменяющихся социальных условиях.
Утрачивающие актуальность исторические реалии могут
бьпь' искажены или переосмыслены. С утратой актуальности
связана и замена в мотиве о разделе конкретных «пастбищ»
неопределенными «землями». Формы земельной собственности,
отразившиеся в сюжете о Чермене, уже не существовали в
XX в., когда записывались известные сегодня тексты. Другая
причина искажений — то, что в разных обществах и даже се-
.лениях Осетии существовали различные системы поземельных
отношений. В этих условиях сохранение большинством текстов
первозданного и точного указания на раздел пастбищ должно
рассматриваться как свидетельство высокой степени историзма
(в смысле отражения исторической правды).
Примером может служить предание Т—2, записанное от
Иналдыко Калагова. Говоря о разделе пастбищ, рассказчик
поясняет, что «згрнзег» и «сзервэет» — это общинные земли.
Такое объяснение в точности соответствует положению в его
родном селении. Джимара, где родился и жил И. Калагов, всегда
была независимой общиной с коллективной собственностью
крестьян на пастбища. Но ведь такой собственности не было
У крестьян в Даллаг Кобане. Иналдыко ссылается на реалии,
которые знакомы и понятны ему самому, но не имеют
отношения к сюжету о Чермене. Однако само несоответствие
возникает лишь потому, что рассказчик точно передает исторический
факт — Тулатовы делили не что-то другое, а только
пастбища.
Та же степень точности присутствует и в фольклорных
сообщениях о доле Чермена при разделе. Кадзгг в обоих
вариантах и тексты предания свидетельствуют, что Чермену не
выделили долю («хай нзг бакодтой»). Лишь текст Т—20 допуска-
67

ет оговорку — «хай нзг бакодтонцаг, цъифгунт&й зендзер» -—
«не выделили долю, кроме топей». Иначе говорится об этом
в песнях. Посмертная песня сообщает, что Чермен получил до-
лга кавдасарда («кзгвдзгсарды хай») — закономерное
завершение для формулы, в первой части которой Тулатовы делят «сзг
ззеххыты дззгбзгхтзг» — «свои лучшие земли». Как всякая
героическая песня, посмертная песня о Чермене ставит, по точному
определению В. И. Абаева, задачу «вызвать у слушателя
определенную эмоциональную реакцию», а вовсе не занять его
«рассказом о делах героя». Для героической песни вполне
достаточно «кавдасардской доли» на фоне раздела «лучших
земель» — ведь это наилучшим образом подчеркивает
несправедливость. Напротив, в песне прижизненной, прославляющей —
все очень конкретно. И точное указание на пастбища,
поделенные Тулатовыми. И сообщение матери о разделе, при котором
обошли Чермена: «даеуаен дзы хай нае радтой» — «тебе не дали
доли». И образ в зачине, призванный выразить то, что Чермен
лишен доли: «Черменаен хай равзаэрстой цъыфдззэстытге, къае-
дзаехтаг» — «На долю Чермена выделили болота, скалы».
Вполне вероятно, что этот образ принадлежит Сека — более
архаичные варианты начинаются с простого «хай нае радтой»—«не
дали доли» E2, с. 34).
Результатом анализа мотивов первого блока должен быть
вывод о том, что их исторической основой послужили события,
развернувшиеся вокруг раздела пастбищных земель Тулатовых
-Бытаевых. Установление этого факта дает новые основания
для разговора о происхождении Чермена.
Тулатовы считались потомками Тага — легендарного
предка тагаурских уазданов.. По преданию, Тага имел двух
сыновей— Камбия и Тотика. От Тотика и его сына Шана
произошли Шалаевы. У Камбия было три сына: Тулат — предок
Тулатовых и Кундуховых, Алдат — предок Алдатовых и Тугано-
вых, и Знаур, от которого вели свой род Есеновы, Кануковы и
Мамсурозы. Тулатовы возводили свое происхождение к сыну
Тулата по имени Сахук. Потомки Сахука разделились на три
ветви по числу его сыновей, одним из которых был Быта —
пращур Чермена. Генеалогию следующих поколений Тулато-
вых-Бытаевых удобно представить в схеме, отметив, что
Саламат и Ахлау не имели полноправного мужского потомства, и
род продолжался сыновьями Уари и Инала.
Из родословной схемы видно, что раздел у Бытаевых
сводился к дележу земли между потомками Адильгирея и
Майрамуко. Следствием разделения стало оформление нового патргг
линиджа с собственным названием — в соответствии с
осетинской традицией получившие имущественную самостоятельность
потомки Майрамуко стали именоваться «Майрземыхъуатзг»
68

'(«Майрамуков'Ы»), а старшая ветвь Бытаевых сохранила
прежнее имя «Бытъатдг».
Раздел пришелся на время жизни Мурзабека и Дзамбола-
та, упоминаемых в фольклорных источниках. В тексте Т—6 и
литературной записи У. Шанаева названы имена других
сыновей Майрамуко. Документ 1770 г. подписан Саламатом, хотя
неизвестно, дожил ли он до раздела. Неизвестно, были ли
братья у Мурзабека. Однако совершенно ясно другое —Чермек
УАРИ АХЛАУ ИНАЛ
ДЗАМБОЛАТ САЛАМАТ
МУРЗАБЕК
АДИЛЬГИРЕИ МАЙРАМУКО
ХАПАЗ
I
ТЕМИР
[
I
БЫТА
остался недоволен происшедшим разделом, т. е.
размежеванием землевладения между семьей Мурзабека и семейством
Майрамуковых. В предании Т—6 Чермен, узнав о разделе,
обращается за объяснениями сначала к Мурзабеку, потом к
старшему Майрамукову. Напомню и о том, что личную
заинтересованность в определении поземельных прав Чермена, в его
возвращении в Кобан, в его гибели проявляют, по источникам,
только Бытаевы. Важно подчеркнуть, что придерживаясь разных
взглядов на проблему Чермена, заинтересованность проявляют
все Бытаевы — и Мурзабек, и Майрамуковы.
Недовольство Чермена разделением бытаевских земель на
Две части и заинтересованность двух делящихся сторон в судьбе
Чермена возможна лишь в случае, о котором, я надеюсь, уже
Догадался читатель: если сам Чермен представляет какую-то
третью сторону и не принадлежит ни к семье Мурзабека, ни к
Ма ирамуковым.
В том, что Чермен не имел прямого отношения к Майра-
^уковым, сомневаться не приходится. Объяснения требует роль

Мурзабека в жизни Чермена. Взглянув на родословную
Бытаевых, нетрудно определить, что Чермен лишь в одном случае
мог приходиться Мурзабеку более близким родственником, чем
Майрамуковым — если Бестол, отец Чермена, был родным
братом Мурзабека. Но в этом случае Чермен оказывается кавда-
сардом из неразделенного семейства Мурзабека (Бестол ведь не
дожил до раздела), и Майрамуковым не должно быть
никакого дела до наделения Чермена землей. Права Чермена на
землю в этом случае были бы сугубо внутренним, семейным
делом. Не было бы смысла Мурзабеку бороться за, а
Майрамуковым против его наделения (Т—6, К—2).
Резоннее предположить, что Бестол был единственным
представителем третьей ветви Бытаевых, имевшей такие же
права на землю, как и две другие. Только такое
происхождение Бестола и отсутствие у него полноправной семьи могли
стать основой для претензий Чермена на пастбищные угодья.
Только такое происхождение Бестола могло сделать вопрос о
правах Чермена предметом обсуждения и заинтересованности
для всех Бытаевых.
В том, что третья ветвь Бытаевых существовала, нет
никакого сомнения. Представителем этой ветви был Асланбек Те-
миров, один из четырех влиятельнейших тагаурских уазданов,
подписавших в 1755 г. челобитную императрице Елизавете
Петровне F7, с. 375). Как явствует из его «отечества», Асланбек
был потомком Темира (см. родословную схему). На 22 года
раньше челобитной Асланбека составлен документ 1733 г.,
упоминающий сына Темира — Хапаза F3, с. 124). На 15 лет
позже челобитной важный политический документ 1770 г.
подписал уже Мурзабек. Приведенные даты свидетельствуют в
пользу предположения, что Асланбек был скорее не сыном, а
внуком Темира, может быть — сыном Хапаза. Может быть
даже, что Асланбек — это отец Бестола и дед Чермена. Не стану
развивать предположения. Есть вполне обоснованная надежда,
что обнаружатся документы, которые позволят достоверно
восстановить полную родословную Чермена.
Последний вопрос, который я задам себе прежде, чем
приступить к изучению ответных действий Чермена,
формулируется так: Что изменил раздел в его положении?
У Бестола не было полноправного потомства. Он умер,
когда Чермен был ребенком. Один из ближайших
родственников (двоюродный или троюродный брат) Бестола Мурзабек
Тулатов стал опекуном Чермена, взяв его с матерью в свой
дом. Рано проявивший свои выдающиеся качества Чермен
пользовался особым расположением Мурзабека, был
прекрасным воином и наездником, а значит — не ощущал всей
тяжести положения кавдасарда. Зажив с матерью отдельным домом,

Чермен, по всей видимости, получил хозяйство, оставшееся
после отца. Домениальный надел, на котором уазданская се-
мъя вела свое хозяйство, обычно был небольшим (по причине
неразвитости барщины) и мало отличался от крестьянского.
Конечно, кавдасарду Чермену не могли оставить ренту,
которую получал его отец, но это компенсировалось
превосходством над сородичами-уазданами в силе и мужестве, в воинской
доблести, т. е. в том, что составляло главный императив жизни
осетинских аристократов. Поэтому в положении Чермена
существовал своеобразный баланс, проблема была не особенно
острой до тех пор, пока пастбища находились в общем
владении.
Но вот Бытаевы поделили пастбища и не дали Чермену
доли — в его жизни произошел переворот. Не имея (а
фактически— лишившись) пастбищных угодий, Чермен должен был
стать арендатором. Альтернативы в условиях скотоводческой
специализации горного хозяйства не существовало. С другой
стороны — лишение доли при разделе пастбищ однозначно и
подчеркнуто точно определяло его сословную принадлежность
и социальный ранг. Нежелание смириться с ролью кавдасарда
и положением крестьянина-арендатора и обусловило выбор
Чермена.
МЕСТЬ ЧЕРМЕНА
Р одержанием второго акта фольклорного сю-
^ жета о Чермене является месть обиженного
героя. Сочтя раздел земли, при котором его обошли,
несправедливым, Чермен активно действует против Тулатовых.
Структурной и нарративной основой этой части сюжета является блок
из шести мотивов: IV. Чермен обращается к Тулатовым; V.
Чермен захватывает землю; VI. Чермен беспокоит Тулатовых; VII.
Чермен уходит из Кобана; VIII. Прогноз старика-ингуша;
IX. Чермен совершает набеги на Кобан.
Задача настоящей главы — объяснить логику поступков
Чермена и раскрыть социальную подоплеку его поведения.
Группа названных мотивов четко делится на два
полублока. Мотивы IV, V и VI описывают действия, которые Чермен
предпринимает, оставаясь в Кобане. Мотивы VII, VIII и IX
показывают Чермена, ушедшего из родного селения. Последний
Яолублок требует особенного внимания, ибо он определяет
Расхождение между двумя версиями предания.
7*

Все мотивы, кроме восьмого — это мотивы-действия,
играющие важную роль в динамическом развитии сюжета. И все же
мотив V (Чермен захватывает землю) занимает особое место
— он присутствует в большинстве сюжетных текстов, а в песне
даже представляет весь блок. В прижизненной песне и
преданиях Т—15, Т—20 мотив V становится кульминацией и
развязкой сюжета, не доведенного еще историей (или, если хотите,
жизнью) до завершения. Рискну предположить, что именно в
этом (столь значимом) мотиве скрыт ключ к пониманию
избранной Черменом модели поведения.
Итак — узнав о результатах земельного раздела, Чермен
обращается к Тулатовым за объяснениями (Т—2, Т—6), с
угрозой (Т—9, Т—2) или вызовом на поединок C—1). Угроза
не требует ответа, на вызов никто не откликается, а
объяснения, по текстам, сводятся к кавдасардскому происхождению
Чермена. Ему объясняют, что, давая землю (как показано
выше, речь идет о пастбищах) одному кавдасарду, придется дать
и всем другим. Невозможность удовлетворить Чермена
подобными объяснениями очевидна — он ведь претендует на
отцовское наследство и не согласен с ролью кавдасарда. Чермен
отказывается согласиться с тулатовским объяснением.
Здесь по__сюжетной схеме мотив IV уступает место мотиву
V, в котором Чермен захватывает землю. Нельзя, однако,
обойти молчанием тот факт, что пятого мотива нет как раз в
тех текстах, где присутствует четвертый. Мотив захвата земли
кажется большинству рассказчиков (Т—2, Т—-6, Т—9, К—2)
несовместимым и с мотивом XI (Наделение Чермена землей).
Лишь в тексте Т—8 присутствуют оба мотива — и захват, и
наделение. Более редкий мотив IV встречается лишь в тех
преданиях, где есть мотив XI и нет мотива V. Эту
взаимозависимость вряд ли возможно отнести на счет случайности.
Слишком подробны тексты, в которых встречаются мотивы IV и XI,
слишком компетентны рассказчики. Тот же Иналдыко Калагов,
прекрасно знающий песню о Чермене, рассказывает предание
без мотива о захвате земли, но при этом использует мотивы
IV и XI. Подобная избирательность может объясняться только
тем,- что поздние рассказчики уже не понимают логики сюжета
и пытаются рационализировать его, приспосабливая к
обстоятельствам современной им жизни. Интересно, что выбор
мотивов (IV и XI — или V) никак не связан с версиями предания
— еще одно подтверждение «свободной рационализации».
В открытую борьбу с Тулатовыми Чермен вступает,
захватывая землю. Первое, что бросается в глаза при обращении к
мотиву V, это явное несоответствие между предметом спора и
объектом захвата. В текстах нет указаний на то , что Чермен
посягает на пастбища, которые только что подверглись разде-
72

лению и на которые он претендует. Лишь в одной записи,
успокаивая мать, Чермен обещает переделить пастбища, пашни
и покосы (К—2). Песни во всех вариантах, кроме дигорского
C—1), где этот мотив отсутствует, рассказывают о захвате
пашни. О пахоте прямо говорят тексты К—1, Т—4/1, Т—8,
Т—11, Т—13. Вариант Т—19 повествует о захвате сенокоса.
Вместе с пашней Чермен захватывает сенокос в предании
Т—13. В Т—1 и Т—15 идет речь просто об участках земли, но
из контекста ясно, что это могут быть только пашни или
покосы. В записях Т—2, Т—6, Т—20 захват присутствует лишь в
виде обещания-угрозы и объект захвата не конкретизируется.
Несоответствие между предметом спора (пастбища) и
объектом захвата (пашни и покосы)—не единственная
«странность» пятого мотива. Фольклорные тексты не оставляют
сомнения в том, что захват Черменом земли и даже ее обработка не
имели хозяйственных целей. В посмертной песне Чермен
успокаивает мать, обещая завтра на рассвете вспахать поперек
лучшие земли C—5: «Райсом бон куы 'рбацъаех уа, уаед заех-
хзэн йэе фаелмаентае цаехгаермае куы каэндзынаен»). Встав рано
утром, Чермен делает нечто не вполне понятное — пашет
остающиеся в тени края пашен, расположенных на солнечных,
склонах, и освещенные солнцем края участков, лежащих на,
теневой стороне C—5: «хуссаерттыл бакодта цаегатаеваерд заех-
хытаэ, цаегатыл та—хуссаерттае» или 3—4: «хуссаерттавн бакодта
сзе цаегатфаерстзе, уаедае, цаегаттаен—сзе хуссаерттае»). Дело в
том, что расположение земельных угодий в суровых
климатических условиях горной Осетии имело первостепенное
значение. «Солнечный» или «затененный» — главная оппозиция,
определявшая хозяйственную ценность участка. Поля,
находившиеся на солнечных склонах (осет. «хуссар»), были наиболее
плодородными, подвергались интенсивной обработке и
засевались самыми урожайными культурами. Пахотные участки на
теневой стороне («цгггат») «не удобряли и не орошали. Их
засевали исключительно одной, весьма малоурожайной здесь
культурой — овсом» (82, с. 60). Эти сведения из истории
земледелия в Осетии пригодятся читателю для полноты картины,
но не прибавят смысла действиям Чермена.
«Странность» его поведения отразилась и в прижизненной
песне, где он пашет вбок (Сека: «хуым бакодта фаерсырдаем»).
Кадагг также сохраняет эту черту пятого мотива. В
варианте К—1 Чермен пашет поперек поля («райсомы гутон атард-
та аемае дзы цаехгаермае адардта»). В тексте К—2 он обещает
Матери поделенные в длину земли переделить в ширину («уы-
Дон сае... даергъмае байуаерстой, фаелае сзе эез уаврхмаэ байуар-
Дзынаен»).
Те же «странности» позторяет предание. В варианте Т 20
73

Кермен говорит: «йетае сае даергъаемае байурстонцэе, аез ба с&
цэехгаермае байуардзаенаен» — «они (Тулатовы. — Р. Б.) их
(земли.— Р. Б.) в длину поделили, а я поперек поделю».
Согласно тексту Т—15, Чермен «уаерст заеххытаен сае каераеттае аер-
хаеххытае кодта цаехгаермае» — «края поделенных земель
разметил поперек». В варианте Т—8 он лучшие участки пашни
распахал поперек — «цаехгаермае афаелдаехта». В предании Т—1
Чермен уверяет: «хуссаерттаен мын еж цаегаеттае ратдзысты, цае-
гаеттаен сае хуссаертае» — «в качестве солнечных они отдадут
мне свои теневые участки, в качестве теневых — свои
солнечные».
Очевидна неслучайность и преднамеренность действий
Чермена, кажущихся странными и бессмысленными. Они и
являются такими с точки зрения землепользования. Горец,
вспахавший свой участок «поперек», обрекает себя на неурожай, а
дашню — на уничтожение. Ровных участков в горах
практически нет. На расположенных под уклон горных пашнях борозды
проводили параллельно стене каньона. Вспахать поперек, т. е.
направить борозды вниз по склону означало создать условия
для вымывания тонкого плодородного слоя. Точно так же
невозможно усматривать экономическую цель в инверсии
солнечных и затененных участков.
Необходима икая точка отсчета, и ее не придется долго
искать. Бессмысленное в хозяйственном отношении, поведение
Чермена имеет глубокий, хотя и специфический, социальный
смысл.
Заявления и действия Чермена в пятом мотиве — это
поведение наоборот, антиповедение, характерное для архаической
и средневековой культуры (91, с. 326—334; 77, с. 250—254; 81,
с. 161—167).
Лишенный пастбищ Чермен должен сделаться
арендатором. Отвергнутый при разделе, он поставлен на свое место
кавдасарда. Но Чермен не желает смириться с ролью
кавдасарда, имевшей ничтожное значение в общественной жизни, и
положением экономически зависимого крестьянина. Кавдасард-
ское происхождение и экономическая зависимость
противоположны статусу уаздана, на который он претендует, желая
наследовать Бестолу. Для осетинского сознания «уаздан» —
«кавдасард» это главная, осевая оппозиция на шкале
благородства, знатности и сословной престижности. В
экономической сфере такой оппозицией является пара «уаздан (как
наследственный землевладелец)» — «экономически зависимый
крестьянин (арендатор чужой земли)». Не соглашаясь с
положением кавдасарда и арендатора, в которое его поставили
Тулатовы, Чермен, однако,не в состоянии объявить или назначить
•себя уазданом — это невозможно в традиционном обществе с
74

