Больпе

М.Л.

ДВА ПОРТРЕТА
НА ФОНЕ АФРИКИ

В ольпе

М.Л.

ДВА ПОРТРЕТА
НА ФОНЕ АФРИКИ
Чинуа Ачебе
Нгуги Da Тхионго

Москвл
ЙЕЬРА Е

2003

ББК 83.36
В71

Художественное оформление
П. Зайцев

В71

Вольпе M.JI.
Два портрета на фоне Африки. Чинуа Ачебе.
Нгуги Ва Тхионго.— М.: Зебра Е, 2003. — 480 с.
История и культура Африки в преломлении творче­
ства двух писателей с мировыми именами — ниге­
рийца Чинуа Ачебе и кенийца Нгуги Ва Тхионго.
ISBN 5-94663-154-7

© Вольпе М.Л., текст, макет, 2003
© Зайцев П., оформление, 2003

Чинуа Ачебе
ПЕРВД ЛИЦОМ
РАЗРУШЕНИЯ

Тот, кто умер, нас предал:
Он страдать перестал,
Он страдание нам завещал.
Антонио Ж асинто
(Пер. А.Богдановского)

В

се справедливо

Писатели бывают хорошие, плохие и выдающиеся. Пер­
вых мало, вторых много, третьих — единицы.
Если говорить о литературе Африки, которая по-настояще­
му начала проявлять себя всего полстолетия назад, то ее успехи
внушительны. Уже есть два нобелевских лауреата. Не слабо
для совсем молодой литературы.
Когда с кем-нибудь заговариваешь об африканских писате­
лях, тебя сразу спрашивают: «А что, есть такие?»
Есть, милые мои, еще как есть! А то откуда бы взяться
миллионным тиражам на разных языках, зачем бы круп­
нейшие университеты вводили у себя специальные курсы,
которые толпами посещают студенты, о чем бы критики
писали статьи и целые книги вроде этой?
Совсем недавно закончился один век, наступил другой.
Все стали подводить итоги, отливать бюсты и бюстики. На
Международной книжной ярмарке в Зимбабве (к слову, да­
леко не последней в мире) авторитетная комиссия, состоя­
щая из писателей, издателей, книгопродавцев, библиотека­
рей и других специалистов, 18 февраля 2002 года обнаро­
довала перечень ста лучших книг африканцев. Из них были
выделены двенадцать самых ярких произведений, которые,
по мнению составителей, в XX веке стали подлинными со­
бытиями мировой литературы.
Первым номером в этом списке значится опубликован­
ный в 1958 году роман нигерийца Чинуа Ачебе «И пришло
разрушение». В список вошел и роман кенийского автора
Нгуги Ва Тхионго «Пшеничное зерно» (1967).
По-моему, впечатляет.

7

Ьогн

ОСТАЮТСЯ В ДОЛГУ...

Человечеству потребовались тысячелетия для осоз­
нания теперь очевидной мысли, что в природе все са­
моценно. Фантаст Рэй Брэдбери в одном из рассказов
показал, как гибель, казалось бы, никчемной букаш­
ки может привести к необратимым изменениям. То
же самое в полной мере относится к социальному бы­
тию людей, их нравственной, духовной среде. С этой
точки зрения колониальная эпоха — великое брако­
ньерство, нанесшее ущерб нравственному облику че­
ловечества.
Необходимость дать оценку колониализму с пози­
ций «потерпевшей стороны» стала импульсом к стре­
мительному развитию художественной литературы во
многих странах Африки. Сравнительно недавно про­
изошло весьма редкое явление: население обширной
области земного шара, ранее не имевшее устойчивых
навыков письма, включилось в глобальный процесс
литературной эволюции. В связи с этим следует заду­
маться, каков конкретный вклад африканских писа­
телей, с одной стороны, в культуру собственных наро­
дов, с другой — в мировую копилку духовных ценно­
стей. Положение, в котором оказался африканский

8

боги остаются в долгу

писатель, имеет свои особенности: он вынужден при­
общаться к культурному опыту, накопленному чело­
вечеством опосредствованно — через чужой язык, чу­
жие традиции. Учиться — не значит слепо подражать
или мириться с неизбежными на первых порах вторичностью, несамостоятельностью, скованностью соб­
ственного выражения посредством художественного
слова. Учеба — это попытки вжиться в мир литерату­
ры, найти свое место в нем и обогатить этот мир сво­
им присутствием.
В начале 60-х годов Чинуа Ачебе сравнивал родной
континент с поверженным человеком, нашедшим в себе
силы подняться на ноги. Находящемуся во власти
острых переживаний человеку, как отвергнутому влюб­
ленному, трудно сохранить объективность:
Опутала глаза и сердце ложь,
И к правде путь теперь уж не найдешь.
Уильям Ш експир. Сонет 137
(Пер. О. Румера)

Вопрос о Выживании с большой буквы сводился к
выживанию черного человека в мире, где доминируют
белые. Время идет, за прошедшие годы взгляды афри­
канцев на протекающие в мире процессы усложни­
лись, стали глубже. Африке есть что сказать совре­
менному миру, хотя она сравнительно недавно обрела
самостоятельный голос. Лучшие ее писатели недвус­
мысленно выражают озабоченность странными проти­
воречиями человеческого бытия, этим органично впи­
сываются в контекст мировой литературы.
Со времени выхода в свет первого романа Ачебе,
обозначившего целый этап в духовном развитии Аф­
рики, минуло почти полвека. Как чувствует себя че­
ловек, гордо расправивший плечи? Что ждет его впе­

9

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

реди? Кто-то из писателей смотрит в будущее с опти­
мизмом; кому-то грядущий день представляется бес­
просветной мглой; иных пугают масштабы нерешен­
ных проблем, их творчество — бегство в мир иллю­
зий. Судьбу поколения, к которому принадлежат такие
мастера, как Чинуа Ачебе и Нгуги Ва Тхионго, нельзя
рассматривать просто как явление искусства: значе­
ние проделанной этими художниками работы шире.
Их книги стали средством нравственного выживания.
Когда-то давно Ачебе говорил: «Кризис колониа­
лизма в Африке достиг такой остроты, что мы были
вынуждены вступить в битву — битву за умы — с
колониализмом или погибнуть. Это диктовалось ис­
торией. Мы выполняли наше историческое предназна­
чение». Такое отношение к своей деятельности свой­
ственно многим художникам, с именами которых свя­
зано становление африканской словесности. Заметной
чертой этого поколения стало чувство коллективиз­
ма, ощущение принадлежности к группе единомыш­
ленников.
Мы же — люди радостной пляски,
чьи ноги обретают мощь,
ударяя о твердую землю.
Леопольд Сенгор (Пер. М. Ваксмахера)

Каждый делал свое дело, но все вместе — общее.
Это очень важно — чувствовать, что ты не одинок в
борьбе, что рядом преданные благородной цели това­
рищи. Словно ансамбль танцоров, они подчинялись
единому ритму, переливами древних тамтамов стуча­
ла в их сердцах жажда свободы, духовного раскрепо­
щения. На их долю выпал счастливый труд созида­
ния — по такой работе соскучилась порабощенная
Африка.

10

боги остактгср в долгу

Издревле человек связывал надежды на лучшую
долю с милостью богов. В Восточной Нигерии стари­
ки, прожившие трудную жизнь, но так и не дождав­
шиеся небесного благоволения, не без иронии гово­
рят: «Мы совершаем жертвоприношения, чтобы боги
чувствовали себя в долгу перед нами». В тяжелые для
Африки времена боги словно забыли о людях, тем
пришлось самим защищать себя от посягательств силь­
ных врагов. С рассказом о самобытности своих наро­
дов писатели Африки пришли в мировую литературу.

К ак д о ь р а т ь с я д о О джиди?

К концу прошлого века путешествие из Европы в
Африку перестало считаться геройством. Туда хлы­
нул поток деловых людей. Колониальные чиновники,
торговцы, миссионеры, просто искатели приключений
имели возможность попасть даже в отдаленные угол­
ки континента без особых осложнений. И все-таки
такая поездка была для каждого событием: громад­
ность пространства довлела над сознанием человека.
Как, скажем, добраться до Оджиди, селения в Вос­
точной Нигерии? В те времена кратчайший путь в
Тропическую Африку пролегал через Лондон. В лон­
донской конторе Королевской Нигерской компании
путешественник мог приобрести билет на один из гру­
зовых пароходов фирмы, отправляющихся в Лагос.
И при благоприятном стечении обстоятельств недели
через три его взору открывались сероватые складские
помещения главного порта Нигерии. Но это самая лег­
кая часть пути.
Чтобы попасть в глубь страны, предстояла пере­
садка на судно меньшего размера: баркас либо колес­
ный пароход. Деревянные лопасти таких пароходов
пенили воды крупных рек весь XIX и добрую треть

12

Как добраться до Олжщи?

XX века. Курсировали они и по Нигеру, обдавая клу­
бами черного дыма прибрежные заросли.
«Деревья, деревья, миллионы деревьев, массивных,
необъятных, стремящихся ввысь; а у подножия их,
придерживаясь берега, пробивалось маленькое закоп­
ченное паровое суденышко, словно ленивый жук, пол­
зущий по полу между величественными колоннами.
Вы чувствовали себя очень маленьким, покинутым,
но это чувство не угнетало. В конце концов, как бы
ни были вы малы, но грязный жук полз вперед,— а
этого вы и добивались».
Великий скиталец Джозеф Конрад нашел впечатля­
ющее сравнение: человек и его творение — пароход ка­
жутся беспомощными насекомыми на глади полновод­
ной реки. На фоне могучей природы, прекрасной какойто торжественно-всеобъемлющей красотой, эти букашки
выглядят нелепо и уродливо. В мир гармонии вползает
безобразный маленький жук, с фанатическим упорством
продвигающийся вперед, оставляя за собой грязный след
разрушения. Гармонии больше нет, она рассыпается,
подобно пережившей века хрупкой греческой вазе.
Конрад мистифицировал Африку. Колдовская пер­
вобытная энергия континента казалась враждебной
разуму белого человека. «Сердце тьмы» беспощадно
перемалывает чужаков, поглощает их, растворяет в
себе. Цивилизация европейцев оказывается беспомощ­
ной в столкновении с непознанной силой. Так в миро­
вую литературу вощла тема противодействия двух сти­
хий, двух жизненных начал, вступивших в жестокую
схватку. Эта проблема, ставшая позднее кардиналь­
ной в творчестве многих негритянских писателей, ре­
шалась Конрадом в пользу Африки — для него непос­
тижимого континента.

13

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

Английский писатель оказался не прав. Техничес­
кая мощь и алчность пришельцев превозмогли сопро­
тивление Африки. Но тогда, на заре колониальной
эпохи, пыхтящий по Нигеру пароходик напоминал
всего лишь маленького жука, поспешающего навстре­
чу своей гибели.
В 1900 году английский миссионер Джордж Басден
поднялся вверх по течению Нигера до города Оничи.
Он довольно долго прожил в хижинах ибо (или как
еще называют этот народ — игбо) и выпустил тол­
стую книгу с характерным названием «Среди ниге­
рийских ибо». Миссионер был внимательным наблю­
дателем. Читая его повествование, я узнал, какие не­
удобства приходилось испытывать путешественнику
по Нигеру в начале прошлого века.
Сложности начинаются уже при пересадке с морс­
кого транспорта на речной. Корабль, пришедший из
Англии, становится на якорь довольно далеко от бе­
рега. К нему приближаются небольшие лодки, кото­
рые принимают пассажиров и товары. Нередко пере­
саживаются с одного судна на другое в корзинах. Вол­
нение на море делает эту операцию разрушительной
для багажа и болезненной для пассажиров.
Путешественники, направляющиеся в глубинные
районы Нигерии, на лодках добираются до Форкадоса, одного из рукавов в устье Нигера. Там опять пере­
садка. Если повезет, на колесный пароход, воспетый
Конрадом. Басден оказался неудачником, ему пришлось
довольствоваться моторным баркасом со смешным на­
званием «Раттлер». Однако прошло несколько часов,
и пассажиру «Раттлера» стало не до смеха. Старая
посудина, кажется, задалась целью оправдать свое
прозвище— «Дребезжалка». Забрызганный маслом

14

Какдобраться до Олжили?

двигатель отчаянно тарахтел, сотрясая баркас. Суде­
нышко тащилось по спокойной воде с таким надры­
вом, словно ему приходилось пробиваться сквозь ле­
дяные торосы. О пассажирах, естественно, никто не
заботился. Матросам, с головы до пят в солярке, было
не до них. Спасибо, хоть покормили. Правда, на суд­
не не оказалось посуды. Ели из одной миски по очере­
ди. Варево имело специфический аромат, заставляю­
щий думать, что команда баркаса в случае необходи­
мости использовала данный сосуд для хранения
керосина.
В таких условиях неделя плавания показалась Басдену целой вечностью.
Онича — крупное поселение на Нигере, известное
процветающим рынком. Здесь Басден задержался на­
долго, а я предлагаю отправиться дальше на восток, в
Оджиди. Путь не слишком далекий, но утомительный.
Идти нужно пешком, через джунгли. Тропический
климат и обилие влаги (с апреля по ноябрь сезон дож­
дей) делают эти места сплошным зеленым массивом.
Все растет с невероятной быстротой. Забытая людьми
тропа в считанные дни затягивается молодой порос­
лью. Древесная стена — лес, состоящий из высоких
толстоствольных деревьев, и подлесок-буш, плотно
забивающий пространство между деревьями — прошита
лианами. Передвижение в такой чащобе можно срав­
нить с рытьем траншеи, только в данном случае ис­
пользуется не лопата, а мачете.
Наняв в Ониче носильщиков, вооруженную охрану
и проводников, европейский путешественник вступа­
ет в лес, смыкающийся за людьми, точно болотная
трясина. Идти по такой местности — это громко ска­
зано. Приходится больше работать руками, размахи­

15

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

вая мачете, чем ногами. Два взмаха тесаком, шаг впе­
ред, два взмаха — шаг, и так до одурения. Через не­
сколько дней прорубки коридора в лесу отряд добира­
ется до невысокого холма. Обогнув его, проводник де­
лает знак остановиться. Носильщики сбрасывают с
голов поклажу и садятся на землю:
— Оджиди, хозяин.
-Г д е ?
— Там! — длинная жилистая рука указывает на­
правление.
— Ничего не вижу. Там такой же лес, как и здесь.
— Хорошо смотреть, хозяин: раз улу, два улу, много-много улу — Оджиди!
Путешественник напрягает глаза и действительно
в предвечерней дымке различает несколько строений,
едва видимых среди пальмовых зарослей.
«Какая беда выгнала белого в дорогу и привела в
деревню, где нет даже приличного базара? — думает
проводник.— Наверно, его чи не сидится на месте.
Говорят ведь: если чи скажет «да», человеку не оста­
ется ничего иного, как тоже сказать «да». Странные
эти белые, шатаются по свету, как безродные бродя­
ги, забывшие, где захоронена их пуповина».
— Да, глухомань,— вслух произносит европеец и
задумчиво чешет затылок.
Оставим его за этим занятием. Пришла пора ска­
зать, зачем нам понадобилась деревушка, которую и
найдешь-то не на всякой карте.
В Оджиди 15 ноября 1930 года родился Альберт
Чинуалумогу. Он ничем не отличался от других мест­
ных мальчишек, и на него никто не обращал внима­
ния. Никто ведь не знал, что впоследствии он будет
знаменит и прославит эти места. Этот мальчик вырос,

16

Какдобраться до Оджиди?

стал литератором и под именем Чинуа Ачебе написал
книги, благодаря которым жизнь его народа, дотоле
сокрытая от посторонних глаз, явилась внешнему
миру. Интерес к его произведениям у читателей в раз­
ных странах не случаен. Мир, изображенный этим
писателем, колдовски причудлив, загадочен, увлека­
телен. Но не только страсть к экзотике влечет читате­
ля. Гораздо важнее то, что в его книгах поднимаются
общечеловеческие проблемы добра и зла, войны и мира,
любви и ненависти, справедливости и подлости. Люди
читают книги писателя и — такова сила таланта —
вдруг осознают, что книги-то эти не только о стран­
новатых чужаках с непонятными обычаями, но и не­
много о них самих. Ведь настоящий художник, о чем
бы он ни писал, пишет и о тебе, о твоем мироощуще­
нии. Если интересуешься этим художником, хочешь
по-настоящему понять его — попытка увидеть места,
где он родился, стоит затраченных усилий.

Д е р е в н я нею и ее оьнтателн

Герои всех произведений Чинуа Ачебе живут в де­
ревне или недавно ее покинули. Это естественно, по­
скольку история Восточной Нигерии, населенной на­
родом ибо — это история сельских общин. Как пока­
зали археологические раскопки, люди, умевшие
выплавлять железо, поселились здесь раньше IX века.
Однако крупных городов тут мало, и появились они
не так давно.
Во второй половине XIX века, когда англичане се­
рьезно занялись колонизацией этих мест, ибо жили в
небольших поселениях деревенского типа, занимаясь
земледелием. На расчищенных от тропической расти­
тельности полях они выращивали ямс, кассаву, ово­
щи, разводили коз, овец, домашнюю птицу. Из-за мухи
цеце крупного рогатого скота почти не держали.
Централизованной политической власти у ибо не
было. Царей в этом краю не знали. Власть местных
вождей распространялась лишь на несколько сосед­
них деревень, объединенных общим базаром, к кото­
рому вели протоптанные в сырых джунглях тропин­
ки. Жители такой группы деревень говорили на од­
ном диалекте, поклонялись общим богам, соблюдали

18

Деревня ибо и ее обитатели

одинаковые обычаи. На сходках мужчин решались
вопросы войны и мира, вершился суд. Нередко груп­
пы деревень торговали друг с другом, обменивались
невестами, случалось — воевали. Но в общем жизнь
односельчан протекала в замкнутом мире, умещавшем­
ся в границах дружественных деревень. Все, что ле­
жало вне этих границ, было чужим и враждебным.
Стоило человеку удалиться на несколько миль от род­
ного дома, и ему казалось, что он попал в незнакомую
страну.
Жизнь в густом лесу, так же как жизнь в степях
или тундре, накладывает на характер и поведение
людей особый отпечаток. Для деревенского жителя
лес — коварная стихия, противостоящая человеку. Его
боятся, им пугают детей и провинившихся членов об­
щины. Он населен страшными призраками и мертве­
цами, полон тревожной неопределенности. Но он и
привлекателен, таинственно волнующ. Лес враждебен
не во всех своих проявлениях. Он — среда обитания,
по-своему любимая и почитаемая. Он дает жизнь. Это
не только охота и собирательство, материал для жи­
лища и резерв плодородной земли. Это нечто боль­
шее — защита от врагов, убежище от стихийного бед­
ствия, без леса не может быть полноценного суще­
ствования.
Двойственное отношение к лесу — как источнику
опасности и дарителю благ — объясняется тем, что
для того, кто здесь родился, поросшая тропической
растительностью земля — не просто часть простран­
ства, но обитель мистических (мудрых, всемогущих)
сил. Лес — это царство непознанного, «та» сторона, в
которой реальность уступает место мифу. Как все за­
гадочное, эта территория пугает и влечет. Без надоб­

19

Чин/а Мебс. Перел лицом разрушения

ности в лес не ходят — легко пропасть. Бесследно
исчезнуть. Сгинуть. Вот это и страшит.
Все нечистое, считающееся вредным, выбрасыва­
ют в буш или оттесняют поближе к зарослям. На
опушке, у пограничной черты «этого» и «того» ми­
ров, припали к земле приземистые лачуги неприкаса­
емых осу — изгоев, жизнь которых посвящена слу­
жению божествам. Для свободных людей осу — су­
щества, заживо принесенные в жертву богам. У них
не отняли жизни, но лишили чего-то большего: со­
циального бытия. Осу как бы отсечены от общины,
их не признают за людей, они слуги мифических сил,
оскверненные близостью к потустороннему миру. Ка­
залось бы, за то, что осу служат богам, их следует не
презирать, а уважать. Так бы и было, если бы речь
шла о взаимоотношениях социально равных людей.
Но, не забудем, для деревенских эти самые осу —
нелюди. Их нельзя ни любить, ни ненавидеть, их
нужно сторониться. Они не служители культа, как
жрецы, посредники между мифическим и реальным
мирами. Они принадлежат «той» стороне, архаичес­
кое сознание выводит их за пределы рационального.
Система запретов-табу надежно отделяет их от кол­
лектива «настоящих» людей.
В Нигерии людей этой касты официально переста­
ли считать неприкасаемыми только в 1956 году, но
клеймо «осу» и поныне отравляет существование их
потомкам.
В лес на погибель относят новорожденных близне­
цов, отобранных у матерей. Существовало поверье,
что близнецы приносят несчастье. Порядочной жен­
щине не пристало, подобно самке животного, рожать
двойню или тройню. Это признак деградации.

20

Дсрсвна ибо и ее обитатели

Как раз от Ачебе мы потом узнаем, что первыми в
лоно христианской церкви шли презренные «нелюди»
осу и убитые горем родители близнецов, у которых
старейшины отнимали детей, чтобы выбросить их в
лес. Белые миссионеры подбирали оставленных на
погибель в чащобе младенцев и воспитывали из них
верных последователей.
Отличный нигерийский писатель Амос Тутуола ска­
зочно описывает в своих книгах вселенную леса. С Аче­
бе его роднит глубинное проникновение в суть того,
что значит природная стихия для африканца. Это даже
не знание, а некое нутряное чутье, когда каждым во­
лоском кожи ощущаешь свою связь с мистическим
миром родной природы. Тутуола по национальности
йоруба, с запада страны, но лесная экзотика его сочи­
нений, подчас прямо заимствованная из фольклора,
демонстрирует, сколь причудливо отражается лес в
традиционном сознании африканца.
Одни названия чего стоят: «Любитель пальмового
вина», «Моя жизнь в лесу духов», «Приключения
Симби», «Пернатая ведьма», «Смелая африканская
охотница». Действие у него происходит там, где во­
дятся гномы, лешие, бесы и прочая нечисть. На каж ­
дом шагу встречаются колдовство и магия. Пугаю­
щие, темные джунгли, злые чудовища, уходящая в
сумрак Тропа Смерти... Бесподобная фантасмагория,
которая, вроде бы, символизирует опасности реаль­
ной жизни. Однако попавшие в беду бесстрашные охот­
ники, скитальцы, находящиеся на грани гибели, но
преодолевающие, казалось бы, непреодолимые препят­
ствия, олицетворяют торжество человеческого разума
над темными силами. Или просто волшебство, ради
которого только и стоит браться за перо.

21

Чинуа Аюбс. Перед лицом разрушения

Недавно мне попалась книжка комиксов на сюжеты
его книг. Здорово нарисовано, но, уверен, самого Тутуолу не переплюнуть никакому художнику. Похоже, этот
простецкий с виду африканский мужик, до того, как
всемирно прославиться, работавший сторожем в Иба­
дане, не просто выдумывал свои истории. Он жил в
этом самом волшебном лесу. Вернее, лес помещался в
его курчавой голове. Пойдем за ним по Тропе Смерти,
только хлебнем для храбрости пальмового винца! Ведь
там властвует Смерть, свирепствуют Нужда и Муки,
Зло и Насилие. Кого только ни встретишь в Черных
Джунглях! Вход в Лес Чудовищ охраняет «страшило с
маленьким тельцем и длинной бородой». Из кустов
выглядывает чудище с «пронзительно блестящими гла­
зами и острыми-преострыми рогами». Людей похищает
Птица-Чудовище, им приносит несчастья гигант Одара
с «бешеными глазами и большим ртом». Образов, по­
добных этим, много. И не такой уж это вымысел. Ка­
кие бы невероятные картины ни рисовала буйная писа­
тельская фантазия, непреложным остается факт — сама
концепция леса как обиталища потусторонних сил прямо
заимствована Тутуолой из народных представлений об
устройстве мира.
Лес понапрасну не тревожат, взаимоотношения с
ним обставляют ритуалом. Например, раз в год, нака­
нуне большого религиозного праздника, жители род­
ственной группы деревень выходят на расчистку троп,
соединяющих, словно кровеносные сосуды, деревни с
рынком. Дело почетное, каждая деревня старается
выделить побольше работников. Люди сообща высту­
пают против леса.
Внешне расчистка тропинок походит на соревнова­
ние. Каждая деревня как бы бахвалится — вот, мол,

22

Деревня ибо и ее обитатели

мы какие, мужчины у нас крепче и ямс вкуснее. Но
это лишь форма. Суть же в другом. Совместная рабо­
та помимо утилитарной (дорога на рынок должна быть
удобной) имеет и другую цель — сплочение. Выход
всем миром против леса на расчистку троп — символ
единства деревень, их общности.
Единство это, однако, подразумевает и соперни­
чество деревень между собой. Для ибо характерно
местничество. Мечта превзойти соседей, быть (вер­
нее, казаться) лучше других естественна для любо­
го уважающего себя ж ителя в отдельности и для
общины в целом. Среди важнейших ценностей, оп­
ределяющих престиж диалы (свободнорожденного,
противостоящего в сознании людей «посвященным
божествам» осу и рабам), первыми стоят почетные
титулы, обилие ямса, многочисленность жен и де­
тей. Человек, обладающий всем этим, достоин ува­
жения.
В былые времена стремление деревенской общины
отличиться принимало разные формы. Какой-то клан
славился неустрашимостью воинов, чей-то базар слыл
лучшим в округе, а где-то проживал самый автори­
тетный оракул. Особый предмет гордости — большие
запасы свежих клубней ямса, местного хлеба. Ямс как
основа человеческого существования изображается в
литературе Нигерии так же часто, как пшеница и рожь
в литературе русской.
Представления ибо о престиже, традиционная
иерархия жизненно важных ценностей нашли отра­
жение в народной песне о вожде, защитнике рядовых
членов племени перед лицом необъятной и пугающей
природы, не просто руководителе общины, но охрани­
теле покоя, своего рода высшем существе.

23

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения
Я
верблюд, который приносит богатство,
земля, которая питает дерево Нгву,
танцор в молодые годы,
материнская спина, к которой привязан младенец,
тигр, который прогоняет диких слонов,
высота, которая захватывает дух,
братство, в котором кроется таинство,
тесак, который сечет густые заросли,
мотыга, которая закапывает в почву клубни ямса,
радость, которая венчает славу,
лес, который высится над всеми,
лоток, который нельзя удержать,
море, которое нельзя осушить.
(За исключением особо оговоренных случаев,
поэтические переводы выполнены мною.— М.В.)