его регламентацией социальных отношений и необходимостью
общественного признания. Возможно лишь отказаться от своей
социальной роли, и то единственным способом — через
выворачивание наизнанку общепринятых норм, через перевернутое
поведение.
Чермен отказывается подчиняться порядкам,
существующим в обществе, его антиповедение — не мелкая месть, а
протест и вызов обществу, бунт против окружающей жизни.
Именно здесь скрыт ключ к пониманию не только мотива V и
действий Чермена во втором акте сюжета, но и масштаба
этого образа, его значения в сознании народа.
Вспашка земли «поперек» или «вбок», инверсия солнечных
и теневых участков, передел «в ширину» уже поделенных «в
длину» земель, даже обещание присвоить лучшие пашни — все
это деформирование мирового порядка и общественного
устройства (в сознании современников Чермена одно неотделимо
от другого). Избранная Черменом форма борьбы достаточно
универсальна: «вообще бунт против порядков этого мира
естественно стимулирует и санкционирует антиповедение, т. е.
закономерно облекается в соответствующие формы» (91, с. 334),
На принципе антинормы строится поведение Чермена и вг
следующем, шестом мотиве. Терроризируя Тулатовых, Чермен
демонстрирует резкий отказ от правил фамильной
солидарности: вместо подчинения воле коллектива родственников и
защиты фамильных интересов (норма для традиционного осетина)
— он избирает уход в оппозицию и борьбу с собственной
фамилией (антинорма).
Мотив VI известен в пяти вариантах предания (Т—1, Т—
2, Т—9, Т—11, Т—13) и отличается характерной формулой,
звучащей либо как угроза в устах Чермена, либо как
описание его действий. Вот вариант этой формулы: «дондзау донмае
нал уагъта, куыройдзау куыроймае нал уагъта» — «идущего по
воду он не пускал к воде, идущего на мельницу не пускал к
мельнице» (Т—1).
В общей схеме сюжета мотив VI не имеет большого
значения и производит впечатление необязательности Наличие
постоянной формулы, достаточно редкое для осетинских
преданий, и некоторые другие черты этого мотива приводят к
выводу об особой роли, предназначенной ему в конкретных
вариантах. Мотив VI никогда не встречается в текстах предания с
мотивами VII, VIII и IX. Его не знают ни песня, ни «кад&г»,
отличающийся подробностью изложения сюжета. Вместе с
тем текст К—2 употребляет приведенную формулу как
предупреждение уезжающего Чермена (на тот случай^ если кобанцъх
оставят без хлеба и дров его семью) и как описание последу-
ющих действий героя. Здесь такая формула звучит более ло- !
75

тчпи, иоо не допускать к воде и мельнице сподручнее врагу,
находящемуся вне пределов селения, нежели односельчанину.
Формула эта, встречающаяся в осетинском (и не только)
фольклоре, применяется обычно к внешнему врагу. Кстати,
источники воды и мельницы, как правило, находились за
околицей горных осетинских селений.
В вариантах шестого мотива есть указания и на другие
действия Чермена, возможные лишь для противника,
осаждающего Кобан: «Чызджы раэсугъд аемае сын лаеппуйы хорз нал
уагъта» — «Он не оставлял им (то есть захватывал. — Р. Б.)
красных девиц и добрых молодцев» (Т—13); «кусынмэе даер
.нал дзы уаэндыдысты»— «и работать (в поле) не смели из-за
:него» (Т—2).
Содержание шестого мотива, его место в схеме сюжета,
совместимость с другими мотивами и композиционная роль в
/конкретных текстах приводят к выводу, что мотив VI есть
превращенная форма полублока мотивов VII—VIII—IX, г. е.
редуцированное и испорченное воспроизведение всего полублока,
следующего за ним по общей сюжетной схеме. Возникновение
такой превращенной формы вызвано существованием двух
версий предания, точнее — интересами версии Л, отказавшейся от
тех мотивов, которые описывают действия Чермена после его
ухода из Кобана. Композиционное место трехчленного
полублока (мотивы VII—VIII—IX) занял в версии А мотив VI,
адаптировавший содержание «внекобанских» мотивов для
«внутрикобанского» употребления. Версия В не знает шестого
мотива, так как она сохраняет мотивы VII, VIII и IX. Таким
образом, в общей композиционной схеме сюжета мотив VI не
имеет самостоятельной роли, замещая в текстах версии А три
мотива — седьмой, восьмой, девятый, — и обеспечивая тем
самым переход к последнему акту и логическую стройность
повествования.
Мотив VII (Чермен уходит из Кобана) открывает новый
поворот сюжета. Лишь версия В предания и кадзгг повествуют
об уходе и пребывании героя вне родного общества. Тексты
по-разному формулируют причину ухода, но она всегда
понимается как реакция героя на несправедливый раздел или
следствие захвата Черменом земли (такие объяснения, между
прочим, подтверждают вторичность шестого мотива).
Недовольство Чермена разделом и конфликт на этой
почве с Тулатовыми служат причиной его отъезда в текстах Т—6
и К—2. Варианты Т—4/1, Т—8 и К—1 говорят о
необходимости отъезда после самовольного захвата земли.
Покидая Кобан, Чермен отправляется в Ингушетию. В
отличие от остальных текстов, в которых герой держит путь из
Кобана прямиком к ингушам, вариант Т—4/1 рисует более
76

\
сложный маршрут: «Чермены йае саер аембазхсын бахъуыд аемае
ацыд Хъобаны хъаедмае, стаей уырдыгаей Каесаегмае. Ам Чермен
базыдта, Каесаеджы аелдаерттгв йае Тлаттаты къухмае раттын
:кзэй хъавынц, уый, аемае алыгъд Маехъаелмае».— «Чермен был
вынужден скрыться и ушел в кобанский лес, а оттуда в Ка-
барду. Здесь Чермен узнал, что кабардинские князья хотят
выдать ого Тулатовым, и бежал в Ингушетию».
Два текста описывают отъезд Чермена с интересными
подробностями. В варианте К—2 Чермен въезжает верхом на
жобанский Ныхас (это явное нарушение нормы) и с угрозами
предупреждает кобанцев, чтобы они заботились о его семье:
-«Уадзын уе 'хсзэн заеронд мад, аенгелаег хаедзар-..»— «Оставляю
среди вас старушку мать, дом без мужчины...». Напротив, в
предании Т—6 Чермен увозит семью из Кобана: «Ночью
Чермен приготовился к выезду из Кобана. Утром он нагрузил на
трех вьючных лошадей свое имущество, посадил свою мать и
жену и выехал из Кобана».
Отъезд из Кобана имеет в сюжете вполне определенную
семантику — Чермен уходит в абреки. Не все тексты говорят
юб этом прямо — во всяком случае, в седьмом мотиве.
Причина ясна — абречество воспринимается народным сознанием
как отрицательное явление. Оговорки здесь необходимы, но
все же для осетина абрек — отрицательный персонаж.
Впрочем, кадагг К—1 называет вещи своими именами, говоря о
"Чермене: «зэгаер аей куы хъыгдардтой, уаед абырааг алыгъди».
— «Когда его (стали) слишком беспокоить, он бежал в
абреки». Но и варианты, не называющие Чермена «абырзгг»,
описывают в мотивах VIII и IX его деятельность, для которой нет
другого названия в осетинском языке. Весьма прозрачны и
такие указания в вариантах седьмого мотива как уход в лес
(Т—4/1) или жесткий режим самообороны, принятый кобанца-
.ми сразу же после отъезда Чермена (Т—6).
Первое, что нужно сказать о таком развитии сюжета:
абречество Чермена закономерно продолжает линию
антиповедения. В абречестве антинорма, отказ от правил и нарушение
порядка получают свое завершенное воплощение.
Осетинское «абырзгг» переводится как «абрек» или
«разбойник». Симпатичные абреки нередки в осетинской литературе,
они служат прогрессивным писателям символами народного
гнева и борьбы за справедливость. Между тем настоящие
абреки сами вызывали гнев народа и неоднократно осуждены в
фольклоре.
С включением Осетии в государственно-административную
систему Российской империи началось постепенное изменение
смысла понятия «абрек» и все более расширительное его
толкование. Помимо собственно абреков, то есть разбойников,
77

этим именем стали называть и тех, кто разбойником никогда
не был: действительных народных мстителей, пользующихся
поддержкой населения; лиц, преследуемых властями и
вынужденных скрываться; уже в XX в. — даже последних могикан
романтического набега. Сказалась экспансия государственной
идеологии. Да и надо же было как-то называть врагов
администрации, появившихся лишь с приходом последней.
Однако и в XX в. еще встречались подлинные разбойники, абреки в
изначальном значении этого слова: они убили Акима Тотиева,
героя известной песни, от их рук погиб Цопан, отец Елбасдука
Бритаева.
Настоящий абрек-разбойник описан в стихотворении Бла-
шка Гурджибекова «Абаерег» E9, ф. 50—52):
Фзеттзергай дзен нзе адземзей,
Абзереггей ралигътзен.
'Ма нивгун исдзгн алцземзей,
Раттгзей барзе мзе нихтзен.
(Обиделся я на наш народ,
Убежал от него абреком*,
И сделался счастлив во всем,
Дав волю своим когтям.)
А герой Созура Баграева — абрек в позднейшем
расширительном смысле (стихотворение «Зелимхан» — 57, ф. 190—
192):
Фесхъзетзегзей зензебари
зе уарзонтзей, зе бзестзей.
Ку не 'нцадагй зг хзедзари —
абзерег ном ин иссзей.
Еци ном ин нзе хецзеуттзе
лзевардтонцзе фудзензен.
Йе 'фхузерунмзе ин бзелдтзгнцзе,
неци зонгзей зе сзерзен.
(Он был оторван против воли
от любимых, от родины.
Не знал он покоя в своем доме,
и стало ему имя — абрек**.
Этим именем наши начальники
называли его назло.
Они мечтали покарать его,
не зная, что с ним делать.)
* Подстрочник из: 70, с. 25.
** Там же.
78

В эпоху Чермена все «абреки» были разбойниками.
Наиболее интересные и точные описания и объяснения
феномена абречества относятся к третьей четверти XIX в. —
времени интенсивного изучения Кавказа русской наукой, периоду
зарождения осетинской национальной историографии. Тогда
суть проблемы была еще ясна и почти свободна от поздних
искажений. Вот объяснение В. Б. Пфафа: «Абреком
называется всякий исключенный из среды патриархального общества.
Эти изгнанники делались совершенно беззащитными и
бесправными: всякий мог их безнаказанно убивать, поэтому жизнь
абрека заранее была предопределена: он должен был
сделаться разбойником». Далее В. Б. Пфаф указывает на причины,
вызывающие уход в абреки: «В среде семейств случалось
много неправды, вследствие чего попечительство старших
делалось, для младших членов семейств, невыносимым бременем.
Обиженные и угнетенные сначала сопротивлялись, а потом
открыто отказывались от повиновения старшим и аульному
сборищу (Ныхас, по-осетински). Неизбежным последствием
подобного отказа было изгнание» (85, с. 25—27).
А. А. Гассиев пишет, что подвергшийся преследованиям
или несправедливым обвинениям горец «бежит к немирному
обществу или народу. Удалившись от своего аула и народа, он
•составляет шайку и начинает служить или проводником или
большею частью и проводником и главою шайки. Какая задача
у абрека? Нападать, беспокоить, держать в страхе, мстить!
Кому? Главным образом тем, кто были причиной его
абречества, и тем, с которыми общество, к которому он удалился,
находится во враждебных отношениях» (80, с. 190).
Нетрудно видеть, что абрек-разбойник это отщепенец и
тагой, порвавший узы родства, все общественные связи. Уход
в абреки предполагал отказ от норм, принятых в покидаемом
обществе. Человек, ставший абреком, должен был усвоить тип
поведения, противоположный нормальному. Таким образом,
абреки — это социальная группа, для которой характерно
антиповедение. Между прочим, антиповедение приписывается
разбойникам во многих культурно-исторических традициях, в
частности — в западноевропейской и восточнославянской.
«Несомненно, и сами разбойники находились в кругу тех же
представлений, и их образ действий может представлять собой
вполне осознанное и нарочитое антиповедение» (91, с. 334).
Образ жизни абрека противостоит социальным ценностям
традиционного осетинского общества, предлагая вместо
родственной и общинной солидарности — вражду и месть, вместо
социальной гармонии — неблагоустроенность, вместо набегов
на чужих — войну со своими («свои» и «чужие» меняются
местами). Оппозиционность воплощается даже в географическом
79

размежевании — абрек уходит на чужую территорию и из члена
социума превращается в его врага.
Традиционный взгляд на абрека и комплекс представлений,
связанных с абречеством, имеет, несомненно, древнюю
мировоззренческую основу. В архаической картине мира упорядоченный
социум, населенный «своими», неизбежно противопоставлен
враждебному «чужому» окружению, как космос
противопоставлен хаосу. Переход из «своего» мира в «чужой» делает
поведение человека обратным, перевернутым, нарушает стабильность
и упорядоченность существования. Поэтому абрек ассоциируется
с утратой благополучия, с неустроенностью и скитаниями.
Поэтому — с другой стороны — образ абрека всегда связан с
протестом против господствующего в обществе порядка, с
нарушением социальной нормы.
Чермен действует как образцовый абрек. Покидая Кобан и
Тагаурское общество, он переходит в Ингушетию и оттуда
совершает нападения на Кобан. Действиям Чермена против
родного селения посвящен мотив IX (Чермен совершает набеги на
Кобан). Вариант К—1 повествует об этом так: «Лаебурын рай-
дыдта, йе 'знаегты ракаесын нал уагъта» — «Он начал нападать,
не давал своим врагам даже выглянуть», (т. е. заставил их
прятаться.— Р. Б.)». В тексте К—2 говорится: «Хъобаны фосы хорз
нал ныууагъта Чермен, Хъулгъамае фаехаста уацайраегтаен чыз-
джытае-лаеппутае. Л^гас Хъобаны бзесты дондзау донмае нал
уагъта, куыройдзау-куыроймае».— «Не оставил Чермен в Кобане
доброго скота, девушек и юношей поуводил невольниками в
Ингушетию. По всей кобанской округе идущего по воду не
пропускал к воде, идущего на мельницу — к мельнице».
В' предании Т—4/1 Чермен бежит в Ингушетию и оттуда
«начинает обижать кобанцев» — «аефхаерын байдыдта Хъобаны».
Текст Т—8 сообщает о Чермене: «Хъулгъамае Тладты фос да-
вын аемае скъаерын райдыдта аемае сае аенае фос фаекодта» —
«Начал красть и угонять в Ингушетию скот Тулатовых и
оставил их без скота».
Наиболее пространное описание событий предлагает вариант
Т—6: «Когда жители Верхнего и Нижнего Кобана узнали об
обиде и внезапном^ отъезде Чермена, они порешили: 1. Табуны
далеко от селения не угонять; 2. Женщин не пускать к
мельницам; 3. Детей не выпускать из селения». Меры
предосторожности, принимаемые кобанцами в этом тексте, свидетельствуют о
ясном понимании происшедшего. Однако в дальнейшем
изложении рассказчик, не чуждый образованности, делает попытку
обелить Чермена — по-видимому, он считает это необходимым,
исходя из собственной моральной оценки действий Чермена з
мотиве IX. Предание Т—6 продолжается следующим образом:
«Ингуши настаивали на том, чтобы он возглавил нападение на
80

кобанцев с тем, чтобы угнать скот их. Но под разными
предлогами Чермен откладывал нападение. Наконец, он вынужден
был согласиться, но сумел уведомить своих осетин-кобанцев и
предупредить, чтобы те угнали свой скот в безопасное место и
приготовились к обороне». Далее идет рассказ о неудачном
набеге ингушей «во главе» с Черменом. Все здесь шито белыми
нитками. Замечательно, тем не менее, что, искажая смысл
девятого мотива, затушевывая враждебность Чермена к землякам,
рассказчик-кобанец не может отказаться от этого мотива, от
набега на Кобан, от ингушей, приведенных Черменом под стеньг
родного селения.
Неуклюжие попытки «оправдать» Чермена, основываясь на
оценках и реалиях XX в., способны лишь испортить важный
мотив. Все необходимое для цельности и многомерности образа
героя есть в самом сюжете. Мотив VIII (Прогноз
старика-ингуша), расположенный между мотивами бегства из Кобана и
нападения на Кобан, создает необходимый баланс, намечает
перспективу развития сюжета.
Восьмой мотив сообщает о гостеприимстве и радости, с
которыми ингуши встретили Чермена, известного своей силой и
доблестью. В его честь устраивается пир (Т—6, К—2), его
приглашают соревноваться в стрельбе, и Чермен показывает чудеса
ловкости (К—1), о нем говорят на ингушском ныхасе. Услышав
о Чермене, его зовет к себе слепой старик, желая
познакомиться с человеком, чей приезд наделал столько шума. Чермена
приводят, и, пощупав его запястья, мудрый старик говорит
ингушам: «Ой, безумные ингуши, как не режьте вы белых быков,
этот человек среди вас долго жить не будет!» (Т—6). В тексте
К—2 прогноз старика таков: «Уый у бон фендзермае, эемае уж-
аехсаевцаеуаентае куы сбэерэег кэена, уаед иуырдаем куыд зоны,
иннаердзем даэр афтае зондзаен».— «Он здесь, пока его положение
не изменится, а изучив ваши ночные пути, он так же, как умеет
пройти в одну сторону, сумеет и в другую». В предании Т—8
слепой мудрец объясняет своей молодежи: если сегодня Чермен
пригоняет вам чужие табуны, то завтра будет угонять ваши
(«каед уаэм абон каейдаэр раегъаеуттае таэры, уаед уын райсом
та уаехи раегъаеуттае аеддаемаэ таердзаен»).
Восьмой мотив — самый яркий в сюжете пример
художественной (именно и только художественной) правды. В нем в
виде прогноза, высказываемого «объективным» (ингуш, старик,
слепец) персонажем, находит художественное воплощение идея
обратимости всего происшедшего. И вот уже смягчено
впечатление от ухода Чермена в абреки. И нападение на Кобан в
следующем мотиве IX выглядит уже не тупиком, а
промежуточным этапом сюжета. Но помимо художественной гениально-
6 Р. С. Бзаров
8*