С приходом европейцев понимание того, чем следу­
ет гордиться, а что достойно осуждения, стало ме­
няться в селениях ибо.
Деревням клана Нсиримо долго не везло. Они не
отличались воинственным нравом, не участвовали в
дальней торговле, тощая земля не давала богатых уро­
жаев и, как назло, колдун, умевший по требованию
вызывать или прекращать дождь, умер, не оставив
преемника. Старейшины клана собрались на совет и
стали думать, что делать, чтобы утереть нос соседям.
И придумали: четыре тысячи жителей Нсиримо бук­
вально сняли с себя последнее и... построили пять
церквей, три школы, дюжину «деревенских залов»,
то бишь заведений, где можно выпить в кругу друзей
пальмового вина. Кроме того, они послали на учебу
за границу самого способного юношу,— мол знай на­
ших, и мы не лыком шиты! Потом этот парнишка,
Виктор Ученду, стал известным в Нигерии ученым и

24

Деревня ибо и ее обитатели

написал, что отличительной чертой каждой общины
ибо является непреодолимое стремление выдвинуться.
Окруженные лесами селения полны голосов. Слы­
шатся возгласы женщин, окрики мужчин, громкий
говор подростков, нет-нет, да и заблеет баран, затяв­
кает собака, которой доверили приглядывать за мла­
денцем. В отличие от русской деревни, где дома стоят
рядком либо кучей, но всегда как-то вместе, на виду
друг у друга, здесь каждая деревня состоит из групп
домов, как бы хуторов внутри селения. На таком «ху­
торе» живет семья — муж в отдельной хижине и жены
с детьми, каждая в своей «улу». К жилым хижинам
примыкают хозяйственные постройки. Нередко одна
группа домов отделена от другой огородом или зарос­
лями кустарников и деревьев — похоже на внутрен­
ность граната, разделенную на несколько частей плот­
ными пленками. Тут-то и понимаешь, почему в дерев­
не столько шума: ребенок убежал со двора и сразу
исчез из поля зрения; соседка скрылась за поворотом
тропы; муж что-то кричит копошащейся в огороде
жене — ее не видно. Между людьми всегда преграда,
которую преодолевает не взгляд, а звук. Природа тщит­
ся обособить человека, оторвать его от других, изоли­
ровать от коллектива. Человек сопротивляется, оди­
ночество его пугает, он жаждет смешаться с толпой,
раствориться в общине, физически ощутить присут­
ствие себе подобных.
Виктор Ученду, тот самый, которого соплеменники
отправили учиться на чужбину, называет образ жиз­
ни ибо «прозрачным», т. е. открытым всем. «Ибо —
любители полоскать грязное белье на людях»,— пи­
шет он. Это не преувеличение. Жизнь каждого обита­
теля деревни проходит на виду: во дворе, в поле, на

25

Чинуа Любе. Перел лицом разрушения

людном базаре Стряпня, ремесло, торговля, не говоря
о полеводстве,— вся работа делается под открытым
небом, так что тебя видят другие. Если чем-то зани­
маешься под крышей, вдали от любопытствующих
глаз, значит, замышляешь нечто постыдное, предосу­
дительное.
У Ачебе встречается описание резчика, мастеряще­
го ритуальную маску в закрытой хижине. Но это ис­
ключение. Скульптору нельзя не уединиться, ведь его
работа — это общение с духами предков, великое та­
инство.
Общительность — достоинство, скрытность — не­
достаток. Недаром говорят: «Река не поглотит пустой
калабаш; с друзьями и из передряги выйдешь невре­
димым». А вот молчуна, чурающегося шумной ком­
пании, сравнивают с птичкой нза, которая, наевшись
до отвала, так загордилась, что возомнила себя важ­
нее собственного чи. Даже малыши знают, что она
плохо кончила: ее поразил упавший с неба ястреб.
Время от времени размеренное течение деревенских
будней прерывается лихорадочным возбуждением праз­
дников; раскатисто гремят барабаны, в вихревом танце
кружатся маски, олицетворяющие духов предков,
людьми овладевает радостное и одновременно тревож­
ное чувство приобщения к таинственно-возвышенному. Всем известно, что благополучие людей зависит
от настроения богов-покровителей, которых нужно
умилостивить торжественными обрядами и щедрыми
жертвоприношениями.
Первые европейские миссионеры, из-за белой кожи
принятые жителями далеких деревень за прокажен­
ных, столкнулись не просто с примитивными суевери­
ями идолопоклонников, но с развитой религиозно-ми­

26

Деревня ибо и ее обитатели

ровоззренческой системой, четко определявшей поло­
жение и функции каждого божества. Поэтому скло­
нить новую паству к вере в Иисуса Христа удалось
далеко не сразу.
На мировоззрении ибо, пока еще мало изученном,
следует остановиться подробнее. Какое место житель
деревни отводит себе во вселенной? Ответ на этот воп­
рос поможет нам понять многие особенности творче­
ства нигерийских авторов.
Этот народ не изобрел собственной письменности,
их представления о том, каков мир, не были зафикси­
рованы на бумаге, пергаменте, папирусе, камне или
другом материале. Есть только устные предания, сказ­
ки, пословицы, которыми умный человек всегда при­
правляет свою речь, как «пальмовым маслом, с кото­
рым едят слова». Такое мышление, как всякий фоль­
клор, образно. Поэтому все явления человеческого
бытия в сознании деревенского жителя принимают
обобщенную форму конкретных образов, осмысляют­
ся не абстрактно, но при помощи «внутреннего зре­
ния». Традиционный человек не определяет свое от­
ношение к высшему существу как, скажем, к некоей
«абсолютной идее». Он не знает таких заумных тер­
минов. Для него бог всегда имеет геометрически про­
странственное обличив. Он может быть страшным или,
наоборот, приятным для глаза, но обязательно зри­
тельно представимым; идея не существует вне образа,
как мысль не существует вне слова.
Ритуальное действо, рассказы стариков, которые
жили долго и все знают, традиционные символы —
именно это составляет основу духовного мира оби­
тателей лесных деревень. Мир этот поэтичен. Их
представления об окружающем мире, так сказать

27

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

космогония бытия, находят выражение в мифологи­
ческом образе. Разгул стихии, неодолимая мощь
природы, от капризов которой зависит благополу­
чие смертных, порой отождествляются с образом свя­
щенного животного, например, питона. Народное
поверье ставит его в родство с одним из божеств
Идемили.
Пугливых ящериц следы сухой песок чертили...
Я — порожденье темноты, сын Идемили.
Подставил спину я дождю, небесных слез паденью.
На коже пятна я ношу — след их прикосновенья.
Рожденный в небесах, владыка на земле,
я слышу плакальщиков хор на траурной тропе.
Представление о двойственности вселенной нахо­
дится в центре мировоззренческой системы ибо. Выра­
зить это можно приблизительно так: «Все имеет сво­
их двойников, рядом с чем-то всегда стоит подобное
что-то».
Свое место во вселенной, саму жизнь такой чело­
век не отделяет от мифа, он лично присутствует в
нем. Это двусмысленное, но вместе с тем целостное
явление. В нем все взаимосвязано, как в реальности:
материальное и духовное, видимое и невидимое, доб­
рое и злое, живое и мертвое. Люди воспринимают фи­
зическую смерть не как конец бытия, но как условие
воссоединения с предками и существования в другой
ипостаси. И вновь поэтический образ помогает осмыс­
лить абстрактную идею. В народной песне представ­
ление о смертности человека, кратковременности его
жизни передается при помощи характерного фольк­
лорного приема — персонификации. Человек обраща­
ется к смерти как к одушевленному существу, собе­
седнику. В его голосе слышится печаль:

28

Деревня ибо и ее обитатели
Смерть,
зачем ты явилась,
когда жизнь так сладка?
Ведь не был я дерзок с тобой никогда.
Окрутила мне руки,
толкаешь вперед,
«А что впереди, что там меня ждет?
Я пуст и заброшен,
как шумный базар,
что утром огромен,
а к вечеру мал.
Смерть,
не был я дерзок с тобой никогда.
Куда же толкаешь меня
— в никуда?

У Ачебе есть статья, где он пытается разобраться в
космологических представлениях своего народа. Эта
работа — «Чи в космологии ибо» — едва ли не един­
ственный источник, внятно излагающий основы на­
родной философии.
Религия ибо — это то, что с точки зрения христи­
анства или другого монотеизма является язычеством.
Однако лучше обойтись без связанного с таким опре­
делением негативного смысла и просто констатиро­
вать, что эти люди верят во многих богов. В пантео­
не верховным считается Чукву (Чинеке). Он — со­
здатель всего сущего. Его мощь не оспаривает никто
из менее влиятельных небожителей. Большим поче­
том пользуется Ала, богиня земли, великая мать.
С ней связан культ плодородия. Обо всем этом мож­
но говорить много, но повторяться не стоит. Подоб­
ные религиозные системы описаны многократно.
У разных народов зачастую отличаются лишь имена
божеств, суть же неизменно одна: мистифицируются
силы природы.

29

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

Однако есть одна особенность, без объяснения ко­
торой не обойтись. Связана она с коротким словечком
«чи», в книгах Ачебе встречающимся постоянно. Этим
словом обозначается концепция, которую специалис­
ты наряду с принципом двойственности считают стер­
жневой в мировоззрении ибо.
В интересующем нас смысле слово «чи» переводится
как «бог», «ангел-хранитель», «личный дух», «душа».
Ачебе пишет: «В общем виде можно взглянуть на чи
человека как на его иное естество в стране духов».
Итак, для ибо антимир, в котором есть двойники
всему, что окружает нас «по сю сторону»,— катего­
рия реальности. Человек с таким взглядом на устрой­
ство вселенной воспринял бы сказку Льюиса Кэррол­
ла «В Зазеркалье» в ее прямом смысле, никакой алле­
гории в приключениях маленькой девочки он бы не
узрел. Человек в плоти и крови, отмечает Ачебе, жи­
вет «здесь», а его чи — «там». Причем, здешняя по­
ловина человеческой личности — слабейшая. Между
обеими сторонами «зеркала» осуществляется непре­
рывная связь, «бесконечный поток жизни, смерти и
перевоплощений». Вспомним, мертвые — часть соци­
ального бытия живых, они участвуют в жизни самым
активным образом. Культ предков в чистом виде.
Единство дружественных деревень осмысляется как
близость родственников, имеющих общих предков.
К примеру, жители одиннадцати деревень группы Агбаджа считали себя потомками перволюдей — Нгалабы и его жены Окпо Ите. По преданию, эта пара жила
там, где позднее возник центральный рынок Агбаджи. О предках напоминают священные заросли буша,
сохраняемые рядом с рынком. Каждый из одиннадца­
ти сыновей мифических Нгалабы и Окпо Ите основал

зо

Деревня ибо и ее обитатели

по деревне. Наиболее уважаемая семья в Агбадже, глава
которой владеет жезлом офо, символом жреческой вла­
сти, воплощением связи между действительным и ми­
фическим мирами, ведет родословную от старшего сына
предков. Это все достоверные сведения, почерпнутые
из специальной этнографической литературы. Жезл
офо, который вырезают из ценных пород древесины,
является важной реалией для уроженцев восточной
Нигерии. (К слову, один из романов популярного в
60-е годы прошлого века прозаика Оби Игбуны так и
озаглавлен «Жезл офо».) Святилище божества, охра­
нителя Агбаджи, вверенное осу, также располагается
в деревне, где живет старейшина клана.
Память о предках неуничтожима. Мертвые вторга­
ются во владения живых постоянно. Человек ощуща­
ет рядом с собой незримое присутствие тех, кто насе­
лял землю прежде.
Стороннему наблюдателю такие вторжения особен­
но заметны во время торжеств. Маски духов, танцую­
щие на празднике,— не что иное, как зримые образы
посетителей из подземного царства. Люди верят, что
эти «посетители» выходят на свет божий через мура­
вьиные ходы.
Не случайно маски делают вдали от посторонних
глаз. Ряженые облачаются в ритуальные одежды и
маски обязательно втайне. Зрители не знают, кто из
смертных скрыт под маской. Если кто и догадывает­
ся, то держит свои догадки при себе. Непосвященные
убеждены, что существо в маске и есть дух предка.
Для посвященных, знающих или предполагающих,
что под маской скрывается сосед, с которым вчера ели
орех кола и запивали его пальмовым вином, это, ко­
нечно, символ. Но символ, перерастающий в явление

31

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

действительности: дух предка вселился в тело живого
человека. Поэтому посвященный никогда не призна­
ется, что он знает, кому принадлежит «тело». Сам
танцор (удачнее обозначить его словом «ряженый»)
во время ритуального действа считает себя перевопло­
тившимся в духа.
Следует подчеркнуть, что в традиционном обще­
стве все это не забава, не притворство, не актерская
игра. Это неотъемлемая часть общественного бытия,
столь же реальная и обязательная, как работа в поле.
О серьезности этой стороны жизни свидетельствует тот
факт, что сорвать маску с ряженого означает «убить»
предка, т. е. совершить самое страшное преступление,
сравнимое разве что с убийством священного питона.
Совершившему такое прощения нет.
Один из персонажей романов Ачебе, никчемный человечишка, переметнувшийся к миссионерам, совер­
шил этот кощунственный поступок. Весь клан взбун­
товался, и христианская община была едва ли не сме­
тена с лика земли.
Принятие христианства не всегда отвращает веру­
ющего от культа предков. Любопытно признание од­
ного из лучших нигерийских поэтов, Кристофера Окиг­
бо, погибшего в конце 60-х годов во время гражданс­
кой войны. Он писал, что, когда ощутил в себе тягу к
поэтическому творчеству, ему стало необходимо ра­
зобраться в своих настроениях: «Для меня это озна­
чало заглянуть вовнутрь, изучить свое естество. Сра­
зу же, естественно, встает вопрос о предках... так как
я не существую отдельно от них... Считается, что я
являюсь перевоплощением моего деда с материнской
стороны. При жизни он был жрецом святыни Аджа­
ни, где поклоняются Идото, богине реки. Наша семья

32

Деревня ибо и ее обитатели

чтит ее как богиню-мать и богиню земли. Дед был
жрецом этой святыни, и, когда я родился, меня стали
считать его перевоплощением, т. е. на меня возлага­
лись его обязанности... В 1958 году я начал серьезно
заниматься поэзией; до меня словно донесся внезап­
ный призыв начать исполнение обязанностей жреца
Идото. Вот какие ощущения пробудились во мне».
Интересно, что с детства Окигбо воспитывался в
католической вере. Однако представления о взаимо­
действии мира живых и мертвых оказались неискоре­
нимыми. Другие нигерийские писатели испытали не­
что подобное. Христианин Ачебе также не скрывает,
что поклонялся предкам. Вот ведь, не боится, что
упрекнут в язычестве.
Вера в личное божество имеет непосредственное от­
ношение к культу предков. Считается, что в чи любо­
го смертного заключена часть души его предка, неког­
да ведшего праведную жизнь. Предок якобы вопло­
щается в потомке, дабы воздействовать на него своей
добродетелью. Как правило, такие перевоплощения —
удел мудрых и уважаемых членов общины. Благодаря
им в мире не исчезает, а как бы накапливается добро.
Однако всемогущий Чинеке — он наделяет младенцев
личным божеством еще в утробе матери — способен
нарушить этот порядок. Ему ничего не стоит пересе­
лить в презренного бедняка душу прежнего богача.
Опять-таки в этом кроется свой смысл: пусть человек
познает и добрую, и худую стороны бытия.
Как и духи предков, чи обитает в «Зазеркалье».
Но не под землей, а на... хочется сказать «небе», но
это не совсем точно. Где обитает чи неясно, известно
только что «над». Таким образом, вселенная ибо как
бы похожа на сэндвич: в срединном слое живут люди,
2 Два портрета

33

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

под землей расположена обитель духов предков (ее
называют «ани ммо»), а над землей витают боги.
Статус чи весьма своеобразен. Получается, что сре­
ди божественного «населения» большинство состав­
ляют именно они. У каждого смертного свой чи, тво­
рящий судьбу отдельного человека. Чи создает чело­
века как личность, но один и тот же чи не может
создать более одного живущего. Поэтому общее коли­
чество персональных богов не может быть меньше ко­
личества живущих на земле людей. После смерти че­
ловека его чи возвращается в лоно верховного Чукву
(Чинеке). В судьбе индивидуума нет никого главнее
личного божества. Поэтому можно не сомневаться, что
сколько бы божеств ни замышляли гибель человека,
у них ничего не получится, если его чи останется в
стороне. Даже Чукву (Чи Укву— «Большой чи») не
может убить человека без ведома чи этого самого че­
ловека. Взаимоотношения человека с чи неоднознач­
ны. Только безумец рискнет вступить в единоборство
со своим богом.
Я уже упоминал сказку о зазнавшейся птичке нза,
которая бросила вызов чи и за это поплатилась. По­
пулярна и другая история.
Один силач, победивший всех соперников в бор­
цовских состязаниях, возомнил себя неуязвимым и
стал хвастать, что одолеет в схватке собственного чи.
Последний принял вызов. И вот они сошлись в по­
единке: громадный мужчина — гора мускулов — и
заморыш чи. Не успел борец моргнуть глазом, как чи
тоненькой рукой поднял противника и так стукнул о
землю, что тот мгновенно испустил дух.
Как бы ни плох был чи, он всегда сильнее чело­
века.

34

Деревня ибо и ее обитатели

Ошибается тот, кто думает, что человек — игруш­
ка в руках чи. Существует пословица: «Если человек
скажет «да», его чи тоже скажет «да». Впрочем, чи
может сказать «нет». Тогда ничего не поделаешь —
судьбу не переспоришь.
В целом, как можно заметить, роль божества в
судьбе человека противоречива. Божество всемогуще,
оно — властитель человеческой судьбы, но и человек
не беспомощен. Его участь во многом зависит от него
самого, усилием воли он активно влияет на собствен­
ную судьбу. В религии ибо фаталистическая идея предрешенности всего, что происходит, не получила завер­
шенности. В отношениях с богами люди словно хит­
рят, оставляя лазейку для собственной инициативы,
если дела пойдут не так, как хотелось бы. У тех же
ибо известны случаи, когда кланы низвергали богов,
чем-либо не удовлетворявших их чаяний, отказывали
им в почитании. В романе «Стрела бога» Чинуа Ачебе
упоминает об этом.
У ибо, как у многих народов, имена собственные
заключают в себе определенный смысл. Упоминание
чи нередко составляет часть имени человека: напри­
мер, Ч и к а— «Чи превыше всего», Чибузо— «Чи во
главе», Небечи — «Смотри на чи». Называя младен­
цев подобным образом, родители как бы напутствуют
детей, отправляя в нелегкую дорогу по жизни.
Христианская религия и здесь внесла свои коррек­
тивы. Время и усердие миссионеров, поддерживаемых
мощью репрессивного колониального аппарата, дела­
ли свое дело: среди местного населения увеличивалась
прослойка новоиспеченных христиан. Эти христиане
при крещении нарекали детей европейскими именами.
Только зачем же отказываться от своего? Умный бе­
2*

35

Чинуа Мсбс. Перед лицом разрушения

рет чужое и сохраняет свое. Кому-то пришло в голо­
ву, что бог белого человека не будет в обиде, если
наряду с иностранным ребенку оставлять исконно аф­
риканское имя. Кто-то из узколобых осудил, было,
примирение двух миров. Однако вскоре настроение в
лесных деревнях и маленьких городках изменилось.
Называть детей двойными именами стало незазорно.
Когда в семье христианина первого поколения
Исайи Окафора Ачебе родился пятый ребенок, мла­
денцу дали двойное имя Альберт Чинуалумогу. Тем
самым были достигнуты сразу две цели. Выбор перво­
го имени в честь покойного мужа покойной британс­
кой королевы Виктории убедительно продемонстриро­
вал соседям, что Исайя Окафор с почтением относит­
ся к могущественной заморской державе, принесшей в
Африку свет новой религии. Во втором имени поми­
нался чи — пусть охраняет ребенка.
Правда, подросшему сыну не нравилось быть тез­
кой чьего-то мужа, будь то даже муж самой королевы
Великобритании. От имени Альберт он отказался.
Позднее по этому поводу шутил: «Если кто-либо спро­
сит вас, что общего ее британское величество короле­
ва Виктория имела с Чинуа Ачебе, ответом будет —
оба потеряли своего Альберта». Позднее «удобства
ради» Ачебе несколько видоизменил и второе свое имя.
Со студенческой поры он просил называть себя про­
сто: Чинуа.

Н ачало

пути

В детстве Ачебе не покидало ощущение жизни «на
перекрестке». В доме отца, учительствовавшего в цер­
ковноприходской школе, царила атмосфера набожно­
сти и пуританского благочестия. Дети заучивали наи­
зусть и декламировали несколько раз в день псалмы
во славу господа. Библия читалась от корки до кор­
ки. Отец не уставал поучать, что вера в Христа обла­
гораживает человека, открывает ему дорогу на небеса,
возвышает над «темными» язычниками.
Остающиеся глухими к слову божию язычники,
которых обличал Исайя Окафор Ачебе, жили по со­
седству. В сознании маленького Альберта Чинуалумогу они не были чем-то абстрактным: родной дядя и
его семья упорствовали в своих заблуждениях, «носи­
ли пищу идолам», как презрительно говорил отец.
И было в его словах что-то напускное. Давно ли он
сам избавился от страха прогневить духов предков?
Ведь каждый ибо с молоком матери усваивает истину:
горе тому, кто после ежедневной молитвы не отнесет
предкам орех кола или другую еду, мертвые не могут
обойтись без жертвоприношений. Уже взрослым чело­
веком, вспоминая о том времени, Ачебе писал: «Ли­

37

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

ния, отделявшая христиан от нехристиан в моей де­
ревне, сорок лет назад ощущалась гораздо определен­
нее, чем сейчас. Я помню, в детстве мы были склонны
смотреть свысока на других. Односельчане называли
нас людьми церкви или сообщниками господа. Мы же
отзывались об окружающих с высокомерием, свойствен­
ным приверженцам истинной религии, как о язычни­
ках или даже никчемных людях».
Хотя религия разделяла людей, непреодолимой сте­
ны между христианами и почитателями традицион­
ных богов все-таки не было. В маленьком селении не­
возможно замкнуться в узком кругу единоверцев, изо­
лировать ребенка от сверстников. Босоногий пострел
из христианской семьи бегал по улицам, дружил с
детьми «язычников». Любимым занятием детворы было
устраивать ловушки для крыс, охотиться за кролика­
ми Наверное, приходилось играть и в распространен­
ную среди ребятишек ибо игру нса: водящий закапы­
вает в песок согнутый в кольцо прутик, а остальные
палками вслепую стараются попасть в кольцо и из­
влечь его наружу.
Не мог Альберт Чинуалумогу не видеть обычаев,
соблюдаемых в соседских семьях. Разве заткнешь уши,
когда в доме напротив малыши кричат собирающейся
на рынок матери: «Мама, надуй рыночных торговцев;
рыночные торговцы, уступите маме». Затем они плю­
ют в ладони матери, а та потирает руки и делает сим­
волическое омовение лица. Это значит, что она пой­
дет на рынок с «добрым лицом» и никто не сможет
переспорить ее, назначая цену.
А какой соблазн — вместе с товарищами промчаться
по деревенским дорожкам, разбрасывая кусочки ямса!
Кто-то словно дергает за уши, понукая обернуться и

38

Начало пути

посмотреть, что делается за спиной. Но нельзя — рас­
пугаешь духов, пришедших на праздник. Густые зву­
ки труб из слоновьих бивней доносятся с дальнего
края деревни. Это трубят жрецы, возвещая о начале
маскарада. В некоторых дворах забивают баранов, коз,
кур для грядущего пиршества.
Мальчик с волнением наблюдал ритуалы «никчем­
ных людей», слушал их сказания, так отличавшиеся
от библейских легенд. Позднее Ачебе признается, что
его зачаровывала жизнь на другой стороне «перекрест­
ка». Он недоумевал, почему раздражается отец, когда
его просишь рассказать о деде, почтенном Удо Осиньи,
чье имя помнили в деревне и после кончины старика.
В свое время Удо Осиньи («Удо, который готовит
больше пищи, чем может съесть весь народ») просла­
вился тем, что устроил грандиозное пиршество в честь
присвоения ему почетного титула. Может быть, деда
имел в виду Ачебе, когда спустя много лет писал в
одной из книг: «Рассказывали, будто один богатый
человек воздвиг перед своими гостями такую гору фуфу,
что сидящие по одну сторону не видели, что происхо­
дит по другую, и один из гостей так до самого вечера
и не увидел своего родственника, который пришел
позже него и уселся с противоположной стороны. Они
смогли обменяться приветствиями и пожать друг дру­
гу руки только над остатками фуфу».
Отец презирал традиционные титулы, для него они
были пережитком варварства, и поэтому не любил го­
ворить о триумфе деда.
Интерес к культуре своего народа проявился у бу­
дущего писателя довольно рано. Однако осознание
глубины традиционной философии ибо, подлинный
вкус к родному фольклору пришли не сразу. Не сразу

39

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

возникло ощущение боли за Африку, «самый оскорб­
ленный континент на свете», и как следствие этого
потребность реабилитировать культуру африканцев.
«Теперь я знаю, что моя первая книга «И пришло
разрушение» явилась актом искупления моего про­
шлого, ритуальным возвращением и раскаянием блуд­
ного сына»,— скажет впоследствии Ачебе.
А пока юный христианин посещает деревенскую
школу, увлекается английским языком. Дом Исайи
Окафора Ачебе был одним из немногих в Оджиди, где
имелись какие-то книги. Родители, мечтавшие дать
детям приличное образование, сумели привить им лю­
бовь к чтению. Маленькая коллекция книг — гор­
дость сельского учителя — по-своему типична и дает
представление о том, что читали в Нигерии полвека
назад.
В ящике, приспособленном для хранения книг, со­
кращенный прозаический пересказ комедии Шекспи­
ра «Сон в летнюю ночь» соседствовал с переводом на
ибо «Путешествия паломника» Д. Беньяна и потре­
панной тетрадкой «Западноафриканского священно­
служителя». Сколь ни случайным был набор произве­
дений в отцовской коллекции, но и такая домашняя
библиотечка по тем временам считалась большой ред­
костью. Далеко не каждому сверстнику Чинуа Ачебе
выпадала удача ежедневно держать в руках книгу.
Четырнадцатилетним подростком, по окончании мис­
сионерской школы, он поступает в правительствен­
ный колледж в городе Умуахия и здесь впервые видит
настоящую библиотеку. Сильное впечатление, кото­
рое на него произвели ряды полок, заставленные са­
мыми разнообразными книгами, сохранилось надол­
го. «Однако вполне я смог оценить преимущество,

40

Начало пути

которое у нас было,— вспоминает Ачебе,— лишь спу­
стя несколько лет, когда стал преподавать в одной из
частных школ в моем районе. Там обнаружилось, что
школьная «библиотека» являет собой пыльный ко­
мод с хранящимся в нем томом Святой Библии, пя­
тью брошюрами приключений Тарзана и единствен­
ным экземпляром некогда популярного опуса «Скорбь
сатаны».
Покинув отчий дом, Альберт Чинуалумогу не сразу
освоился в новой для него обстановке. После тихой
Оджиди, где жизнь протекала в заботливом окруже­
нии близких и родственников, Умуахия казалась су­
матошным городом. Не так давно она была ничем не
привлекательным местом. И таковым бы оставалась,
не окажись Умуахия на перекрестке торговых троп.
Это дало умуахийцам шанс, о котором мечтают все
деревни ибо,— шанс выдвинуться. Вскоре молва о та­
мошнем рынке пронеслась по всей восточной Ниге­
рии. Расположенные неподалеку селения Узнаколи и
Бенде, тоже славные своими базарами, из последних
сил тщились угнаться за преуспевающей соперницей —
куда там! Надежда сравняться с Умуахией сгорела,
как уголь в топке первого паровоза, пронзительным
свистом оповестившего, что Умуахия повенчана с же­
лезной дорогой. Разве мог такой город довольство­
ваться обыкновенной школой? Нет, ему подавай чтонибудь посолиднее. Местную среднюю школу помпез­
но назвали правительственным колледжем.
Программа обучения в нем была составлена по об­
разцу английских средних школ и мало учитывала
африканские особенности. По выражению одного кри­
тика, литературный рацион школьников готовился на
библиотечных полках Европы. В стенах этого учебно­

41

Чинуа Лчсбс. Перел лицом разрушения

го заведения нигерийские дети овладевали основами
естественных наук, истории и литературы метропо­
лии; культуре родной страны на уроках внимания по­
чти не уделялось.
От природы застенчивому мальчику было не так
просто ладить с более темпераментными одноклассни­
ками. Он, например, не разделял увлечения своих од­
ногодков спортивными играми, занятия которыми по­
ощрялись: не любил крикет, плохо играл в теннис.
По собственному признанию Ачебе, он почти не суще­
ствовал вне классных аудиторий. Зато учился с увле­
чением, экзамены на получение аттестата о среднем
образовании сдал блестяще по всем предметам, за ис­
ключением — ирония судьбы! — любимого английс­
кого языка.
Маленькая осечка на выпускном экзамене, однако,
не помешала юноше получить стипендию для учебы в
Университетском колледже в городе Ибадане.
Ибадан... Есть в разных странах города, обязан­
ные своей славой бесшабашному племени студентов.
Стоит произнести название такого города, и вообра­
жение рисует картины университетского быта. Ауди­
тории с полукруглыми рядами скамей, возвышающих­
ся друг над другом, профессора в черных мантиях и
четырехугольных шляпах... Впрочем, университетс­
кий город не всегда похож на чинный в своей тради­
ционности Кембридж. Но бывшие студенты знают, что
их альма матер всегда присуще что-то особенное, од­
новременно школярски лукавое и академически со­
лидное.
Выпускник Ибаданского университета, прекрасный
поэт Джон Пеппер Кларк посвятил городу своей сту­
денческой юности стихи.

42

Начало пуги
Ибадан —
как ржавчина с золотом,
Рассыпая, раскинут, разбросан
Средь семи холмов и расколотым
Фарфором блестит на солнце.
Перевод М. Зенкевича

Когда нигерийский поэт говорит о ржавчине, он,
конечно, не имеет в виду что-то разрушенное, разъе­
денное. Так же как у другого выдающегося поэта, тоже
питомца Ибадана — Воле Шойинки, ржавчина здесь
символизирует спелость, зрелость, сочность цвета.
Уподобить в поэтической строке город ржавчине с зо­
лотом, значит, признаться этому городу в любви.
И вот в такой город поехал учиться Ачебе.
Это была серьезная удача для юноши, не чуждого
чуть-чуть тщеславных, впрочем вполне естественных
в начале жизни, мечтаний о достойном положении в
обществе. Диплом университетского колледжа, одно­
го из самых престижных высших учебных заведений
страны, гарантировал его обладателю заманчивые пер­
спективы: хорошую должность и стремительную ка­
рьеру в каком-нибудь государственном учреждении или
частной фирме. Но главная удача заключалась в дру­
гом: лучшего образования нигде в Нигерии получить
было нельзя.
Ибаданский университетский колледж заслужива­
ет того, чтобы рассказать о нем подробнее. Созданный
в 1948 г., он стал фактически первым в британской
Западной Африке университетом (правда, официаль­
ный статус такового он получил лишь спустя 14 лет).
Предполагалось, что это учебное заведение станет куз­
ницей нигерийской элиты — в меру просвещенной, но
обязательно послушной,— которой со временем мож­

43

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

но будет доверить некоторые функции управления стра­
ной. В Ибадане были собраны опытные преподавате­
ли, в большинстве европейцы, обеспечившие доволь­
но высокий уровень обучения. Так же как в Лондонс­
ком университете, студенты, изучавшие гуманитарные
и естественные дисциплины, проходили трехгодичный
курс. Во времена Ачебе в колледже получало образо­
вание около 100 человек. Они были разбиты на спе­
циализированные группы. Существовали и группы
интенсивного обучения (так называемые почетные),
куда зачислялись наиболее способные юноши и де­
вушки. Руководство колледжа заботилось о том, что­
бы студенты получали должное, с точки зрения коло­
ниальных властей, воспитание. Трудно сказать, во
всем ли выпускники оправдали возложенные на них
надежды, но факт остается фактом — многие впос­
ледствии известные нигерийские деятели литературы,
искусства, науки прошли школу Ибадана.
Итак, в 1950 году двадцатилетний Чинуа Ачебе
переезжает из Восточной Нигерии в Западную и при­
ступает к изучению медицины. Быстро выясняется,
что профессия врача ему не по душе. Он все чаще
пропускает лекции по анатомии ради занятий гума­
нитарными дисциплинами, а через год окончательно
примыкает к группе, специализирующейся на изуче­
нии английского языка, истории и теологии. В этот
период студент начинает исписывать корявым почер­
ком толстые учебные тетради. В голову лезут всякие
истории, которые почему-то непреодолимо хочется пе­
ренести на бумагу. Среди сокурсников таких бумаго­
марателей было немало. Все несли свои сочинения в
редакцию студенческого журнала «Юниверсити ге­
ральд».

44

Начало пути

В Нигерии этот журнал нравился не всем, и не
только потому, что его издателям подчас не хватало
литературного вкуса, и на большинстве статей лежа­
ла печать неопытности авторов. На страницы журна­
ла иногда просачивались материалы, вызывавшие со­
мнения у властей в политической благонадежности
студенчества. В прессе о нем отзывались иногда очень
недоброжелательно. Скажем, в октябре 1950 г. еже­
недельник «Уэст Африка» посвятил журналу «Юниверсити геральд» следующую филиппику: «Откровен­
но говоря, он разочаровывает. Серые очерки, в основ­
ном касающиеся политики, множество прямолинейных
рассказов о любви того типа, что преобладает в сту­
денческих городках, слабые стихи, хило имитирую­
щие классические образцы; что касается свободной
игры ума, нас потчуют плохо переваренными кусками
из Сократа и Платона».
Каким бы ни казался этот журнал посторонним
наблюдателям, для студентов Ибадана он обладал од­
ним несомненным достоинством: в нем можно было
печататься. А печататься хотели многие, как видно
даже из приведенной выше цитаты литературного кри­
тика. Не замедлил восцользоваться этой возможнос­
тью и Чинуа Ачебе. К журналистике, а потом к бел­
летристике его подтолкнула неудовлетворенность оши­
бочно выбранной специальностью. Студент-медик,
толком не знающий, чего он хочет, в растерянности
пытается найти себя в чем-то ином. Еще не решаясь
порвать с медициной, он много занимается гумани­
тарными науками. Естественно, времени не хватает.
Приходится недосыпать. Хронической перегруженно­
сти школяра — традиционной теме всех студенческих
журналов мира— посвящен его рассказ «Полярный

45

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

дипломник». Эта остроумная юмореска, ставшая пер­
вой вехой в литературной карьере писателя, была опуб­
ликована в «Юниверсити геральд» в декабре 1950 года.
«Один мой приятель, который вынужден бодрство­
вать 22 часа в сутки, недавно признался мне, что пос­
ле получения диплома попросит назначения на Север­
ный полюс»,— писал Ачебе. За годы студенческой жизни
герой рассказа настолько привык недосыпать, что само
слово «сон» стало ему невыносимо. Он готов работать
круглые сутки — на полюсе для этого есть все усло­
вия: солнце не заходит там целых полгода. А когда
наступит шестимесячная ночь, достаточно перебраться
на Южный полюс и опять наслаждаться круглосуточ­
ным днем. Таким образом проблема исключения сна из
жизни человека может быть решена положительно.
Желание полностью посвятить себя литературе со­
зрело не сразу. Судя по второй публикации, появив­
шейся в мартовском номере «Юниверсити геральд» за
1951 год, Ачебе все еще надеялся примирить медици­
ну и филологию. Его памфлет «Доводы против разде­
ления на факультеты» — своеобразная попытка ре­
шить вечный спор между «физиками» и «лириками».
Пылкий юноша считал, что виной всему консерва­
тизм университетской структуры, препятствующий
якобы всестороннему и гармоничному развитию лич­
ности. Камерунский критик Томас Meлоне, из первых
рук знающий факты биографии Ачебе, следующим об­
разом оценивает позицию писателя в те годы: «Он
осуждал традиционное противопоставление наук ис­
кусствам, отрицал точку зрения, согласно которой для
успешной учебы студент-естественник должен ограни­
чиваться изучением точных дисциплин, а филолог зам­
кнуться в рамках гуманитарных предметов».

46

Начало п/ги

В конце концов медициной пришлось пожертвовать.
Наступила пора серьезного и безраздельного увлечения
литературой. В этот период Ачебе много читает: анг­
лийских и американских авторов, классических и со­
временных. Произведения Шекспира и Диккенса, Кон­
рада и Киплинга, Теккерея и Элиота очаровывают его,
наглядно демонстрируя богатые возможности английс­
кого языка. Но это очарование порождает и чувство
беспокойства. Размышления о собственном пути в ли­
тературе неизменно возвращают к вопросу о том, имеет
ли право африканский писатель писать на европейском
языке? Кому-то может показаться, что вставшая перед
молодым литератором дилемма не столь насущна. Было
бы о чем писать, а на каком языке — не все ли равно!
Не будем спешить с выводами. Попробуем понять ни­
герийца, ищущего самовыражения в литературе, кото­
рой, по сути дела, еще не существовало.
Вспомним, что первые художественные произведе­
ния нигерийских авторов на английском языке появи­
лись лишь в начале 50-х годов. Британских издателей,
обративших внимание на Эквенси и Тутуолу, привлек­
ла возможность попотчевать публику новой дозой аф­
риканской экзотики, ведь старые колониальные рома­
ны себя исчерпали. «Лапа леопарда», «Борец Иколо»
Сиприана Эквенси и особенно «Любитель пальмового
вина» Амоса Тутуолы, который вновь дал обывателю
повод пофилософствовать о «природной непосредствен­
ности» африканцев, первоначально были восприняты
европейским читателем чуть ли не как пародии. Ну что
это за литература, пересказывающая сказки африканс­
ких племен на исковерканном английском языке? По­
том критики, знакомые с мифологией ибо и йоруба,
будут толковать о символике прозы Тутуолы и выис­

47

Чинуа Ачсбс. Псрел лицом разрушения

кивать истоки «феномена Эквенси» в ярмарочной ли­
тературе Оничи. А пока попытки африканцев художе­
ственно писать по-английски выглядели курьезом. От­
сюда и сомнения: нужно ли идти этим путем? Не ра­
зумнее ли писать на родных языках?
В 50-е годы студенчество много спорило о литера­
туре. Горячо обсуждали такие вопросы: африканская
литература — это литература, созданная в Африке или
повествующая об Африке? Может ли африканский
автор писать на любую тему или только на африканс­
кую? Включает ли эта литература весь континент или
только страны южнее Сахары? Следует ли писать толь­
ко на местных языках или не менее подходящи араб­
ский, английский, французский, португальский, аф­
рикаанс? Примерно тогда же пришли к выводу, что
африканской литературой являются «художественные
произведения, в которых правдиво изображены афри­
канские реалии или в которых присутствует африкан­
ский опыт». Если руководствоваться таким критери­
ем, то «Сердце тьмы» Джозефа Конрада можно счи­
тать произведением африканской литературы, а роман
Грэхэма Грина «Суть дела» — нет, поскольку дей­
ствие в нем могло бы происходить не в Африке, а в
любой британской колонии, скажем, в Азии.
Мотивы приведенной выше формулировки угады­
ваются в словах Эквенси, позднее писавшего: «Я оп­
ределяю африканскую литературу как литературу, от­
ражающую африканский характер и психологию. Ее
ведущая тема может быть этнографической, традици­
онной либо современной, но при этом внутренний мир,
темперамент, поведение героев остаются сугубо афри­
канскими, зависящими от племенной принадлежнос­
ти, культуры и истории».

48

Начало пути

Самобытный поэт и прозаик Гэбриэл Окара, конк­
ретизируя вопрос о специфике африканской литерату­
ры, говорил о методах работы африканского писате­
ля. По его мнению, без «африканских идей, филосо­
фии, фольклора и образности» нет литературы Африки.
Язык, на котором создается эта литература, может
быть любой. Важно, чтобы художник добивался «по­
чти буквального перевода (перечисленных компонен­
тов национальной культуры.— М. В.) с родного ему
языка на европейский, используемый в качестве сред­
ства литературного выражения».
Как видим, африканский писатель не имел готовых
ответов ни на один из перечисленных вопросов. Однако
деятели культуры довольно рано пришли к осознанию
простой истины, что главное не то, на каком языке пи­
сать, а как выразить при помощи литературы собствен­
ное видение мира. Поэтому африканские литературы ус­
пешно развиваются на разных языках — своих и чу­
жих. И не имеет смысла противопоставлять их друг другу.
Наиболее парадоксально эту мысль выразил Крис­
тофер Окигбо. «Африканской литературы вообще не
существует,— сказал он.— Есть только литература
хорошая и литература плохая — вот так!» Правда,
молодому поэту, склонному не терпеливо распутывать,
а решительно разрубать гордиевы узлы сложных про­
блем, принадлежит и такое высказывание: «Африкан­
ская литература — это просто литература в Африке».
Ачебе определял свое отношение к данной проблеме
утверждением, что африканская литература не является
чем-то монолитно единым, но состоит из суммы «нацио­
нальных и этнических» литератур континента. Ему не
сразу удалось преодолеть «фаталистическую логику со­
вершенства английского языка». Он одинаково хорошо

49

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

владел ибо и английским. Были сомнения: «Правильно
ли, что человек отказывается от родного наречия ради
чужого? Это выглядит ужасным предательством и по­
рождает чувство вины. Но для меня нет выбора. Мне
дан этот язык (английский — М. В.), и я намерен ис­
пользовать его». Но как это сделать? Какие английские
слова подобрать для обозначения понятий и предметов,
привычных для африканца, но не имеющих эквивален­
тов в Европе? Вся многолетняя писательская деятель­
ность Ачебе — попытка практически преодолеть это про­
тиворечие. У нас еще будет повод на конкретных приме­
рах разобраться, насколько ему удалось справиться с
этой задачей. В своих литературно-критических статьях
Чинуа Ачебе неоднократно касался специфических усло­
вий, в которых приходится работать африканскому пи­
сателю. Эти статьи написаны в разное время, но, несом­
ненно, идеи, положенные в их основу, возникли у Ачебе
в молодости, когда он делал первые шаги в литературе.
В большинстве стран Африки вопрос о языке наци­
ональных литератур со временем не теряет своей остро­
ты. Нигерия не является исключением. Некоторые со­
отечественники Ачебе видели в стремлении писателя
создавать произведения на чужеземном языке только
честолюбивые потуги графомана, мечтающего о между­
народной славе; иногда раздавались голоса, прямо об­
винявшие прозаика в погоне за щедрыми гонорарами
зарубежных издательств. Злопыхателей можно понять,
тем более что некоторыми литераторами руководили
именно эти соображения. Однако по отношению к Чи­
нуа Ачебе подобные упреки были несправедливы. К этому писателю рано пришло понимание того, что в
силу объективных причин общенациональной литера­
турой Нигерии может стать только англоязычная ли­
тература. В 1964 г. в статье «Африканский писатель и

50

Начало пути

английский язык», отвечая на вопрос, почему во мно­
гих районах Африки английский язык стал языком
межнационального общения, Ачебе напишет: «Просто
потому, что эти нации (в бывших колониях Великоб­
ритании.— М. В.) сформировались прежде всего благо­
даря вторжению англичан. Это, я спешу добавить, вов­
се не означает, что народы составившие эти нации,
были изобретены англичанами». В таких условиях ли­
тература на языке бывшей метрополии является кон­
солидирующим фактором, помогает преодолеть межпле­
менную рознь, сближает соседние народы. Ачебе не от­
рывается от родных корней, он глубоко национален и
признает важность развития литератур на ибо, хауса,
йоруба, эфик, иджо, других местных языках. Он об­
разно говорит об этом процессе, как о рождении нового
поколения не похожих друг на друга младенцев, встав­
ших каждый на свою дорогу.
Уже в первых студенческих рассказах Ачебе подку­
пает уважение, с которым молодой писатель относит­
ся к языку, избранному в качестве средства литера­
турного выражения. Сомнения относительно способ­
ности африканца эффективно использовать английский
в художественном творчестве были преодолены. Но
ответ на вопрос, что стоит за этой способностью, еще
не найден. Ясно лишь то, что знать английский язык
следует блестяще, но знать так, как знают англича­
не, видимо, невозможно. Более того — не нужно. По­
тому что язык — это не только слова и грамматичес­
кие правила, а прежде всего характер мировидения,
изменив который потеряешь свое «я» и следовательно
право на самостоятельное творчество.
В студенческие годы Чинуа Ачебе на практике стре­
мится отстаивать необходимость бережного отноше­
ния к литературному английскому языку. После пере­

51

Чинуа Ачебе. Перед лицом разрушения

хода на филологическое отделение Ибаданского уни­
верситетского колледжа он принимает все более ак­
тивное участие в подготовке материалов для «Юниверсити геральд» и даже становится во главе редакци­
онного совета. Если раньше большинство предлагаемых
читателям материалов журнала составляли статьи на
политические темы, то теперь значительно увеличи­
вается удельный вес произведений литературно-художественных. В 1951-1953 гг. на страницах журнала,
помимо уже упомянутых, публикуются несколько рас­
сказов Ачебе, посвященных жизни его соплеменников
в колониальную эпоху. Уже в этих ранних рассказах
он придерживается принципа, который положен в ос­
нову всех его произведений: не заниматься приукра­
шиванием действительности. В центр его внимания
попадают жители глубинки, сравнительно поздно под­
вергшиеся «травматическому эффекту» от конфронта­
ции с Европой. Сам Ачебе долгое время относился к
этим публикациям как к первой пробе пера и не вспо­
минал о них в течение последующих 20 лет. Лишь в
1972 г. они вошли в сборник «Девушки на войне».
Вполне закономерно, что молодого человека, воспи­
танного в набожной семье, интересовали вопросы рели­
гиозной этики. Ачебе задумывается над тем, какую роль
в духовной жизни африканца играет христианство, как
религия белого человека влияет на традиционный об­
раз мышления. В рассказах «В деревенской церкви»,
«Ж енитьба— личное дело», «Тропа мертвецов» он
нащупывает подходы к раскрытию этой сложной темы,
которая в дальнейшем будет неизменно присутствовать
во всех его произведениях. Уже здесь отчетливо прояв­
ляется реалистическая направленность его творчества.
Писатель наблюдает за жизнью вокруг себя и заносит
на бумагу впечатления от этих наблюдений. Пишет он

52

Начало пут

пока неуверенно, словно удивляясь выходящим из-под
пера строчкам. Он как бы хочет лично убедиться, воз­
можно ли при помощи слов верно изобразить реаль­
ных людей и их поступки. В рассказах студенческой
поры отсутствуют фольклорные образы и мифологичес­
кие мотивы, без которых нельзя представить произве­
дения зрелого Ачебе. Таков рассказ «В деревенской цер­
кви». Его можно сравнить с карандашным наброском с
натуры — зарисовкой христианской службы в афри­
канской церкви. Надо признать, набросок получился
выразительный. Читатель словно присутствует в ма­
ленькой провинциальной церковке с ее убогой обста­
новкой, скучающей паствой, расторопным священни­
ком, которому приходится не только проповедовать,
но и ломать голову над тем, как бы заставить прихо­
жан раскошелиться на нужды храма.
Сложнее по замыслу рассказ «Женитьба — личное
дело». Ачебе отстаивает здесь право молодых людей
вступать в брак независимо от воли родителей. В ли­
тературах развивающихся стран эта тема почти все­
гда укладывается в рамки просветительской пробле­
матики. Писатели считают своим долгом выступать
против консервативного общественного уклада, пре­
пятствующего прогрессу. Свою лепту в это движение
внес и Ачебе. Однако чистое просветительство для него
нехарактерно, Ачебе перерастает его уже в самом на­
чале творчества. Поступок Наемеки, женившегося на
любимой девушке вопреки запрету отца (при этом не
встретив особой оппозиции со стороны окружающих),
и раскаяние старого Океке, внутренне признавшего
право сына на самостоятельный выбор, свидетельству­
ют о том, что просвещать-то, собственно говоря, не­
кого. Позитивные сдвиги в обществе уже произошли.
Название рассказа скорее констатирует этот факт, не­

53

Чинуа Ачебе. Псрел лицом разрушения

жели представляет собой просветительский лозунг.
Рудименты просветительского отношения к проблеме
дают себя знать лишь в концовке, когда морально
сломленный Океке томится предчувствием неизбежно­
сти надвигающихся перемен: «В ту ночь Океке не сом­
кнул глаз, мучимый угрызениями совести и смутным
страхом внезапной смерти: вдруг он умрет и не успеет
искупить своей вины?»
От рассказа к рассказу оттачивается мастерство
Ачебе-реалиста. Писатель учится выделять главное в
массе деталей, видеть типическое в единичном. В рас­
сказе «Женитьба — личное дело», например, прекрас­
но показано, как дремучие предрассудки, подобно ха­
мелеону, могут принимать различную окраску в зави­
симости от конкретных обстоятельств. Наемека, желая
заручиться добрым расположением набожного отца,
говорит ему о своей невесте:
« — Она тоже добрая христианка, учительница
женской гимназии.
—
Учительница, говоришь? И ты считаешь, что
это достоинство? Да будет тебе известно, Эмека, что
порядочная христианка не должна заниматься столь
неугодным богу делом. Святой Павел в послании к
коринфянам пишет, что женщинам надлежит хранить
молчание.
Старик от волнения поднялся со скамьи и заходил
взад-вперед. Сев на любимого конька, он сурово осудил
тех церковников, которые вопреки Библии призывают
молодых женщин становиться учительницами».
Здесь же писатель показывает, насколько поверх­
ностно воспринимается африканцами религия коло­
низаторов. В сложных жизненных обстоятельствах
люди, формально признающие христианство, предпо­
читают действовать в соответствии с нормами тради­

54

Начало пути

ционной морали. Односельчане предлагают Океке об­
ратиться за советом к колдуну-врачевателю, который
при помощи волшебных чар заставит Наемеку отка­
заться от невесты.
«— Но ведь мой сын не болен.
— А что же с ним, по-твоему? Ум юноши поражен
болезнью, и только умелый знахарь вернет ему рассу­
док. Ему необходимо снадобье Амалиле, то самое, кото­
рым женщины привораживают остывших к ним мужей.
— Мадубогву прав,— поддержал другой гость.—
Здесь требуется врачевание.
— Не стану я обращаться к знахарю.— Отец Наемеки в этих вопросах придерживался более передо­
вых взглядов, чем его суеверные соседи. Не хочу упо­
добляться старухе Огубе. Если сын вздумал извести
себя, пусть делает это сам, своими руками. Негоже
мне ему помогать.
— Старуха Огубе сама во всем виновата,— возра­
зил Мадубогву.— Нечего валить на знахаря, это все
ее проделки».
Океке не соглашается «впасть в язычество» и при­
бегнуть к услугам колдуна. Щепетильность в вопросах
веры лишь подчеркивает его исключительность, ото­
рванность от своих соотечественников, не разделяю­
щих его взгляды. Океке непоследователен. Выше отме­
чалась его склонность произвольно толковать изрече­
ния библейских персонажей. Тем самым он стремится
оправдать действия, по существу противоречащие хри­
стианским заповедям. В религии он формалист.
В рассказе «Тропа мертвецов» подобный формалист
предстает в другой ипостаси. Теперь это молодой Майкл
Оби, получивший «добротное» среднее образование и
назначенный директором школы в далекой деревне Ндуме. Вознамерившись благоустроить пришкольный уча­

55

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

сток, он перегораживает тропу, имеющую важное риту­
альное значение для местных жителей. Его предупреж­
дают: поступок будет иметь плачевные последствия.
«Послушай, сын мой! — воскликнул жрец, с грохотом
опустив свой посох.— Этой тропой пользовались еще
до твоего появления на свет и до того еще, как родился
твой отец! Жизнь всей деревни от этого зависит. Наши
умершие родственники совершают по ней последний
путь, предки посещают нас по этой тропе. Но самое
важное — это тропа детей, которым еще предстоит ро­
диться». Майкл Оби, европеизированный африканец,
принадлежит к той категории посредственных админи­
страторов, служебное рвение которых заставляет их быть
«святее папы Римского» и поэтому ничего, кроме вре­
да, не приносит. Несмотря на циркуляры вышестояще­
го начальства, призывающие проводить гибкую поли­
тику в отношении местных обычаев, такие деятели стре­
мятся поскорее выполнить свою «цивилизаторскую»
миссию. Как правило, это приводит к острым конф­
ликтам. Так случилось и на этот раз: возмущенные
крестьяне разорили школу. Ачебе много писал о мето­
дах колониальной администрации в Нигерии. Траге­
дийным пафосом пронизаны романы, в которых изоб­
ражается борьба африканцев за сохранение своей само­
бытной культуры. В рассказе «Тропа мертвецов» Ачебе
касается этой темы впервые. Он верно угадывает суть
основного конфликта, но исследовать открывшуюся
проблему достаточно глубоко молодой автор пока не в
состоянии. Поэтому и концовка рассказа кажется не­
сколько легковесной: «Когда Оби проснулся на следую­
щее утро, он обнаружил, что вся его работа пошла
прахом: живая изгородь выкорчевана, и не только воз­
ле тропы, но и вокруг всей школы цветы вытоптаны,
одно из школьных строений снесено с лица земли...

56

Начало пути

Нагрянувший как раз в тот день с проверкой бе­
лый инспектор подал начальству рапорт о скверном
содержании школьных помещений и обратил внима­
ние на «ситуацию, чреватую настоящей войной между
школой и деревней, возникшую по причине неуемного
рвения неопытного директора».
Как видим, серьезный замысел сводится к триви­
альной иронии над нерадивостью мелкого чиновника.
Однако не будем слишком строго судить первые твор­
ческие опыты Ачебе-студента. Если бы и другие мате­
риалы, публиковавшиеся в «Юниверсити геральд», не
уступали по качеству упомянутым рассказам, у лите­
ратурного критика из журнала «Уэст Африка», кото­
рый, как помним, ругал журнал за безликость, не
было бы повода для подобного упрека. Позиция Ачебе
и его единомышленников, стремившихся придать
«Юниверсити геральд» черты литературно-художествен­
ного издания, не нашла поддержки среди членов сту­
денческого совета Ибаданского университетского кол­
леджа, которых устраивал прежний общественно-по­
литический уклон. Разногласия привели к тому, что
в 1953 г. журнал прекратил свое существование.
Однако традиция издания литературных журналов
студентами Ибадана не прекратилась. В 1958 г. груп­
па энтузиастов — среди них почти неизвестные в то
время Кларк, Шойинка и Окигбо — организовала вы­
пуск поэтического альманаха «Хорн», регулярно вы­
ходившего в течение шести лет. Этот альманах ока­
зал большое положительное влияние на развитие ни­
герийской поэзии.

«К у л ь ту р н ы й м етнс»?

Многие исследователи творчества Чинуа Ачебе пы­
таются выяснить, кто из классиков мировой литера­
туры оказал на него наибольшее влияние. Нередко
литературоведы, изучающие произведения того или
иного писателя, склонны ставить вопрос о взаимо­
влияниях во главу угла. Проблема эта действитель­
но важна, но, к сожалению, подчас понимается спе­
циалистами слишком узко и прагматически. Исто­
рия не знает примеров, когда сколько-нибудь
значительный писатель игнорировал бы художествен­
ные открытия своих предшественников. Влияние
близких по духу мастеров вызывает у крупного ху­
дожника стремление творчески их превзойти. Однако
не следует переоценивать роль этого стимула при
выяснении масштаба художественного дарования каж­
дого конкретного писателя. Сам Ачебе называл среди
своих литературных учителей Иейтса, Грэхэма Гри­
на, Конрада. Близкое знакомство с произведениями
этих и многих других писателей — благо изучение
мировой словесности в колледже было поставлено
отлично — обогащало внутренний мир начинающего
автора, прививало ему изысканный литературный
вкус, оттачивало природное чувство поэтического сло­

58

«Культурный мате»9

ва. Все это стало подспорьем, превратившим Ачебе в
художника интеллигентного, трезво оценивающего
свои возможности. Но самобытность и значимость
его как писателя имеют к этому лишь косвенное от­
ношение.
Некоторые исследователи предлагают концепцию
творческой личности Чинуа Ачебе, исходя из кажу­
щейся близости внешних обстоятельств его жизни и
судьбы кого-либо из классиков. Особенно часто в этой
связи вспоминают имя Джозефа Конрада. Нет ничего
удивительного в том, что Ачебе много читал Конрада,
вновь и вновь возвращаясь к его произведениям на
протяжении всей жизни. Глубокая, богатая неожи­
данными образами и волнующими идеями проза этого
писателя является прекрасной школой для всякого,
кто мечтает научиться писать по-английски. Но глав­
ное, что в глазах Ачебе и многих его соотечественни­
ков выделяет Конрада среди других великих писате­
лей,— его отношение к Африке.
Одной из важнейших задач, вставших перед наци­
ональной интеллигенцией, была необходимость реа­
билитировать прошлое своих народов, низвергнуть
старый миф колонизаторов о том, будто история Аф­
рики началась только с приходом европейцев, проти­
вопоставив стойкому стереотипу о мнимой неполно­
ценности негритянской расы, созданному колонизато­
рами, факты собственной самобытной культуры.
Африканский писатель волею обстоятельств постав­
лен в положение, которое трудно понять стороннему
наблюдателю. Часто ему приходится начинать, по сути
дела, на пустом месте. Но вместе с тем он — продол­
жатель давних традиций, история родной земли для
него не «паутина безликих веков», о чем твердят ра­
систы; он призван убедить в этом всех, в том числе

59

Чин/а Ачебе. Перед лицом разрушения

свой народ. И это самое главное на начальном этапе
возрождения — преодолеть неверие в свои силы, ис­
коренить в душах соотечественников чувство собствен­
ной неполноценности, отсталости, апатии — всего, что
породило время расового угнетения.
Конкретное выражение расистские предрассудки
находили в колониальных романах европейских пи­
сателей, в которых Африка изображалась континен­
том варварским, враждебным любой цивилизации,
пагубным для белого человека, стремящегося освоить
край мрака и дикости. Было бы ошибкой полагать,
что колониальные романы создавались исключитель­
но литературными ремесленниками, способными стро­
чить лишь второсортное чтиво. Конечно, были и та­
кие. Но стойкость неверных представлений об Африке
в сознании миллионов читателей в немалой степени
объясняется тем, что вольно или невольно в их фор­
мировании приняли участие именно писатели боль­
шого таланта. Можно с уверенностью утверждать, что
первоначальные впечатления об Африке и в наши дни
европейские дети получают, читая приключенческую
прозу Майн Рида, Жюля Верна, Райдера Хаггарда,
Джозефа Конрада, Грэхэма Грина. Не будем обвинять
этих писателей в сознательном расизме. Но инерция
высокомерного взгляда на Африку свойственна им всем.
Для них Африка — это в лучшем случае гигантский
заповедник, где проверяются мужество и находчивость
белых людей. В книгах этих авторов много красоч­
ных описаний саванны или джунглей, пустынь и гор,
водопадов и рек. Не найти там лишь одного — объек­
тивного изображения коренных жителей континента,
которые если и присутствуют, то как часть пышной
природы, наравне с животным миром. Иногда, прав­
да, встречаются образы африканцев, прислуживающих
60

«Культурный метио?