сти найденного хода, мотив VIII отличается и точным
отражением действительного положения вещей.
Обратимость характерна для антиповедения вообще, для
положения абрека — в частности. Временность — одно из
важнейших свойств, входящих в комплекс представлений об абре-
ческом статусе. Не случайно в фольклоре и литературе уход в
абреки всегда преподносится как вынужденная мера и
сопровождается надеждой на возвращение к «мирной жизни». Не
следует забывать и то, что абречество — форма борьбы за
социальные права, т. е. путь достижения определенной цели, путь,
актуальность которого всегда основана на надежде вернуться
в покидаемый социум. Рассказывая о разрешении спорных дел
у осетин, М. Г. Баев свидетельствует: «...чтобы добиться своего
права, недовольные покидали родину и делались абреками, т. е.
переходили в другое общество и, заручившись там
покровительством сильных и влиятельных людей, своими набегами
принуждали родное общество склониться на свои требования. Абреками
делались обыкновенно люди отважные, следовательно, опасные
для тех особенно, которые были причиною их бегства...» G6,
с. 200).
Судьба Чермена является хорошей иллюстрацией
приведенного свидетельства. Остается напомнить, что недовольный
разделом Чермен ясно формулировал цель своих последующих
действий — это получение земельного пая. Он говорит матери:
«Нана, тыхсгае ма каен, заеххаен йае фаэлмаентае мах уыдзысты».—
«Не тревожься, матушка, самые мягкие земли будут нашими»
(Т—19). Переделив тулатовские земли поперек, Чермен
объявляет: «Гъеныр лаегдзэр чи у, гъе уый мын ма раттаэд заехх».—
«А теперь пусть тот, кто мужественнее, не даст мне землю»
(Т—15). И Чермен добился поставленной цели (см. мотивы X
и XI), но об этом — уже в следующей главе.
Завершая анализ второго акта, еще раз подчеркну, что в
основе его интерпретации лежит объяснение действий Чермена
как антиповедения.
Перевернутость социальной нормы — свойство абреческого
статуса. Абрек — естественный генератор антиповедения. Уход
в абреки — разрыв с социумом, объявление ему войны. Случай
с Черменом типичен — абрек обычно надеется отвоевать свои
права или восстановить их путем силового давления на
общество и обидчиков.
Выход из социума и превращение в абрека — резкая
перемена статуса, сопровождаемая переходом не только временных,
но даже пространственных границ. В этом контексте мотив V
с инверсией участков и поперечной вспашкой земли может быть
интерпретирован как переходный обряд, санкционирующий
перемену статуса, переход в новое состояние. «Обратность» и обо-
82

рачиваемость положения абрека, его связь с нечистой силой;
(А. А. Гассиев в 1873 г. вынужден опровергать мнение, что
абрек — слуга шайтана), вспашка земли как возможная
ритуальная форма лишь утверждают в подобной мысли, требующей,
впрочем, специального исследования.
Уход в абреки — самостоятельный выбор Чермена, амбиции
которого распространялись на статус уаздана. Оставленный
разделом земли в положении кавдасарда и поставленный тем
же разделом перед перспективой экономической зависимости,
Чермен делает свой выбор. Не имея альтернативы внутри
общества, он находит ее во «внесоциальном» статусе абрека. Выход
из общества и превращение в абрека совершенно закономерны
в ситуации, когда остаться членом социума означает смириться
с низкой социальной ролью. Уход в абреки в этих условиях —
продолжение борьбы. Между прочим, и «абрек» — прямая
противоположность «уаздану», но в отличие от арендатора или
кавдасарда, не на вертикальной (высший — низший), а на
горизонтальной (свой — чужой) шкале. «Уаздан» в первоначальном,,,
базовом значении этого социального термина — название
полноправного члена общества, обеспеченного наследственным паем
земли. Абрек же — человек, переставший быть членом своего
общества и не имеющий никаких прав в нем.
И последнее. Открытый конфликт, ставший содержанием
второго акта сюжета, не исчерпывается столкновением Чермена
с Тулатовыми и активным протестом против социальных норм
сословно-классового общества. Этот конфликт имеет глубокий
этический смысл. Научное изучение ценностных ориентации
различных культур выделяет два основных типа этоса, условно
именуемых рыцарским и мещанским (см.: 97). Этос,
господствовавший в традиционном осетинском обществе, принадлежал
к рыцарскому типу. Осью его была свобода личности,
императивом— убеждение, что достоинство человека выше
материальных благ п самой жизни. Доблесть и честолюбивое стремление
к славе, щедрость и благородство поступков, престижность
военных занятий и презрение к торговле и накопительству —
наиболее яркие черты аристократического этоса, на практике
доступного прежде всего уазданам, но сохранявшего значение
универсального образца.
Два типа этоса рождают два магистральных пути к
общественной гармонии (конечно, невозможных в чистом виде, но
всегда определяющих главную тенденцию): бесконфликтный
путь конформизма и всеобщих компромиссов и предполагающий
конфликты путь уважения личного достоинства. В этом смысле
столкновение Чермена с его противниками неизбежно. Каждая
сторона защищает свою честь. Сын знатного Бестола
доблестный Чермен с его славой и аристократическим стилем жизни
83

(набеги и следующие за ними престижные раздачи и пиры) не
хочет согласиться с положением низкорожденного крестьянина.
Аристократы Тулатовы не могут признать свое равенство с кав-
дасардом. Между прочим, и осетинское общество того времени
не могло этого сделать — документы середины XIX в.
свидетельствуют о непризнании в уазданском достоинстве детей от
неразных браков, даже если их матери не были взяты в номы-
лус.
Не менее важно другое качество конфликта Чермена с
Тулатовыми и Кобаном, могущее послужить дополнительным
объяснением стойкой популярности сюжета. Этот конфликт
благотворен — он утверждает личностную состоятельность отдельного
человека.
ВОЗВРАЩЕНИЕ И ГИБЕЛЬ
Цпоследнем акте сюжета Чермен возвращается
&*в Кобан и погибает. Основа третьего акта —
блок из трех мотивов: X. Возвращение Чермена; XI. Наделение
Чермена землей; XII. Убийство Чермена. Ведущую роль в этом
блоке играет мотив XII. Он занимает важное место и в общей
композиционной структуре сюжета, совмещая функции
кульминации и развязки.
Мотив X известен в шести текстах — это кадзег в обеих
записях и четыре варианта предания (Т—1, Т—6, Т—8 и Т—9).
Показательно, что десятый мотив встречается не только в
текстах версии В, где он закономерно продолжает мотивы
VII—VIII—IX, но и в преданиях версии А (Т—1, Т—9), где
отсутствуют «абреческие» мотивы. Этот факт является важным
доказательством верности вывода, сделанного в предыдущей
главе: мотивы VII—VIII—IX суть органическая часть сюжета,
а мотив VI — их вторичная превращенная форма. Оба
варианта десятого мотива прошли соответствующую версии А
адаптацию, но порче подверглись в разной степени. В записи Т—1
мотив возвращения Чермена сведен к простому примирению.
Тулатовы предлагают Чермену мир и два года живут с ним в
согласии, хотя и держат камень за пазухой. В варианте Т—9
сохранено не только примирение с Тулатовыми, но и «возвращение»
Чермена, однако пространственные перемещения заключены в
границы Кобана: «Тыхсын каэнын сш куы байдыдта Тлаттаты,
уаед Тлаттатаей иу фехъусын кодта: Чермены мын чи 'рхона мае
хаедзармае, уымаен мае хойы усаен ратдзынаен. Уаед аем фаецыды-
84

сты аемае йае 'ркодтой...» — «Когда он начал беспокоить Тулато-
вых, один из них объявил: тому, кто приведет в мой дом
Чермена, я отдам в жены свою сестру. Тогда к нему (Чермену.—
Р. Б.) пошли и привели его...».
Кадзег и версия В предания повествуют о возвращении
Чермена в Кобан из Ингушетии. По варианту Т—8, Тулатовы
решили вернуть Чермена и отправили к нему 12 посредников со
словами: «Цы дае хъэеуы, уый дын ратдзыстаэм, уаеддаер фаэстае-
мае наехимае рацу. Махмае ужлдай лаегтае наей».— «Мы дадим
тебе то, что ты хочешь, однако вернись домой. У нас нет
лишних мужчин».
В тексте Т—6 «кобанцы послали к Чермену своих послов с
просьбой вернуться домой и взять земли — сколько он хочет и
какую хочет. Чермен согласился и вернулся в Кобан». В этом
варианте предания между мотивами VII и VIII помещен
подробный рассказ о неудачной попытке вернуть Чермена,
сделанной сразу же после его отъезда из Кобана. Суть рассказа в
следующем: Мурзабек объявляет, что отдаст дочь за того, кто
сумеет вернуть Чермена. Названый брат Чермена Абрек Бад-
зиев догоняет его, но тот не соглашается вернуться. Очень
похожа в деталях и так же привязана к мотиву VII попытка
вернуть Чермена в предании, изложенном Д. Гатуевым. Кадэзг К—1
связывает обещание Мурзабека выдать дочь с десятым мотивом
и делает удачной попытку Абрага Бадзиева вернуть Чермена:
«Куы сфаелмаецыдысты, уаед Тлаттаты Мырзабег Чермены аерд-
хорд Бадзиаты Абраегмае басидти аемае йын загъта: Чермены
куы аербакаенай, уаед дын мае раесугъд чызг Цаехайы усаен рат-
дзынаен. Абраег ацыди Галасгаемае аемае Чермены аербакодта».—
«Когда они устали (от набегов Чермена.—Р. Б.), Мурзабек Ту-
латов пригласил побратима Чермена Абрага Бадзиева и сказал
ему: если ты приведешь Чермена, я отдам тебе в жены мою
дочь красавицу Цаха. Абраг отправился в Галашки и привел
Чермена».
Разрешая вопрос об исконном месте этого рассказа, следует
учесть несколько обстоятельств. Возвращение Чермена из
Ингушетии в Кобан не могло быть делом Мурзабека и Абрага хотя
бы потому, что оно заключалось не в уговорах, а в обратном
переходе границы между состояниями члена общества и изгоя-
абрека. Сообщения текстов о коллегии посредников точно
соответствуют норме осетинского обычного права, действовавшей
при решении столь сложных дел. Мурзабек не мог взять на
'себя такую ответственность — ведь Чермену нужно было
вернуться в свою фамилию, в свое селение, в свое общество. Чуже-
родность обсуждаемого рассказа для мотива X подчеркивается
отсутствием логики — Абраг отправляется за Черменом в ответ
на обещание Мурзабека выдать за него красавицу дочь, но вер-
85

нувшись с Черменом, Абраг вдруг отказывается от красавицы;.
Очевидна деформация, которой рассказ подвергся в ходе
приспособления к десятому мотиву, посвященному возвращению Чер-
мека домой. Если Чермен вернулся, необходимо объяснить,
почему Абраг не был женат на дочери Мурзабека. И сказитель
делает это, заставляя гордого Абрага вернуть свое право на
девушку ее отцу. Здесь проявляется важная черта, присущая
синкретической правде осетинского исторического фольклора —
невозможность заведомой лжи. Сказитель (тагаурец начала
века) знает, что брак не был заключен. Все, что касается
конкретных лиц и фамилий, брачных связей и родственных
отношений, находилось у осетин в фокусе общественного внимания.
А подобный мезальянс, если бы он состоялся, был бы особенно
широко известен. Поэтому «отказ Абрага» это не ложь, а нечто
противоположное лжи, это попытка объяснить ситуацию,
возникшую от перемещения части седьмого мотива в десятый.
Обманом было бы утверждение, что счастливый Абраг, вернув Чер-
мена, получил в жены знатную красавицу.
И еще один аргумент в пользу седьмого мотива. Трудно
представить, чтобы рассказ о способе возвращения Чермена из
мотива X мог перекочевать в мотив VII, превратившись в
описание неудачной попытки удержать героя при отъезде. Этому
есть семантические противопоказания. Напротив, движение в
обратном направлении вполне возможно — как амплификация
мотива возвращения, его украшение подробностями.
В сказанном убеждает и кадагг в записи К—2, так
представляющий возвращение Чермена: «Минаевзерттае йаем Хъобан аер-
витынтае байдыдтой: Бары хай райе, Чермен, фыдбылызаен
аегъгъаед фаеуэед. Лаеджы хорз, земгары хорз Хъобан фервыстой
аемае Чермены Хъобанмае аеркодтой».— «Посредников стали
посылать к нему кобанцы: Возьми любую долю, Чермен,
довольно несчастий. Лучших людей, лучших друзей посылали кобанцы
и вернули в Кобан Чермена».
Мотив XI продолжает тему возвращения, он посвящен
наделению вернувшегося Чермена землей и встречается в пяти
текстах (Т—2, Т—6, Т—8, Т—9, К—2). Кадагг К—2 сообщает, что
Чермену отвели землю по его собственному выбору («Бары хай
йын бакодтой»). В предании Т—9 Чермену отводят ровные —
т. е. лучшие — участки («заеххаен йае лаегъзбынтае бахай кодтой
Черменаен»).
Текст Т—2 объясняет заднюю мысль Тулатовых, отводящих
Чермену землю: «Стаей аерхъуыды кодтой: «Наей, хай йын бакае-
нжм — аемае уый агъоммае сфаенд кодтой марынмае йе 'лдаерттаей
хъаруджындаер жмае йае адаем фылдаер каей кымадтой, уымае
гаесгае: Хай йын бакаенаем, уаеддаер аей амардзыстэем аемае^йае
хай наехи нае уыдзаен! Хай йын бакодтой. Хуыздаер даер ма йын
86

бахай кодтой, цаемаей сыл баууаендыдаид, уый тыххаей».—
«Потом они придумали: Давайте дадим ему долю — а перед тем
замыслили убить его за то, что он был сильнее своих господ и
народ уважал его больше: Отведем ему долю, все равно мы
убьем его и его доля будет нашей! Дали ему долю. Даже
лучшую землю отвели, чтобы он им поверил». «Психологизм»
этого варианта — не единственное следствие таланта Иналдыко
Калагова. Мотив XI в калаговском тексте следует сразу за
мотивом VI (Чермен беспокоит Тулатовых), с присущей ему
свободой рассказчик отказывается от мотива возвращения (X),
безошибочно чувствуя его ненужность в версии Л, «скрывающей»
абречество (мотивы VII—VIII—IX) Чермена. Все это не
мешает сохранить главный смысл мотива XI: Тулатовы вынуждены
отвести Чермену лучшие земли.
В предании Т—8, приглашая Чермена вернуться, Тулатовы
(в этом тексте они называются «Тладтэе») обещают дать ему
тот участок, который он пожелает. «Чермен сразы ис аемае аер-
цыд Тладтаем. Бакодтой йын заэххы хай».— «Чермен согласился
и вернулся к Тулатовым. Они выделили ему земельный пай».
Вариант Т—6 описывает встречу Чермена и его наделение
землей: «Все население Кобана вышло встречать Чермена и все
предлагали ему брать земли сколько и какую он желает. Чермен
на это ответил, что он не волк и земли ему много не надо, а
попросил отвести ему одну поляну... С тех пор она стала
называться Поляна Бестолова». Существование такой поляны
подтверждается данными топонимии. В окрестностях Кобана
расположен луг, называемый «Бестолты 'рдуз» — «Поляна
Бестоловых» (93, с. 26). <
Состояние источников не позволяет восстановить полный
перечень земельных владений Чермена. Нет абсолютной
уверенности и в принадлежности ему упомянутой поляны, которую
могли приобрести его потомки, а позднейшая кобанская
традиция— связать с именем Чермена, исходя из названия «Бестолты
}рдуз». Однако нельзя сомневаться в том, что, вернувшись в
Кобан, Чермен получил землю, которую требовал. Само
возвращение свидетельствует о признании его прав, о победе,
одержанной Черменом. Уход в абреки позволил ему достичь цели.
Первые же упоминания о Чермене свидетельствуют, что народ
именно так понимал эти события. М. Г. Баев в 1869 г. писал:
«В этой песне повествуется между прочими подвигами Чермена
о той крайности, до которой довел он своих алдаров, пока не
получил должного и, возвратившись из бегов, не стал во главе
своих старших братьев» G6, с. 199). В. Б. Пфаф в работе
1871 г. путает тагаурцев Тулатовых с баделятами Тугановыми.
Но вот что он пишет: «Дигорцы особенно чествуют одного кав-
дасарда по имени Чермин, который своим мужеством достиг
87