белым хозяевам. Одним из немногих исключений яв­
ляется роман Джойса Кэри «Мистер Джонсон», в ко­
тором главным героем выступает чернокожий чинов­
ник колониальной администрации.
Среди произведений перечисленных авторов повесть
Джозефа Конрада «Сердце тьмы» стоит особняком. Ее
не назовешь книгой приключений, как романы Майн
Рида или Райдера Хаггарда, это и не комическое по­
вествование вроде «Мистера Джонсона» Кэри, и не
политический детектив в духе Грэхэма Грина. Скорее
это исповедь человека, запутавшегося в собственных
предрассудках. Однозначному толкованию данная книга
не подлежит, это по-своему замечательное, но во мно­
гих отношениях шокирующее произведение. Остано­
вимся на том, как молодые африканские писатели, в
частности Ачебе, воспринимали его.
Мог ли предположить человек, написавший «Серд­
це тьмы», что через полстолетия после опубликова­
ния повесть вызовет столько разногласий, страстей,
размышлений у потомков тех самых людей, лица ко­
торых представлялись ему не иначе как «гротескны­
ми масками»? Призрак Конрада витал над головами
молодых интеллигентов, ломавших полемические ко­
пья в спорах о будущем зарождающейся литературы
Африки. В начале 50-х годов спорщики пришли к
выводу, что «Сердце тьмы» принадлежит африканс­
кой литературе в большей степени, чем европейской.
Так было сказано о произведении, автор которого пи­
сал об африканцах следующее: «Но иногда за поворо­
том реки под тяжелой неподвижной листвой откры­
вался вид на тростниковые стены и острые крыши из
травы, слышались крики, топот, раскачивались чер­
ные тела, сверкали белки глаз, хлопали в ладоши
черные руки. Пароход медленно продвигался мимо этих

61

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

безумствующих и загадочных черных людей. Доисто­
рический человек проклинал нас, молился нам, нас
приветствовал... кто мог сказать? Нам недоступно
было понимание окружающего; мы скользили мимо,
словно призраки, удивленные и втайне испуганные,
как испугался бы нормальный человек взрыва энтузи­
азма в сумасшедшем доме. Мы не могли понять, ибо
мы были слишком далеки и не умели вспомнить; мы
блуждали во мраке первых веков — тех веков, кото­
рые прошли, не оставив ни следа, ни воспоминаний.
Земля казалась не похожей на землю. Мы при­
выкли смотреть на скованное цепями, побежденное
чудовище, но здесь... здесь вы видели существо чудо­
вищное и свободное. Оно не походило на землю, а
люди... нет, люди остались людьми. Знаете, нет ни­
чего хуже этого подозрения, что люди остаются людь­
ми. Оно нарастало медленно, постепенно. Они выли,
прыгали, корчили страшные гримасы; но в трепет при­
водила вас мысль о том, что они — такие же люди,
как вы,— мысль об отдаленном вашем родстве с эти­
ми дикими и страстными существами. Ужасно? Да,
это было ужасно».
Курьезное причисление повести Конрада к литера­
туре Африки было возможно лишь в атмосфере воз­
буждения, которая царила в среде интеллигенции, го­
товой выступить в защиту собственной культуры, со­
здать в глазах всего мира новый образ родины. Вполне
естественно, что вскоре идеи Конрада, трагически ощу­
щавшего общечеловеческую близость народов разных
континентов («... нов трепет приводила вас мысль о
том, что они — такие же люди»), стали для африкан­
ских писателей символом высокомерия, ханжества и
жестокости, с которыми Европа относилась к Афри­
ке. Не случайно в романах Ачебе отголоски этих идей
62

«Культурный метис»?

слышатся из уст белых персонажей: миссионеров, ко­
лониальных администраторов, чиновников правитель­
ственных учреждений. Все они — окружной комис­
сар, задумавший написать книгу о диких племенах
нижнего Нигера («И пришло разрушение»), мистер
Грин, горько осознающий свою ненужность в изме­
нившейся Африке («Покоя больше нет»), капитан Уин­
терботтом, винтик в громадной колониальной маши­
не («Стрела бога») — в чем-то похожи на Куртца, во­
лей конрадовского воображения принесенного в жертву
«континенту тьмы».
Отношение Ачебе к творчеству Джозефа Конрада
неоднозначно. В юности он восхищается мастерством
английского писателя, учится на его произведениях,
характерные интонации обнаруживают себя в ранних
работах Ачебе. Можно предположить, что Ачебе хотел
бы занять в литературе место, подобное тому, которое
занимал Конрад. Ачебе импонировало, что Конрад был
«культурным метисом», то есть поляком, глубоко вос­
принявшим чужую культуру и ставшим классиком ан­
глийской литературы. Такую же двойственность ощу­
щал и Ачебе, ведь родной для него была культура ибо,
а литературным языком стал английский.
Влияние Конрада на Ачебе можно было бы не ос­
паривать. Хотя поляк Джозеф Конрад, впервые услы­
шавший английскую речь на исходе юности, сумел
встать в один ряд с выдающимися мастерами англий­
ской прозы. Произведения же нигерийца Чинуа Аче­
бе, написанные по-английски, не стали частью лите­
ратуры Великобритании, а легли в основу формирую­
щейся национальной литературы Нигерии. Жизнь «на
перекрестке», органичное усвоение духовных ценнос­
тей Африки и Европы не сделали из Чинуа Ачебе «куль­
турного метиса», напротив, придали его природному

63

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

дарованию черты яркой самобытности, подлинной на­
родности.
С годами отношение Ачебе к творчеству Конрада
радикально меняется. В конце 70-х годов в одном из
журналов была опубликована статья «Образ Африки»,
в которой писатель резко отрицательно отзывается о
творчестве Конрада. Говоря об истоках предвзятого
отношения к Африке, Ачебе обвиняет европейцев, во­
обще белых людей в сознательном искажении афри­
канского имиджа. В духе психоаналитических теорий
Ачебе пытается объяснить беды родного континента
стремлением Европы преодолеть свой комплекс непол­
ноценности за счет духовного порабощения других.
Что явилось причиной многовекового шельмования
африканских народов, унижения человеческого досто­
инства людей с черной кожей? По мнению к тому вре­
мени всемирно известного прозаика, это навязчивое
стремление западного сознания противопоставить Аф­
рику Европе, окарикатурить этот континент, выста­
вить его в нелепом виде.
Подобная запальчивость вряд ли способна впечат­
лить трезвых наблюдателей, будь то европейцы или
африканцы, поскольку она слабо подкрепляется внят­
ными аргументами. Эмоции эмоциями, и обида афри­
канского писателя на то, как Европа веками обраща­
лась с Африкой, тоже понятна. Однако в любых рас­
суждениях все же должна присутствовать логика. Ачебе,
похоже, реагирует на концепцию западногерманского
исследователя Янхейнца Яна, который, определяя сущ­
ность негритянского и европейского расовых типов,
ссылался на Калибана и Просперо, персонажей шекс­
пировской «Бури». У Шекспира просвещенный, ин>
теллектуальный, эмоционально утонченный герцог Про­
сперо попадает на остров, где сталкивается с грубым,
64

«Культурный метис»?

движимым животными инстинктами Калибаном. По
Яну, Просперо — характерный образ европейца, а Ка­
либан — африканца.
Вышеупомянутая концепция нашла отражение в
ряде трудов западных ученых и, естественно, вызва­
ла возражения со стороны африканских деятелей
культуры.
Сущность африканской повести Конрада Ачебе оп­
ределяет следующим образом: «В «Сердце тьмы» Аф­
рика изображена потусторонним миром, антиподом Ев­
ропы и следовательно цивилизации, местом, где ди­
кость в конечном итоге торжествует над разумом и
изысканностью человека». Такая позиция английско­
го писателя не может не вызвать самого решительно­
го осуждения, потому что создание мифов о превос­
ходстве одних народов над другими служит оправда­
нием расового угнетения, продолжает Ачебе и далее
высказывает очень важную мысль для понимания смыс­
ла искусства вообще. Он пишет: «Суть проблемы зак­
лючается в дегуманизации Африки и африканцев, ко­
торую утверждало и продолжает утверждать в мире
это несправедливое отношение. Возникает вопрос: до­
стоин ли славы великого произведения искусства ро­
ман, который восхваляет подобную дегуманизацию,
который отказывает значительной части человеческо­
го рода в самобытности? Мой ответ: нет, не достоин.
Я не назову художником человека который, напри­
мер, красноречиво подстрекает один народ напасть на
другой и уничтожить его. Как бы ни поразительна
была сила его воображения, как бы ни прекрасен был
его слог, такой человек имеет не больше оснований
называться великим художником, чем богохульству­
ющий перед паствой священник или врач, прописыва­
ющий отраву больному».
3 Два портрета

65

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

При тщательном анализе повести «Сердце тьмы»
легко доказать, что Ачебе излишне суров в своей оцен­
ке этого произведения. Любое по-настоящему талант­
ливое произведение искусства потому и привлекает к
себе внимание людей разных эпох и культурных тра­
диций, что откликается на наиболее животрепещу­
щие для них проблемы. Заложенный в нем смысл не
исчерпывается со временем, поскольку высказанные
художником мысли глубоки и не теряют актуальнос­
ти. Не удивительно, что отношение Ачебе к такой
неоднозначной, противоречивой книге, как «Сердце
тьмы», на разных этапах его жизни было неодинако­
вым. Зрелый Ачебе, многие годы мучительно размыш­
лявший об истоках вопиющей несправедливости по
отношению к Африке, увидел в книге Конрада глум­
ление над всем, что ему дорого, ценность чего он пы­
тался доказать всем своим творчеством, всей своей
жизнью. Теперь его не волнуют бесподобная конрадовская мистика, гармония образов, тончайший пси­
хологизм — все, что восхищало в юности. В этом он
усматривает обман, призванный увековечить самые
грубые предрассудки в отношении Африки.
Итак, Конрад низвергнут. Что это? Бунт против
кумира молодости? Стремление по-новому осмыслить
свой опыт и опыт великих предшественников? Или
жест отчаяния уставшего человека, сознательно упро­
щающего реально существующую проблему и отвеча­
ющего на предвзятость европоцентризма собственной
предвзятостью? Последующая деятельность Ачебе не
дает однозначного ответа на эти вопросы. Но ясно,
что уроки Конрада, какими бы они ни были, волнуют
писателя по-прежнему.

Р а счи щ а ю щ и й джунгли

В 1953 г. первой группе выпускников университет­
ского колледжа в Ибадане были вручены дипломы о
завершении полного курса обучения. Среди них был
Чинуа Ачебе. Вскоре ему предлагают работать в Ниге­
рийской радиовещательной корпорации, где в следую­
щем году он получает должность редактора популяр­
ных программ. Деловые качества нового сотрудника
произвели на начальство хорошее впечатление, и уже
в 1956 году как перспективного специалиста его на­
правляют на стажировку в Лондон. Тонкости радио­
журналистики Ачебе постигал на Би-Би-Си. По воз­
вращении на родину он стремительно поднимается по
служебной лестнице. В 1961 году его назначают на
ответственный пост директора иностранного вещания
нигерийского радио, который он занимает в течение
пяти лет, вплоть до трагических событий 1966 г.—
гражданской войны. В этот период Чинуа Ачебе ведет
активную деловую жизнь, часто выезжает за границу
по делам службы. Однако блестящая карьера на ра­
дио не может удовлетворить всех его духовных по­
требностей. Его охватывает творческая лихорадка.
Сейчас он как никогда много пишет. Выходят в свет
з*

67

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

романы, заслуженно принесшие ему славу крупней­
шего писателя Нигерии.
Как отмечалось, интерес к литературному творче­
ству пробудился у Ачебе еще во время учебы в Ибада­
не. Студенческие рассказы стали пробой сил, попыт­
кой разобраться в своих детских и юношеских наблю­
дениях, стремлением приобщиться к волнующему миру
литературы, ощутить сладостное чувство подчинения
художественного слова своей воле. Судя по этим рас­
сказам, молодой автор начинал робко. Но первые труд­
ности не обескуражили его, наоборот, заставили рабо­
тать с еще большей целеустремленностью. В 1958 г. в
Лондоне выходит его роман «И пришло разрушение».
Разница между этой книгой и всем, что выходило изпод пера Ачебе ранее, поразительна. «И пришло раз­
рушение» — произведение зрелого мастера, тогда как
предыдущие рассказы, хоть и отмечены печатью ода­
ренности создавшего их автора, не поднимаются выше
уровня ученических работ. Как удалось молодому про­
заику всего за несколько лет преодолеть столь огром­
ную дистанцию? Ответить на это нелегко. Талант та­
лантом. Но несомненно, такой значительный прогресс
подразумевает упорные, изнурительные усилия писа­
теля, стремящегося познать действительность во всем
ее многообразии. Десятилетие с середины 50-х до се­
редины 60-х годов для Ачебе было чрезвычайно насы­
щенным. Именно в этот период помимо плодотворной
работы на радио он опубликовал свои основные рома­
ны, выступил с рядом статей по вопросам литературы
и искусства, деятельно участвовал в общественной
жизни. Например, был одним из активных деятелей
Мбари-клуба, культурно-просветительной организации
творческой интеллигенции стран Западной Африки,

68

Расчищающий лжунгли

созданной под эгидой Конгресса за свободу культуры
в 1961 году. Ни до этого, ни после Ачебе не писал
столь мощно, широко и убедительно. Расцвет творче­
ства этого незаурядного человека совпал со временем
пробуждения Африки, освобождения от колониально­
го гнета. Радостное возбуждение накануне провозгла­
шения независимости, первые самостоятельные шаги
молодых африканских государств, неожиданные труд­
ности и разочарования — все это ярко отображено в
его романах.
Успех писателя в данном случае не следует отно­
сить только за счет его личных качеств. Атмосфера
бескомпромиссной политической борьбы, интеллекту­
ального пробуждения, нравственных поисков, кото­
рая установилась во многих странах Западной Афри­
ки в 50-60-е годы, благотворно влияла на развитие
литературы. Именно в это время в Нигерии набирало
силу движение за культурную эмансипацию угнетен­
ных народов континента. Во главе движения стояли
представители формирующейся национальной интел­
лигенции. Обновление чувствуется во всех сферах ду­
ховной жизни. Появляются собственные историки,
филологи, философы, которые приступают к углуб­
ленному изучению традиционного уклада жизни, куль­
туры, мировоззрения, искусства африканских обществ.
Их выводы опровергают укоренившиеся в западной
науке концепции, оправдывавшие колониализм. Важ­
но отметить, что критическое отношение к исследова­
ниям западных ученых у африканских интеллигентов
не переросло в бездумный нигилизм. Важные резуль­
таты работы таких крупных этнографов и историков,
как П. А. Талбот, Дж. Т. Басден, А. С. Берне, JI. Фробениус, С. К. Мик, и других, обогативших африкани­

69

Чинуа Ачсбс. Псрел лицом разрушения

стику многими открытиями, были ими хорошо усвое­
ны. Информация, почерпнутая из книг этих специа­
листов, значительно расширяла кругозор местных ин­
теллектуалов, обусловливала формирование их взгля­
дов на историю и культуру родной страны.
Громадное значение для реабилитации прошлого
Африки имели произведения национальных писате­
лей. Целая плеяда интересных прозаиков, поэтов, дра­
матургов появилась в эти годы в Нигерии. Не случай­
но Воле Шойинка, Кристофер Окигбо, Нкем Нванкво,
Гэбриэл Окара, Джон Мунони и многие другие полу­
чившие тогда известность литераторы принадлежат к
поколению, гражданская и нравственная позиция ко­
торого определилась в 50-е годы. Ярчайшим предста­
вителем этого поколения стал Ачебе. Эти люди сто­
яли у истоков современной литературы Нигерии. При
всем разнообразии индивидуальных стилей и творчес­
ких предпочтений в главном — понимании стоящих
перед ними задач — они являются единомышленни­
ками. Этим писателям было что сказать людям всей
планеты; их книги, на страницах которых полнок­
ровная Африка жила и боролась, побеждала и терпе­
ла поражения, стали откровением для многих. Благо­
даря этой молодежи вклад нигерийской — и шире —
африканской литературы в литературу мира стал нео­
споримым фактом.
О том, как Ачебе работал над своим первым рома­
ном, известно немного. Рукопись представляла собой
историческое повествование о трех поколениях нигерийцев-ибо. Время действия охватывало приблизитель­
но 70 лет, с появления в иболенде первых белых мис­
сионеров до окончательного закабаления этого края
британскими колонизаторами. В издательстве «Хей-

70

Расчищающий лжуигли

неманн» критически подошли к сочинению никому не
известного африканца и посоветовали доработать: уб­
рать длинноты, ярче выписать характеры основных
героев и — главное — разбить материал на части,
представив его в виде двух-трех компактных про­
изведений, каждое с самостоятельной фабулой, но
объединенных общей темой. По всей видимости, на­
чинающий автор прислушался к советам издателя.
В результате переработанная часть первоначального
варианта рукописи вышла в свет под названием
«И пришло разрушение» (1958). Два других романа
(«Покоя больше нет» и «Стрела бога»), вместе с пер­
вым составившие историческую эпопею о жизни наро­
да ибо в колониальную эпоху, были опубликованы
соответственно в 1960 и 1964 годах. Еще один ро­
ман — теперь уже о проблемах независимой Нигерии —
читатели получили в 1966 году. Ниже я подробно
остановлюсь на каждом из этих произведений. Но
прежде хотелось бы поговорить о взглядах Ачебе на
проблемы африканской литературы, роль писателя в
обществе, преодолевающем тяжкое наследие прошло­
го, связанного с колониализмом и не связанного с
ним. Публицистические статьи, с которыми писатель
часто выступал в прессе, помогут нам в этом.
В 1975 году Ачебе выпустил книгу с многозначи­
тельным названием «Еще утро дня сотворения». В нее
вошли основные литературно-критические и публи­
цистические статьи, напечатанные в различных из­
даниях в 60-70-е годы. При составлении отдельной
книги автор не внес в них существенных корректи­
вов, и это свидетельствует о неизменности его пози­
ции по большинству затронутых вопросов. Перечень
составивших книгу статей показывает, насколько

71

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

широк круг этих вопросов: «Африка и ее писатели»,
«Язык и судьба человека», «Что читает африканская
интеллигенция», «Прозаик как учитель», «Африкан­
ский писатель и английский язык», «Чи в космоло­
гических представлениях ибо»... Материалы сборни­
ка объединяет общая мысль о самобытности афри­
канского образа жизни, древней цивилизации Африки.
Именно сейчас наступает время всестороннего рас­
крытия созидательного потенциала народов конти­
нента. В этом, видимо, кроется смысл названия, дан­
ного писателем своей книге.
Эпиграфом к сборнику Ачебе выбрал народную анг­
лийскую песенку:
Бе-бе, черная овца,
Нет ли у тебя шерсти хоть клочка?
Есть, сэр, есть, сэр, целых три тюка!

Черный человек — черная овца в мировом стаде?
В устах африканского писателя, разрушающего миф о
культурной неполноценности черного человека, эта шу­
точная припевка приобретает глубокое символическое
значение. Да, африканцам есть чем пополнить копил­
ку общечеловеческой культуры, они во всех отноше­
ниях равноправные жители планеты. «Одна из основ­
ных идей, которую я пытаюсь утвердить, состоит в
том, что в Африке не было вакуума до прихода Евро­
пы, культура не была чужда ей, не белый мир принес
культуру в Африку»,— сказал Чинуа Ачебе в одном
из интервью в 1969 году.
Исследования традиционных африканских обществ,
предпринятые в последние десятилетия специалиста­
ми различного профиля, подтверждают это мнение.
Накоплено достаточно сведений о древних и средне­

72

Расчищающий джунгли

вековых государствах Африки, европейское искусство
обогатилось от знакомства с африканской скульпту­
рой и музыкой. Книги писателей с черным цветом кожи
ныне издаются практически во всех странах мира. Эти
факты способствуют пересмотру долго бытовавших
представлений о безнадежной культурной отсталости
Африки.
Перед африканским художником стоит нелегкая
задача — расставшись со всем анахроничным, отжив­
шим свой век, сохранить подлинные духовные ценно­
сти прошлого и на их основе созидать новую культу­
ру. История родной земли для африканца в отличие
от остального мира не ограничивается событиями, свя­
занными с проникновением европейцев в «сердце
тьмы». Но контакт с европейской цивилизацией, сколь
мучителен он ни был в сфере политико-административной, в целом способствовал активизации культур­
ного развития народов континента. Время, когда он
происходил, отмечено интенсивным процессом духов­
ной перестройки, стремительным переходом от древ­
ности к современности, от архаичного сознания к ми­
ропониманию, свойственному обществу с развитой со­
циальной структурой. Это порождало и продолжает
порождать массу проблем. Усвоить «чужое», не ра­
створившись в нем, но гармонично сплавив со «сво­
им», собственно, к этому сводится главная задача
культурного строительства в африканских странах.
Перекос в любую сторону чреват плачевными послед­
ствиями. Замкнуться только в «своем» — значит, ли­
шить себя возможности пользоваться передовыми до­
стижениями мировой культуры. Если возобладает «чу­
жое», лишишься национальных корней, станешь
безликим перерожденцем, жертвой аккультурации, то

73

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

есть, утратив свою культуру, не приобретешь какойлибо иной.
В 1964 году на конференции, посвященной литера­
турам стран Британского содружества, в Лидсе Ачебе
говорил об этой опасности. Он привел такой пример.
Чернокожий мальчишка, никогда не видевший снега,
пишет в школьном сочинении о суховее-харматтане,
словно о зимней метелице. Очарован экзотическим се­
вером? Нет. Не находит слов, чтобы описать харматтан? Тоже нет. Дело в ином: он стесняется говорить о
родном климате привычными словами, ведь в классе
над ним могут посмеяться. Его воспитывали в презре­
нии ко всему африканскому, сызмальства вдалблива­
ли в голову, что все европейское выше, благороднее,
ценнее. Потому слово «харматтан» кажется ему недо­
статочно «культурным» для школьного сочинения.
«Я думаю,— заявил тогда Ачебе,— помимо прочего,
мой долг писателя обязывает убедить этого мальчика,
что в африканской погоде нет ничего позорного, что
пальма— вполне подходящий предмет для поэзии».
За странноватым для посторонних признанием кро­
ются большая мысль и большая проблема, с которой
в условиях преодоления внедренных в сознание афри­
канцев предрассудков о родной культуре, образе жиз­
ни, даже особенностях флоры повседневно сталкива­
ется писатель Африки.
В Оджиди крестьяне не решались исполнять на
праздниках свои танцы. Когда в начале 40-х годов по
случаю какого-то торжества ученицы местной школы
рискнули выступить перед зрителями с программой
нигерийских танцев, это произвело сенсацию среди
местного населения. Христианская община Оджиди
была потрясена и возмущена таким «бесстыдством».

74

Расчищающий джунгли

Те самые люди, отцам и дедам которых едва ли при­
ходилось видеть белого человека, отнеслись к народ­
ным танцам как к позорному пережитку варварства.
Доходило до курьезов: христиане Оджиди при отсут­
ствии привозных медных кастрюль отказывались хо­
дить к источнику за водой с глиняными кувшинами,
выказывая тем самым презрение «языческому» ремес­
лу. Забвение собственных обычаев, извращенное пред­
ставление о самом себе и своем месте в мире — след­
ствие пагубного влияния колониализма на местную
культуру. «Помочь моему обществу вновь обрести веру
в себя, покончить с комплексами поры деградации и
самоуничижения» — этому призван способствовать
любой честный художник. Для этого художник дол­
жен быть прежде всего учителем в самом высоком смыс­
ле слова. Иные критики, склонные оценивать любые
литературные произведения с позиций человека запад­
ной культуры, упрекают африканских авторов в из­
лишнем, по их мнению, нравоучительстве. Сама по
себе дидактика — не порок. Африканскому писателю
действительно приходится учить своего читателя мно­
гому, в том числе правильному пониманию собствен­
ной культуры. И это вовсе не означает, что такая ли­
тература второсортна с эстетической, нравственной,
социальной точек зрения. Романистика Ачебе — луч­
шее тому доказательство.
Итак, реабилитация старой культуры — задача,
мимо которой не может пройти африканский писа­
тель. Однако узкое понимание этой задачи таит в себе
опасность благостного отношения к прошлому конти­
нента. Ачебе считает, что бездумная идеализация пат­
риархального «вчера» не менее вредна, чем отрицание
самобытности африканских культур вообще. Читате­

75

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

ли не раз задавали Ачебе недоуменные вопросы, смысл
которых сводится примерно к следующему: «Почему
вы пишете о бедах африканцев при колониализме, но
при этом воздерживаетесь от изображения белых ко­
лонизаторов совершенными негодяями? И почему в
ваших романах без всякого сочувствия описаны мно­
гие местные обычаи?» В одной из статей, опублико­
ванных в начале 60-х годов, писатель дал исчерпыва­
ющий ответ на подобные вопросы: «Проблема в том,
как писатель должен воссоздавать прошлое. Естествен­
но, что сильно искушение идеализировать его — пре­
вознести все хорошее и сделать вид, будто плохого
никогда не существовало. Мне на ум приходит такое
сравнение: когда яркий луч света падает на стекло,
вы видите либо точно обрисованный, однако маловы­
разительный образ, либо красочный спектр, украша­
ющий этот образ, но искажающий истину. И свет из
прошлого доходит как бы сквозь стекло. Итак, либо
точное, но довольно скучное изображение, либо рас­
цвеченная великолепными красками картина. Вот тутто должна проявиться писательская честность. Хва­
тит ли у него сил не поддаться искушению легких
решений? Ведь так соблазнительно приукрасить дей­
ствительность, отобрать лишь те факты, которые ему
приятны? Если не устоит, значит, он лжесвидетель.
Но речь здесь идет не только о личной честности ху­
дожника. Мы говорим о правдивом воссоздании мира.
Мы не сумеем достигнуть этой цели, если станем за­
малчивать неблаговидные факты, и мы не должны
изображать наше прошлое как сплошную красочную
идиллию. Нам следует признать, что, как и у других
народов, наше прошлое имеет и хорошие, и дурные
стороны».

76

Расчищающий джунгли

С точкой зрения Ачебе нельзя не согласиться. Про­
блема правдивости искусства, затронутая писателем,
имеет большое значение для развития любой литера­
туры. Действительно, авторы многих книг, поверхно­
стно понимая сущность борьбы за восстановление пре­
стижа Африки, искажают объективную картину мира.
Нередко они пишут о прошлом своих народов только
в радужных красках. У нас это называлось «лакиро­
вать действительность». Эпоха до прихода колониза­
торов им представляется некоей идиллией, «золотым
веком» всеобщей благодати, торжества социальной гар­
монии. Именно так изображена патриархальная жизнь
Африки, например, в романе Оби Игбуны «Дело о же­
нитьбе» (1964).
Характерно, что авторы с подобными склонностя­
ми, как правило, грешат поверхностным описатель­
ством. Они сосредоточены на изображении местных ре­
алий, обычаев, нравов. При этом частности заслоняют
собой главное — «couleur locale» есть, а вот большого
художественного смысла нет. Такие произведения в
творческом смысле несостоятельны. Казалось бы, бла­
гие намерения — изобразить родной край в наиболее
выигрышном свете — приводят к противоположным
результатам: образ Африки у этих авторов бледен, при­
митив дискредитирует и автора, и его предмет.
Существует и иная опасность: излишне пессимис­
тический взгляд на прошлое африканских народов.
В романе «Долг насилия» (1968) малийский прозаик
Ямбо Уологем акцентирует внимание на таких явле­
ниях, как братоубийственные войны, маниакальная
жестокость правителей, беспощадная борьба за власть
царьков, безропотное смирение их подданных. Наси­
лие — иного Уологем не видит в истории Африки.

77

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

Нарисованная им мрачная картина не вызывает дове­
рия точно так же, как и произведения авторов, идеа­
лизирующих патриархальщину.
Последствия колониального порабощения продол­
жают оказывать пагубное воздействие на развитие
Африки и после завоевания большинством стран сво­
боды. Тема насильственного контакта негритянских
цивилизаций с европейской культурой по-прежнему
остается актуальной в творчестве многих писателей.
Чем значительнее промежуток времени, отделяющий
современных африканцев от периода унижений и от­
кровенного грабежа, тем отчетливее вырисовывается
общая картина бедствия, постигшего эту часть света
в прошлом. Скорбь по поводу трагической судьбы ро­
дины, обескровленной в результате жестокой эксплу­
атации, присутствует и в произведениях Чинуа Ачебе.
Народ, к которому принадлежит писатель, очень силь­
но пострадал от работорговли. По свидетельствам со­
временников, в XVIII веке большинство невольников
на рынки Бенина поступало из глубинных районов
Восточной Нигерии. Но главный ущерб, который пре­
восходит все материальные потери, нанесен в сфере
духовной. Жертвами стали не только африканцы. Если
говорить о человеческом достоинстве и человеческих
взаимоотношениях, жестокий контакт с Европой был
полной катастрофой для черной расы. При этом он
отравил нравственную атмосферу всех людей.
Данное обстоятельство подчеркивает Ачебе. Как и
всякий художник большого дарования, он обладает
способностью видеть явления жизни объемно, в един­
стве противоречивых сторон. Мир созданных им обра­
зов всегда многомерен. Писатель ставит себе целью не
просто указать на очевидный, всеми признанный фак­

78

Расчищающий джунгли

тор бытия, но стремится исследовать этот фактор как
можно глубже, жаждет открыть в явлении то, что ус­
кользает от взора других. Не счесть числа публикаций,
в которых оценка колониализма дается только со зна­
ком минус. При этом упускают из виду или намеренно
игнорируют то обстоятельство, что именно благодаря
европейцам африканские народы ознакомились со мно­
гими достижениями человечества, им ранее неведомы­
ми. Признание этого факта не оправдывает колониа­
лизм, насилие всегда остается насилием. Моральное и
физическое угнетение миллионов людей ради наживы,
расовая дискриминация противоречат идее гуманизма.
Только вот само понимание гуманизма как категории
нравственности возникло не так уж давно. Правильно
ли процессы, происходившие столетия назад, оцени­
вать с современных позиций? Для нас, наверное, пра­
вильно. Но нужно понимать мотивы, которые двигали
людьми в прошлом. В жизни не бывает только черного
цвета. Чинуа Ачебе, считающий главным принципом
своего творчества верность жизненной правде, и здесь
не склонен идти на сделку с совестью художника. «Я не
отношусь к тем, кто утверждает, будто Африка вовсе
ничего не приобрела во время колониального периода,
по-моему, такое утверждение абсурдно — мы приобре­
ли многое... Не следует ожидать, что при столкнове­
нии двух культур люди окажутся ангелами, способ­
ными взять лучшее у чужаков и сохранить лучшее
свое. Такое не часто происходит. В действительности
какие-то худшие стороны старой культуры усугубля­
ются плохими заимствованиями из новой и так далее.
Если бы от меня что-либо зависело, я бы очень огор­
чился от того, как все получилось. Но опять-таки, я
вижу жизнь такой, какова она есть. Каждое общество

79

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

должно вырасти, каждое общество должно учиться на
своих ошибках».
Идея, высказанная Ачебе, понятна. Вызывает воз­
ражение формулировка. В приведенной цитате упущен
из виду один принципиальный момент: Африка всту­
пила в контакт с Европой не по своей воле, этот кон­
такт был ей навязан силой. Поэтому отношения двух
культур были с самого начала неравноправными, край­
не невыгодными для африканцев. Несомненно, послед­
ствия колониализма оказались вредными для всего
человечества. Однако если Европа пострадала мораль­
но, да и то в некоем абстрактном смысле, но при этом
обогатилась за счет колоний, то Африке был нанесен
ущерб и моральный, и физический. Иной вопрос, сколь
повинен в этом белый человек? История ведь никого
не спрашивает, какой поворот ей сделать.
Интересен такой нюанс. Чинуа Ачебе в своих выс­
туплениях неоднократно ссылался на то, что во взаи­
моотношениях с европейской цивилизацией Африка в
прошлом допустила ошибку. В чем заключается эта
ошибка, горький опыт которой писатель призывает
не забывать? Можно ли в данном случае говорить об
ошибке народов, в силу исторических обстоятельств
поставленных в безвыходное положение перед лицом
обрушившегося на них несчастья? Творчество Ачебе
не дает, да и не может дать, ясного ответа на этот
вопрос. В его романах показана (с болью в сердце)
трагическая беспомощность африканцев, парализован­
ных технической мощью белых пришельцев. Но тогда
это не вина, а беда Африки, которую нельзя признать
ошибкой. Видимо, писатель считает, что у его народа
существовала альтернатива подчинению, к сожалению,
нереализованная.

80

Расчищающий лжунгли

Представление Ачебе о том, что последствия евро­
пейской экспансии могли бы быть для Африки не столь
катастрофичными, основывается на уверенности в боль­
ших потенциальных возможностях традиционных об­
ществ. Поэтому он (и не он один среди африканских
деятелей культуры) возражает против объяснения всех
исторических бед, выпавших на долю африканских
народов, только разрушительным воздействием коло­
ниализма: «Давайте отдадим должное дьяволу: коло­
ниализм в Африке разрушил многое, но он же и со­
здал крупные политические единицы на месте неболь­
ших разрозненных образований. Конечно, в Африке
есть районы, где колониализм расчленил какую-либо
этническую группу между двумя или даже тремя дер­
жавами. Но в целом он сплотил многие народы, кото­
рые до этого шли разными путями».
Стремление объективно разобраться в процессе раз­
вития африканской цивилизации заставляет писате­
ля задумываться и о сугубо научных проблемах. При
характеристике социальной организации традицион­
ных африканских обществ специалисты подчас слиш­
ком вольно пользуются понятием «племя». В этом
слове присутствует оттенок уничижительности, не­
уважения к предмету исследования. Подразумевает­
ся, что племя — это что-то примитивное, социально
недоразвитое. Отдельные концепции, выдвигаемые
учеными с целью объяснить проблемы современной
Африки, ставят во главу угла такой дезинтегрирую­
щий фактор, как трайбализм, то есть племенную
рознь. При этом игнорируются другие важные обсто­
ятельства. Особенно пренебрежительно слово «пле­
мя» звучит в устах обывателя, рассуждающего о не­
знакомой ему культуре.

81

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

Однажды Ачебе дал резкую отповедь тем, для кого
культура Африки ассоциируется с представлением о
примитивных племенах. «Я ненавижу слово «пле­
м я»,— сказал он в одной аудитории, где проходило
обсуждение его романов.— В прошлом племена не иг­
рали такой уж важной роли». Подобное заявление
может показаться безапелляционным, недостаточно
аргументированным. Однако оно не противоречит вы­
водам объективных ученых. Например, авторитетный
исследователь из Уганды Окот П’Битек по аналогич­
ному поводу пишет: «Я считаю неправильными и де­
зориентирующими попытки объяснить социальные
беды Африки (которые, безусловно, носят общеисто­
рический характер) проявлениями трайбализма. Мне
представляется, что для лучшего понимания наших
проблем следовало бы слово «племя» вообще изъять
из словаря социологов».
В европейской науке также утверждается мнение,
призывающее отказаться от некритического употреб­
ления термина «племя». Неопределенность содержа­
ния некоторых этнографических понятий отмечал, в
частности, авторитетный африканист Д. А. Ольдерогге: «...неясность существует в понимании термина
«племя». Долгое время этнографы XIX в. полагали,
что племенная организация характерна для народов
колониального мира — народов, считавшихся дики­
ми, варварскими, живущими в состоянии постоянной
борьбы между собой. Представление о племенной раз­
дробленности Африки вполне удовлетворяло истори­
ков эпохи колониального периода. Они мало заботи­
лись об уточнении понятия «племя» и видели в нем
группу, противопоставлявшую себя всем другим, а в
силу закона эндогамии, т. е. обязательств брака в пре­

82

Расчищающий а ж /н г а и

делах своей среды, считали племенами обособленные
группы, имевшие особые физические черты, нравы,
обычаи и характер культуры, а также собственный,
отличный от соседей язык». (Д.А.Ольдерогге. Пробле­
мы этнической истории Африки.— Этническая исто­
рия Африки. М., 1977, с.4)
Чинуа Ачебе являет собой тип художника, откры­
то провозглашающего своим долгом активное вмеша­
тельство в окружающую действительность. Он чужд
бесплодной созерцательности. Творческий акт пони­
мается им как переустройство мира на благо людей.
Ачебе — это тип общественного писателя. Такой пи­
сатель осознает, что подлинным творцом культуры
являются народные массы. Поэтому для художника,
желающего идти в ногу со временем, необходимо быть
в гуще этих масс, если можно, в первых рядах. В ис­
кусстве такого художника находят отражение важ­
нейшие вопросы социального бытия — это искусство
открыто для всех. Судьба Ачебе — судьба человека,
верного долгу перед народом и в час ликования, и в
годину лишений. Важнейшим критерием значимости
любого творчества он считает полезность народу.
«Культура народа — это нечто большее, чем книги и
стихи. Это их совместное стремление расчистить джун­
гли и на открывшейся поляне построить дом, где бу­
дут жить люди. Если же это место станет опасным
или вновь зарастет, люди перейдут в другое место,
расчистят другую поляну и начнут строить на ней дру­
гой дом. Пока африканский интеллигент был занят
показом прошлой культуры Африки, борющиеся на­
роды Африки уже приступили к созданию новых рево­
люционных культур, в которых отразились их ны­
нешние обстоятельства».

83

Чин/а Ачебе. Перед лицом разрушения

В понятие «джунгли» писатель вкладывает опре­
деленный смысл. Было бы неправильно трактовать
высказывание писателя как призыв покончить со всей
«традиционностью». Расчистка «джунглей» — это
работа по освоению дикого пространства, созданию
новых, соответствующих времени духовных ценнос­
тей. Метафора, к которой прибегает Ачебе, желая оп­
ределить роль писателя в культурном прогрессе своего
народа, соотносится с традиционным противопостав­
лением леса — стихии дикой, необузданной — чело­
веческой цивилизации.
Многолетняя литературная и общественная деятель­
ность Ачебе подтверждает, что идеал художника-творца, человека, расчищающего в джунглях предрассуд­
ков и невежества место под здание культуры, практи­
чески претворяется им в жизнь. Все его романы —
посвящены ли они прошлому Нигерии или освещают
проблемы современности — актуальны для своего вре­
мени. Особенно поучительна история выхода в свет
романа «Человек из народа». То обстоятельство, что
автор с удивительной прозорливостью предугадал в
нем ход дальнейшего политического развития стра­
ны, дало повод некоторым критикам говорить о писа­
теле, как о пророке, способном заглядывать в буду­
щее. Но дело, конечно, не в пророчестве, а в кровной
связи личной судьбы художника с жизнью своего на­
рода. Ачебе был как раз тем интеллигентом, который,
находясь в первых рядах строителей новой культуры,
смог в своем творчестве подняться на высоту постав­
ленных жизнью задач. Он с полным основанием отно­
сит себя к писателям протеста. Индивидуальный ха­
рактер его прозы находит выражение не во внешней
эксцентричности стиля или декларативном обличении

84

Расчищающий лжунгли

социальных пороков, но в выявлении причин разди­
рающих общество противоречий.
Как отмечалось, эстетические взгляды Чинуа Аче­
бе формировались в обстановке бурных дебатов, ко­
торыми была поглощена интеллигенция накануне и
сразу после краха колониального режима. Важную
роль для развития нигерийской литературы сыграла
конференция англоязычных писателей Африки, со­
стоявшаяся летом 1962 года в столице Уганды —
Кампале. Там собрались писатели из многих стран,
чтобы обсудить стоящие перед ними задачи, подвести
итоги, определить свое отношение к наметившимся
тенденциям. Было много встреч, устанавливались дру­
жеские контакты. Не обошлось без жарких споров.
Писатели из Южной Африки, жившие в условиях
апартеида, упрекали коллег с запада континента за
недостаточное, как им казалось, внимание к соци­
альным проблемам современности. Видные южноаф­
риканцы, такие, как Блок Модисане, Эзекиэль Мпахлеле, Льюис Нкози, отзываясь о книгах своих запад­
ноафриканских коллег, употребляли такие эпитеты,
как «пасторальный», «идиллический». Исключение
делалось лишь для романа Ачебе «Покоя больше нет».
Они сетовали на то, что тема столкновения двух ци­
вилизаций — африканской и европейской — довлеет
над литераторами, уводит их в сторону от критики
существующих порядков, изображения таких неиз­
житых пороков, как коррупция, массовая нищета,
реакционность буржуазии. Мпахлеле при этом дока­
зывал, что франкоязычные прозаики, прежде всего
Камара Лэй, Монго Бети и Фердинанд Ойоно, пре­
взошли англоязычных писателей по силе обличитель­
ного пафоса, с которым они раскрывают тему столк­

85

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

новения черных с белыми. Он выражал надежду, что
«англичане» преодолеют сложившуюся односторон­
ность. В общем, шла принципиальная дискуссия. Западноафриканцы не оставались в долгу. У вас крен в
другую сторону, парировали они высказывания юж­
ноафриканцев. Суть их позиции: вы зациклились на
апартеиде и ничего другого не видите, тогда как жизнь
Африки шире и многограннее.
Дискуссии не были простым сотрясением воздуха.
Они создавали напряжение творческой атмосферы, и
это несомненно шло на пользу литературе. Через не­
сколько лет появляются «Интерпретаторы» Воле Шой­
инки, «Человек из народа» Чинуа Ачебе, «Круг вто­
рой» Ленри Питерса, «Прекрасные еще не родились»
Айи Квеи Армы, другие остросоциальные произведе­
ния западноафриканцев.
Первое поколение нигерийских писателей заявило
о себе громко, напористо. Сиприан Эквенси, Амос Тутуола, Воле Шойинка, Джон Пеппер Кларк, Чинуа
Ачебе, Кристофер Окигбо, Гэбриэл Окара — все эти
люди вошли в литературу в 50-е годы, заставив гово­
рить о себе весь мир. У них не было предшественни­
ков и учителей в прямом смысле слова. Опыт европей­
ской литературы был для них открыт, но это был
чужой опыт. Творческие контакты с соседями из фран­
цузских колоний, где современная словесность стала
формироваться раньше, почти отсутствовали. Поэто­
му все трудности приходилось преодолевать самостоя­
тельно, без оглядки на кого бы то ни было. Впрочем,
сознание того, что писатели многих стран ушли дале­
ко вперед, что предстоит приложить максимум уси­
лий, дабы сократить разрыв, было свойственно всем
им. «Мы начали поздно»,— эта фраза, произнесенная

86

Расчищающий джунгли

Чинуа Ачебе, четко передает настроение творческой
напряженности тех лет. Может быть, благодаря это­
му обостренное чувство личной ответственности за свое
искусство особенно характеризует писателей того по­
коления. Это поколение экспериментировало в искус­
стве, давая неортодоксальное толкование всему. Не­
даром Воле Шойинка определил представителей свое­
го поколения емким словом «интерпретаторы».
Интерпретаторская деятельность нигерийской интел­
лигенции 60-х годов сродни созидательным усилиям
ренессансных гуманистов. Такая аналогия в первую
очередь относится к самому Шойинке. Его творческие
интересы в тот период объяли, кажется, все сферы
культуры. Поэт, драматург, прозаик, критик, лектор,
педагог, актер, переводчик, политик, издатель — он
воплощал собой тип универсального человека. Позднее
он стал первым африканским писателем, удостоенным
Нобелевской премии.
Было бы неверно представлять себе, что африканс­
кие писатели, возглавившие литературное движение в
50-60-е годы, игнорировали эстетические идеи и кон­
цепции, определившие ход развития ранее сложивших­
ся литератур мира. Нет, эти идеи учитывались, но на
веру не принимались. В начальный период африканс­
кого литератора можно уподобить пытливому ребен­
ку, который все хочет потрогать руками, забраться
внутрь любого предмета, хотя бы и разломав его. Пусть
такое сравнение не покажется обидным (вспомним,
Ачебе называл вновь появившиеся литературы Афри­
ки младенцами, которым уготованы разные пути) —
личный опыт не приобретается иначе. Мысль об уско­
ренной, но последовательной эволюции африканских
литератур высказывалась Ачебе неоднократно. Когда

87

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

он говорил, что писатели Африки на своем пути не
будут срезать углы, он имел в виду как раз это. «Вот
почему для нас важно спорить, например, о пробле­
мах искусства ради искусства. Почему мы обязаны
прислушиваться к чьим-то указаниям, что нужно или
не нужно нашей литературе, какие жанры нам подхо­
дят, а каких следует избегать?» — полемически воп­
рошал он.
Ачебе решал эти вопросы в соответствии с собствен­
ным пониманием задач и целей художника в афри­
канских условиях. Чаще всего его суждения по воп­
росам эстетики отражают прогрессивные взгляды на
природу искусства. Подчас эти суждения выражены
резко, Ачебе любит недвусмысленно расставить акцен­
ты. Так, свое неприятие оторванного от жизни, эли­
тарного, социально индифферентного художественно­
го творчества он выразил следующим образом: «Ис­
кусство ради искусства — не что иное, как дурно
пахнущая гниль, обрызганная одеколоном». Не менее
скептически он относится и к надуманным концепци­
ям, призванным обосновать расовое превосходство
африканцев над народами других районов земного шара.
Такие концепции пользуются популярностью у части
интеллигенции различных стран Африки. Среди них
наибольшим влиянием в свое время пользовался негритюд.
При обсуждении путей, которыми идет формирова­
ние литератур Африки, неизбежно встает вопрос о негритюде — эстетико-идеологической концепции, выд­
винутой сенегальцем Леопольдом Седаром Сенгором и
французом Жаном Полем Сартром. Их идеи оказали
сильное влияние на литературное развитие во фран­
коязычной части континента. В бывших колониях

88

Расчищающий лжунгли

Великобритании эти идеи подверглись серьезной кри­
тике. Не вдаваясь в детальный анализ причин, отме­
чу, что нигерийской интеллигенции импонировали не
абстракции, на которых основывается негритюд, а так
сказать практическая эстетика. Крупнейшие деятели
литературы призывали не изощряться в философии
творчества, а творить, на деле доказывая жизненность
своих эстетических принципов. Сама литература была
для них философией. В этом свете следует понимать
максимализм рано погибшего поэта Кристофера Окигбо, который разделял литературу не по этнографичес­
кому (африканская—европейская), а по качественно­
му (хорошая—плохая) признаку. В этом же заключен
смысл несмываемого клейма, которым в 1962 году Воле
Шойинка заклеймил теорию Сенгора и Сартра, произ­
неся: «Тигр не провозглашает свой тигритюд, он на­
брасывается». Спустя несколько лет писатель разъяс­
нял, что ставший знаменитым афоризм проводит ли­
нию раздела между болтовней о значении африканского
искусства и истинным художественным творчеством
африканцев.
В отличие от Шойинки Ачебе не изобретал крыла­
тых выражений. Его оружие в борьбе против негритюда и его вариантов — не хлесткая, поражающая на­
смерть инвектива, а логика реалиста, знающего цену
увлечениям минуты. Ачебе указывает на объективную
закономерность появления таких теорий и призывает
относиться к ним с учетом исторической перспекти­
вы — после столетий унижений, разгула белого ра­
сизма издержки расизма черного неизбежны: «Все вы
слышали об африканской личности, об африканской
демократии, об африканском пути построения социа­
лизма, о негритюде и т. д. Все эти теории являются

89

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

опорами, которые мы изобрели в разное время, чтобы
вновь встать на ноги. А уж когда мы поднимемся,
они нам больше не понадобятся». Образ Африки —
поверженного человека, собирающего силы для того,
чтобы выпрямиться во весь рост — часто встречается
в высказываниях писателя.
Одной из особенностей зарождавшейся англоязыч­
ной литературы Нигерии было то, что большинство ее
произведений публиковалось вне пределов страны, чаще
всего в Англии и США. Ситуация достаточно типич­
ная для Тропической Африки в целом, где вплоть до
недавнего времени отсутствовали национальные изда­
тельства, остается неразвитой полиграфическая база,
массовая неграмотность препятствует коммерчески
выгодному распространению книжной продукции. Из
десяти вышедших до 1976 года книг Ачебе только две
опубликованы в Нигерии. Это, казалось бы, внешнее
обстоятельство ставит перед писателями Африки про­
блемы, с которыми редко сталкиваются литераторы
Европы и Америки.
Возникает вопрос: для кого пишут свои произведе­
ния африканские авторы? Ведь совершенно очевидно,
что в зависимости от адреса литературы меняются ре­
шаемые ею задачи. Сказать, что африканский писа­
тель пишет для своего народа,— значит, прибегнуть
к абстракции, которая нисколько не способствует уяс­
нению особенностей литературной ситуации в Афри­
ке. Естественно, творческие усилия каждого сознатель­
ного художника направлены на служение своему на­
роду. Однако на практике это не означает, что писатель
должен ограничивать себя, скажем, просветительской
тематикой, создавать непритязательные, доступные
широким малообразованным слоям населения книги,

90

Расчищающий лжунгли

т. е. ориентировать себя на удовлетворение духовных
запросов большинства народа. Поступающий так пи­
сатель неизбежно отстанет от жизни. В Нигерии та­
кие функции издавна выполняла так называемая ли­
тература книжных базаров. Заслугой талантливой
молодежи, чьи произведения с 50-х годов начали пуб­
ликоваться за границей, явилось именно то, что она
привнесла в литературу атмосферу активного поиска.
Писатели той поры выражали в своих книгах идеалы
передовых слоев населения, идущих в авангарде стро­
ителей национальных культур, тех, кто, прибегая к
метафоре Ачебе, расчищали в джунглях поляну под
новое здание. Поэтому их произведения были обра­
щены в первую очередь к немногочисленной прослой­
ке интеллигенции, которая объективно стала интег­
рирующим фактором в многонациональной Нигерии.
В этом процессе язык формировавшейся литературы —
английский — способствовал безболезненному преодо­
лению противоречий, которые неизбежно проявляют­
ся в государстве с пестрым этническим составом насе­
ления.
Возможность публиковать свои работы за грани­
цей неоднозначно влияла на развитие творчества ни­
герийских поэтов, прозаиков, драматургов. Положи­
тельным моментом было то, что молодые авторы ока­
зались втянутыми в бурлящий поток современного
мирового литературного процесса, где они могли либо
утонуть, либо, удержавшись на поверхности, стать
умелыми пловцами. Английские и американские из­
дательства, обратившие внимание на их произведе­
ния, имели дело с крупнейшими писателями разных
стран, располагали филиалами на всех континентах,
обслуживали международного читателя, искушенного

91

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

в вопросах литературы. Возможность публиковаться
в таких солидных издательствах сама по себе — факт
признания. Но с партнерами такого ранга можно было
работать только на самом высоком уровне, не рассчи­
тывая ни на какие поблажки. Громадная ответствен­
ность — выступать перед интернациональной аудито­
рией — закалила первых писателей Нигерии, вывела
их в лидеры среди коллег из других африканских стран.
Не всем было суждено удержаться на высоте. Однако
имена самых талантливых на слуху у читателей всего
мира.
По прошествии многих лет, в 1981 году, зрелый
Ачебе так отзывался о значении сотрудничества с ино­
странными издательствами: «Следует честно признать,
то было время, когда, если бы мы ждали отечествен­
ных издателей, «И пришло разрушение» вовсе не выш­
ло бы в свет, не говоря уж о «Любителе пальмового
вина» Амоса Тутуолы... Мы говорим «большое спаси­
бо!» тем, кто помог нам сделать первые трудные шаги,
но, думаю, еели мы хотим по-настоящему вырасти,
нам не следует метаться между Лагосом и Лондоном
или Лагосом и Парижем с Нью-Йорком. Нужны свои
издательства». Нельзя не согласиться, что для созда­
ния настоящей литературной традиции в Африке дол­
жны быть не только писатели, но и те, кто выпускает
в свет их книги: издатели, редакторы, полиграфис­
ты,— нужна книжная индустрия. А это уже вопрос
экономический.
Работа с иностранным издателем таила в себе опас­
ность подчинения интересов национальной литерату­
ры интересам английских или американских издатель­
ских компаний, проводящих, как правило, политику
активного воздействия на своих авторов. Зарубежные

92

Расчищающий джунгли

редакторы в оценке художественных достоинств и об­
щественной значимости какого-либо произведения не­
редко расходились во мнении с африканскими автора­
ми и читателями. Последнее слово в таких случаях
оставалось за издательством, которому нетрудно было
оказывать давление на начинающих писателей из
Африки. В зависимости от интересов издательства
книги африканцев выходили в свет либо без всяких
изменений (даже когда это было необходимо), либо
значительно перерабатывались в соответствии с ре­
дакторскими вкусами. Скажем, в повестях Амоса Тутуолы, которые привлекли лондонских редакторов своей
экзотикой, были сохранены даже грамматические
ошибки автора. Но именно это поначалу вызвало у
образованных нигерийцев негативное отношение к его
книгам. Сказывался неизжитый комплекс неполно­
ценности. Как же, нас выставляют в дурацком виде!
Выходит, наш писатель грамотно писать по-английски не умеет? Не умеет, конечно. Ну и что! Зато он
потрясающе талантлив. Однако до такого отношения
к не слишком грамотному самородку нужно было до­
расти.
Рукописи Ачебе подверглись значительной редак­
торской правке. Справедливости ради надо отметить,
что от этого они не проиграли. Но фактом остается и
то, что иностранные издательства выпускали немало
книг африканских авторов, в которых угадывается
направляющая рука редактора. Нередко в таких про­
изведениях Африка и ее проблемы изображаются по­
верхностно, эти книги излишне этнографичны, общий
их тон импонирует вкусам западного обывателя, ожи­
дающего от такого рода литературы только экзотики.
Это относится к произведениям Онуоре Нзекву, Сип-

93

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

риана Эквенси, Элечи Амади, Флоры Нвапы, Джона
Мунони — перечисление имен можно продолжить.
Авторы, у которых не хватает таланта, делают став­
ку на фактографичность. Опытный редактор способен
дотянуть их сочинения до приемлемых стандартов.
Заурядный уровень обеспечен. Понятно, что повышен­
ное внимание к этнографическим реалиям, желание
подробнее выписать быт родного народа, изобразить в
деталях образ его жизни свидетельствуют об осозна­
нии значимости африканской цивилизации. Этот мо­
мент стал отправной точкой развития литературы
Африки, ее первым этапом. Для большинства нацио­
нальных писателей этот этап слишком затянулся.
Впрочем, больших талантов много не бывает. Заслуга
крупнейших мастеров, а в Нигерии кроме Ачебе это
был Шойинка, в Кении — Нгуги Ва Тхионго, в ЮАР —
Алекс Ла Гума, в Сенегале — Сембен Усман, заклю­
чается в том, что, став полноправными участниками
мирового литературного процесса, они вывели афри­
канскую словесность из небытия.
Свою позицию по этому весьма актуальному и ныне
вопросу Ачебе определил в статье «Романист в роли
учителя», впервые опубликованной еще в 1965 году:
«Я не знаю, всегда ли африканские писатели ориенти­
руются на иностранного читателя. Но я точно знаю,
что они этого делать не должны». Далее он пишет,
что уважающий себя писатель не может идти на пово­
ду у читателей — ни отечественных, ни зарубежных.
Писатель имеет право не соглашаться со своим обще­
ством и даже бунтовать против него, если того требу­
ет его совесть. Позиция естественная для любого неангажированного художника. В трудные для Нигерии
дни она руководила его поступками.