того, что был признан старшим в алдарском роде Тугановых».
Чермен, по В. Б. Пфафу, «из-за наследства с своими братьями
дигорскими алдарами Тугановыми, вел продолжительную войну
и заставил их признать себя старшим в роде» (86, с. 134; 87,
с. 209). Настойчиво подчеркиваемое «старшинство» Чермена —
также, скорее всего, не преувеличение, а лишь указание на то,
что линия Бестола была старшей у Бытаевых. Бытаевы же, как
показано выше, являлись старшей ветвью фамилии Тулатовых.
Ожесточение против Чермена должно было подогреваться и
этими обстоятельствами. \
Резюмируя содержание десятого и одиннадцатого мотивов,
еще раз подчеркну, что возвращение Чермена в Кобан и его
наделение землей означают победу в споре с Тулатовыми-Быта-
евыми. Земля, которую получает вернувшийся Чермен, должна
быть долей в пастбищах, послужившей причиной конфликта.
Мир восстановлен, и может показаться, что все идет
по-прежнему. Чермен возглавляет набеги на ингушей (Т—8, К—1,
К—2) или кабардинцев (Т—6). Тулатовы живут с ним в
согласии, хотя, как объясняет вариант Т—1, зто внешнее
благополучие, основанное на страхе перед Черменом («Уыдон дзаебаехэей
нзэ цардысты, фаг лае дзы каем тарстысты, уый тыххаей саехи
дзаебаех дардтой»). Наши знания об осетинском обществе той
эпохи позволяют представить атмосферу, в которой текла
«мирная» жизнь Тулатовых и Чермена. В условиях публичности
общественного быта и жесткости требований, которые осетины
старого времени предъявляли друг к другу, Тулатовым наверняка
пришлось терпеть осуждение со стороны аристократов и
издевки простолюдинов. Нет сомнения, что прижизненная песня о
Чермеке получила широкое распространение тогда же, после
его победного возвращения, в последний период его жизни.
Вообще, песня в тогдашней Осетии — сильнейшее оружие
общественного мнения. Нетрудно вообразить впечатление, которое
песня о Чермене производила на Тулатовых, и ущерб их престижу,
нанесенный ее распространением.
К тому же, признание — даже частичное — правоты Чермена
подрывало основы сословного строя и земельных отношений.
Раз преступив черту и нарушив традиционную норму, господа
Даллаг Кобана сами открывали такую возможность для
остальных сословий. Выход из этого двусмысленного положения
только один — смерть Чермена, вынудившего Тулатовых пойти на
компромисс и ставшего символом их слабости. Выбор у
Тулатовых, конечно, был: или смириться, оставить все как есть, как
сложилось — или помочь Чермену умереть. Они выбрали второе.
Это был далеко не простой шаг — ведь речь шла о близком
родственнике, о члене рода. Его жизнь они обязаны были
защищать, его кровь — искупить кровью врага.
88

Шаг этот непрост и по другой причине. Дилемма, стоявшая
перед Тулатовыми — это выбор между общественной моралью
и социальным престижем, главная этическая проблема
классового общества. Тулатовы совершили обычный для сзоего
положения и своего общества, политически и социально
«правильный» выбор. В обществе сословного строя и классового
неравенства нравственный ущерб покрывается экономическим и
социальным престижем, но не наоборот.
Окончание истории с Черменом было предопределено.
Полагаю только, что изложенные выше впечатления и трудности Ту-
латовых должны были занять некоторое время. Предание Т—1
сообщает, что между возвращением Чермена и его гибелью
прошло два года.
Убийство Чермена описано в мотиве XII, завершающем
фольклорный сюжет. Основой этого мотива, общей для всех без
исключения вариантов, являются коварный способ убийства и
хитрость, с помощью которой враги делают Чермена беззащитным.
Вот самое короткое описание — со всеми типическими чертами
двенадцатого мотива: «Иу хатт аей акодтой хаетынмзе. Бзэласы
саермге йзэ схизын кодтой, акаес-ма базстзетаем, заегъгзе. Уырдзем
ыл ралаеууыдысты топпзэй. Чермен базласы саерзей рагаепп ласта
аемаэ ма Тладты фаесивадаей дыууаейы хурхыл бахаэцыд .аемае сге
амардта, стаей йаехаедаег даэр ахмард».— «Однажды они
(Тулатовы.— Р. Б.) взяли его (Чермена.— Р. Б.) в поход. По их
просьбе он влез на дерево, чтобы оглядеть окрестности. Там они
стали его расстреливать из ружей. Чермен спрыгнул с верхушки
дерева и еще успел убить двоих из тулатовской молодежи —
задушил их, а потом и сам умер» (Т—8).
Обе версии посмертной песни о Чермене рисуют такую же
картину, добавляя различные подробности. В иронской версии
двенадцать человек Тулатовых отправляются в поход и
приглашают с собой Чермена. Дерево, на которое он влезает —
высокий дуб. Расстрелянный Тулатовыми, Чермен успевает
задушить двоих из них. Дигорская песня отличается от остальных
текстов. В ней Тулатовы подкупают друга Чермена, который
обманом завлекает героя в ловушку: зовет его отбить скот,
угнанный разбойниками у бедняка. Вместе с Черменом по
ложной тревоге выезжают Тулатовы. Их двенадцать человек, и они
убивают влезшего на дерево Чермена.
Кад&г и предание также отличаются подробностями,
меняющимися от варианта к варианту. Но концептуальное значение
имеет лишь утверждение двух текстов (К —1 и Т—6), что
Чермена убили кабардинцы. Оба текста представляют версию В,
однако в других вариантах этой версии изложение
двенадцатого мотива ничем не отличается от обычного. Зато литературная
версия У. Шанаева и пересказ Д. Гатуева тоже упоминают ка-
89

бардинцев как активных участников убийства. Разные тексты
объясняют участие кабардинцев по-разному: желанием
прекратить набеги Чермена на Кабарду, родством Тулатовых с
кабардинской знатью. Важная деталь — кабардинцы присутствуют
только в текстах тагаурского (преимущественно кобанского)
происхождения и не упомянуты в других записях, пусть даже
излагающих версию В. Напрашивается вывод, что упоминание
кабардинских князей среди убийц Чермена происходит скорее
всего из желания переложить хотя бы часть вины на «чужих»
и тем смягчить впечатление от описываемых событий. Недаром
убийцы-кабардинцы использованы только там, где живут
потомки участников событий и где особенно актуальны
морально-психологические проблемы, связанные с сюжетом о Чермене.
Некоторые записи называют место, где происходит убийство.
В текстах Т—1, Т—2, Т—6, К—1, К—2 — это место находится
в тогдашней Малой Кабарде: «Цгелычны быдыр» (Т—1), «Дар-
гоны быдыр» (К—2), расположенные у Арджинарага «Пхзесы
хъад» (К—1) или «Пхзесы рзегъ» (Т—2). Вариант Т—11
переносит место убийства в Ингушетию — «Узвллаг Хъулгъа», потом
возвращает его в Осетию: мотив XII в этом тексте изложен
очень путано и малопонятно. Внесюжетный текст Т—17
завершается сообщением о том, что Тулатовы заманили Чермена в
Кабарду и там убили. Литературные пересказы А. Цаликова,
Д. Гатуева, У. Шанаева также говорят о Кабарде. Указание-
большинства текстов, конкретные топонимы, да и сама
возможность валить вину на кабардинцев свидетельствуют, что
убийство совершено на территории, которая до 1822 г. считалась
принадлежащей князьям Малой Кабарды. Действие
двенадцатого мотива происходит на равнине: это ясно из того, что Чер-
мен влезает на дерево, желая наблюдать окрестности и дальше
видеть. В горах лезть на дерево по такому поводу почти
бессмысленно. А равнина, прилегающая к осетинским горам, да
первой четверти XIX в. относилась к Малой Кабарде.
' Разнится число стреляющих по Чермену однофамильцев и
число убитых им врагов. Например, в записи Т—9 их
соответственно пятеро и двое. В тексте Т—I в Чермена стреляют
девять человек. Чаще говорится о двух убитых врагах (Т—5,.
Т—8, К—2), но их число может быть больше (Т—6, Т—11,
Т—13).
Варианты Т—2 и Т—6 сообщают, что Тулатовы пытались
скрыть совершенное злодеяние (так же — у У. Шанаева), но
были разоблачены народом. Побывав на месте преступления и
увидев мертвого Чермена, люди догадались о предательстве
(Т—6). По ранам Чермена было нетрудно определить, что в
него стреляли снизу — следовательно, убили его свои (Т—2).
Интересен вопрос о конкретных участниках убийства Черме-
90

на. Как правило, их имена не приводятся. Текст Т—6 и
пересказ Д. Гатуева называют организатором убийства Дзамболата
'Тулатова. У. Шанаев упоминает Махамата, Кайсына и Майра-
муко. Вне зависимости от историчности каждого из этих
персонажей (см. главу «Современники Чермена»), все они
принадлежат к ветви Бытаевых, а в ней—к патрилиниджу Майрамуковых.
Существует также свидетельство о причастности к убийству
Чермена Пшемахо Тулатова-Аликова — об этом его сын Каспо-
лат (Гаппо) говорил X. Даурову, который, в свою очередь,
пересказал услышанное фольклористам А. Д. Цагаевой и Т. А.
Хамицаевой. Записи сделаны в 1959 г. (Т—16, Т—18). Однако
это свидетельство не принадлежит к фольклору, получено из
третьих рук и не исключает возможность серьезной ошибки.
Пшемахо Тулатов был младшим современником Чермена и
юношей действительно мог участвовать в его убийстве. Мои
сомнения вызваны тем, что Пшемахо происходил из семьи, в которой
случился не менее громкий конфликт, также закончившийся
убийствами. Дед Пшемахо — Аладжико был родным братом
Бата Тулатова, отец Ахпол—двоюродным братом сыновей Ба-
та — кавдасардоз Асланбека и Будзи, героев широко
известного фольклорного сюжета. По прошествии сорока лет
(разговор с Гаппо состоялся до революции) восьмидесятилетний X. К.
Дауров мог перепутать...
Участвовали или нет представители Аликовых и Аспиевых в
убийстве Чермена, оно не могло произойти без санкции
Бытаевых. Роль последних была решающей. Не случайно в
фольклорных текстах упомянуты только они. Не будучи участниками
убийства, Бытаевы должны были бы мстить убийцам. По
обычаю, если преступник и жертва принадлежали к одной
фамилии, их семьи и линиджи становились кровными врагами.
Поэтому Аликовы и Аспиевы могли участвовать в убийстве
Чермена лишь на вторых ролях, тем более, что земельные и
социальные последствия конфликта касались прежде всего Бытаевых.
Показательно, что в качестве убийц упоминаются одни Майра-
муковы, и никогда — члены семьи Мурзабека Бытаева, в
которой Чермен вырос. В этом можно видеть подтверждение
добрых отношений Чермена с семьей Мурзабека, своего
единственного защитника среди Тулатовых. Но еще важнее другое.
Инициативная роль в убийстве, приписываемая Майрамуковым,
является показателем близкой степени их родства с Черменом. Во
всяком случае, это родство не могло быть более отдаленным,
нежели родственная связь Чермена с Мурзабеком. Появляется
новый агрумент в пользу предпринятой выше генеалогической
реконструкции.
Разговор о последнем акте сюжета окончен. Но я не стану
завершать главу убийством Чермена. Развязки и кульминации
91

возможны в литературе, а история — это сама жизнь, не всегда
радостная, но бесконечная.
Среди автономных мотивов есть один, очень похожий на
послесловие. Он известен в двух сюжетных текстах (Т—1, Т—6)
и записан отдельно (Т—16, Т—18). Это мотив М: О склепе
Чермена и раскаянии Тулатовых. В предании Т—6 он выглядит
так: «У кобанцев существует такая легенда: когда царский
генерал Абхазов в 1830 году остановился в Кобанском ущелье
лагерем около надземных склепов кладбища, среди которых
находился и склеп Чермена, с противоположного склона ущелья
пастух запел: (
— О, бедный Чермен, если бы ты был жив, ты не пустил
бы сюда гяуров!
При этих словах склеп зашатался и рухнул.
Абхазов спросил: Кому принадлежит этот склеп? Ему от-
ветили: Это склеп народного героя Чермена.
Генерал перевел весь лагерь в другое место».
В отдельной записи мотива М пастух обращается к Тулато-
вым, упрекая их в смерти Чермена и спрашивая: «Чермены
куы нае амардтаиккат, уаед ахаем зыны уаиккат?!» — «Были бы
вы в таком трудном положении, если бы не убили Чермена?!»
При этих словах — «Чермены заеппадз ныррызти, аемае йае тигъ
уаед акалди, йае иу дур та дэелдаер асхъиудта аемае уым ныс-
сагъдй».— «Склеп Чермена задрожал, и тогда обрушился его
угол, а один камень отлетел по склону и вонзился в землю»
(Т—16).
Как известно, Абхазов выселил Даллаг Кобан на равнину и
конфисковал тулатовские земли. В предании Т—1 приход Абха-
зова заменен на захват тулатовских земель крестьянами,
которые теперь, после смерти Чермена, не боятся Тулатовых. «Ты-
латтатае уаед загътой: Уаей, Чермен, не 'хсар наехи къухаей цае-
маен амардтам! Гъе уыцы сахат йае цырт ныррызти аемае ных-
хаудта йаехи мидаег авд сардзины».— «Тулатовы сказали тогда:
О, Чермен, зачем же мы сами уничтожили свое мужество! И
тотчас его надгробие задрожало и провалилось в землю на семь
саженей».
По рассказу очевидца, в начале XX в. шестиугольный склеп
Чермена еще стоял, полуразрушенный, на кобанском кладбище
(Т—16, Т—18).
После Чермена осталась семья. Точный состав ее неизвестен.
Нет возможности установить, пережила ли Чермена его мать.
Народная традиция упоминает жену Чермена. Текст Т—6
утверждает даже, что «Чермена женили в довольно раннем
возрасте». Мать и жена (семья) Чермена появляются в мотиве
VII, когда, уезжая из Кобана, герой берет их с собой (Т—6)
или оставляет на попечении односельчан (К—2). Жена Черме-

на, по широко распространенной версии, происходила из
фамилии Байматовых (Т—21, У. Шанаев). Вариант Т—17
рассказывает даже о том, как Чермен выбрал в Даргавсе невесту— ее
звали Госама Байматова. Предание Т—6 называет другую
фамилию — здесь Чермен женится на «девушке из фамилии Агу-
зозых». В литературном варианте У. Шанаева Агуыдзон—мать
Чермена.
Агудзовы — это выделившиеся з отдельную фамилию
потомки. Агудза Цахилова. Во второй половине XIX в. их было семь
дворов в Хумалаге и Батакоюрте B7, л. 135; 28, л. 58, 73,
151). В 1886 г. самый старший из Агудзовых еще записан в
посемейном списке под двойной фамилией: «Агудзов (Цахилов)
Маци Батчериев». На близкое родство семьи Чермена с Агуд-
зовыми указывает и тот факт, что, оказавшись на равнине,
потомки Чермена поселились в Хумалаге и Батакоюрте, то есть
именно там, где жили Агудзовы. Хорошо известно, что
определяющую роль при выборе места жительства на равнине играли
родственные связи.
Современное состояние источников позволяет сделать вывод
о неслучайности двух упомянутых фамилий в рассказах о семье
Чермена. Дальнейшую историю этой семьи можно
предположительно восстановить, опираясь на небольшое число
известных фактов.
Потомки Чермена именовались Бестоловыми (Бестолатзг,
Бестолтзг). Чермен умер молодым, поэтому его сыновья должны
были быть подростками в 1830 г., когда Абхазов выселил ко-
банцев на равнину. Сразу же или через какое-то время семья
обосновалась там, где у женщин были близкие родственники.
Подселились к Агудзовым. Байматовы тогда жили еще в
Даргавсе, на равнине их не было.
В 1886 г. в Хумалаге жили три семьи Бестоловых, в
Батакоюрте — одна B7, л. 118; 28, л. 37, 39, 58). Батакоюртовцы:
сорокалетний Газо и тридцатилетний Дрис были сыновьями Га-
пи Бестолова. Хумалагцы: сорокапятилетний Хату, тридцатнче-
тырехлетнпй Елбуздуко и их брат Елмарза (умер до 1886 г.) —
сыновья Хуце Бестолова. Возраст сыновей делает вполне
обоснованным предположение, что их отны — Гапи и Хуце — были
сыновьями Чермена.
СУДЬБА И ОБРАЗ ГЕРОЯ
О предшествующих главах завершен анализ
фольклорных источников о Чермене. Остается подвести итоги.
События и факты, отразившиеся в фольклорном сюжете о
Чермене, восстанавливаются в следующем виде:
93

Чермен родился кавдасардом- Его отец, тагаурский уаздан
Бестол Тулатов, не успел обзавестись полноправной семьей и
умер, оставив единственного сына ребенком. Мать Чермена
происходила из крестьян и была номылус (неполноправной
женой) Бестола. Знатная родня Чермена принадлежала к
старшей ветви Тулатовых — Бытаевым. После смерти отца
опекуном Чермена стал один из ближайших родственников
(двоюродный или троюродный дядя) Мурзабек Тулатов-Бытаев.
Высокие личные качества Чермена проявились еще в детстве.
Позже его сила и мужество, удачливость в набегах и щедрость
-сделали Чермена героем, превосходившим уазданов в
благородном ремесле воина. К тому же Чермен не желал
согласиться со званием кавдасарда, имел для этого некоторые основания
и связывал с переменой статуса определенные надежды. Он
был единственным сыном своего отца, волей судьбы
оказавшегося последним высокородным представителем старшей линии
Бытаевых. У Бестола не было детей, рожденных от знатной
'женщины, поэтому Чермен надеялся унаследовать имение и
социальный статус отца..
Тулатовы не могли признать Чермена уазданом—это
противоречило обычному празу и всем традиционным установлениям
тагаурцев. При разделе пастбищ, составлявших основу
горного хозяйства, Тулатовы-Бытаевы обошли Чермена и тем самым
утвердили его в положении кавдасарда, а вдобавок поставили
перед необходимостью сделаться экономически зависимым
крестьянином-арендатором. Собственно, «сюжет о Чермене»,
т. е. событийный ряд, запечатленный в фольклорных текстах,
начинается с раздела тулатовских земель. Несогласие Чермена
с результатами раздела резко обостряет его отношения с
благородной родней. Конфликт происходит на фоне сложных
социально-экономических процессов. Раздел пастбищ завершал
разложение фамильной собственности на землю.
Размежевание владельческих прав уазданских семей освобождало путь
формированшо крупного феодального землевладения.
Попытка Чермена объясниться с Тулатовыми ни к чему не
приводит. Мурзабек — единственный, кто стоит за наделение
Чермена. Не умея смириться с низким положением кавдасарда
и перспективой зависимости, Чермен отказывается от
навязываемой ему социальной роли. Для этого существует один путь—
путь антиповедения, выворачивания наизнанку общепринятых
норм, путь разрыва с обществом. Свой выбор Чермен
демонстрирует «захватом» земли и «перевернутыми» действиями на ней:
он пашет поперек, декларирует инверсию солнечных и теневых
участков и т. д. Затем Чермен становится абреком, покинув
Кобаи и поселившись в Ингушетии. Уход в абреки — способ
добиться своей цели. Превратившись во врага Тулатовых и Коба-
94

на, Чермен совершает набеги на родное селение. Устав, наконец,
от вражды, Тулатовы предлагают Чермену мир и земельный
пай. Чермен возвращается и получает требуемую землю. Но в
осетинской жизни и в осетинском сознании землевладельческие
права неразрывно связаны с социальным статусом. Создается
двусмысленное положение, из которого Тулатовы-Бытаевы
выходят, убивая Чермена.
Датировать эти события позволяет сопоставление
фольклорной информации о данными письменных источников. Изучение
списка современников Чермена, упоминаемых в ряде записей,
приводит к выводу, что время действия приходится на второе
или третье десятилетие XIX в. Чермен был убит до конфискации
тулатовских земель и выселения жителей Даллаг Кобана на
равнину в конце 1830 г. События, отразившиеся в сюжете, не
могли произойти в первые годы XIX в. — слишком молоды были
тогда некоторые участники. Наилучшим ориентиром является
время рождения Уари Тулатова, близкое к 1790 г. Тагаурские
предания утверждают, что Уари и Чермен принадлежали к
одному поколению и были назваными братьями. Обстоятельства,
связанные с разделом тулатовских земель и убийством Чермена,
помогают уточнить датировку. Утилитарной целью и поводом
для окончательного размежевания и частичной продажи уаздан-
ских земель послужила необходимость удержать в горных
селениях крестьян. Переселение крестьян на равнину ставило под
угрозу позиции уазданов на Дарьяльской дороге. Но
возможности для активного переселенческого движения создались
только во втором десятилетии XIX в., а массовое переселение
началось после 1822 г. С другой стороны, конкретные топонимы,
указываемые в текстах как место гибели Чермена,
расположены на Осетинской равнине. Создатели же фольклорного сюжета
связывают их с Кабардой и кабардинцами. Это отражает
ситуацию, которая в 20-е гг. XIX з. становилась уже анахронизмом.
Таким образом, события, описанные в фольклорном сюжете о
Чермене, произошли скорее всего на рубеже десятых и
двадцатых годов XIX в.
Устная традиция воспроизводит конфликт Чермена с Тула-
товыми з виде фольклорно-исторического сюжета.
Последовательный анализ сюжетообразующих мотивов позволяет
разделить их на две категории. Базовые, «исторические» мотивы —
их большинство — несут информацию о событиях прошлого.
Мотивы «художественные» могут дублировать эту информацию,
однако их собственная роль в том, чтобы конструктивно
дополнить сюжет, завершить его строительство.
Мотивы I, IV, V, VII, IX, X, XI, XII —базовые, они
навязаны фольклору исторической действительностью и составляют
событийную основу сюжета. Мотивы II (Чермен в отлучке), III (Чер-
95

хмену сообщают о разделе), VIII (Прогноз старика-ингуша) —
дополнительные, с их помощью достигается художественная
цельность композиции. Вторичность «художественных» мотивов
определяется их ролью в сюжете, а отнюдь не достоверностью
содержания. Чермен вполне мог отсутствовать в Кобане в
момент раздела и узнать о нем, вернувшись домой, нет ничего
нереального и в прогнозе о недолгом пребывании Чермена в
Ингушетии. Однако эти мотивы не продолжают событийный ряд,
они решают не информационную, а
художественно-семантическую задачу.
Второй и третий мотивы разъясняют и подчеркивают смысл
земельного раздела, выявляют диспозицию, с которой
начинается развитие сюжета. Приурочение раздела к отлучке Чермена
программирует отношения сторон по поводу проведенного
разделения земли. Мотив отсутствия героя (II) предопределяет
появление в сюжете следующего мотива (III): речь матери (или
невестки Тулатовых), сообщающей Чермену о разделе —
типичный фольклорный прием, которым герой вводится в курс
предшествующих событий без нарушения единства пространства и
единства времени, обязательных в повествовательном фольклоре.
Восьмой мотив с прогнозом мудрого слепца предупреждает
и уравновешивает вражду Чермена-абрека с Кобаном,
заслуживающую в народном сознании отрицательной оценки.
Особая роль предназначена шестому мотиву. Являясь
превращенной формой полублока мотивов УП-УПЫХ, которые он
замещает в версии Л, шестой мотив может быть исключен из
обшей схемы сюжета.
Если номера «художественных» мотивов заключить в
квадратные скобки, схема сюжета о Чеомене будет выглядеть так:
I— [II — III] —IV — У — VII — [VIII] — IX — Х--Х1 _ХИ
Первый блок Второй блок Третий блок
Изящная симметричность схемы — наглядное свидетельство
композиционной стройности фольклорного сюжета. Нетрудно
видеть, что завершенность композиции и семантическая
сбалансированность всех частей сюжета достигается введением
«художественных» мотивов.
Развитие сюжета подчинено движению внешнего событийного
ряда — в «исторических» мотивах изображаются действия
героев. Логика этих действий была понятна современникам и не
требовала разъяснений. Через поступки и отношения героев в
сюжете отражается реальный комплекс социальных связей и
закономерностей. Так же, как и в жизни сослозно-классового
общества, социальные связи и противоречия воплощаются в личных
отношениях персонажей. Поэтому сюжет, как фольклорная
модель действительности, имеет свой исторический, социально-по-
96

литический и этический смысл. С другой стороны, сюжет — это
определенным образом сфокусированная «картина мира», это
концепция действительности, претворенная в описании событий
и отношений, в совокупности эксплицитных и имплицитных
значений. Отражая на разных уровнях одну реальность, сюжет как
концепция действительности и сюжет как историческое
содержание строго соответствуют друг другу.
Сюжет чужд какой бы то ни было «партийной» тенденции, в
нем нет так называемого идейного содержания. В этом
проявляется органическая черта синкретической правды, в которой
реальные события и живые люди не могут быть сведены к
абстракциям. Характерен ответ Иналдыко Калагова на попытки
Б. А. Алборова обнаружить в Чермене классовую идею. «Хъус-
джытае иу дис кодтой аегъдаеуттыл аемае дзырдты амадыл,—
сказал Иналдыко.— Каевдаесарддзинад аевзаер у, хорз у, уый
даем никуы 'рцыд».— «Слушатели дивились (старым) обычаям
и складности изложения. Мысль о том, хорошо или плохо
существование кавдасардов, никогда их не посетила» B2, л. 10).
Если сюжет определить как структурную основу
синкретической правды, то «художественные» мотивы — это скрытый
вымысел, возникающий на сюжетном уровне. Вообще строение
синкретической правды можно представить в виде ядра
исторической информации, сопровождаемого разными по
происхождению слоями скрытого вымысла. Помимо сюжетных
«художественных» мотивов, стратиграфия скрытого вымысла включает
наслоения, существующие на уровнях версии и единичного
текста (варианта).
Разделение текстов предания на две версии исходит из
концептуального расхождения в описании и трактовке конфликта
Чермена с Тулатовыми. В сюжетно-композиционном плане
расхождение выражается в строении второго блока мотивов, в сю-
жетно-семантическом плане — в наличии или отсутствии
родственной связи между Тулатовыми и Черменом. Версия А не
знает мотивов VII—VIII—IX — композиционное место этого
трехчленного полублока занимает мотив VI. Чермен в текстах
версии А принадлежит к фамилии Тулатовых. Напротив, варианты
версии В отрицают родственную связь Чермена с Тулатовыми
и воспроизводят сюжетные мотивы VII—VIII—IX. Песня
связана с версией А предания, кадзвг — с версией В.
Обе версии тенденциозны в своей основе — это два разных
способа преодолеть остроту коллизии, отразившейся в сюжете.
Цель и средства такого преодоления в каждом случае
соответствуют определенной общественной позиции.
Версия А (как и песня) идет по пути «идеализации» —
замалчивания абреческого периода в жизни Чермена. В народном
представлении абрек — отрицательная фигура. В полублоке мо-
/ Р. С. Бзаров
97

тивов VII—VIII—IX Чермен покидает родину, становится
абреком и враждует с родственниками и соплеменниками. Поэтому
в преданиях версии А взамен мотивов VII—VIII—IX
появляется их превращенная форма — мотив VI, в котором
содержание абреческого полублока выхолощено и
адаптировано для употребления в рамках версии, не знающей об
абречестве Чермена. Связь версии А с песней отнюдь
не случайна. Нет сомнения, что эта версия складывалась
под влиянием посмертной песни, широко известной и служившей
камертоном народного отношения к герою. Отсутствие в песне
мотивов VII—VIII—IX предопределено жанровыми
особенностями. С одной стороны, песня строится на малом числе
опорных мотивов. Второй блок, например, представлен во всех
песнях о Чермене только одним мотивом. С другой 'стороны,
имея в виду эмоциональное воздействие на слушателей,
героическая посмертная песня стремится к идеализации героя,
подчеркивающей трагизм его гибели. Поэтому в песне не
остается места Чермену-абреку.
Версия В избирает иной путь—здесь сюжет представлен в
более полном виде — мотивы VII—VIII—IX занимают свое
место: абречество Чермена и его война с Кобаном не
замалчиваются. Но при этом пропадает родственная связь между Черме-
ном и Тулатовыми. Герой или носит другую фамилию, или
оказывается в разных вариантах то незаконнорожденным., го
холопом Тулатовых. К версии В предания близок кадзвг.
Основа этой близости — в развернутости и полноте сюжета,
свойственных жанру «кадсег».
Записанные уже в XX в., фольклорные тексты о Чермене не
дают возможности проследить процесс формирования версий.
Сообщения М. Г. Баева и В. Б. Пфафа (их
источник—предания 60-х гг. XIX в.) не могут быть сведены ни к одной из
версий. По-видимому, окончательное оформление версий
произошло позже. В чем же причина появления разных концепций в
изложении единого сюжета?
Сравнивая тенденции, присущие двум версиям или
концепциям сюжета, нетрудно обнаружить их разнонаправленность.
Отказ от мотивов VII—VIII—IX при сохранении фамильной
принадлежности героя в версии А работает на образ Чермена,
добавляя ему мученические черты и подчеркивая
несправедливость и коварство Тулатовых. Версия В, сохранив абреческий
полублок, но отказавшись от родства героя с Тулатовыми, как
бы уравнивает стороны в грехе, «обеляет» Тулатовых. Чермен,
нападающий с ингушами на родное селение, уже не кажется
безупречным. Прибавьте к этому отстутствие родства между
Черменом и его убийцами — и вина Тулатовых уменьшается
сама собой. |
93

Интересно, что противоположность тенденций слабо
отражается на смысле передаваемых сообщений. Конкретные тексты
разных версий не противоречат друг другу в отношении к
действующим лицам и их поступкам. Объяснение хможно найти в
характерной жанровой особенности — «объективизме»
исторического предания, отсутствии в нем явной оценки изображаемых
событий. Однако чисто филологического объяснения
недостаточно. В нем нет ответа на вопрос о происхождении версий.
Между тем именно в закономерностях формирования версий
возможно обнаружить механизм возникновения скрытого
вымысла.
Очевидно, что формирование версий происходило
непроизвольно, в процессе трансляции и коллективной цензуры.
Следовательно, противоположные в своей тенденциозности концепции
сюжета отражали реальные общественные позиции,
коллективные взгляды и интересы. Источники свидетельствуют о разном
отношении к сюжету и борьбе вокруг фольклорных
произведений о Чермене. В. Б. Пфаф пишет о том, как в народе
«чествуют», почитают Чермена за его победу над уазданами. Иналдыко
.Калагов рассказывает, что уазданы запрещали петь песню о
Чермене B2, л. 11). Иными словами, определяющую роль
играют здесь внефольклорные обстоятельства, и история
фольклорного сюжета превращается в историю социальных отношений.
Конфликт Чермена с Тулатовыми — порождение сложной
переходной эпохи в истории Осетии. Сюжет о Чермене
складывался на фоне острой социальной борьбы, в которой тагаурским
уазданам противостояло крестьянство. Напряжение в обществе
предопределило широкий резонанс конфликта и сложную
историю сюжета.
Предания версии А имеют общую с песней концепцию
сюжета. На этой концепции построено большинство вариантов
предания. Она доминирует в фольклоре и наиболее точно
выражает народное отношение к Чермену, потому что связана с песней,
воспоинимаемой народом как высшая награда герою.
Концепция версии В восходит к самозащитным демаршам
Тулатсвых, вынужденных объясняться после убийства Чермена
и стремившихся оправдаться в народном мнении. Последнее
обстоятельство нисколько не противоречит статусу уазданов и
положению феодалов, а язляется непременным условием
существования в традиционном осетинском обществе. Спешу
оговориться, что тулатовская самозащита должна была иметь
социальное предназначение и находилась вне фольклора. Помимо
отрицания своего родства с Черменом, объяснения Тулатовых
наверняка содержали и другие пункты. Один из них отразился
в известных записях в виде попытки переложить вину за
убийство на кабардинцев.
99

Внутри Кобаиа тезис об отсутствии родства мог приобрести
решающее значение лишь по прошествии времени. Но за
пределами тулатовской вотчины, среди людей, не осведомленных во
внутренних делах и кровных сзязях Тулатовых, такое
утверждение скорее принималось на веру. Важно помнить, что все это
происходило в сфере соционормативной культуры. Логика
отрицания родства довольно проста: если Чермен не принадлежит к
фамилии Тулатовых или если он не кавдасард, а холоп или
незаконнорожденный, то никаких прав на землю он иметь не
может. В этом случае Чермен превращается в преступника, а
убийство его — в возмездие. Между прочим, в ходе социальной
борьбы 30-х — 60-х гг. XIX в. высшее сословие тагаурцев
применило тезис о принципиальном отсутствии родства между уаздана-
ми и их кавдасардами: это утверждение служило основанием
отрицать право кавдасардов на независимость и земельный
надел. Таким образом, частные проблемы Тулатовых оказывались
в русле значимых общественных процессов. Само собой
разумеется, что для воздействия на формирование исторического
фольклора мало семейного или даже фамильного интереса — он
должен совпасть со взглядом достаточно широкой
общественной группы. В нашем случае можно говорить о двух группах —
территориальной и сословной. К солидарности с Тулатовыми
готовы, во-первых, кобанцы, с которыми Чермен враждовал, когда
был абреком, во-вторых, уазданы, не случайно запрещавшие
своим подвластным петь песню о Чермене.
Так формируется альтернативная концепция конфликта
Чермена с Тулатовыми. Но частью исторического фольклора она
сделалась лишь тогда, когда перестала использоваться в прямой
связи с социальной позицией уазданов. Насколько можно
судить, это произошло после крестьянской реформы,
завершившейся в 60-е гг. XIX в. Сообщения М. Г. Баева и В. Б. Пфафа
о Чермене, опубликованные на рубеже 60-х и 70-х гг. XIX в.,
ярко отражают социальную природу конфликта, но не содержат
и намека на существование записанных позже версий.
Напротив, в информационном смысле оба сообщения укладываются
в канву единого сюжета. Можно предположить, что условия
социальной борьбы, актуализируя фольклорный сюжет на уровне
общественных отношений, только способствовали его
сохранению в цельном виде. В последней трети XIX в. социально
детерминированные концепции конфликта теряют злободневность
и переходят в область исторического фольклора в качестве
концепций сюжета. При этом происходит их нейтрализация —
в соответствии с требованиями объективности, присущей фоль-
клорно-историческому повествованию. Тенденциозность,
обусловленная первоначальной зависимостью от определенных
социальных интересов, уходит из области осознаваемых значений
100

текста и консервируется на уровне версии в виде
схемы-концепции сюжета.
Сравнение всех известных записей, относящихся к разным
версиям предания, позволяет говорить о смысловой унификации.
Для версии В важнейшим фактором такого сближения было,
по-видимому, влияние песни. В то же время кадзгг, сохраняющий
полноту сюжета, стал препятствием на пути возможной
редукции. Сближение происходило прежде всего за счет
нейтрализации «уазданской» концепции сюжета и последующей эволюции
версии В. Свою роль сыграло, несомненно, и непонимание сути
института кавдасардов, быстро прогрессировавшее после
крестьянской реформы. Стоит отметить, что именно непониманию
социальных отношений и поземельных прав тагаурцев
описываемой эпохи мы обязаны сохранением в текстах версии В
старой уазданской дезинформации о том, что Чермен не принад:
лежал к фамилии Тулатовых: отсутствие родства начинало
служить «оправданием» для действий героя в абреческих мотивах.
Итак, на уровне версии скрытый вымысел возникает в
результате отложения и нейтрализации в историческом фольклоре
потерявшей общественную актуальность концепции событий,
появление которой вне фольклора было обусловлено
определенными социальными интересами. Изначальная (внефольклорная)
тенденциозность утрачивает «партийный» смысл и сохраняется
в фольклоре в форме скрытого вымысла.
Третья страта скрытого вымысла существует на уровне
варианта. Сознавая условность такого обозначения (ведь фольклор
только и живет в виде конкретных текстов), хочу уточнить, что
имеется в виду процесс возникновения отдельного варианта,
всегда происходящий в определенных обстоятельствах места,
времени и социальной действительности. Именно с этими
обстоятельствами зачастую связано появление в тексте новой
порции скрытого вымысла, которая оперативно — в ходе
трансляции, в процессе воплощения сюжета в конкретный текст —
наслаивается на скрытый вымысел, запрограммированный
сюжетом и версией. Примером могут служить случаи замены,
связанные с анахронизмом, когда деятеля эпохи Чермена путают
с известным лицом, жившим позднее.
Другой пример — оправдательные оговорки в тексте Т 6:
они призваны показать, что Чермен лишь «понарошку» враг
Кобана, идущий в набег на родное селение, на самом же деле
он будто бы на стороне кобанцев, предупреждает их об
опасности и срывает планы ингушей. Налицо переосмысление
Фольклорного мотива в соответствии с новыми (двадцатого века)
представлениями о социальной действительности и в русле
прямолинейного понимания «положительности» Чермена.
Модернизация истории и приспособление устной традиции
1С1

к формам сознания новой эпохи — это канал наиболее
активного проникновения в текст новых порций скрытого вымысла.
Изменение общественных и хозяйственных отношений иногда
приводит к непониманию позднейшими рассказчиками логики
событий, воспроизведенных в историческом сюжете. Попытки
рационализировать сюжет, приспособить его к новым реалиям
могут «накапливаться», концентрируясь в определенном
направлении— тогда известное искажение приобретает массовый
характер. Так, например, мотив захвата Черменом земли кажется
большинству рассказчиков несовместимым с мотивом наделения
землей возвратившегося героя; редкий мотив обращения Черме-
ка к Тулатовым встречается вместе с мотивом наделения, но
лишь в тех записях, где отсутствует мотив захвата. Не понимая
смысла действий Чермена на «захваченной» тулатовской земле,
рассказчики пытаются «восстановить логичность» сюжета,
выбирая между мотивами: или захват, или наделение — и если
захват, то нет никакой нужды в обращении к Тулатовым.
С увеличением временной дистанции (между описываемыми
событиями и моментом записи устной традиции) некоторое
искажение и переосмысление делается почти неизбежным. Однако
скрытый вымысел накапливается не только движением сюжета
во времени — он может быть результатом широкого (в
географическом смысле) распространения устной традиции. Так,
формы земельной собственности и поземельных отношений,
отразившиеся в сюжете о Чермене, но не дожившие до времени записи
текстов, никогда не были универсальными, общеосетинскими.
Поэтому в вариантах мотива о разделе тулатовских земель
воплотились наряду с модернизаторскими тенденциями и
различные локальные представления о системе поземельных
отношений.
Степень подверженности искажениям и трансформациям,
происходящим на уровне варианта, определяется жанровой
принадлежностью текста. Хуже всего защищено от скрытого
вымысла предание, в котором историческое содержание
неотделимо от формы прозаического устного рассказа. Кадэгг и
особенно песня обладают более развитым иммунитетом. Их
историческое содержание привязано к сложной жанровой форме, но
не совпадает с нею. В отличие от предания, жанровая форма
песни и сказания хорошо осознается и потому препятствует
порче привязанной к ней информации, служит на уровне варианта
барьером для проникновения скрытого вымысла. Песне
свойственна особая точность воспроизведения сюжетных мотивов.
Кадавг отличается наибольшей полнотой и чистотой
(отсутствием интерполяций) в развертывании сюжета.
Скрытый вымысел, продуцируемый на уровне варианта,
возможно рассматривать как результат «авторской» активности.