94

Расчищающий лжунгли

Одним из преимуществ, которое давало писателям
Африки возможность печататься в иностранных изда­
тельствах, было внимание международной литератур­
ной критики к их произведениям. На первых порах в
отношении зарубежных рецензентов к творчеству ни­
герийских авторов преобладало осторожное любопыт­
ство. Трудно было свыкнуться с мыслью, что афри­
канцы способны создать что-то художественно значи­
тельное. Вроде совсем недавно такого явления, как
литература, в большинстве стран Африки не было.
Литературные журналы в Европе и Америке, поме­
щавшие на своих страницах рецензии на книги Тутуолы, Эквенси, позднее Ачебе и других нигерийцев, дол­
го не могли отделаться от тона, который Ачебе опре­
делил словами «петушиная заносчивость».
Была заносчивость или не была, это как посмот­
реть. Ни с того ни с сего стали появляться книги
никому не известных африканцев, явно выбивающие­
ся из потока беспомощной беллетристики. Поэтому
на них и обратили внимание. Что же, сразу превозно­
сить новичков до небес? Не бывает такого. Однако
справедливости ради нужно признать, что западная
критика отнюдь не сразу поняла задачи и цели, сто­
ящие перед писателями Африки. Было, было и некое
высокомерие по отношению к молодой литературе, и
менторский тон рецензентов, и элементарное незнание
специфического материала, психологии африканских
авторов. Профессиональные подходы критиков к ли­
тературе Африки вырабатывались не один день.
Еще в 1962 году Ачебе, защищаясь от нападок
непонимающих рецензентов, писал в статье «Куда бо­
ятся ступить ангелы» о трех категориях западных
критиков, пытающихся интерпретировать произведе­

95

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

ния африканской литературы. К первой категории
принадлежат люди, настроенные по отношению к пи­
сателям Африки просто враждебно. Их можно срав­
нить с невежественными, но самолюбивыми обывате­
лями, презрительно взирающими на окружающих.
С их уст всегда готова сорваться фраза типа «эти аф­
риканцы слишком много о себе возомнили». Аргумен­
тами в пользу своей точки зрения они обычно себя не
утруждают. Вторую группу составляют профессиона­
лы, для которых развитие национальных литератур в
бывших колониях явилось полной неожиданностью.
Они искренне удивлены, что африканцы занимаются
сочинительством, да еще на европейских языках. Тут
ощущается давление стереотипов об Африке как о кон­
тиненте дикарей. Тень Джозефа Конрада с его «Серд­
цем тьмы» как бы стоит перед их глазами. Наконец,
существуют литературоведы, старающиеся объектив­
но исследовать творчество африканцев. Им очевидны
заблуждения первых двух категорий критиков, они
пытаются исправить их ошибки, увы, не всегда ус­
пешно, поскольку об Африке и ее проблемах знают
слишком мало.
Прошло много времени с тех пор, как Ачебе провел
эту классификацию западной литературной критики.
Теперь первые две категории практически изжили
себя — слишком большой путь за плечами, слишком
наглядны успехи африканцев. Авторитет лучших чер­
ных писателей в современном мире высок. Об этом
свидетельствуют тиражи их книг, престижные между­
народные награды. Книги того же Ачебе признаны
мировой классикой, их изучают в университетах всех
стран. Не счесть количества статей, обзоров, моногра­
фий, в которых анализируются как общие тенденции,

96

Расчищающий лжунгли

так и особенности творчества конкретных художни­
ков. В своем большинстве это добросовестные работы,
написанные со знанием дела.
Когда-то Ачебе писал о колониалистском подходе
к явлениям африканской культуры. Он усматривал
такой подход в дискуссии о так называемом «универ­
сализме» искусства— эстетической категории, в со­
ответствии с которой высшей художественной ценнос­
тью обладают те произведения, которые имеют дело с
«универсальными» явлениями жизни, одинаково важ­
ными для всего человечества, а не только для какоголибо одного народа или группы людей. Книги афри­
канских авторов якобы не попадали в эту категорию,
так как в них затрагиваются региональные пробле­
мы. По логике сторонников «универсализма», когда
африканцы перестанут писать только об африканцах,
а займутся изображением человека вообще, безотно­
сительно к его национальной или расовой принадлеж­
ности, тогда можно будет говорить о достижении эти­
ми писателями творческой зрелости.
Надуманность такой теории очевидна. Поэтому
Ачебе имел все основания заявить: «Мне хотелось бы,
чтобы слово «универсальный» было изъято из дискус­
сий об африканской литературе до тех пор, пока люди
не перестанут использовать его в качестве синонима
эгоистических интересов Европы, пока их горизонт не
расширится настолько, чтобы объять весь мир». Сле­
дует признать, что идеи «универсализма» нашли от­
клик у части интеллигенции Западной Африки, разо­
чарованной результатами первых лет независимого
существования своих стран. В связи с этим интересна
критика, которой Чинуа Ачебе подверг творчество
прозаика из Ганы Айи Квеи Армы, опубликовавшего
4 Два портрета

97

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушений

в 1968 году роман «Прекрасные еще не родились».
В этом романе Арма с глубоким пессимизмом говорит
о трудностях, с которыми столкнулась Гана после об­
ретения политической свободы. Книга написана силь­
но и, по всеобщему признанию, является одним из
высших достижений англоязычной африканской про­
зы. Не отказывая роману в очевидных достоинствах,
Ачебе, тем не менее, отмечает, что сила художествен­
ного воздействия на читателя значительно снижается
из-за стремления автора оторваться от привычной ему
обстановки, как бы вознестись над знакомым и род­
ным миром. «Гана в его изображении неузнаваема»,—
пишет Ачебе. Описывая беды родной страны, Арма
так часто прибегает к «иностранным метафорам», что
перестаешь верить в реальность этих бед, теряешь
ощущение правдивости описанной ситуации. Атмос­
фера космической печали и отчаяния, определяющая
тональность этой книги, представляется Ачебе чуж­
дой оптимизму, свойственному культуре африканцев.
Поэтому он не приемлет метод Армы: «Говорят, Арма
как-то заявил, что является не африканским писате­
лем, а просто писателем. Некоторые другие писатели
(среди них мои друзья) говорили то же самое. Такой
позиции гарантированы горячие аплодисменты запад­
ных кругов. Но это значит — расписаться в пораже­
нии. Человек не может быть сломлен более, чем когда
он бежит от себя».
С Ачебе не поспоришь, когда он говорит, что есть в
Африке писатели, в творчестве которых нельзя не рас­
познать смятения и растерянности. Однако, по-моему, он ошибся, причислив к ним Арму. Айи Квеи
Арма — один из самых глубоких писателей Африки.
Его воззрения на прошлое и будущее Африки весьма

98

Расчищающий джунгли

специфичны. Но он вовсе не работает в отрыве от реа­
лий своего общества. Как раз в его произведениях
посторонний наблюдатель увидит особенность именно
африканского восприятия действительности.
Отклонившись чуть в сторону, сошлюсь на один из
его рассказов. «Амулет Яу Ману» может показаться
курьезным. Образованный чиновник, служащий бан­
ка, покупает у колдуна «волшебный» амулет, кото­
рый якобы сделает его невидимым, и с помощью этого
амулета пытается ограбить банк, где работает. Финал
закономерен: преступник попадает в тюрьму. Описано
вполне обычное преступление, мотивы, двигавшие не­
задачливым похитителем, тоже далеко не оригиналь­
ны. Вот только способ грабежа какой-то сказочный.
Не сумасшедший ли этот самый Яу Ману? Ну, не мо­
жет современный человек в здравом уме настолько ве­
рить в чудеса, чтобы решиться на ограбление при по­
мощи амулета. Он приходит в банк, пытается взять
деньги, как будто никто его видит. Понятно, его тут
же хватают. Уэллссовский человек-невидимка Гриф­
фин много потрудился, чтобы технически обеспечить
возможность задуманных злодеяний. А Яу Ману сле­
по верит в волшебство, которое должно его сделать
невидимым. Не оглупляет ли Арма своего героя? Воз­
можен ли такой человек в действительности, ведь рас­
сказ не относится к жанру фантастики?
То, что тип личности, изображенный писателем в
этом рассказе, вполне соответствует реальным прото­
типам, могли бы подтвердить исследования социоло­
гов и психологов. Как ни парадоксально, в сознании
человека, оторвавшегося от родной культуры, слиш­
ком быстро перешедшего в новое для себя состояние
(«из патриархальной деревни в современный город»),
4*

99

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

легко уживаются объективные знания с пережитками
традиционных верований. Выпускник колледжа или
университета, искренне верящий в силу магии, в Аф­
рике, и не только там, не такая уж редкость. Вера в
магические силы природы — существенный элемент
по-своему целостной системы архаичного миропони­
мания — вырождается в дикий предрассудок. Если
при этом учесть, что образованность многих таких
людей поверхностна, то персонаж из рассказа Армы
не покажется надуманным, а совершенный им посту­
пок — из ряда вон выходящим. Универсализм? Да.
Только замешанный на сугубо африканском опыте.
Творчество Айи Квеи Армы всегда вызывало много
споров. Он шел в литературе сложным и не всегда
прямым путем, но оставался верным себе и своей теме.
Свидетельство тому такие его романы, как «Прекрас­
ные еще не родились» (1968), который, собственно и
критиковал Ачебе, а также опубликованные в 1970-е
годы «Осколки», «Почему мы так благословенны»,
«Целители», «Две тысячи сезонов». Его творчество
универсально — смыслом, оригинальностью, мастер­
ством.
Разговор об эстетических воззрениях Чинуа Ачебе
будет неполным, если не упомянуть еще об одной осо­
бенности, которую приходится учитывать африканс­
кому писателю в своей работе. Речь идет о способах
выражения на иностранном языке — в данном случае
английском — понятий и реалий сугубо африканских.
Как отмечалось, Ачебе не приемлет «насилия» над
английским языком, он слишком хорошо чувствует и
уважает его, чтобы коверкать в угоду своим целям.
Для него язык литературного произведения — не про­
сто более или менее богатый набор слов, но, скорее,

100

Расчищающий лжунгли

нравственная категория, которая не терпит произво­
ла. Человек, взявший в руки перо или севший за пи­
шущую машинку, если хочет не врать, а говорить то,
во что верит, не может допустить загрязнения источ­
ника, дающего ему силы творить. Любое новаторство,
по мнению Ачебе, должно способствовать обогащению,
а не обеднению языка литературы. При бережном и
умелом обращении английский язык может предоста­
вить африканскому писателю все возможности для
достоверного изображения любого предмета или поня­
тия. Почему бы и нет! Если достаточно хорошо владе­
ешь этим языком, остальное зависит от таланта и
духовной глубины самого писателя.
В одной из статей на примере отрывка из своего
романа «Стрела бога» Ачебе продемонстрировал, как
без всякого насилия над нормами литературного язы­
ка он добивается желаемого результата: привносит в
англоязычное произведение дух Африки, ее колорит,
самобытность народа ибо. Передающий специфику ори­
гинала перевод отрывка, о котором идет речь, на рус­
ский язык (выполнен В. Ворониным) позволяет и нам
как бы заглянуть в творческую лабораторию писате­
ля, работающего над словом. Итак, в «Стреле бога»
жрец напутствует сына, которому предстоит учиться
в миссионерской школе: «Я хочу, чтобы один из моих
сыновей присоединился к христианам и стал бы у них
моими глазами. Если все это — пустое, ты вернешь­
ся. Но если в их вере что-то есть, ты принесешь до­
мой мою долю. Жизнь подобна пляшущей маске: если
хочешь разглядеть ее как следует, не стой на одном
месте. Мой дух говорит мне, что те, кто не подружит­
ся с белым человеком сегодня, завтра станут твердить
«если бы мы только знали!».

101

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

С точки зрения грамматики (английского языка в
оригинале, русского — в переводе) речь жреца безуп­
речна. Вместе с тем ясно, что так говорить может
именно африканец. В словах Эзеулу звучит мудрость
стариков; строй его фраз, образность сравнений, нео­
бычная логика мысли — все это переносит читателя в
Африку, в хижину верховного жреца Улу.
Словно преподнося урок писательского мастерства,
Ачебе показывает, что ту же идею можно было бы
выразить по-другому, тоже грамотно, но безлико:
«Я посылаю тебя своим представителем к христианам
на тот случай, если новая религия утвердится. Нужно
идти в ногу со временем, иначе тебя обойдут. Я пред­
чувствую, что те, кто не найдет общего языка с белым
человеком, потом пожалеют о своей недальновиднос­
ти». В данном случае полностью утеряно своеобразие
ситуации, отсутствуют те акценты, благодаря кото­
рым должен был возникнуть оригинальный образ.
Однако было бы нелепо утверждать, что виной тому
английский язык, который якобы не передает своеоб­
разие речи африканца. Безликость второго отрывка
следовало бы поставить в упрек литератору, не сумев­
шему использовать всего богатства возможностей, ко­
торые предоставляет этот язык.

Р о м а н ы Ч инуа А ч ебе

У каждой эпохи, у каждой культуры, у каждой со­
вокупности обычаев и традиций есть свой уклад, своя,
подобающая ей суровость и мягкость, своя красота и
своя жестокость, какие-то страдания кажутся ей есте­
ственными, какое-то зло она терпеливо сносит. Насто­
ящим страданием, адом человеческая жизнь становит­
ся только там, где пересекаются две эпохи, две куль­
туры и две религии.
Герман Гессе . «Степной волк»

Широкая известность пришла к Чинуа Ачебе после
опубликования романа «И пришло разрушение». За
писателем прочно укрепилась репутация ведущего про­
заика не только Нигерии, но всей англоязычной Аф­
рики. Молодой еще человек (ему исполнилось только
28 лет), Чинуа Ачебе стал признанным лидером ин­
теллигенции, возглавившей движение культурного
возрождения Африки накануне крушения колониаль­
ных режимов. Началось десятилетие творческого рас­
цвета писателя. Вслед за первым романом вскоре вы­
ходит второй, еще через несколько лет третий и, на­
конец, в 1966 г.— четвертый, «пророческий». Все эти
произведения незамедлительно попадают в центр об­
щественного внимания, о них говорят, спорят, опро­
вергают, превозносят, их автора азартно хвалят и воз­
бужденно ругают. Его романы переводят на десятки

103

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

иностранных языков. Пожалуй, никто в те годы не
сделал больше для популяризации африканской лите­
ратуры в мире, чем Ачебе.
Поездки по стране и за рубеж, дискуссии по про­
блемам политики и искусства, публичные выступле­
ния, речи на конференциях и статьи в журналах —
жизнь писателя полна до предела. Он молод и опти­
мистичен. У него все получается как нельзя лучше.
Литературные успехи нисколько не мешают блестя­
щей карьере на радио. Кажется, так будет всегда. Он
ищет и находит, заводит много друзей и обретает вра­
гов. Но это нормально. Как художник он счастлив.
В главном — творчестве — он нашел свой путь, хотя
и не безмятежный. Позднее, к середине 60-х, в душе
писателя появляется предчувствие трагических пере­
мен — в окружающей действительности и в себе. Как
оказалось, предчувствие его не обмануло... Но об этом
речь впереди.
Все четыре романа, написанные в его самую плодо­
творную пору жизни, в совокупности составляют ис­
торическую эпопею о народе ибо. Каждая из этих книг
является самостоятельным, тематически и компози­
ционно цельным произведением, но вместе они приоб­
ретают новое качество, расширяя и углубляя гене­
ральный замысел повествования. Лишь в двух пер­
вых романах — «И пришло разрушение» и «Покоя
больше нет» — действуют герои, связанные узами пря­
мого родства. В «Стреле бога» и «Человеке из наро­
да» протагонисты внешне лишены преемственности с
персонажами других частей эпопеи. Тем не менее, внут­
реннее единство всех четырех книг очевидно: их объе­
диняет общая тема — судьба народа ибо, о которой
размышляет писатель, в какой-то мере типична для

104

Романы Чинуа Ачебе

судеб других народов континента, вступивших в совре­
менность с тяжким грузом колониального прошлого.
Хронологически все четыре романа охватывают от­
резок времени приблизительно в сто лет. Два из них
посвящены сравнительно далекому прошлому — на­
чалу колонизации земли ибо и окончательному зака­
балению этой территории англичанами. Другие же две
книги повествуют о событиях более позднего времени.
В них описана Нигерия накануне обретения независи­
мости и в первые годы после этого. Временная после­
довательность действия в романах не совпадает с оче­
редностью выхода в свет самих произведений — так,
«Стрела бога», логически продолжающая фабулу ро­
мана «И пришло разрушение», была опубликована
после «Покоя больше нет». Для удобства анализа ро­
манов целесообразно учитывать данное обстоятельство.

«И ПРИШЛО

РАЗРУШЕНИЕ»

События, составившие сюжет романа «И пришло
разрушение», происходят в 70-90-е годы XIX века в
глубинном районе к востоку от реки Нигер. Интерес
автора к истории этих мест вполне естественен, ведь
он там родился и вырос. Не случайно выбрано и вре­
мя действия — во второй половине XIX века шел му­
чительный для местных народов процесс освоения ан­
гличанами обширных территорий, примыкающих к
руслу реки Нигер. Захватчики действовали не только
силой, но и хитростью, подлым обманом — натравли­
вали друг на друга местные народы. Возможно, в то
трагическое время ибо, населяющие прибрежные рай­
оны Нигера, сложили песню-плач по жертвам меж­

105

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

племенной розни, которую разжигали британские ко­
лонизаторы:
Брат к брагу в гости ходил
Ойему-о!
Брат брата схватил и убил
Ойему-о!
Лодку скорее, скорее весло
Ойему-о!
Вдруг говорит по-английски оно
Ойему-о!

Проникновение англичан во внутренние районы
страны, которую позднее, в 1897 году, окрестили Ни­
герией, происходило с запада на восток. Активная
колонизация земель в бассейне реки Нигер началась в
1851 г., когда британские военные корабли напали
на Лагос. Через 11 лет этот город стал «владением
британской короны» и главной базой для английских
колонизаторов, рвавшихся в глубь Западной Африки.
В 1886 г. англичане захватили Ибадан, в 1897 —
Бенин, крупнейшие города в западной части страны.
К 1900 г. успехи захватчиков были столь значитель­
ны, что стало возможно провозгласить протекторат
Северная Нигерия, а спустя еще семь лет появился
протекторат Южная Нигерия. Наконец в 1914 г., после
объединения обоих протекторатов, британская коло­
ния Нигерия приобрела свой законченный вид. Тако­
вы основные эпизоды исторической драмы, зловещим
героем которой выступил британский империализм.
В страну ибо англичане пришли «обогащенные»
опытом закабаления других народов Нигерии, таких,
как йоруба и хауса. Однако этот опыт оказался мало
полезным при взаимоотношениях с местным населе­
нием, условия жизни которого были чрезвычайно спе­
цифическими.

106

Романы Чин/а Ачебе

Англичане, на севере и западе Нигерии привыкшие
иметь дело с сильно централизованными обществами,
в данном случае столкнулись с большими трудностя­
ми. При подчинении хауса или йоруба, где традици­
онно сильной была власть вождя, царька, эмира, эф­
фективными оказались так называемые косвенные или
«непрямые» методы управления. Основой метода кос­
венного управления, к которому англичане прибегали
во многих покоренных ими странах, было использо­
вание в корыстных целях местной феодальной и пле­
менной аристократии с ее традиционными института­
ми власти. Проще говоря, это когда колониальные
власти правят через местного вождя-марионетку. На­
дежды на такие методы в Восточной Нигерии не оп­
равдались.
В романе Чинуа Ачебе «И пришло разрушение»,
который наряду с прочим является безупречно правди­
вой иллюстрацией жизни и быта ибо в конце прошлого
века, выразительно показано недоумение первых мис­
сионеров, проникших в этот район. Миссионеры про­
сто не знали, на кого им опереться в своих действиях:
«Первые пять-шесть дней миссионеры проводили ночь
на базаре, а наутро отправлялись в деревню нести сло­
во божие. Они спросили, кто царь у них в деревне, но
жители сообщили им, что царя у них нет.
— У нас есть люди, носящие высокие титулы, глав­
ные жрецы и старейшины,— сказали они.
После всех треволнений, вызванных появлением
миссионеров, собрать обладателей высоких титулов и
старейшин оказалось делом нелегким. Однако мисси­
онеры упорно добивались своего, и в конце концов
правители Мбайты приняли их. Пришельцы попроси­
ли участок земли для постройки церкви».

107

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

Традиционно власть в этих местах была сосредо­
точена в руках коллективного органа, каковым яв­
лялся совет деревни или группы деревень, состоящий
из наиболее уважаемых членов общины. Одного из
таких людей Ачебе описал следующим образом: «За
свою долгую жизнь Эзеуду удостоился трех титулов.
Такой почет выпадал на долю немногих. В клане было
всего четыре титула, и только несколько человек в
каждом поколении получали четвертый, наивысший.
В этом случае они становились верховными правите­
лями страны. Эзеуду, поскольку он обладал тремя
титулами, имел право быть погребенным с наступле­
нием темноты — лишь одна тлеющая головешка бу­
дет освещать священную церемонию похорон».
Заметной чертой, характеризующей религиозные пред­
ставления ибо, которые долгое время христианские про­
поведники не могли вытравить из сознания народа, был
культ духов предков. Мир, в соответствии с традицион­
ными представлениями африканцев, не ограничен тем,
что мы видим вокруг себя. Он простирается далеко за
грань осязаемого. Туда нет доступа смертным. В запре­
дельном пространстве обитают духи предков, прежде жив­
ших на земле. Эти бестелесные существа — их-то и сим­
волизируют маски на ритуальных торжествах — имеют
власть над людьми, их нужно умилостивлять жертвоп­
риношениями. Иначе беда. Гнев предков страшен.
Мы построили наши деревни в лесах.
Там, где роятся Духи,
Где дни затмений, ночи траура —
Цена богохульства.
(Пер. А.Ливерганта)

Леса, где роятся духи,— не только красочный по­
этический образ, на который я наткнулся в одном из

108

Романы Чин/а Ачебе

стихотворений конголезца Ж.Б. Тати-Лутара. За этой
строкой кроется нечто большее — миф, который реа­
лен для жителя лесной деревушки. Роман «И пришло
разрушение» полон таких образов. Духи следят за гар­
монией в мире, карают тех, кто вольно или невольно
нарушает вселенскую упорядоченность. Запредельное
мифическое пространство часто ассоциируется с гус­
тым лесом, непролазной чащобой. Мы уже говорили,
что уйти в неведомый лес — все равно что проник­
нуть в запретную зону, посягнуть на владение духов,
как бы временно умереть. На вернувшегося из такого
путешествия земляки смотрят с ужасом. Для них он
пришелец с того света. Да и сам скиталец — им мо­
жет быть заблудившийся охотник или отшельник,
искавший целебные травы — уверен, что побывал в
царстве мертвых. Он спешит совершить очиститель­
ные обряды, дабы избавиться от скверны, павшей на
нарушителя табу. Вот почему построить деревни в та­
ких лесах, то есть сознательно бросить вызов духам,
заняв их территорию, а значит, презрев их автори­
тет,— преступление против мировой гармонии, если
угодно — богохульство. Кара в виде затмения солнца
или смерти домочадцев за святотатство неизбежна.
Уверенность в том, что мертвые незримо присут­
ствуют среди живых и во многом определяют их пове­
дение, накладывала своеобразный отпечаток на весь
уклад жизни в деревнях ибо. Непременными участни­
ками любого празднества, торжественной церемонии,
других важных для клана мероприятий всегда высту­
пали ряженые, маски которых символизировали ду­
хов предков. Носить эти маски, скрупулезно придер­
живаясь при этом освященного обычаем ритуала, могли
лишь немногие, заслужившие это почетное право тру­

109

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

дом и ратными подвигами. Часто отправление право­
судия возлагалось на старейшин, облаченных в маски
эгвугву — духов предков. В романе «И пришло разру­
шение» красочно изображено ритуальное шествие.
«И вот появились эгвугву. Женщины и дети испусти­
ли громкий вопль и бросились бежать. Это было со­
вершенно бессознательно. Женщины всегда убегали,
стоило только показаться хотя бы одному эгвугву.
Если же, как в тот день, появлялись в масках сразу
девять самых великих эгвугву клана, впечатление было
поистине потрясающим. Даже Мгбафо и та бросилась
бежать, но ее удержали братья.
Каждый из девяти эгвугву представлял отдельную
деревню рода Умуофии. Их предводителя звали Нечи­
стый лес. Из головы у него валил дым.
Девять деревень Умуофии выросли из девяти сыно­
вей первого отца рода. Нечистый лес представлял де­
ревню Умуэру или детей Эру — старшего из девяти
сыновей».
То, как тщательно Ачебе выписывает детали быта
родного народа, его обычаи, привычки, поверья, тру­
довые процессы, обрядовые действа, представляет ин­
терес не только для рядового читателя, но и для про­
фессиональных этнографов, о чем свидетельствуют
частые ссылки на произведения писателя в специаль­
ных научных исследованиях, посвященных культуре
Африки. Но насколько художественно оправдано та­
кое обилие по сути бытописательского материала? Не
делает ли это книгу излишне этнографичной, мелкой
по содержанию? Ведь не секрет, что бедой многих пи­
сателей Африки является как раз отсутствие чувства
меры при изображении местных реалий, попытка под­
менить идейную глубину произведения поверхностной

110

Романы Чинуа Ачебе

описательностью. В литературе Нигерии есть доволь­
но много хороших стилистов, книги которых отмече­
ны реализмом факта. В этих книгах можно обнару­
жить выразительные картины традиционной жизни
африканских народов. Но отдельные хорошо выпи­
санные страницы не спасают в целом слабые произве­
дения, страдающие мелкотемьем, многословием, идей­
ной неопределенностью.
Что сделало творчество Ачебе исключительным яв­
лением, так это острота нравственных проблем, по­
ставленных и решаемых им с позиции подлинного гу­
манизма. Уже в первом романе африканцы, которых
стереотип колониального восприятия ставил вне вре­
мени ( вспомним у Конрада: «Мы блуждали во мраке
первых веков — тех веков, которые прошли, не оста­
вив ни следа, ни воспоминаний») и вне общепринятой
морали (« безумствующие и загадочные черные люди »),
предстали существами, томимыми теми же страстями
и чаяниями, что и все остальное человечество.
«Разломив орех, Унока помолился предкам, прося
у них долгой жизни, здоровья и защиты от врагов.
После того как орех был съеден, завязалась беседа.
Они говорили о многом: о ливнях, затопивших поля
ямса, о ближайшем празднике в честь предков, о пред­
стоящей войне с деревней Мбайно. Унока всегда чув­
ствовал себя несчастным, когда речь заходила о вой­
не. По правде сказать, он был не из храброго десятка
и не выносил вида крови. Поэтому он поспешил пере­
менить тему и заговорил о музыке, и тут лицо его
преобразилось. В ушах его сразу зазвучали волную­
щие кровь сложные ритмы экве, и уду, и огене, и он
слышал, как в общий хор искусно вплеталась его соб­
ственная флейта, подчеркивая красоту мелодии и при­

111

Чин/а Ачебе. Перед лицом разрушения

давая ей чуть жалобный оттенок. Слушая весь ор­
кестр, можно было подумать, что музыканты играют
что-то очень бодрое и веселое, но стоило только выде­
лить голос флейты, который то возносился, то падал
и рассыпался на отдельные нотки, и вы тотчас же
слышали тоску и горе, звучавшие в нем».
Забота о хлебе насущном, неприятие войны, жаж­
да мирного, созидательного труда, любовь к музыке —
вот какие проблемы волнуют героев Ачебе. Поэтому то его книги, колоритные в деталях, неэкзотичны в
туристском понимании этого слова. Ачебе изображает
человека в труде; мир в его книге предстает таким,
как его видит крестьянин, живущий результатами сво­
его труда. А это то общее, что роднит всех людей пла­
неты. И рушится привычный стереотип, отказываю­
щий африканцам в праве на нормальное земное суще­
ствование.
Роман «И пришло разрушение» повествует об Умуофии, большом клане, объединяющем обитателей де­
вяти соседних деревень. Рассказывая о замысле кни­
ги, Чинуа Ачебе отмечал, что он сознательно скон­
центрировал внимание на лесных общинах ибо,
«отдаленных от народов побережья, которые были раз­
вращены участием в жестокостях работорговли». Та­
ким образом писатель делает попытку изобразить ко­
ренных жителей Африки, так сказать, в их естествен­
ном состоянии, свободном даже от косвенного влияния
со стороны европейцев. Для художника-реалиста, воз­
намерившегося объективно отразить в своем творче­
стве интересующие его явления, это чрезвычайно важ­
но. Такой подход позволяет оттенить самобытные чер­
ты традиционного общества, не впадая при этом в
идеализацию патриархального образа жизни. Перипе­

112

Романы Чинуа Ачебе

тии сложной, драматической судьбы Оконкво, глав­
ного героя романа, призваны наглядно показать как
сильные, так и слабые стороны культуры ибо до при­
хода колонизаторов.
Можно сказать, что определяющую черту характе­
ра Оконкво составляла жажда самоутверждения. Он
считал, что ему не повезло с самого начала: его отец
Унока был безалаберным человеком, не оставившим
сыну в наследство ничего, кроме долгов. Поэтому Окон­
кво, с детства мечтавший «выбиться в люди», глубо­
ко презирал отца-неудачника. У ибо, которые нахо­
дились на этапе разложения родового строя и перехо­
да к классовому обществу, имущественное положение
человека, хотя и имело большое значение, но все-таки
еще не было непреодолимой преградой, разделявшей
людей. «Народ уважает старость, но преклоняется
перед личными достоинствами». Поэтому сын бедня­
ка при благоприятном стечении обстоятельств мог стать
уважаемым членом общины. Оконкво, поставивший
себе целью жизни именно это, путем колоссального
напряжения сил добился желаемого.
«Оконкво был создан для великих дел. Он был еще
молод, но уже завоевал славу сильнейшего борца во
всех девяти деревнях. Он стал богатым хозяином, два
его зернохранилища ломились от ямса. И недавно он
взял себе третью жену. В довершение ко всему Оконк­
во получил два титула и проявил неслыханную храб­
рость в двух войнах, которые вели между собой кла­
ны. И поэтому, несмотря на молодость, Оконкво по
праву считался одним из самых больших людей свое­
го клана».
Но при всем внешнем благополучии к Оконкво не
приходило с годами успокоение. Воспоминания об отце

113

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

вновь и вновь пробуждали в его душе тревогу и недо­
вольство, за которыми скрывался страх показаться в
глазах соплеменников недостойным, несоответствую­
щим общепринятым представлениям о мужественнос­
ти. С виду решительный и даже самоуверенный, Оконкво жил озираясь. Стыд за отца постепенно развился
в стойкое чувство собственной неполноценности, ко­
торое самолюбивый Оконкво старался в себе победить.
Сила и слабость боролись в этом человеке, придавая
его натуре качества чрезвычайно противоречивые. Та­
кие свойства характера усложняли жизнь и ему само­
му, и его близким. Оконкво постоянно стремился до­
казать окружающим, да и самому себе, что он не по­
хож на отца.
«Оконкво был суровым главой семьи. Его жены,
особенно младшие, и маленькие дети жили в постоян­
ном трепете перед его крутым и горячим нравом. Воз­
можно, в глубине души Оконкво и не был жестоким
человеком. Но всю жизнь его преследовал страх ока­
заться неудачником или проявить слабость. Этот страх
был глубже и понятнее, чем страх перед злыми и ко­
варными богами и перед магией, чем страх перед ле­
сом и силами природы, враждебными существами с
окровавленной пастью и когтями. Страх, который
мучил Оконкво, был гораздо сильнее. Он не прояв­
лялся внешне, он был скрыт глубоко в тайниках его
сердца. Оконкво боялся самого себя, боялся, как бы
кто не подумал, что он похож на своего отца. Еще в
детстве он возмущался слабостью отца и его неудача­
ми и хорошо помнил, как больно ему было, когда
мальчишка-приятель назвал отца агбала. Оконкво
впервые узнал тогда, что этим словом называют не
только женщин, но и мужчин, не заслуживших ника­