Конечно, при этом нужно помнить, что «фольклорное авторство»
не сопряжено с авторским самосознанием. Певец или сказитель,
в меньшей степени рассказчик предания могут осознавать свою
причастность лишь к словесной форме, в которую облекается
фольклорный сюжет. Адаптация устной традиции к
изменяющимся обстоятельствам социальной жизни происходит прежде
всего через скрытый вымысел, возникающий на уровне
варианта. Замечательно, что этот слой скрытого вымысла тоже
защищен от прямого влияния политической конъюнктуры. «Автор»-
исполнитель, как и его слушатели, убежден в правдивости
передаваемой информации и старательно избегает субъективных
точек зрения или оценок.
Важнейший вывод, к которому приводит изучение
закономерностей отражения событий прошлого в устной традиции,
можно сформулировать так: Носителем цельной исторической
информации является фольклорно-исторический сюжет.
Полноценным историческим источником нужно считать всю совокупность
записей, позволяющих восстановить сюжет в максимально
полном объеме.
Выборочное рассмотрение отдельных вариантов
малопродуктивно: жанровые, версионные и трансформационные
особенности текстов могут препятствовать извлечению исторической
информации.
Историческое содержание не существует отдельно от сюжета.
Это правило распространяется и на внесюжетные тексты
(автономные мотивы). Их исторический смысл не может быть
правильно понят вне связи с сюжетом.
Историческое описание фольклорного образа и сюжета
будет неполным без общественно-политического фона, на котором
происходила трансляция, без социального контекста, способного
актуализировать сюжет или, наоборот, вытеснить его из сферы
активного функционирования устной традиции.
Репертуар исторической традиции подвижен. Набор фоль-
клорно-исторических сюжетов изменяется во времени. Какие-то
события забываются, другие уходят на периферию
исторической памяти, ход истории рождает новые сюжеты. Случайно ли
образ Чермена занимает выдающееся место в памяти народа,
в осетинской культуре?
Столкновение Чермена с Тулатовыми пришлось на время
интенсивных социально-экономических сдвигов. Происходил
переход от раннефеодальной системы, построенной на фамильной
земельной собственности, к «высокому» феодализму с крупным
землевладением вотчинного типа. Разрушение последних
экономических остатков патриархального коллективизма обнаружило
пропасть между уазданами и кавдасардами. Случай с Черме-
103

ном усложнен спором по поводу сословной принадлежности
героя — единственного уазданского сына. Незаурядные
индивидуальные качества, масштаб личности Чермена предопределили
драматизм и трагическую развязку столкновения. Тем не менее
первооснова конфликта типична для своего времени и едва ли
не банальна. Более того, уже с 30-х гг. XIX в. расстановка сил
в осетинском обществе стала быстро меняться, новые этапы
социального развития отодвинули в прошлое и сделали
малопонятным анахронизмом основу конфликта и нюансы отношений
Чермена с Тулатовыми. Между тем популярность сюжета
отнюдь не уменьшилась. Этот феномен неувядаемости я и
попробую объяснить, оставаясь в пределах исторического анализа
устной традиции.
Первое, о чем следует сказать — это многомерность
реального конфликта, послужившего основой сюжета. Абсолютная
конкретность и внешняя простота совмещаются в реальном
конфликте с глубиной и многослойностыо, с отражением целой системы
общественных отношений. Столкновение Чермена с Тулатовыми
можно назвать сложным комплексом экономических,
социальных, этических конфликтов. В борьбе, которую ведет герой,
изначально присутствует широкий семантический диапазон — т. е.
пучок значений, могущих сменять друг друга в зависимости от
изменения проблемного фона. Многомерность конфликта
провоцирует борьбу и раскрывается в противоборстве сторон. Здесь
нет причин и следствий: одно невозможно без другого. Но и
богатство противоречий, и борьба, как способ их реализации —
производные личности Чермена.
Личностная позиция и твердость в достижении цели
заставляют Чермена действовать вопреки коллективной воле.
Трагедия в том, что его цель заведомо недостижима. Отстаивая
свое достоинство и права, Чермен защищает мираж
патриархальности, уже разбитой течением жизни и перечеркнутой
быстрым развитием сословно-классового общества. Сила поднять эту
ношу и мужество нести ее до конца делают Чермена Героем
народной истории, превращают его проблемы, по сути типичные
для целой социальной группы, в единственные и неповторимые.
Итак, устная традиция запечатлела борьбу Чермена в
фольклорном сюжете. Но сюжет, как изображение и интерпретация
действительности, живет своей собственной жизнью,
независимой от отраженной в нем исторической реальности.
Семантические возможности сюжета развиваются (или угасают) в ходе
функционирования устной традиции и разворачиваются (или
остаются невостребованными) по мере изменения социального
контекста.
Сюжету о Чермене была уготована долгая жизнь и
удивительная судьба. Протест Чермена сделался универсальным сим-
104

волом социальной борьбы и революционности. Символическая
многозначность сюжета оформилась в процессе
функционирования традиции и проявилась в контексте реально-исторической
практики. В течение целого столетия, с 30-х гг. XIX в. до
начала 20-х гг. XX в., в Осетии продолжалась, временами затухая
и вновь разгораясь, социальная борьба, вызывавшая в
народном сознании прямые ассоциации с борьбой Чермена.
Прочная популярность и высокое общественное значение
сюжета возникли уже во второй трети XIX в. К этому времени
массовое переселение осетин на равнину ускорило
формирование крупного землевладения, но сложившаяся в горах система
отношений потеряла всякий смысл при первых же попытках
феодалов привести ренту в соответствие с экономическими
возможностями равнинных земель. В ответ крестьяне вообще
отказались исполнять повинности. Социальная борьба,
развернувшаяся в 30-е гг. XIX в., приняла форму борьбы за землю.
Крестьяне отрицали права уазданов на полученные от
правительства равнинные земли — эти права действительно не были
закреплены юридически. Феодалы оказались бессильны перед
сопротивлением подвластных. Российская администрация после
недолгих раздумий склонилась на сторону крестьян, чья победа
была закреплена земельной реформой 1864—1866 гг.: уазданы
и крестьяне получили одинаковые подворные наделы.
На почве социальных битв второй трети XIX в. выросла
широкая популярность сюжета. Имя кавдасарда Чермена,
захватывающего уазданские земли, стало знаменем борьбы и символом
крестьянской победы. По В. Б. Пфафу, осетины «особенно
чествуют» Чермена в качестве героя, победившего феодалов.
Пореформенные десятилетия осетинской истории выдвинули
новый набор социальных противоречий. Победа крестьянского
движения на равнине вызвала острые столкновения в горных
районах Осетии, где феодальные порядки сохранялись. Быстро
шло расслоение крестьянства. В богатых равнинных селах росло
число безземельных чужаков — «временнопроживающих».
Ширилась вынужденная аренда казачьих земель на севере,
усилились претензии грузинских князей на юге. В конце XIX в.
разгорелся всенародный спор о сословных правах. Все это
становилось подтекстом устной традиции о Чермене.
XX век принес новую волну крестьянских выступлений и
общий подъем освободительного движения. Перешагнув границы
фольклора, Чермен стал олицетворением осетинской революции
в литературе и политике.
С этапами социальной борьбы связаны особенности истории
сюжета. Во второй трети XIX в. подвиги Чермена и его
столкновение с Тулатовыми еще не превратились в «объективное
прошлое»: за право на равнинную землю боролись современники
105

Чермена, среди них — участники и «зрители» его
противоборства с Тулатовыми. Естественным следствием этого стало
распространение противоположных взглядов на конфликт, разного
отношения к Чермену — словом, двух концепций,
соответствовавших социальным интересам сторон, которые участвовали в
борьбе за равнинную землю. Победа крестьян закрепила
символическое значение образа Чермена и лишила борьбу концепций
общественной актуальности, вытеснив их в область исторического
фольклора. Устная традиция превратила противоположные
концепции в версии сюжета, а устойчивая популярность Чермена
предопределила направление смысловой унификации версий.
В качестве символа сюжет о Чермене выполнял функции
обобщения, моделирования и интерпретации действительности.
Это обстоятельство, несомненно, питало тенденцию упрощения
повествовательных текстов. Достаточно вспомнить пропуски
и варьирование мотивов в записях предания. Яркий пример
упрощения — рационализация пятого мотива, когда по аналогии
с позднейшими событиями и в соответствии с интересами^
большинства «захват земли» превратился из ритуального действия
в хозяйственное.
С другой стороны, «символизм» не только не отрицает, но
даже упрочивает художественную самоценность сюжета, подчер-,
кивает изящество его образного строя и глубину проникновения
в суть исторических и житейских коллизий. Насколько можно
судить, самым распространенным жанром исторической
традиции о Чермене была песня — именно в песне эстетическая и
обобщающе-символическая стороны сюжета наиболее ярко и
органично слиты.
Приводя социологические обоснования популярности сюжета,
стоит подчеркнуть, что действие и смысл устной традиции не
зависят от социально-экономической жизни прямо и
непосредственно — отношения обусловленности оказываются здесь
весьма сложными. Безотказное воздействие сюжета на слушателей
и немеркнущее обаяние образа тесно связаны с важнейшим
качеством устной традиции о Чермене — качеством, в котором
этот сюжет всегда был выше политической злобы дня и
социального контекста. Дело в том, что Чермен (сюжет о Чермене)
— одно из воплощений национального осетинского мифа.
Одно из лучших определений мифа (в широком смысле)
принадлежит А. Ф. Лосеву: «...миф есть субстанциальное и вполне
буквальное, ни в каком смысле не переносное осуществление,
или овеществление, той или иной родовой общности, той или
иной общей идеи с обязательным представлением всех этих
овеществленных частностей в виде живого существа. ...В мифе,
таким образом, содержится модель для бесконечного ряда
предприятий, подвигов, удач или неудач, действия и бездействия в
106

условиях бесконечного разнообразия в отношениях к
окружающему миру» (83, с. 174). Национальный миф, понимаемый
как осуществление национальной общности, национальной
судьбы, есть личностная форма сознания и бытия народа.
Будучи формой самосознания, национальный миф неизбежно имеет
этический смысл и являет личностный образец,
овеществляющий существенные культурно-психологические черты
народа.
Осетинский миф есть миф одиночества. Одиночества,
социальные источники которого — во взаимоотношениях личности и
коллектива, в особенностях социальной адаптации индивида.
Осетинская сословно-классовая система выросла на почве
разложения аграрной общины, сохранив при этом эгалитарные
институты гражданской общины и личную свободу всех
членов общества. Подворная экономическая автономия,
неизбежная в условиях горного (к тому же скотоводческого в
основе) хозяйства, мало способствовала развитию коллективизма.
Выраженный индивидуализм и неистребимое соперничество
дополнялось коллективной завистью, которая служила реакцией
на «чрезмерные» достоинства или успехи индивида. Коллектив
родственников не был исключением. Источником моральной
оценки являлось нивелирующее общественное мнение, т. е. сила
внешняя по отношению к человеку и враждебная для всякой
индивидуальности. Отсюда — две стороны в самоощущении
осетина: переживание своего одиночества и чувство собственной
личностной состоятельности, особости.
Традиционный осетин одинок в жесткой атмосфере
всеобщего нонконформизма и соперничества, одинок перед ревнивым
оком р.;дни, перед постоянным публичным судом. В силу сзоей
социально-психологической природы это одиночество
непреодолимо для отдельного человека. Но оно учит его смотреть на
себя со стороны, оно ставит его в активную позу бойца.
В этих условиях нет альтернативы воинскому
(аристократическому) типу осетинского этоса — доминирующая ценностная
ориентация осетинской традиционной культуры принципиально
закономерна. Аристократический образец в отличие от
мещанского имеет личностную форму и ставит достоинство выше самой
жизни. Оппозиционность мещанским ценностям лежит в основе
традиционного «аксиологического» консерватизма, который
предпочитает конфликт, сохраняющий достоинство, сколь
угодно полезному компромиссу. Вот почему осетинский миф есть
еще и миф рыцарского благородства, подкрепляемый
склонностью избирать рыцарские категории для осмысления своих
(далеко не всегда и со временем все менее рыцарских)
ценностей и поступков.
Общая схема и архетип осетинского мифа — Одинокий Ры-
107

царь зо всем трагизме его проявленных конфликтов с миром и
завершенной судьбы.
«Узнавая» себя в Чермене, «примеряя» на себя судьбу и
поступки Чермена, осетин переживает разрешающий катарсис
(термин Л. С. Выготского): изживает свое самоощущение в
рамках объективного мифа — в героическом масштабе, в
совершенной и завершенной форме.

КАРТА-СХЕМА СЕВЕРНЫХ ОБЩЕСТВ
ОСЕТИИ В ЭПОХУ ЧБРМЕНА
Грузия . **

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абаев В. И., иранист и осетиновед, исследователь осетинского языка и:
фольклора — 4, 5, 68.
Абхазов И. И., генерал-майор, комендант Владикавказской крепости,
возглавивший в 1830 г. военную экспедицию против тагаурцев — 27, 44,
45, 48, 57, 63, 92, 93.
Агудзовы (Агуыдзатзе), осетинская фамилия, обособившаяся ветвь Цахило-
вых — 93.
Агудзов (он же Цахилов) Маци Батчериев, в 1886 г. старший
представитель фамилии Агудзовых — 93.
Агудзон, мать Чермена в литературном предании У. Шанаева — 30, 31, 93.
Адеев Безан, товарищ Чермена в предании Т—3 — 42.
Азау, заглавная героиня рассказа Сека Гадиева — 27.
Алборов Б. А., филолог-осетиновед, собиратель и исследователь фольклора—
10, 13—15, 25, 58, 97.
Алборов Ф. III., осетинский композитор, исследователь музыкального
фольклора — 4, 24.
Алдат, в народной исторической традиции внук. Тага, легендарного
прародителя тагаурских уазданов, сын Камбия, предок Алдатовых и Тугано-
вых — 68.
Алдатовы (А?лдаттат8з), фамилия тагаурских уазданов из Даргавса — 31,.
63, 68.
Аликовы (Алыккатзе), одна из трех ветвей фамилии Тулатовых — 41, 65,
66, 91.
Аликов Беслан, см. Тулатов Беслан — 42, 47.
Аликов Хазби, народный герой, в 1812 г. возглавил борьбу тагаурцев
против карательной экспедиции Дельпоццо — 27, 37.
Аспиевы (Аспиатге), одна из трех ветвей фамилии Тулатовых — 41, 52, 65,
66, 91.
Аспиев Хамурза, см. Тулатов Хамурза — 42, 47, 51.
/Егъуызатэе, одно из древних колен осетинского народа — 30, 31.
Баграев Созур, осетинский поэт — 27, 78.
Бадзиев Абраг (Абрек), товарищ и названый брат Чермена в ряде
преданий — 42, 49, 85, 86.
110

Бадтиев А. А., собиратель устных рассказов о Чермене—14.
Баев 3. Р., народный певец и сказитель— 14.
Баев М. Г., осетинский историк-публицист, офицер русской службы—11, 39,
82, 87, 98, 100.
Байматовы (Баймзетатзе), осетинская фамилия из Даргавса — 58, 93.
Байматова Госама, невеста Чермена в предании Т—17 — 58, 93.
Бараков Гино, осетинский поэт и революционер — 27, 28.
Басиев Г., собиратель фольклора — 14.
Батаггеа Т. Э., музыковед — 24.
Бацазов Али, товарищ Чермена в преданиях Т—3 и Т—6 — 42.
Бекузарова X., собиратель фольклора — 15.
Бесолоз А., сказитель — 14.
Бестол, отец Чермена (см. Тулатов Бестол) или муж матери Чермена
(предания Т—7 и Т—9) — 29, 30, 49.
Бестолковы (Бестолатзе, Бестолтзе), фамилия потомков Чермена — 15, 29,
30, 93.
Бестолов Гапи, по-видимому, сын Чермена — 93.
Бестолоз Хуце, по-видимому, сын Чермена — 93.
Гестол в Газо, сын Гапи Бестолова — 93.
Бестолоз Дрис, сын Гапи Бестолова — 93.
Бестолоз Елбуздукс, сын Хуце Бестолова — 93.
Бестолсв Елмарза, сын Хуце Бестолова — 93.
Бестолов Хату, сын Хуце Бестолова — 93.
Битаез Ушрзабск, см. Тулатов Мурза бек — 43.
Бритаев Елбасдуко, основатель осетинской драматургии и театра — 78.
Бритаев Цопан, отец Елбасдуко Бритаева — 78.
Быдтаев А., собиратель фольклора — 13.
Бытаевы (Бытъатзз), одна из трех ветвей фамилии Тулатовых — 41, 49, 58,
65, 66, 68—71, 88, 91, 94.
Бытаев Уари, см. Тулатов Уари — 42, 51.
Бытаевы-Майрамуковы, см. Майрамуковы — 68.
Валаееа-Бегиева С, собиратель фольклора — 14, 25, 26.
Выготский Л. С, психолог, создатель учения о развитии психических
функций в процессе освоения индивидом культурных ценностей — 108,
Бадаев Сека, поэт и писатель, классик осетинской литературы — 27, 28,
Галабаев Г. Т., народный рассказчик— 14.
Ганука, еврей-торговец — 44.
Гассиев А. А., осетинский публицист и общественный деятель — 79, 83.
Гатеез Г. М., народный рассказчик — 14.
Батуев Дзахо, писатель — 28, 40, 41, 46, 47, 85, 89—91.
Гноев М. Б., народный рассказчик — 13.
Грамотин А. П., председатель Комитета для разбора личных и поземельных
прав туземцев Левого крыла Кавказской линии A857—1858)—42,
Гуржибеков Блашка, поэт и драматург, классик осетинской литературы —
26, 78.
111

Гутнов К., собиратель фольклора — 14.
Дауров X. К., народный рассказчик— 14, 91.
Делыюццо И. П., владикавказский комендант — 46.
Джанаев И. В., осетинский поэт, исследователь и собиратель фольклора —~
14.
Джанаев С. С, собиратель фольклора — 14.
Джантиевы или Жантиевы (Зантиатзе), знатная, входившая в сословие
тагаурских уазданов часть большой осетинской фамилии, крестьянские
ветви которой чаще именовались Дзантиатзг/Лзаитиевы— 30, 31, 57.
Джантиев Бац, зять Хамурзы Тулатова, муж его дочери Тауче — 46,
Джантиев Базурко, сын Баца Джантиева и Тауче Тулатовой, внук
Хамурзы Тулатова — 46.
Джантиев Заурбек, зять Уари Тулатова, муж его дочери Сахтины — 45.
Джантиев Кучук, сын Баца Джантиева и Тауче Тулатовой, внук Хамурзы
Тулатова — 46.
Джантиев Тотрадз, сын Баца Джантиева и Тауче Тулатовой, внук Хамурзы
Тулатова — 46.
Джибиловы (Джыбылатзе), осетинская фамилия из Даргавса — 14, 58.
Джибилов Соберт Токоевич, сын Токо Джибилова ¦— 48.
Докибилов Токо, друг Чермена — 42, 48, 58.
Джибилов Хато, сын Токо Джибилова — 48.
Джикаева Ж., собиратель фольклора — 14.
Дзагоев Дзиу, товарищ Чермена — 42, 48, 49, 51.
Дзагоев Саукудз Дзиович, сын Дзиу Дзагоева — 48.
Дгантион, мать Чермена в предании Т—7 — 30.
Дзукаев Г. 3., народный рассказчик — 13.
Дзусов Г. Р., народный рассказчик, сын известного певца и сказителя Ра-
мона Дзусова — 13.
Дударовы (Дударатзе), фамилия тагаурских уазданов из Дарьяльскога
ущелья — 31.
Дударова Госакиз, жена Пшемахо Тулатова. — 38.
Дударова Фердаус, жена Сахуга Тулатова — 38.
Есеновы (Есенатзе), фамилия тагаурских уазданов из Уаллаг Саниба—31,
63, 68.
Есенова Того, жена Ахпола Тулатова, мать Пшемахо Тулатова — 37.
Елизавета Петровна, императрица России — 70.
Знаур, в народной исторической традиции внук Тага, легендарного
прародителя тагаурских уазданов, сын Камбия, предок Есеновых, Кануковых
и Мамсуровых — 68.
Зугутов Бибо (Куырм Бибо), выдающийся народный певец и сказитель—12»
Ивелич, владикавказский комендант — 43.
Икаевы (Икъатзе), осетинская фамилия из Алагирского общества — 55.
Икаев, в предании Т—19 крестьянин, одержавший верх над Черменом — 55,
Ираклий II A720—1798), царь Кахети и Картли — 50.
Кабулов Г., народный певец ¦— 15.
Кадзаев Г. К., народный певец— 15.
112

Кадиееы (Кадитзе), осетинская фамилия, переселившаяся в Кобан в XVIII в,
из Алагирского общества — 64.
Кадиев Крымсултан, сын Муссы Кадиева-племянника, в 40-е гг. XIX в>
кадет Павловского корпуса в Петербурге — 47.
Кадиев Мусса, товарищ Чермеиа в преданиях Т—3 и Т—6. Это имя носили
двое современников Чермена: дядя и племянник — 42, 47.
Калагов Иналдыко, выдающийся народный певец и сказитель — 9, 10, 13,
15, 25, 47, 58, 67, 72, 87, 97, 99.
Калоев Хазби, осетинский поэт, собиратель фольклора — 14.
Камбий, в народной исторической традиции сын Тага, легендарного
прародителя тагаурских уазданов, отец Алдата, Знаура и Тулата — 62.
Катуковы (Хъаныхъуатзе), фамилия тагаурских уазданов из Уаллаг Коба-
на — 31, 68.
Кануков Асламбек, сын Казихана Канукова и Каки Тулатовой, внук
Хамурзы Тулатова — 46.
Кануков Б., народный рассказчик— 13.
Кануков Беслан, персонаж из предания Т—4/1 — 42.
Кануков Дударуко, сын Дудара Канукова и Госамахо Тулатовой, внук Уари
Тулатова — 45.
Кануков Казихан, зять Хамурзы Тулатова, муж его дочери Каки — 46,
Кануков Каурбек, сын Паци Канукова и Гуасе Тулатовой, внук Хамурзы
Тулатова — 46.
Кануков Кудаберд, сын Казихана Канукова и Каки Тулатовой, внук
Хамурзы Тулатова — 46.
Кануков Мурзабек, сын Дудара Канукова и Госамахо Тулатовой, внук Уари
Тулатова — 45.
Кануков Мусса, сын Паци Канукова и Гуасе Тулатовой, внук Хамурзы
Тулатова — 46.
Кануков Паци, зять Хамурзы Тулатова, муж его дочери Гуасе — 46<
Кануков Хасако, сын Паци Канукова и Гуасе Тулатовой, внук Хамурзы
Тулатова — 46.
Кануков Хусина, товарищ Чермена в предании Т—14/2 — 42, 51.
Кануков Есе (Хъанухъти Есе), народный герой начала XVIII в.,
принадлежал к фамилии Хъанухътае из знатного дигорского клана Гагуатае —
24.
Караев И. Д., собиратель фольклора — 14.
Кетоева-Тотрзан, номылус Ахпола Тулатова, мать кавдасарда Дзауга
Тулатова — 37.
Клапрот Ю., немецкий лингвист — 43.
Кодзоков Д. С, председатель Комиссии для определения личных и
поземельных прав туземного населения Терской области A863—1869)—34,
63, 64.
Кодоев Г. Г., народный певец— 15, 25.
Крупное Е. И., археолог, записал несколько фольклорных текстов — 13, 48,
Кубалов Александр, осетинский поэт — 27, 28, 30.
Кубатиев Агубечир, осетинский писатель и драматург — 28.
Р. С. Бзаров
113

Кудзоев А., народный рассказчик — 14. г
Кундуховы (Куындыхатзз), фамилия тагаурских уазданов из Даллаг Сани-
ба —31,63, 68.
Кундухов М. А., председатель Комитета для разбора личных и поземельных
прав туземцев Военно-Осетинского округа A859—1860) —42.
Кусов Б., народный певец и рассказчик — 14.
Лсви-Стросс К., французский этнолог и социолог, основоположник
структурно-семиотического направления в западной фольклористике — 12.
Лосев А. Ф., философ, исследователь мифологии и мифологического
мышления, разрабатывал теорию социально-исторического развития
мифа — 106.
Мадзу, имя отца Чермена в литературном предании У. Шанаева — 30.
Маирам уко вы (Майрзгмыхъуатзг), патрилинидж потомков Майрамуко Тула-
това-Бытаева (не путать с существующей у осетин самостоятельной
фамилией Майрззмыхъуатзе/Майрамукаевы, Майрамуковы)—68—70,91.
Майрамукаев Д., народный рассказчик— 19.
Мансуровы (Мамсыратзв), фамилия тагаурских уазданов из Даргавса—31,
63, 68.
Мамсуров Дабе, осетинский писатель — 28.
Маргоз, имя отца Чермена в предании Т—6 — 42.
Мзергъуыц, имя знаменитого Нарта и отца Чермена в поэме А. Кубало-
ва — 30.
Меремуков Саламат, см. Тулатов Саламат — 46.
Моргоевы (Моргуатзе), осетинская фамилия из Кобана — 48, 64.
Моргоев Хадзи (Дита Хаджи), товарищ Чермена — 42, 47, 48, 51.
Мункачи Б., венгерский фольклорист— 13.
Му хранений князь (Мухраны зелдар), грузинский князь из боковой ветви
рода Багратиони, упоминается в предании Т—14/2 — 51.
Накусов Абаз Бацоееич, сын Бацо Накусова — 48.
Иакусов Басил, товарищ Чермена в предании Т—14/2, по-видимому,
идентичен Басо Накусозу — 42, 51.
Накусов Бацо (Басо), товарищ Чермена — 42, 48.
Паскезич И. Ф., главнокомандующий на Кавказе — 45.
Плиев Грис, осетинский поэт и драматург — 28.
Плиев Исса, прославленный военачальник, герой народной песни — 25.
Плиев X., собиратель фольклора — 15.
Попов Манучар, армянин-торговец — 44.
Пропп В. Я., фольклорист, основоположник структурно-типологических
исследований фольклора — 3, 10, 12.
Пфаф В. Б., правовед, этнограф и историк — 26, 32, 39, 79, 87, 88, 98—100,
105.
Ресазова Е. Т., собиратель фольклора — 15.
Романов царь (Романты паддзах), вариант именования русского царя в
осетинском фольклоре — 50.
Сахуг, в народной исторической традиции правнук Тага, сын Тулата,
предок фамилии Тулатовых — 68.
114

Сека, см. Гадиев Сека — 27, 28, 68, 73.
Слонов Алихан, друг, предающий Чермена в песне 3—1 — 42.
Стеблин-Каменский М. И„ филолог-германист, исследователь
древнескандинавского эпоса и литературы — 7.
Тага (Тзгга), в народной исторической традиции прародитель тагаурских
уазданов и всего Тагаурского общества — 31, 66, 68.
Тамара, царица Грузии (XII в.) — 50.
Тамар-Непе, вариант именования царицы Тамары в фольклоре — 50,
Таутиев Д., народный певец и сказитель — 15.
Темиров Асланбек, уаздан из Тулатовых-Бытаевых, близкий родственник:
Чермена — 70.
Томаев, народный рассказчик— 14.
Томаев Махамат, руководитель крестьянского восстания в южной Осетии
A850 г.), герой народной песни — 24.
Тотиев Аким, герой народной песни, погибший в сражении с
разбойниками — 78.
Тотик, в народной исторической традиции внук Тага, легендарного
прародителя тагаурских уазданов, сын Шана и предок фамилии Шанае-
вых — 68.
Тотрэв Б., этнограф и собиратель фольклора — 14.
Тотров Т., народный рассказчик— 14.
Туаев X., народный рассказчик— 14.
Тугановы (Тугъанатзе), фамилия тагаурских уазданов из Тменикау — 31,
63, 68.
Туганова (Тугъанаты) Софиа, жена Мурзабека Тулатова, мать Уари и Ах*
лау Тулатовых — 43.
Тугановы (Тугъантзе, Туйгъантзе), фамилия дигорских аристократов из сое*
ловия «баделиатаэ» — 26, 87, 88.
Тулат, в народной исторической традиции внук Тага, легендарного
прародителя тагаурских уазданов, сын Камбия, предок Кундуховых и
Тулатовых — 68.
Тулатовы (Тлаттатзе), фамилия тагаурских уазданов из Даллаг Кобана —
15—18, 20—22, 26, 28, 29, 31, 38—41, 44; 45, 47, 49, 56—60, 63—68,
71, 72, 74—77, 80, 83—106.
Т улатовы-Аликовы, см. Аликовы — 91.
Тулатовы-Аспиевы, см. Аспиевы — 65.
Тулатовы-Бытаевы, см. Бытаевы — 68, 88, 94, 95.
Тулатов Адильгирей, из Бытаевых, сын Хапаза, отец Мурзабека —68, 69.
Тулатов Аладжико, из Аликовых, брат Бата, отец Ахпола, дед Пшемахо—91.
Тулатов Алык, предок Тулатовых-Аликовых —,66.
Тулатов Аспи, предок Тулатовых-Аспиевых — 65.
Тулатов Амзор, из Бытаевых, сын Уари, отец Ильяса — 45.
Тулатов-Бытаев Асланбек, см. Темиров Асланбек — 70.
Тулатов Асламбек, из Аспиевых, сын Хамурзы — 46, 65.
Тулатов Асланбек, из Аликовых, сын-кавдасард уаздана Бата, герой
народной песни — 31, 37, 91.
115

Тулатов Аслан-бек, из Бытаевых-Майрамуковых, внук Дзамболата, сын
Инала — 45.
Тулатов Асламурза, из Аликовых, сын-кавдасард уаздана Сахуга — 38,
Тулатов Ахлау, из Бытаевых, сын Мурзабека, брат Уари — 44, 68, 69.
Тулатов Ахпол, из Аликовых, сын Аладжико, отец Пшемахо — 37, 91.
Тулатов Вата, из Аликовых, отец воспетых народом братьев-кавдасардов
Асланбека, Будзи и др. — 31,91.
Тулатов Беслан, из Аликовых, самый именитый представитель фамилии в
середине XIX в. — 37, 46, 47.
Тулатов Бестол, из Бытаевых, отец Чермена — 29, 30, 38—41, 70, 74, 83,
88, 94.
Тулатов Бимболат, из Бытаевых, сын Уари — 45.
Тулатов Будзи, из Аликовых, сын-кавдасард уаздана Бата, один из братьев
Асланбека, герой народной песни — 91.
Тулатов Быта (Бытъае), предок Тулатовых-Бытаевых — 66, 68, 69.
Тулатов Генардуко, из Бытаевых-Майрамуковых, внук Дзамболата, сын
Инала — 45.
Тулатова Госамахо, из Бытаевых, дочь Уари, мать Дударуко Мурзабека
Кануковых — 45.
Тулатова Гуасе, из Аспиевых, дочь Хамурзы, мать Хасако, Каурбека и
Муссы Кануковых — 46.
Тулатов Дагко, из Аликовых, именитый представитель фамилии в середине
XVIII в.— 37.
Тулатов Дзамболат, из Бытаевых-Майрамуковых, сын Майрамуко, отец
Инала —42, 45, 69, 91.
Тулатов Дзауг, из Аликовых, сын-кавдасард Ахпола, сводный брат
Пшемахо — 37, 38.
Тулатов Джамурза, из Бытаевых, сын Уари — 45.
Тулатова Дзга, Цаха или Сахар, имена дочери Мурзабека Тулатова в
разных вариантах сказания и предания — 42, 43, 85.
Тулатов Заурбек, из Аспиевых, сын Хамурзы, отец Камболата — 46.
Тулатов Ильяс, из Бытаевых, внук Уари, сын Амзора — 45.
Тулатов Инал, из Бытаевых-Майрамуковых, сын Дзамболата, отец
Асланбека, Ималука и Генардуко — 45, 68, 69.
Тулатов Иналук, из Бытаевых-Майрамуковых, внук Дзамболата, сын
Инала — 45.
Тулатов Кайсын, упоминается в фольклоре как уаздан из
Бытаевых-Майрамуковых и враг Чермена — 42, 46, 47, 91.
Тулатова Каки, из Аспиевых, дочь Хамурзы, мать Асламбека и Кудаберда
Кануковых — 46.
Тулатов Камболат, из Аспиевых, внук Хамурзы, сын Заурбека — 46.
Тулатов Касполат (Гаппо), из Аликовых, внук Ахпола, сын Пшемахо —91.
Тулатов Каурбек, из Аспиевых, сын Хамурзы — 46, 65.
Тулатов Магомет, из Аликовых, сын Сахуга — 38.
Тулатов Майрамуко, из Бытаевых, предок Майрамукозых, отец
Дзамболата, дед Инала — 45, 46, 68, 69, 91.
116

Тулатов Махамат, в литературном предании У. Шанаева один из
организаторов убийства Чермена —91.
Тулатов Мурзабек, из Бытаезых, сын Адильгирея, отец Уари и Ахлау,
опекун и воспитатель Чермена — 40, 42—50, 55, 57, 66, 69, 70, 85, 86,
91, 94.
Тулатов Пшемахо, из Аликовых, сын Ахпола, отец Касполата — 37, 38, 91,
Тулатов Саламат, из Бытаезых-Майрамуковых, сын Майрамуко — 46, 68, 69.
Тулатова Сахархаи, из Бытаевых-Майрамуковых, дочь Инала, жена Бита
Шанаева — 45.
Тулатова Сахтина, из Бытаевых, дочь Уари, жена Заурбека Джантиева—45.
Тулатов Сахуг, из Аликовых, брат Беслана, отец Татархана и Магомета—38.
Тулатов Сосланбек, из Аспиевых, сын Хамурзы — 46, 65.
Тулатов Татархан, из Аликовых, сын Сахуга — 38.
Тулатова Тауче, из Аспиевых, дочь Хамурзы, мать Базурко, Кучука и Тот-
радза Джантиевых — 46.
Тулатов Темир, сын Быта, предок всех Бытаевых: отец Хапаза, дед
Адильгирея и Майрамуко, прадед Мурзабека, Дзамболата и Саламата —
69, 70.
Тулатов Тотрадз, из Аспиевых, сын Аспи, отец Хамурзы — 41, 65.
Тулатов Уари, из Бытаевых, сын Мурзабека, отец Амзора, Джамурзы и
Бимболата, друг Чермена, в первой трети XIX в. самый чиновный и
и преуспевающий представитель фамилии — 42, 44, 45, 49, 51, 66, 68,
69, 95.
Тулатов Урыц, из Аликовых, сын-кавдасард уаздана Сахуга — 38.
Ту лат о в-А ликов Хазби, см. Аликов Хазби — 37.
Тулатов Хамурза, из Аспиевых, сын Тотрадза, отец Заурбека, Асламбека,
Каурбека и Сосланбека, в 1830 г. один из руководителей
вооруженной борьбы тагаурцез с экспедицией Абхазова — 37, 40, 41, 46, 47, 51,
65, 66.
Тулатова Ханымхан, из Бытаевых, дочь Мурзабека, жена Челемета
Шанаева, мать Тека Шанаева — 43—45.
Тулатов Хапаз, из Бытаевых, сын Темира, отец Адильгирея и Майрамуко,
дед Мурзабека, Дзамболата и Саламата — 69, 70.
Тулатова Хурсан, см. Хурсан — 38.
Тхестовы (Тхостатзе), фамилия тагаурских уазданов из Даргавса — 31, 63,
Хадзарагов К., народный рассказчик— 13.
Хамицаев Царай, воспетый в народной песне герой крестьянского движения
в Дигории — 25.
Хамицаева Т. А., фольклорист, исследователь и собиратель осетинского
фольклора —4, 11, 14, 91.
Хапачев Мурзабек, см. Тулатоз Мурзабек — 43.
Хетагуров Коста, великий осетинский поэт — 25.
Хетагуров А. И., народный рассказчик— 14.
Хурсан, номылус Сахуга Тулатова, мать кавдасардов Асламурзы и Урыца
Тулатовых — 38.
Хъуды Цыппу (букв. «Цыппу из Гуда»), знаменитый абрек середины XIX в.
117