114

Романы Чинуа Ачебе

кого титула. С тех пор все чувства Оконкво устреми­
лись в одно русло — он возненавидел все то, что лю­
бил его отец Унока, возненавидел он, конечно, и ду­
шевную мягкость, и лень».
От природы наделенный недюжинной физической
силой и выдающимися волевыми качествами, Оконк­
во, тем не менее, терпит поражение за поражением в
стремлении самоутвердиться. Первое серьезное потря­
сение, заставившее этого мужественного человека усом­
ниться в правильности своей жизненной позиции, свя­
зано с убийством приемного сына Икемефуны. Однаж­
ды люди соседнего клана Мбайно убили уроженку
Умуофии. Дабы избежать междоусобной войны, было
решено, что «взамен убитой женщины люди Мбайно
должны прислать Умуофии юношу и девушку». Юно­
шей, которого отдали на попечение Оконкво, и был
Икемефуна. В семье Оконкво, где его искренне полю­
били, он прожил три года. По истечении этого срока
жрецы клана повелели умертвить в ритуальных це­
лях заложника из Мбайно. Накануне Эзеуду, старей­
ший человек деревни, пришел к Оконкво и сказал:
«Мальчик зовет тебя отцом. Не обагри же руки его
кровью... Умуофия решила его убить. Так повелел
Оракул Холмов и Пещер. Его выведут за пределы Уму­
офии, как того требует обычай, и убьют. Я не хочу,
чтобы ты был в этом замешан. Он зовет тебя своим
отцом». Однако Оконкво не внял совету старца.
Когда Икемефуну вывели за пределы деревни, он
сам нанес юноше смертельный удар мачете («Он боял­
ся, как бы его не сочли слабым...»). Убив Икемефу­
ну, Оконкво поступил вопреки своей совести и мучил­
ся этим. Долгое время не находил себе места, тщетно
стараясь оправдать этот акт бессмысленной жестокос­

115

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

ти. В традиционном обществе поступки людей жестко
регламентированы устоявшейся системой обычаев. Но
и в этих условиях человек обладает свободой выбора.
Груз моральной ответственности за свои поступки ле­
жит на каждом. Предотвратить убийство мальчика
было невозможно. Но участвовать в нем лично Окон­
кво не имел морального права. Подняв руку на при­
емного сына, Оконкво тем самым преступил черту,
отделявшую его от нравственного падения. Никакие
попытки оправдать участие в убийстве приемного сына
преданностью законам клана, уважением обычаев пред­
ков не могут быть состоятельными. Это чувствует
(и страдает от этого) Оконкво. Он видит, что многие
осуждают его.
Итак, Оконкво, больше всего на свете желавший
выглядеть мужественным и сильным, в важнейший
момент оказался слаб духом. Это было не просто уда­
ром по самолюбию, но серьезным нравственным пора­
жением. Противопоставляя образы Оконкво и Уноки,
сына и отца, Чинуа Ачебе по-своему ставит проблему,
над разрешением которой писатели всего мира бьются
уже много столетий: в чем смысл человеческой жиз­
ни, где критерии человеческого счастья?
С точки зрения односельчан, Унока был никудыш­
ным человеком. Казалось бы, вся его жизнь пошла
прахом. И умер-то как неудачник: скончался от во­
дянки, а эта болезнь «вызывает отвращение богини
земли». Поэтому его даже не похоронили, а отнесли в
Нечистый лес и там оставили. Однако не в пример
своему сыну, который добился внешнего благополу­
чия, но был снедаем тревогой и неудовлетвореннос­
тью, Унока чувствовал себя счастливым. Именно о
нем можно сказать, что он жил полноценно. По нату­

116

Романы Чинуа Ачебе

ре эпикуреец, он не отказывал себе в плотских радос­
тях: «Он не раз говорил, что, глядя на рот мертвеца,
всегда думает о том, как глупо не поесть вдоволь при
жизни».
При этом Унока не был заурядным бездельником и
пьяницей. Мир его духовных интересов широк. Боль­
ше всего он любил музыку, в ней нашел свое призва­
ние. Он слыл лучшим музыкантом в округе, его часто
приглашали в соседние деревни обучить тамошних
жителей игре на различных инструментах. Унока был
нужен людям, он давал им духовную пищу, делая их
жизнь радостнее и ярче. Он не заслужил почетных ти­
тулов, не завел полные ямса амбары, о нем редко отзы­
вались с похвалой. Он разделил судьбу многих творцов
прекрасного, удел которых — забвение. Но где-то в
глубине души соплеменники были ему благодарны. Вы­
ражалась эта благодарность своеобразно: редко кто от­
казывался дать бедняку взаймы деньги, хотя рассчи­
тывать на возврат долга не приходилось. В хижине
Уноки на стене были начертаны мелом ряды черточек.
Одному из своих гостей Унока объяснял: «Каждый ряд
означает мой долг кому-нибудь, а каждая черточка —
не что иное, как сто каури. Вот посмотри — одному
человеку я должен тысячу каури. Однако он из-за это­
го не приходит рано утром меня будить. Я отдам тебе
долг, но только не сегодня. Старики говорят, что сол­
нце освещает сначала тех, кто стоит во весь рост, а
потом уже тех, кто стоит на коленях. Вот так и я:
прежде я заплачу крупные долги».
В сравнении с лирическим, одухотворенным обра­
зом Уноки Оконкво предстает характером более пря­
молинейным. Его поведение мотивировано целями все­
гда конкретными и недвусмысленными. Если отец от­

117

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

давался стихии чувства, то сыном руководил разум,
но разум ограниченный, негибкий. «Сколько себя по­
мнил Оконкво, его вела по жизни одна заветная меч­
та — стать одним из старейшин Умуофии. В этой мечте
был источник его жизненных сил». Оконкво во всем
противоположен Уноке. Его образ мыслей, темпера­
мент, даже внешность подчеркивают это различие.
Противоречие, на которое указывает писатель, сопос­
тавляя образы двух людей, перерастает рамки конф­
ликта отцов и детей в реалистической литературе.
Ачебе сталкивает идеалы старшего и младшего поко­
лений в ответственный для традиционного общества
период, когда ощутимо наметились признаки перехо­
да из одного состояние в другое. Рушатся тысячелет­
ние родовые устои с их примитивным коллективизмом
и полным слиянием человека с природой. На смену им
приходят отношения классового общества, обладание
материальными благами становится главной привиле­
гией. Начинается эпоха классовых антагонизмов. Окон­
кво недаром стремится к богатству. В теперешних ус­
ловиях обильные запасы ямса и накопления ракушеккаури, служащих деньгами, гарантируют не просто
выживание семьи, но дают возможность стать одним
из членов элиты, получить власть над рядовыми жи­
телями Умуофии.
Новые времена изменяют и мировоззрение общи­
ны. Многие выражают недовольство старыми обычая­
ми, подвергают сомнению разумность устоявшихся
традиций. Выше уже говорилось о том, с каким нео­
добрением Эзеуду и Обиерика отнеслись к решению
оракула убить Икемефуну. Тот же Обиерика задумы­
вается и над другими вредными предрассудками, ко­
торыми по привычке руководствуются люди. Напри­

118

Романы Чин/а Ачебе

мер, после изгнания Оконкво из родной деревни за
неумышленное убийство соплеменника Обиерика за­
дается вопросом: правы ли старейшины?
«Обиерика был из тех, кто много размышляет о
причине разных явлений. Как только была исполнена
воля богини, он удалился к себе в оби оплакивать
несчастье, обрушившееся на Оконкво. «Почему чело­
веку дано так тяжко страдать за проступок, совер­
шенный им неумышленно?» — спрашивал он себя.
Но сколько Обиерика об этом ни думал, ответа он не
находил. Он только все больше и больше запутывал­
ся. Он вспомнил, как жена родила ему двойню и он
выбросил детей в заросли. Какое преступление совер­
шили они? Но богиня повелела их уничтожить: ведь
их появление на свет — оскорбление земли. А если
бы клан не потребовал наказания обидчика за оскорб­
ление, нанесенное великой богине, то гнев ее немину­
емо пал бы на весь клан. Недаром старики говорят:
«Один грязный палец может испачкать всю руку».
Пожалуй, наиболее активно выражал свое неприя­
тие патриархальных пережитков сын Оконкво —
Нвойе. Уже в детстве он раздражал отца «слабоха­
рактерностью». С годами Оконкво все больше убеж­
дался, что мальчик не будет достойным преемником
его дела. Нвойе был впечатлителен и задумчив, а не
тверд и упорен, как хотелось родителю. Убийство
Икемефуны потрясло юную душу, породило в сердце
мальчика тайную ненависть к жестоким обычаям, пре­
зрение к предателю-отцу. Требовался лишь внешний
повод, чтобы он открыто взбунтовался. Таким пово­
дом стало появление в Умуофии христианских мисси­
онеров. Не случайно Нвойе одним из первых отклик­
нулся на их проповеди. Он с готовностью принял но­

119

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

вую веру, видя в ней силу, способную разрушить су­
ществовавший порядок. Естественно, Нвойе покинул
отчий дом. Оконкво потерпел еще одно поражение.
Судьба не балует Оконкво. На его долю выпадают
испытания, которые не каждому по плечу. Непредви­
денный случай сводит на нет все то, что далось тяже­
лым многолетним трудом, рушит честолюбивые замыс­
лы этого человека. Во время одного из торжеств Окон­
кво совершает «женское», т. е. непреднамеренное
преступление: в его руках разорвалось ружье, и оско­
лок поразил соседа. В соответствии с обычаем такой
проступок карается изгнанием виновника из клана на
несколько лет. Оконкво вынужден покинуть деревню
Игуедо, где он живет, и поселиться на родине матери
в Мбайте. Долгих семь лет он проводит на чужбине,
мечтая поскорее вернуться в Умуофию. Подчас ему
кажется, что боги разгневались на него и готовы по­
губить всю его семью. В минуты отчаяния Оконкво
думает, «что его бог, его чи, не был создан для вели­
ких дел. А человеку не дано подняться выше той судь­
бы, которая написана на роду его чи. Неверно говорят
старики, будто стоит человеку сказать «да» — и чи
тут же поддержит его. Вот ведь сказал Оконкво «да»,
а его чи ответил «нет».
Но и в Мбайте Оконкво не теряет присутствия духа.
На новом месте он трудится с еще большим рвением и
через некоторое время восполняет тот материальный
ущерб, который потерпел, бежав из Умуофии. Именно
в этот период до жителей Мбайты доходит слух о появ­
лении в округе белых людей. До сих пор никто не ве­
рил в существование этих чужеземцев. Если кому-то и
доводилось слышать рассказы о них, то такие историк
считали выдумкой, ведь светлый оттенок кожи может

120

Романы Чин/а Ачебе

быть только у альбиносов или прокаженных. Однако
на этот раз сведения оказались вполне достоверными и
страшными. Обиерика пришел в Мбайту навестить сво­
его старого друга. Он рассказал, что люди соседнего
клана Абаме убили белого человека. Через некоторое
время пришли другие белые и уничтожили весь клан.
Так началась новая эпоха в жизни народа ибо.
После трагического происшествия в Абаме собы­
тия развивались быстро. Вскоре миссионеры появи­
лись в Умуофии и построили там церковь. Сначала
дела у них шли неважно. Им не удавалось обратить в
христианство местное население. Но все-таки слова
проповедников запали в душу отдельных слабых чле­
нов клана. Это не могло не обеспокоить старейшин.
«Печаль и тревога вселились в сердца старейшин, од­
нако многие из них утешались тем, что чужая вера и
бог белых людей долго в клане не продержатся. Среди
новообращенных не было ни одного человека, чье слово
имело бы вес на совете Умуофии. Ни один из них не
обладал титулом. В большинстве своем это были так
называемые эфулефу — никчемные, пустые людиш­
ки. Человек, который продал свое мачете и явился на
поле битвы с пустыми ножнами,— вот что такое был
эфулефу в понимании клана». Памятуя о расправе с
Абаме, старейшины Умуофии не хотели открыто ссо­
риться с миссионерами, изгонять их. Однако посте­
пенно конфликт назревал.
Тем временем европейцы и их черные помощники
проникали все дальше в глубь страны, обосновыва­
лись в самых глухих деревнях. Прошло совсем немно­
го времени, и они добрались до Мбайты. Следует от­
метить, что христианские миссионеры шли, как пра­
вило, в авангарде колонизации. Такой тактики

121

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

завоеватели придерживались не случайно: в труднодо­
ступных местах, во враждебно настроенном окруже­
нии было необходимо подготовить почву для следо­
вавших вторым эшелоном торговцев, административ­
ных чиновников и т. д. Миссионеры-церковники как
нельзя лучше подходили для этой цели. Среди массы
авантюристов, искателей легкой наживы, различного
рода деклассированных элементов, хлынувших из Ев­
ропы в Африку в надежде на скорое обогащение и
положивших первые камни в фундамент колониаль­
ных империй, миссионеры были самой «сознательной»
и организованной силой. Большинству из них, шед­
ших первопроходцами в неведомые края, нельзя от­
казать в бескорыстии. Вернее, «корысть» у них была
одна— распространение слова божия среди «язычни­
ков». Ради этого они рисковали жизнью и часто поги­
бали. Фанатическая целеустремленность пионеров не
знала границ. Они в одиночку пробирались в самые
недоступные места, десятилетиями жили в трудней­
ших условиях, испытывая лишения, нередко шли на
верную смерть и принимали «мученичество» во славу
господа. Однако, какими бы ни были субъективные
намерения этих по-своему честных в большинстве
людей, объективно они служили проводниками коло­
низаторской, грабительской политики метрополий.
Причем, служили очень эффективно. Идеологически
подготавливали африканцев в благоприятном для пос­
ледующей колонизации направлении, вербовали по­
мощников из местного населения, что облегчало зах­
ват все более крупных районов, особенно в отдален­
ных частях материка, делали обширные изыскания
научно-прикладного характера. О тактике этих пер­
вопроходцев колонизации прозаик пишет очень под­

122

Романы Чинуа Ачебе

робно. Вот как, например, приступил к делу миссио­
нер, появившийся в Мбайте:
«Когда жители деревни собрались на базарной пло­
щади, к ним обратился белый человек. Он говорил с
помощью переводчика. Но хотя этот человек принад­
лежал к тому же народу ибо, что и они, говорил он на
непривычном жителям Мбайты, резавшем ухо наре­
чии. Многие не могли удержаться от смеха, до того
странным казались им его язык и манера выражать­
ся. Вместо того чтобы сказать: «Я сам», он говорил:
«Мои ягодицы». Осанка, однако, у него была внуши­
тельная, и его слушали внимательно. Он начал свою
речь с того, что заявил: он один из них и они могут
убедиться в этом по цвету его кожи и по его речи.
Остальные четверо черных — тоже их братья, хоть
один из них и не говорит на языке ибо. И белый чело­
век им тоже брат, потому что все они — дети божьи.
И он стал рассказывать про этого нового бога, созда­
теля всего сущего на земле, создателя всех мужчин и
женщин. Он сказал им, что они поклоняются лож­
ным богам, богам из дерева и камня — глухой ропот
пробежал в толпе при этих словах,— истинный же
бог живет на небесах, и все люди после смерти пред­
станут пред его судом. И тогда все злодеи и язычни­
ки, которые в слепоте своей поклоняются дереву и
камню, будут брошены в огонь, который горит почи­
ще пальмового масла. Добрых же людей — тех, кото­
рые почитают истинного бога — ожидает вечное бла­
женство в царстве божьем».
С приходом миссионеров жизнь в лесных деревнях
стала меняться на глазах. Христианские проповедни­
ки умело играли на противоречиях, свойственных тра­
диционному обществу. К христианам, которые люби­

123

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

ли разглагольствовать о равенстве всех людей перед
богом, потянулись те, кто считал себя обиженными
кланом. Церковь принимала всех, даже принадлежа­
щих касте отверженных осу. Оконкво, сразу почув­
ствовавший в словах и делах пришельцев угрозу все­
му, что он искренне почитал и перед чем преклонял­
ся, призывал старейшин изгнать чужаков и их
приспешников из Мбайты. Он не мог примириться с
оскорблениями, которые христиане ежедневно нано­
сили клану своим диким с точки зрения древних обы­
чаев поведением. Они, например, подбирали выбро­
шенных в заросли младенцев-близнецов, взяли под
свое покровительство осу, говорят, кто-то из них даже
убил священного питона, что было совершенно не­
простительным преступлением. Порядки, которые они
хотели установить, были на руку лишь никчемным без­
дельникам, не имеющим ни одного титула, а уважае­
мые люди теряли всякий авторитет. Гнев Оконкво уси­
лился после того, как ему сообщили, что к христианам
примкнул его родной сын Нвойе. Однако, к удивле­
нию, Оконкво старейшины не поддержали его, решив
действовать осмотрительно. «Что за бабский клан. Могло
ли произойти что-либо подобное на его родине, в Уму­
офии?» — с возмущением думал Оконкво.
К счастью, срок его ссылки подходил к концу, и
вскоре Оконкво вернулся домой. Но и в Умуофии
положение было не лучше, чем в Мбайте. За семь лет
там многое изменилось. Новая религия пустила глу­
бокие корни. От старых обычаев теперь отрекались
даже люди, достойные уважения, такие, как облада­
тель двух титулов Огбуефи Угонна, «который как
одержимый сорвал со своих ног браслеты, служив­
шие знаком его титулов, и ушел к христианам». По­

124

Романы Чинуа Ачебе

ложение усугублялось тем, что вслед за церковника­
ми деревню стали посещать другие белые. Они сразу
же открыли лавку, где можно было приобрести неви­
данные раньше товары, а взамен охотно брали (или
покупали за деньги) зерно и пальмовое масло. Мно­
гим жителям Умуофии это понравилось — на таких
обменах они богатели. Все меньше и меньше людей
прислушивалось к предостережениям стариков, гово­
ривших, что пришельцы хотят распространить среди
местных не только новую веру, но и установить свои
законы и порядки. Конечно, построенное в деревне
судилище, «где вершил правосудие ни в чем толком
не разбиравшийся окружной комиссар», и скорые на
расправу судебные стражники наводили на грустные
размышления, но в целом жить было не так уж пло­
хо. Поэтому отношение к христианской вере со сто­
роны рядовых членов клана становилось все более
терпимым.
Во всем этом была немалая заслуга священника
мистера Брауна, проводившего гибкую политику во
взаимоотношениях с местным населением. Выше от­
мечалось, что при установлении контроля над Восточ­
ной Нигерией англичане, как и в других частях стра­
ны, пытались ввести режим косвенного управления,
т. е. использовать традиционно существовавшие там
институты власти в своих целях. При таком подходе
колониальные чиновники руководствовались офици­
альной директивой, вменявшей в обязанность учиты­
вать местные условия, по возможности принимать во
внимание обычаи и привычки колонизуемых народов.
Мистер Браун хорошо понимал важность таких ука­
заний и осуществлял их на практике. Не случайно
после отъезда священника из деревни старейшины го­

125

Чин/а Ачебе. Персл лицом разрушения

ворили его преемнику Смиту, что они любили его бра­
та («... он был глупый, но мы любили его»). При
Брауне христианская ячейка в Умуофии сильно укре­
пила свои позиции.
Ачебе погрешил бы против истины, если бы не по­
казал крах политики косвенного управления на на­
чальных этапах завоевания страны ибо. Священник
Джеймс Смит, сменивший на этом посту Брауна, при­
держивался собственных представлений о миссии бе­
лого человека в Африке. Ему недоставало опыта пред­
шественника, он не признавал никаких компромис­
сов. Неудивительно, что именно при нем Умуофия
взбунтовалась. Поводом послужило возмутительное
поведение одного из вновь обращенных прихожан —
Еноха, который во время празднества публично со­
рвал маску с эгвугву, «убив» тем самым духа предка.
«Именно благодаря Еноху взаимное недовольство меж­
ду церковью и кланом, которое нарастало с самого
отъезда мистера Брауна, перешло в открытое столк­
новение». Дело кончилось тем, что разъяренная тол­
па разрушила церковь. Тут-то вынуждены были вме­
шаться колониальные власти в лице окружного ко­
миссара и его солдат. Зачинщики беспорядков (среди
них Оконкво) оказались в тюрьме. Их выпустили пос­
ле долгих издевательств, когда клан собрал необходи­
мый выкуп в двести пятьдесят мешков каури.
Такой финал мятежа был закономерен. Вслед за
миссионерами всегда шли военные, подавлявшие лю­
бые проявления недовольства силой оружия. В рома­
не «И пришло разрушение» Ачебе стремится досто­
верно изобразить структуру колониальной админист­
рации, созданной на завоеванных землях. В иболенде,
где не было централизованной власти, англичане пы­

126

Романы Чинуа Ачебе

тались создать институт так называемых назначен­
ных вождей из числа местных жителей. Но эти став­
ленники не пользовались авторитетом и не могли спра­
виться с возложенными на них задачами. Искусствен­
но созданная «туземная» администрация оказалась
крайне неэффективной. Поэтому о косвенном управ­
лении сначала не могло быть и речи. Вплоть до
1914 года во главе северных и южных провинций Ни­
герии (куда входила и территория ибо) стояли анг­
лийские вице-губернаторы. В каждой провинции был
резидент, которому подчинялись окружные комисса­
ры (комиссары дистриктов), облеченные всей полно­
той власти на местах.
То, как чиновники выполняли свои функции, весь­
ма слабо соответствовало принципам косвенного ад­
министрирования. Англичане часто назначали тузем­
ных чиновников на должности без учета местных обы­
чаев, при этом игнорировались традиционные суды
старейшин, при разборе конфликтных ситуаций авто­
матически применялись европейские правовые нормы.
Все это свидетельствовало о том, что в конце XIX
века в Восточной Нигерии преобладала прямая систе­
ма управления.
В заключительных главах романа мы видим силь­
ный и гордый в прошлом народ деморализованным.
Люди сломлены духовно и подавлены физически. Один
из персонажей книги говорит, что по узам, связывав­
шим Умуофию, словно полоснули ножом, и клан рас­
пался.
Уместно вспомнить, что название своего первого ро­
мана Ачебе заимствовал из стихотворения У. Б. Йейтса
«Второе пришествие», в котором ирландский поэт с
большой печалью и лиризмом передает ощущения оди­

127

Нин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

нокого и неустроенного человека. Человек сбит с толку
происходящими в мире пагубными изменениями, он
теряет привычные ориентиры, страдает от отсутствия в
мире гармонии и порядка. Такие настроения возника­
ли у африканцев, ставших жертвами насилия.
Кружит и кружит в широком движении —
Сокол больше все слышит сокольничего;
Все распадается; центр больше не держит.
И мир погружается в анархию.

«Все распадается» (так в буквальном переводе зву­
чит название романа) — вот лейтмотив книги Ачебе.
Однако нигерийский писатель не привносит в роман
интонации меланхолии и безысходности, которые на­
вевает стихотворение Йейтса. Он реалист и не допус­
кает мысли о неизбежности анархии. Жизнь трудна.
Наступают новые времена, утверждаются иные поряд­
ки. Те, кто пытается этому помешать, обречены на
поражение. Погибает и Оконкво. В порыве отчаянно­
го гнева, убедившись, что клан не способен подняться
на решительную борьбу против белых, он убивает од­
ного из прислужников колонизаторов, после чего ли­
шает жизни себя.
В самоубийстве проявилась слабость Оконкво, от­
сутствие в нем того нравственного стержня, который
делает человека по-настоящему сильным. Недаром клан
осуждает Оконкво. Один из жителей деревни, выра­
жая общее мнение, говорит: «Ничего нет более отвра­
тительного, чем самому лишить себя жизни. Это —
оскорбление земли, и человека, который нанес его,
никогда не хоронят свои. В тело его вселяется злой
дух, и только чужим дозволено касаться его». Логика
развития образа закономерно вела к бесславному кон­
цу, потому что процесс разложения патриархальной

128

Романы Чин/а Ачебе

общины уже шел, появление европейцев лишь уско­
рило его, а Оконкво оказался неспособным адаптиро­
ваться к переменам.
В связи со взглядами Ачебе на историю европейс­
кого проникновения в Африку, уже упоминалось, что
в его высказываниях присутствует мысль о некоей
ошибке, допущенной африканцами при контакте с ко­
лонизаторами. В чем она заключалась? В том, что
африканцы невольно (а иногда и вольно) содействова­
ли своему закабалению? Если обратиться к образу
Оконкво — понятно, что писатель сожалеет о недо­
статке гибкости у людей, на которых держался клан,
отсутствии осмысленных действий перед лицом внеш­
ней опасности. Однажды Ачебе отозвался об Оконкво
как о «неинтеллектуальном» человеке. Но опять-таки
это не вина, а беда этого патриархального человека.
Тот, кто не в состоянии приспособиться, погибает.
Как в дальнейшем покажет Ачебе, для африканцев не
увенчалось успехом и «интеллектуальное» противо­
действие захватчикам. Так в чем же ошибка?
В заключительной главе романа «И пришло разру­
шение» меняется ракурс видения писателя. Если до
этого автор изображал Умуофию как бы изнутри, при­
глашая читателя взглянуть на мир глазами африкан­
цев, то в завершающей части произведения Африка
предстает в восприятии европейца. В деревню прихо­
дит окружной комиссар с отрядом солдат, чтобы арес­
товать Оконкво. И тут он узнает, что «преступник»
повесился. Для колониального чиновника, мечтающего
написать книгу об Африке, этот факт представляет
несомненный этнографический интерес. Что толкнуло
«дикаря» на самоубийство? Только ли боязнь наказа­
ния за совершенное убийство? Окружной комиссар по­
5 Два портрета

129

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

думывает о том, как он опишет этот интересный слу­
чай в своем исследовании. «Каждый день приносил
ему новый материал. Взять хотя бы историю этого
человека, который убил стражника, а потом повесил­
ся сам. Разве не заинтересует она читателя? Пожа­
луй, можно посвятить ему целую главу. Ну, если не
главу, то уж, во всяком случае, порядочный абзац.
Ведь материала накопилось видимо-невидимо: глав­
ное — не увлекаться мелкими подробностями. Он мно­
го размышлял о заглавии книги и остановился на
таком: «Умиротворение диких племен Нижнего Ниге­
ра». Читателю, знающему о подлинных масштабах
трагедии Оконкво, не составит труда вынести правиль­
ное впечатление о людях, намеренных, подобно ок­
ружному комиссару, втиснуть человеческую жизнь в
один книжный абзац. Задуманная окружным комис­
саром книга, скорее всего, расскажет миру не о «дико­
сти» африканцев, но о невежестве, жестокости, алч­
ности тех, кто пришел их поработить.
Значение романа «И пришло разрушение» выходит
далеко за рамки проблемы столкновения культур Аф­
рики и Европы. Фигурально выражаясь, автор, слов­
но патологоанатом, вскрывает труп патриархальной
общины. Ему не надо ставить диагноз. Отчего скон­
чался больной, и без того ясно. Разложение родопле­
менного коллектива зашло слишком далеко. Чтобы
констатировать это, не нужна прозорливость. Очевид­
ное не требует большого таланта. Другое дело — по­
казать, что из всего этого следует. Вот это настоящий
вызов писателю, через все творчество которого прохо­
дит лейтмотив чреватого бедствиями непостоянства.
Ему близко шекспировское: «Век расшатался, и сквер­
ней всего, что я рожден восстановить его».

130

Романы Чинуа Ачебе

Черный Гамлет задумался на перепутье. Слово «раз­
рушение» , фигурирующее в названии русского перево­
да романа,— не совсем точное слово. Оригинальное
название, данное писателем своему произведению, зву­
чит определеннее: «Все распадается». Да, анахронич­
ное, дряхлое, не соответствующее времени распадает­
ся, это неизбежно, в этом смысл истории. Подход пи­
сателя к изображению жизни родного народа, таким
образом, историчен. Если говорить о «разрушении»,
его принесли не европейцы. Колонизация иболенд а,
как и многих других районов Африки, лишь драмати­
чески ускорила, сжала во времени явления, наметив­
шиеся до их прихода. Мысль Ачебе совершенно оче­
видна. Именно такой подход к истории делает роман­
ный сюжет небанальным, а саму книгу ставит в один
ряд с вершинными достижениями африканской лите­
ратуры.
Но успех книги определяется не только этим. В ней
заложены большие гуманистические ценности. Опи­
сывая мысли и чувства Оконкво, Уноки, Нвойе, Обиерики, многих других персонажей, повествуя о стра­
хах и радостях, триумфах и падениях этих людей,
этот нигериец призывает читателя задуматься о смыс­
ле жизни вообще. Он затрагивает противоречия, с ко­
торыми приходится сталкиваться всем нам, вне зави­
симости от того, живем ли мы в затерянной в джунг­
лях деревушке или в большом современном городе.
Прикосновение к вечным проблемам человеческого
бытия делает специфический материал книги понят­
ным читателям различных стран и культурных тра­
диций. Как любое по-настоящему талантливое произ­
ведение искусства, книга Ачебе несет людям заряд че­
ловечности, тревожит их совесть. Не случайно именно
5*

131

Чинуа Лчсбс. Перед лицом разрушения

этот роман снискал автору международную известность,
сделал его одним из наиболее популярных писателей
Африки. С первой попытки Ачебе, один из самых ори­
гинальных толкователей африканской души, взял ре­
кордную высоту.