Цыппу Такаев (Такъаеты) из Гудского ущелья — 27.
Цагаева А. Д., филолог-осетиновед, исследователь осетинской топонимии,
собиратель фольклора — 14, 91.
Цаликов Ахмет, выдающийся общественный деятель начала XX в.,
писатель — 28, 90.
Цалкосов Гуйман, герой народной песни, победитель разбойников — 24,
Цаллагов М. М., собиратель фольклора — 13, 14.
Цахиловы (Цъзехилтзе), осетинская фамилия, выходцы из Алагирского
общества, жили в тагаурском Хуссар Ламардоне — 93<
Цахилов Агудз, предок фамилии Агудзовых, обособившейся ветви Цахило-
вых —.93.
Цалоевы (Цзелойтх), осетинская фамилия, переселились в Кобан из
Алагирского общества — 31.
Цзелон, мать Чермена в предании Т—12 — 30, 31.
Цхурбаева К. Г., музыковед, исследователь осетинского музыкального
фольклора — 4.
Чельчиев С, народный рассказчик— 14.
Чочиев Л. Р., этнограф, историк и фольклорист — 55.
Шана, в народных преданиях сын Тага, легендарного прародителя тагаур-
ских уазданов, брат Камбия, отец Тотика, предок фамилии Шанае*
. вых — 68.
Шалаевы (Санатх), фамилия тагаурских уазданов из Кани — 31, 63, 68,
Шанаев Бита, сын Тека Шанаева, правнук Мурзабека Тулатова (внук его
дочери Ханымхан), зять Инала Тулатова (муж дочери Ипала Сахар-
хан) — 44, 45.
Шанаев Гацыр, сын Тека Шанаева, правнук Мурзабека Тулатова (внук
дочери Мурзабека Ханымхан) — 43.
Шанаев Гуцыр, сын Тека Шанаева, правнук Мурзабека Тулатова (внук
дочери Мурзабека Ханымхан) — 43.
Шанаев Джантемир, сын Тека Шанаева, правнук Мурзабека Тулатова (внук
его дочери Ханымхан) — 43, 44.
Шанаев Тека, сын Челемета Шанаева и Ханымхан Тулатовой, внук
Мурзабека Тулатова — 44.
Шанаев Челемет, зять Мурзабека Тулатова (муж его дочери Ханымхан) —
43.
Шанаев Уари, осетинский писатель — 28, 30, 40, 46, 69, 89—91, 93.
УКАЗАТЕЛЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ
Алагирское общество — 55, 64.
Алагирское ущелье — 22.
Арджипараг, местность — 90.
Балта, селение— 18.
Батакоюрт, селение — 93.
Беслап, селение, ныне город — 47.
118

'Бестолты 'рдуз, поляна — 87. • ' *;.
"Быз, селение — 26.
Верхний Кобан, селение — 80. . ;
Владикавказ, крепость и город — 22, 43, 47, 53, 62.
Военно-Грузинская дорога, см. Дарьяльская дорога — 56.
В: еннс-Осетинсксй округ — 38.
Галашки, община в Ингушетии — 85. - . * . *
Ганалдон, река — 31.
Гизель, селение — 13, 48.
Тизельдон, река — 31.
Грузия —50, 51, 53, 57.
Даллаг Кобан, селение— 37, 48, 60, 63—67, 88, 92, 95.
Даргазс, селение — 14, 41, 48, 58, 66, 93.
Даргавская котловина — 31.
.Даргоны быдыр, местность — 90.
Дарьял, см. Дарьяльское ущелье — 31.
Дарьяльская дорога — 17, 31, 43, 50, 51, 56, 57, 62, 95.
Дарьяльское ущелье — 56.
Джизи, селение— 14. ¦
Джимара, селение— 13, 15, 67. .
.Джыбылаты лзгг&т, пещера — 48. :
.Дзауджикау, см. Владикавказ— 13.
.'Дигория, Дигорское общество — 26.
Дунта, селение— 14.
Заманкул, селение — 14.
Згил, селение — 14.
Имеретия, область Грузии—50.
Ингушетия — 16, 18, 20, 31, 40, 54,76, 77, 80, 85, 90, 94, 9С
Кабарда — 77, 90, 95. :
Кавказ — 45, 57, 62, 79.
Карджин, селение — 15. .
Кахетия, область Грузии — 50.
Кизляр, крепость и город — 53.
Кобан, речка — 63.
Кобан, селение—13, 14, 16, 18, 20-22, 30, 31, 40—42, 44, 45, 48, 53, 54,
56—58, 64, 69, 71, 76, 77, 80, 81, 84—88, 94, 96, 98, 100, 101,
Кобаиское ущелье — 31, 92.
Куртатинское общество — 31.
Ламардон, селение — 14.
Майрамадаг, селение— 14.
Малая Кабарда, область Кабарды — 90.
.Мекка — 47.
Моздок, крепость и город — 26, 44, 53, 62. . .
Иар, селение — 14.
Нижний Кобан, см. Даллаг Ксбан — 80.
Новоосетинская станица — 26.
119

Ольги некое, селение — 14, 22.
Осетинская равнина — 95.
Осетия — 17, 26, 32, 42, 45, 50, 53, 59, 61, 67, 73, 77, 88, 90, 105,
Петербург — 47.
Поляна Бестолова см. Бестолты 'рдуз — 87.'
Пхзесы рзггъ, местность — 90.
Пхзесы хъэгд, местность — 90.
Регах, селение— 13, 14.
Россия — 28, 43, 49—52, 57, 61, 77.
Садон, селение — 14, 22.
Саниба, селение — 13.
Санибанское ущелье —31.
Сатат, селение — 14.
Сибирь — 46.
Ставрополь, город — 45.
Сталинир, город— 15.
Тагаурия, см. Тагаурское общество — 21, 30, 33, 43, 59, 60, 63, 64,
Тагаурское общество— 19, 31—33, 36, 39, 44, 46, 47, 56, 59, 62, 80,
Тбилиси, город — 50—53.
Терек, река — 31.
Тифлис, см. Тбилиси — 41, 42.
Тли, селение — 15.
Токойы лзегагт, пещера — 48.
Туалгом, Туальское общество— 21, 30, 49, 50.
Уастырджийы суадон, родник — 54.
Уогллаг Хъулгъа, область Ингушетии — 90.
Урсдон, селение— 14.
Хумалаг, селение — 93.
Цвглыччы быдыр, местность — 90,
Цемса, селение — 14.

БИБЛИОГРАФИЯ
1. ИСТОЧНИКИ
Отдел рукописных фондов Института гуманитарных
исследований при Совете Министров СОССР
Фонд «Фольклор»:
1. Д. 3, п. 2.
2. Д. 23/1, п. 15»
3. Д. 23/2, п. 15.
4. Д. 23/3, п. 15.
5. Д. 23/5, п 15.
6. Д. 23/6, п. 15,
7. Д 113, п. 90.
8. Д. 123, п. 92.
9. Д. 148, п. 62.
10. Д. 250, п. 117.
11. Д 290, п. 120
12. Д. 342, п. 131.
13. Д. 345/6, п. 133
14. Д. 378, п. 144.
15. Д. 388, п. 149.
16. Д. 487, п 154.
17. Д. 559, п. 116.
Фонд «Литература 19. Б. А. Алборов»
18. Д. 8
19. Д. 143.
20. Д. 200/1.
21. Д. 202.
22. Д. 205.
Фонд 4 «Этнография»
23. Д. 98.
Центральный государственный архив СОССР
Фонд 12 «Канцелярия Начальника Терской области»:
24. Оп. 6, д. 183.
25. Оп. 6, д. 184
26. Оп. 6, д. 246*.
Фонд 30 «Владикавказское окружное полицейское
управление»:
27. Оп. 1, д. 60.
28. Оп. 1. д. 70.
29. Оп. 1. д. 74.
121

Фонд 233 «Комитет по разбору личных и поземельных
прав жителей Владикавказского округа»:
30. Оп 1, д. 1. 32. Оп. 1, д, 5.
31. Оп. 1, д. 3. 33. Оп. 1. д. 10.
Фонд 290 «Управление военного начальника
Владикавказского округа»:
34. Оп. 1, д. 111.
Фонд 291 «Комитет для разбора личных и поземельных
прав горцев Военно-Осетинского округа»:
35. Оп. 1, д. 2. 38. Оп. 1, д. 30.
36 Оп. 1, д. 4. 39. Оп. 1. д 32.
37. Оп. 1, д. 9
Центральный государственный архив Чечено-Ингушетии
Фонд 32 «Управление межевой частью Терской области»:
40. Оп. 1, д. 1217.
Центральный государственный военно-исторический архив
Фонд 13454 «Штаб войск Кавказской линии
и Черномории»:
45. Оп. 2, д. 388.
46. Оп 2, д. 406.
47. Оп. 6, д. 218.
Публикации фольклорных текстов
48. Зарджыты аэмбырдгонд ирон скъолатаен. Орджоникидзе. 1960.
49. Ирон адазмон зарджытае. Орджоникидзе. 1973.
50. Ирон адаемон зарджытае. Орджоникидзе, 1960.
51. Ирон адаемон сфаелдыстад. Т. 1. Орджоникидзе, 1961.
52. Осетинский музыкальный фольклор. М.—Л., 1948.
53. Осетинские народные песни, собранные Б. А. Галаевым. М., 1964.
54. Чермены зараег. — Фидиуаег, 1938, № 11-—'12, ф. 86.
55. Чермены таураегътае. —Мах дуг, 1940, № 10, ф. 20—22.
56. Мипкасз1 В. В1й(еп с!ег оззеИзсЬеп УоШсИсМип^. Вш1арез{, 1932.
Литературные тексты
57. Багъаэрати С. Заерди дуар. Орджоникидзе, 1988.
58. Гатуев Д. Гизельстрой. — В кн.: Гатуев Д. Зелимхан. Орджоникидзе,
1971, с. 149—166.
41. Оп. 2. д. 7
42. Оп. 2, д. 7/2.
43. Оп 2, д. 47.
44. Оп. 2, д. 56.
122

59. Гурджибети Б. Уаджимисти эембурдгонд. Орджоникидзе, 1966.
60. Санаты У. Чермен. — Чиныджы: Санаты У. Фыдаелты таураегътае.
Орджоникидзе, 1984, ф. 3—36.
61. Цалыккаты Ахмед. Брат на брата. — Дарьял. 1991, № 3, с. 13—96.
Опубликованные документы и материалы
62. Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссиею. Т. 3. Тифлис,
1869.
63. Документы по взаимоотношениям Грузии с Северным Кавказом в XVIII в.
Тбилиси, 1968.
64. Леонтович Ф. И. Адахы кавказских горцев. Т. 2. Одесса, 1883.
65. Материалы по истории осетинского народа. Т. 2. Орджоникидзе, 1942.
66. Осетины глазами русских и иностранных путешественников.
Орджоникидзе, 1967.
67. Русско-осетинские отношения в XVIII веке. Сборник документов в 2-х
томах. Т. 1. Орджоникидзе, 1976.
68. Русско-осетинские отношения в XVIII веке. Т. 2. Орджоникидзе, 1984.
69. Скитский Б. В. Хрестоматия по истории Осетии. Орджоникидзе, 1956.
II. ЛИТЕРАТУРА
70. А б а е в В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка.
Т. 1. Л., 1959.
71. Аба ев В. И. Нартовский эпос осетин.—В кн.: Абаев В. И.
Избранные труды. Религия. Фольклор. Литература, (далее РФЛ). Орджоникидзе,
1990, с. 142-242.
72. Абаев В. И. Осетинская традиционная героическая песня. — В кн.:
Абаев В. И. РФЛ, с. 396—407.
.73. Абаев В. И. Жанровые истоки «Слова о полку Игореве». В кн.:
Абаев В. И. РФЛ, с. 509—537.
74. А л б о р о в Ф. Ш. О двух мелодико-интонационных оборотах в
осетинских народных песнях. — Известия ЮОНИИ, вып. XXXI. 1987.
75. А л б о р о в Ф. Ш. Жанры и формы осетинских народных песен. —ОРФ
ЮОНИИ.
76. Баев М. Г. Тагаурское общество и экспедиция генерал-майора князя
Абхазова в 1830 году.— (Терские ведомости, 1869, № 6, 8, 10).—В кн.:
Периодическая печать Кавказа об Осетии и осетинах. Кн. 4. Цхинвали*.
1989.
77. Бахтин М. М. Франсуа Рабле и народная культура средневековья и
Ренессанса. М., 1990.
78. Б з а р о в Р. С. Три осетинских общества в середине XIX века.
Орджоникидзе, 1988.
79. Б л и е в М. М. Русско-осетинские отношения D0-е гг. XVIII—30-е гг.
XIX в. ). Орджоникидзе, 1970.
¦80. Г ас с пев А. А. По части книжных древностей.— (Кавказ, 1873, №
123

33—36).— В кн.: Периодическая печать Кавказа об Осетии и осетинах.
Кн. 1. Цхинвали, 1981.
81. Д а р к е в и ч В. П. Народная культура средневековья. М., 1988.
82. Кал о е в Б. А. Земледелие народов Северного Кавказа. М., 1981.
83. Л о с е в А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство.
М., 1976.
84. П р о п п В. Я. Об историзме фольклора и методах его изучения.— В
кн.: Пропп В. Я. Фольклор и действительность. М., 1976.
85. П ф а ф В. Б. Материалы для истории осетин. — Сборник сведений о
кавказских горцах, Тифлис, 1871, вып. 5.
86. П ф а ф В. Б. Путешествие по ущельям Северной Осетии. — Сборник
сведений о Кавказе, Тифлис, 1871, т. 1.
87. П ф а ф В. Б. Народное право осетин. — Сборник сведений о Кавказе,
Тифлис, 1871, т. 1.
88. П ф а ф В. Б. Этнологические исследования об осетинах. — Сборник
сведений о Кавказе, Тифлис, 1872, т. 2.
89. Р к л и ц к и й М. В. Главнейшие моменты в истории хозяйственного
быта Северной Осетии и современная экономика области. — Известия
Осетинского НИИ краеведения. Владикавказ, 1926, вып. 2.
90. Стеб лин-Каменок и й М. И. ]Мир саги. Становление литературы.
Л., 1984.
91. Успенский Б. А. Антиповедение в культуре Древней Руси. — В кн.:
Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985.
92. X а м и ц а е в а Т. А. Историко-песенный фольклор осетин. Орджоникид*
зе, 1973.
93. Ц а г а е в а А. Д. Топонимия Северной Осетии. Ч. 2. Орджоникидзе,
1975.
94. Ц х у р б а е в а К. Г. Об осетинских героических песнях. Орджоникидзе,
1965.
95. Ч о ч и е в А. Р. Очерки истории социальной культуры осетин. Цхинвали
1985.
96. Э н г е л ь с Ф. Марка. — Соч., 2-е изд., т. 19.
97. О с с о в с к а я М. Рыцарь и буржуа. Исследования по истории морали.
М., 1987.

СОДЕРЖАНИЕ
ИСТОРИЯ И ФОЛЬКЛОРНЫЕ ЖАНРЫ .
3
ФОЛЬКЛОРНЫЕ ИСТОЧНИКИ О ЧЕРМЕНЕ
13
КАВДАСАРД ТУЛАТОВЫХ
28
СОВРЕМЕННИКИ ЧЕРМЕНА
41
СИЛА И МУЖЕСТВО
49
ТУЛАТОВЫ РАЗДЕЛИЛИСЬ...
60
МЕСТЬ ЧЕРМЕНА
71
ВОЗВРАЩЕНИЕ И ГИБЕЛЬ
84
СУДЬБА И ОБРАЗ ГЕРОЯ
93
Карта-схема северных обществ Осетии
в эпоху Чермена
109
Указатель имен
110
Указатель географических названий
118
Библиография
121
123

Научно-популярное издание
Бзаров Руслан Сулейманович
ИСТОРИЯ В
ОСЕТИНСКОМ ПРЕДАНИИ. .
Сюжет о Чермене
Редактор
Л. Ш. Мафсурадзе
Художник
Б. Г. Д з и о в
Художественный редактор
В. А. Б и д ж е л о в
Технический редактор
А. В. Я д ы к и н а
Корректор
Г. Б. К а р д а н о в а \

МБ 2493
Сдано в набор 24.03.93. Подписано к печати 07.12.93. Формат-
бумаги 60x84716. Бум. тип. № 1. Гарн. шрифта школьная.
Печать высокая. Усл. п. л. 7,44. Усл. кр.-отт. 7,78. Учетно-изд.
листов 7,20. Тираж 5000 экз. Заказ № 76. С 40.
Издательство «Ир» Государственного комитета
Северо-Осетинской ССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли, 362040, г. Владикавказ, проспект Мира, 25.
Республиканская книжная типография им. В. А. Гассиева
Государственного комитета Северо-Осетинской ССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли, 362011, г.
Владикавказ, ул. Тельмана, 16.