«С

трела б о г а »

По косвенным признакам можно определить, что
действие романа «Стрела бога» происходит в начале
20-х годов прошлого столетия, то есть приблизитель­
но через 30-35 лет после событий, описанных в пер­
вой книге Ачебе. Шесть деревень клана Умуаро, к
которому принадлежат герои этого произведения, тер­
риториально расположены в той же лесной зоне иболенда, что и Умуофия. Сама Умуофия в «Стреле бога»
упоминается лишь мимоходом. Но драматические эпи­
зоды тридцати летней давности, связанные с проник­
новением англичан в эти места и знакомые читателям
по роману «И пришло разрушение», создают своеоб­
разный подтекст, обеспечивают сюжетную преемствен­
ность обеих книг. Не забыта, например, катастрофа,
постигшая клан Абаме. В новом романе мы встреча­
емся с непосредственным участником карательной эк­
спедиции, уничтожившей непокорную общину. Это об­
ращенный в христианство житель Умуаро — Мозес
Уначукву. В молодости он служил носильщиком при
английских солдатах. Становится известным имя уби­
того в Абаме миссионера— Макдональда. Из разгово­
ров белых чиновников выясняется, что оставшиеся в
живых крестьяне Абамы до сих пор отказываются со­
трудничать с колониальными властями. Не менее мно­

132

Романы Чинуа Ачебе

гозначительно упоминание о Джордже Аллене, книга
которого «Умиротворение первобытных племен Ниж­
него Нигера» официально рекомендуется для чтения
вновь прибывающим в Нигерию английским служа­
щим. Джордж Аллен — тот самый окружной комис­
сар, расследовавший дело о самоубийстве Оконкво.
Благодаря всем этим деталям рассказ Ачебе об Умуаро как бы накладывается на известную историю Умуофии, продолжает ее, обогащая новыми фактами. В ре­
зультате синхронное изображение событий, относящих­
ся к конкретному моменту в жизни народа ибо, словно
растягивается во времени, наделяя образную систему
романа динамикой реальной жизни.
В «Стреле бога» Чинуа Ачебе развивает художе­
ственный прием, использованный им ранее. Состав­
ляющие сюжет события раскрываются писателем че­
рез восприятие людей, которые принадлежат к диа­
метрально противоположным культурным традициям.
С одной стороны, это жители Умуаро: верховный жрец
Эзеулу, его родственники, соседи, с другой — евро­
пейцы, призванные осуществлять на практике коло­
ниальную политику своего правительства. Контраст­
ное сопоставление опыта, мировоззренческих принци­
пов, привычек, особенностей национального склада
столь разных людей оказывается чрезвычайно плодо­
творным, позволяет лучше понять тех и других и глав­
ное — выяснить сущность отношений между ними.
Ачебе поочередно предоставляет слово то одной, то
другой стороне. Может показаться, что сам он при
этом сохраняет нейтралитет. Многие критики отмеча­
ли сдержанность Ачебе при создании образов колони­
заторов. Он действительно почти никогда не употреб­
ляет обличительных слов в адрес белых завоевателей.

133

Чинуа Ачсбс. ПсрсА лицом разрушения

И вместе с тем не стесняется представить в невыгод­
ном свете своих соотечественников. Однако в отноше­
нии Ачебе неправомерно говорить об объективизме,
граничащем с благодушным отношением к такому по­
зорному явлению, как колониализм. Сам характер
диалога, в который вступают африканцы и европейцы
на страницах романа, не оставляет сомнений в том,
на чьей стороне писатель. Дабы заклеймить расизм и
колониализм, в данном случае нет необходимости сгу­
щать краски и акцентировать внимание читателя на
недостатках отдельных людей, которые приводят в
действие машину колониального угнетения. Писатель
добивается своей цели более тонкими средствами. Прав­
да, одну общую для всех пришедших в Африку евро­
пейцев черту — невежество — Ачебе подчеркивает. По
его глубокому убеждению, невежественные люди, воз­
ложившие на себя цивилизаторскую миссию, крайне
опасны.
К 20-м годам XX века процесс создания британс­
кой администрации в Нигерии в основном завершил­
ся. Большую роль в этом деле играл лорд Лугард,
один из идеологов политики косвенного управления.
Под его руководством были усовершенствованы струк­
тура и методы работы административного аппарата,
преодолены некоторые трудности, с которыми англи­
чане столкнулись на начальных этапах колонизации.
Для районов Восточной Нигерии в качестве низовой
руководящей инстанции были признаны целесообраз­
ными советы деревень, в их состав англичане включа­
ли своих ставленников из числа лояльных местных
жителей. Функционировали и так называемые «ту­
земные» суды. В компетенцию этих органов входили
вопросы внутреннего режима в деревнях. От них так­

134

Романы Чин/а Ачебе

же требовалось содействие колониальным властям в
таких делах, как, например, мобилизация рабочей
силы для строительства дорог, водоемов и т. д. Штат
колониальных чиновников на всех уровнях к этому
времени заметно разбух. Эпоха миссионеров-одиночек
осталась лишь в воспоминаниях старожилов. Счита­
лось, что эра «умиротворения» народов дельты Ниге­
ра закончилась.
Характерные черты этого периода легко узнаются
в романе Чинуа Ачебе. В Умуаро действуют церковь и
миссионерская школа, на строительство проходящей
неподалеку дороги привлекаются рабочие из всех шес­
ти деревень клана. Окружной центр и резиденция бри­
танского комиссара Уинтерботтома расположены в
соседнем селении Окпери. Под началом Уинтерботто­
ма работают четыре европейца: Кларк — заместитель
окружного комиссара, Роберте — помощник старшего
полицейского офицера, Уэйд — начальник тюрьмы и
Райт — руководящий прокладкой дороги. Даже про­
фессиональный состав чиновников государственного
аппарата красноречиво говорит о сущности их циви­
лизаторской миссии. Неброскими мазками романист
передает колорит того времени, атмосферу, в которой
работали англичане: «Клуб занимал помещение быв­
шей полковой столовой, оставленной армией после
того, как дело умиротворения в этих краях заверши­
лось и войска двинулись дальше. Это было небольшое
деревянное бунгало, состоявшее из собственно столо­
вой, прихожей и веранды. Теперь столовая служила
баром и комнатой отдыха, а прихожая — библиоте­
кой, где члены клуба просматривали газеты, прихо­
дившие с запозданием на два-три месяца, и читали
телеграммы агентства Рейтер — по десятку слов дваж­

135

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

ды в неделю». Если кто-либо из подчиненных допус­
кал служебную оплошность, Уинтерботтом мог исклю­
чить провинившегося из клуба — серьезная мера на­
казания в глуши, где мало комфорта.
В «Стреле бога» Ачебе отводит много места изобра­
жению колониальных чиновников. Однако, как и преж­
де, основную смысловую нагрузку в произведении не­
сет образ африканца, на этот раз верховного жреца
бога Улу, одного из старейшин Умуаро — Эзеулу. Вне­
шним обликом этот человек напоминает Оконкво. Он
статен и физически очень крепок. Прожив долгую
жизнь, Эзеулу сохранил отменное здоровье и гордится
тем, что в силе не уступит молодым мужчинам. Одна­
ко не в пример герою романа «И пришло разрушение»
Эзеулу представляет собой тип мыслителя, склонного
к глубокому анализу происходящих вокруг событий,
осторожного в своих поступках, подчиняющего бур­
ный темперамент трезвому рассудку. Наверное, без этих
качеств он вряд ли оправдал бы доверие соплеменни­
ков, в глазах которых верховный жрец Улу — напо­
ловину человек, наполовину дух. В руках Эзеулу со­
средоточена большая власть: от него зависит, когда
умуарцам следует приступить к полевым работам, когда
начать сбор урожая. Даже в голодное время никто не
решится выкопать из земли спелый ямс без его благо­
словения. Данную ему традицией власть над сопле­
менниками Эзеулу не воспринимает как само собой
разумеющуюся прерогативу. Он размышляет о ее при­
роде и границах.
«Всякий раз, когда Эзеулу задумывался о своей бес­
предельной власти над временами года, над всеми по­
левыми работами и следовательно над людьми, он спра­
шивал себя, реальна ли эта власть. Спору нет, он

136

Романы Чин/а Ачебе

назначает день праздника Тыквенных листьев и день
праздника Нового ямса, но ведь он не выбирает лю­
бой день. Он не более как простой дозорный. Его
власть подобна власти ребенка над порученной его
попечению козой. Ребенку скажут, что коза принад­
лежит ему, и, пока коза живет, так оно и есть: он
кормит ее и заботится о ней. Но в тот день, когда ее
забьют, он увидит, что был настоящим владельцем.
Нет! Верховный жрец — это значит куда больше, дол­
жно значить больше. Если он откажется назвать день,
праздника не будет — не будет ни посева, ни жатвы.
Вот только может ли он отказаться? Ни один верхов­
ный жрец никогда не делал этого. Так что отказаться
невозможно. Он не отважился бы».
Мысли о действенности авторитета верховного жре­
ца приходят к Эзеулу не случайно. Дело в том, что
община расколота на группировки. В клане уже нет
того единства, которое было свойственно Умуаро в
прошлом. Процесс разложения родоплеменной струк­
туры, чему способствовал приход европейцев, зашел
довольно далеко. В каждой из шести деревень Умуа­
ро выделилась своя прослойка влиятельных людей,
составив местную элиту. Богатые семьи начинают эк­
сплуатировать менее состоятельных соседей. Так, для
обработки полей теперь используется наемный труд.
Казалось бы, неразрывные родовые узы ослабевают.
Власть жрецов уже не та. Кое-кто пытается оспорить
величие того или иного божества, стараясь прини­
зить его в сравнении с другими богами. Вот, напри­
мер, Нвака, носящий почетный титул Эру, по имени
бога богатства. Этот наглец и его сторонники хотят
подорвать авторитет Эзеулу и за счет этого возвы­
ситься.

137

Чин/в Ачсбс. Перел лицом разрушения

Хотя престиж верховного жреца Улу высок, одна­
ко в последние годы между ним и его народом возник­
ла стена непонимания. Все началось с того времени,
когда клан Умуаро решил объявить войну Окпери изза спорного участка земли. Эзеулу выступил против
междоусобицы, поскольку считал притязания Окпери
на землю справедливыми. Тем не менее умуарцы по­
ступили вопреки предостережениям старого жреца.
С обеих сторон уже погибло несколько человек, когда
вмешался окружной комиссар Уинтерботтом и при
помощи своих солдат прекратил стычку. На судебном
разбирательстве, которое устроил Эзеулу, он свиде­
тельствовал против соплеменников. С тех пор попол­
зли слухи, что Эзеулу «подружился» с белым челове­
ком. Эти слухи окрепли, когда, к удивлению многих,
Эзеулу направил своего сына Одаче в миссионерскую
школу. Теперь-то у врагов имелись сильные доводы,
чтобы объявить жреца Улу вероотступником и преда­
телем. Правда, открыто сделать это они пока не ре­
шались, но напряженность в Умуаро нарастала.
Непонятные окружающим действия Эзеулу заклю­
чали в себе глубокий смысл. «Я способен видеть там,
где другие люди слепы»,— такое в устах верховного
жреца звучит естественно при любых обстоятельствах.
Большой личный опыт и острый ум делали его одним
из самых проницательных людей клана. При реше­
нии сложных вопросов он не раз показывал себя муд­
рым человеком. Отказ соплеменников прислушаться
к его совету в споре с Окпери уязвил старика. Понят­
но негодование Эзеулу: «Я вижу завтрашний день;
вот почему я могу говорить умуарцам: не делайте тогото, потому что это гибельно, или делайте то-то, пото­
му что это полезно. Если они слушают меня — хоро­

138

Романы Чин/а Ачебе

шо, если не желают слушать — пусть пеняют на себя».
Жизнь доказала правоту Эзеулу — умуарцы были на­
казаны английским начальником за то, что вступили
в войну с окперийцами.
Нельзя назвать причудой и решение Эзеулу напра­
вить к христианам одного из сыновей. В характерной
для служителя религиозного культа манере он объяс­
няет своему другу причины, побудившие его к такому
действию: «Неведомую болезнь нельзя вылечить обыч­
ными целебными травами. Когда нам нужно сотво­
рить колдовской наговор, мы ищем такое животное,
чья кровь соответствовала бы его силе; если кровь
цыпленка не оказывает действия, мы жертвуем козла
или барана; если и этого недостаточно, мы посылаем
за быком. Но иногда даже быка бывает мало — тогда
мы должны принести в жертву человека. Может, ты
думаешь, мы жаждем услышать предсмертный крик
жертвы, захлебывающейся кровью? Нет, друг мой, мы
поступаем так потому, что дошли до последнего пре­
дела и знаем, что ни петух, ни козел, ни даже бык не
подходят. А наши отцы говорили нам, что бывают
такие лихие времена, когда люди оказываются заг­
нанными за этот последний предел, когда им прихо­
дится так худо, словно им переломили спину и подве­
сили над огнем. Когда случается такое, они могут при­
нести в жертву свое родное детище».
Слова Эзеулу не следует понимать буквально. Упо­
добляя свой поступок ритуальному действу, он пыта­
ется в метафорической форме донести до сознания со­
племенников мысль о необратимости происходящих
перемен. Для того чтобы выжить в новых неблагоп­
риятных условиях, к этим переменам нужно приспо­
собиться — иначе гибель неизбежна.

139

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

Ачебе очень точно передает психологию этих лю­
дей. Быстрый темп перемен, как отмечают этнографы,
приводит к самым неожиданным последствиям. Ста­
ли больше бояться колдунов и ведьм. Теперь все, что
происходило плохого, крестьяне объясняли злой во­
лей, воздействием черной магии, которую насылают
на добрых людей злоумышленники. Чтобы защитить­
ся от этих бед, нужно было против чужих чар наслать
на врагов свои, более сильные.
Мало кто из умуарцев, подобно старому жрецу, в
полной мере ощущает, какая опасность нависла над
всем народом ибо. Просто так белого человека не по­
бедить. Он слишком могуществен. И сила его зиждет­
ся на знаниях, которыми африканцы не обладают.
Эзеулу хочет, чтобы его народ приобщился к мудрос­
ти европейцев. В этом он видит путь к спасению. Сле­
пая ненависть — плохой советчик в серьезных делах.
Эзеулу ненавидит белых, как все в стране ибо. Но в
отличие от недальновидных людей, он знает, что обыч­
ными средствами беде не поможешь. Поэтому и реша­
ет отправить Одаче к христианам, напутствуя его быть
«ушами и глазами» среди чужеземцев. Для рядовых
членов клана рассуждения Эзеулу были неясны. Им
была недоступна логика его мысли. Это усугубляло
разлад между жрецом и племенем.
Такова экспозиция романа, дающая автору возмож­
ность развивать основную тему в двух направлениях:
Эзеулу и родной народ, Эзеулу и белые пришельцы.
Убедившись, что его позиции в Умуаро становятся
все менее прочными, жрец возвращается к мысли о
действенности власти, которой он облечен. Он заду­
мывает наказать клан, злоупотребив положением вер­
ховного жреца Улу. Тщеславие и гордыня затмили

140

Романы Чин/а Ачебе

разум мудрого человека, толкнули его на гибельный
путь мести своему народу. Эзеулу решается на страш­
ный по своим последствиям поступок: он намерен от­
ложить на длительный срок праздник Нового ямса.
По обычаю Умуаро только после этого праздника мож­
но приступить к сбору нового урожая. Таким образом
Эзеулу обрекает клан на голод. Впервые общие инте­
ресы клана Эзеулу хочет принести в жертву личным
амбициям. Моральная цена подобного решения не
может быть малой для человека, нарушившего свя­
щенный долг. Однако старик гонит от себя мысли о
последствиях, жестокая обида на соплеменников пе­
ревешивает все остальные чувства. Тревожные пере­
мены в поведении жреца замечают не только враги,
но и друзья. Один из них — Акуэбуе,— не зная о
злых намерениях Эзеулу, говорит, обращаясь к нему:
«Ты забываешь одну вещь: ни один человек, каким
бы великим он ни был, не может быть правым в споре
со всем племенем». Но Эзеулу слишком далеко зашел
в своих замыслах, чтобы внять предостережению.
Вскоре представился удобный случай, давший по­
вод верховному жрецу Улу привести в исполнение свой
чудовищный план. Как ни странно, невольным соуча­
стником его стал окружной комиссар Уинтерботтом,
вызвавший Эзеулу в свою резиденцию для вручения
ему приказа о назначении верховным вождем Умуаро.
Тут необходимо отвлечься от Эзеулу и его конфликта
с племенем, дабы подробнее рассказать о метаморфо­
зах политики косвенного управления в Нигерии.
В «Стреле бога» Ачебе уделяет пристальное внима­
ние этой проблеме. Собственно говоря, сюжетная ли­
ния, связанная с изображением английских правитель­
ственных чиновников, прежде всего окружного комис­

141

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

сара Уинтерботтома, призвана проиллюстрировать не­
последовательность в практическом осуществлении
принципов косвенного управления. Рядовым испол­
нителям часто были непонятны директивы высших
инстанций. Теоретические рекомендации британских
идеологов колониализма нередко противоречили ре­
альным условиям, в которых приходилось действо­
вать служащим административного аппарата на мес­
тах. В процессе «умиротворения» народов Восточной
Нигерии несоответствие колониальной теории и прак­
тики проявилось очень быстро. Люди типа Уинтер­
боттома, прожившие в Африке много лет, выражали
недовольство методами администрирования, которые
им навязывали сверху. Им импонировали прямоли­
нейные действия французов, насаждавших в своих
колониях режим коренной ломки традиционных со­
циальных структур. «Мы, англичане,— дрянные люди,
все-то делаем половинчато,— сетует Уинтерботтом.—
Посмотрите на французов. Эти не стыдятся приобщать
отсталые расы, которые они взяли на попечение, к
своей культуре. Их отношение к туземному правите­
лю ясно и недвусмысленно. Они говорят ему: «Земля
принадлежала тебе, потому что ты был достаточно
силен, чтобы удержать ее. По той же причине она
принадлежит теперь нам. Если ты недоволен, выходи
и сразись с нами». А что делаем мы, англичане? Мы
барахтаемся, хватаясь то за одно средство, то за дру­
гое, прямо противоположное. Мы не только обещаем
царькам, сохранившимся от дикарских времен, что
они и впредь будут сидеть на троне — вернее, на гряз­
ных звериных шкурах,— но еще и всячески стараем­
ся насаждать вождей там, где их никогда раньше не
было. Тошно становится от всего этого».

142

Романы Чинуа Ачебе

Уинтерботтом ссылается на некрасивую историю, в
которую был втянут против собственной воли. Три
года назад ему было дано указание подобрать канди­
датуру вождя для управления Окпери. Старый служа­
ка противился, понимая нелепость такого мероприя­
тия в стране, где власти вождя в обычном понимании
этого слова не знали. Однако под давлением сверху
окружному комиссару пришлось выполнить поруче­
ние. Не прошло и нескольких месяцев, как вновь на­
значенный вождь стал вести себя как настоящий са­
модур. Выявились вопиющие злоупотребления с его
стороны. Хапугу пришлось снять. Однако по настоя­
нию старшего резидента провинции его восстановили
в должности, и он стал еще больше заниматься вымо­
гательством. Уинтерботтом с осуждением наблюдет за
этой нелепицей. Однако ему не осталось ничего друго­
го, как смириться с создавшимся положением. Про­
тив высокого начальства ведь не пойдешь. А он и так
задержался на своем нынешнем посту. Пора подумать
и о продвижении по службе. Но внутренне он негодо­
вал, считая глупостью порядок назначения вождей.
Молодое поколение колониальных чиновников не
во всем разделяло взгляды старших коллег на сущ­
ность «цивилизаторской» миссии белого человека.
Тони Кларк приехал под начало Уинтерботтома и про­
читал по его настоянию книгу Джорджа Аллена «Уми­
ротворение первобытных племен Нижнего Нигера».
Прочитать-то прочитал, только не со всем, что в ней
написано, согласился. Ему представляются узкими
интересы пионеров завоевания Африки, их мышление
ограничено. Ему, молодому амбициозному карьерис­
ту, книга Аллена кажется скучной, а воззрения авто­
ра догматичными. Правда, высокопарные сентенции

143

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

об интересах Британской империи, об обязанности бе­
лого человека установить опеку над «отсталыми раса­
ми», о необходимости «бросить вызов климату, идя
навстречу опасности», льстят тщеславию молодого че­
ловека, намеренного верно служить своему правитель­
ству. Но в целом такие люди, как Аллен и Уинтерботтом, не представляют для него вдохновляющего
примера; слишком они прямолинейны, в них много
стариковского консерватизма. Уинтерботтом встречал
в штыки разъяснения начальства, в которых декла­
рировались принципы политики косвенного управле­
ния в иболенде, «прогрессист» Тони Кларк относился
к таким указаниям с полным пониманием.
В одном из циркуляров, пришедших из центра, в
частности, говорилось: «Для многих колониальных
стран управление туземцами означает правление бе­
лых. Как всем вам известно, правительство Его Вели­
чества считает такую политику ошибочной. Вместо
прямого управления посредством назначенной адми­
нистрации целесообразно применить альтернативный
метод. Желательно очистить туземную систему прав­
ления от присущих ей злоупотреблений. Необходимо
строить более высокую цивилизацию на туземном че­
ловеческом материале, имеющем здоровые корни и
твердую опору в сердцах, умах и мыслях народа,—
только тогда мы сможем с большей легкостью сози­
дать, формировать и развивать эту цивилизацию в со­
ответствии с современными представлениями и выс­
шими принципами. Таким путем мы будем постоянно
привлекать на свою сторону подлинную силу народно­
го духа, вместо того чтобы до основания уничтожать
все туземное и пытаться строить заново на пустом
месте. Мы не должны разрушать африканскую атмос­

144

Романы Чинуа Лчсбс

феру, африканское сознание, все основы африканской
расы...».
Фарисейское лицемерие, с каким официальный Лон­
дон пропагандировал свою политику в колониях, вош­
ло в историю. Старая гвардия колониальных чинов­
ников с презрением относилась к подобной словесной
трескотне. Это были жесткие люди, привыкшие с бес­
пощадной решительностью проводить в жизнь планы
своего правительства. Но откровенная демагогия была
им не по нутру. Они-то отлично понимали, что, как
ни крути, суть колониальной политики одна. Не все
ли равно, как заставить туземцев делать то, что от
них требуют? Французы с их прямой системой управ­
ления плевать хотели на местные традиции. Их под­
ход к решению проблем, пожалуй, будет поэффектив­
нее английского.
Окружной комиссар Уинтерботтом — колоритная
фигура. У него большой опыт жизни в Африке, в ка­
ком-то смысле он сам стал почти что африканцем,
только не таким, как местные африканцы. Те для
него — туземцы, дикие люди с непонятными обычая­
ми. Ретроград, разумеется, мыслит категориями ста­
рого служаки, соответственно и отношение к черным.
Любит порассуждать о прирожденной жестокости в
психике туземцев. Тональность тех мест романа, где
описываются ощущения Уинтерботтома, вызывает в
памяти картины из «Сердца тьмы» Джозефа Конрада.
«С вечера он ненадолго забывался беспокойным
сном, а потом всю ночь лежал не смыкая глаз, воро­
чаясь с боку на бок, прислушиваясь к отдаленному
бою барабанов. Интересно, что это, спрашивал он себя;
то ли какие-то жуткие обряды совершаются в лесах
под покровом ночи, то ли бьется сердце африканской

145

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

тьмы? Однажды во время такого ночного бдения он
вдруг с ужасом понял, что, где бы ни проводил он
бессонную ночь в Нигерии, бой барабанов доносился
все с тем же постоянством и с одинаково далекого
расстояния. Может быть, это пульсировала кровь в
его воспаленном жарой мозгу?»
Помощник окружного комиссара, Тони Кларк, на­
против, новичок в Африке. Он молод, душа его еще не
огрубела настолько, чтобы не реагировать на прояв­
ления цинизма и жестокости. Он осуждает начальни­
ка тюрьмы Уэйда за то, что тот разорил случайно
обнаруженное место для жертвоприношений африкан­
цев. «Не является ли подобная бесчувственность — а
ведь надо быть чудовищно бессердечным, чтобы оск­
вернить чужое жертвоприношение! — одной из сторон
характера этих бодрячков? — задается он вопросом.—
Если так оно и есть, то не следует ли в конце концов
предпочесть серьезность (и сопутствующую ей напы­
щенность) уинтерботтомов?» Поначалу в нем говорит
голос совести, когда он вынужден в отношениях с
местным населением прибегать к мерам, противореча­
щим его представлениям о гуманизме. Случилось так,
что Уинтерботтом серьезно заболел. На плечи Кларка
легло бремя ответственности за состояние дел в окру­
ге. Эзеулу вызвали в Окпери, чтобы вручить ему при­
каз о назначении верховным вождем в Умуаро. Жрец
отказался от такого выдвижения. Жаль, конечно,
пришлось бросить старика в тюрьму.
Приняв решение, молодой администратор на неко­
торое время потерял покой. Его мучили сомнения,
нравственно ли он поступил? Ведь нельзя же держать
старого человека в кутузке без достаточных на то ос­
нований. Ему даже пришлось потревожить больного

146

Романы Чинуа Ачебе

Уинтерботтома по этому вопросу. Окружной комиссар
легко разрешил сомнения излишне совестливого кол­
леги: «Пусть посидит в тюрьме, покуда не научится
сотрудничать с администрацией». И Кларк успокоил­
ся. Как, оказывается, нетрудно признать нравствен­
ным то, что хочется признать таковым. После этого
эпизода Кларк проникся уважением к своему шефу.
Может быть, он не очень умен, но искусством управ­
лять овладел. Превращение молодого идеалиста, вос­
торженно верящего банальностям официальной про­
паганды, в квалифицированного, не слишком щепе­
тильного в вопросах совести колониального чиновника
успешно началось. Несомненно, в будущем Кларк
явится достойным продолжателем дела, у истоков ко­
торого стояли тертые калачи вроде Уинтерботтома.
Эзеулу отпустили через несколько недель. Из Энугу, где находился региональный центр колониальной
администрации, был доставлен пакет с докладом сек­
ретаря по делам туземцев о методах управления в Во­
сточной Нигерии. В докладе содержалась отрицатель­
ная оценка политики косвенного управления. Однако
конкретные указания относительно изменения этой
политики в докладе отсутствовали. Правда, рекомен­
довалось отказаться от практики насаждения вождей.
Поэтому Кларк, посчитавший инцидент с Эзеулу ис­
черпанным, распорядился освободить старика. После­
дний воспринял это как победу в единоборстве с бе­
лым человеком и исполненный собственного достоин­
ства вернулся в родную деревню.
Причины, побудившие Эзеулу отвергнуть предло­
жение Уинтерботтома, были весомы. Проявив твер­
дость, верховный жрец показал своему народу, что он
не ждет личных выгод от «дружбы» с белыми. И это

147

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

не могло не поднять его престиж в глазах соплемен­
ников. «Когда человек выплевывает кусок, который
сама судьба вложила ему в рот, это может показаться
безрассудством, но в определенных обстоятельствах
такой человек внушает уважение». Тюрьма развязала
руки жрецу, предоставила удобный повод обрушить
давно задуманную месть ца головы умуарцев.
Эзеулу томится в тюрьме, а клан ничего не предпри­
нимает, чтобы освободить его. Это неуважение к могу­
щественному богу Улу, которого верховный жрец пред­
ставляет на земле. За это бог покарает людей. Когда
наступает срок объявить праздник Нового ямса, Эзеу­
лу отказывается сделать это, ссылаясь на необходи­
мость скрупулезного соблюдения предписанных обыча­
ем обрядов, которые жрец не мог совершить, находясь
в тюрьме. Если следовать традиции, то пройдет не­
сколько недель, прежде чем по указанию жреца можно
будет приступить к сбору нового урожая. Весь ямс к
тому времени погибнет. Эзеулу, теперь не скрывающий
зловещих намерений, говорит встревоженным старей­
шинам: «Улу действительно сказал, что две новые луны
пришли и ушли, и некому было разломить для него
орех кола, а Умуаро безмолвствовало». В безумном ос­
леплении верховный жрец отвергает любые компромис­
сы. Угроза голода нависает над Умуаро.
В кульминации романа вновь звучит мотив ошиб­
ки, допущенной африканцами в критический период
их истории. Здесь писатель прямо говорит, что значи­
тельная доля вины за несчастья, постигшие Африку,
лежит на самих африканцах, не сумевших оказать
должного отпора колонизаторам. Из уст Эзеулу зву­
чат горькие слова, обращенные к одному из друзей:
«Кто привел сюда белых? Может, Эзеулу? Мы затея­

148

Романы Чинуа Ачебе

ли войну с окперийцами, нашими кровными братья­
ми, из-за клочка земли, который не принадлежал нам,
а ты порицаешь белого человека за то, что он вме­
шался. Разве ты не слышал пословицу: когда два брата
дерутся, их урожай достается постороннему? Сколько
белых было в отряде, сокрушившем Абаме? Знаешь,
сколько? Пятеро!.. Теперь скажи, ты слышал когданибудь, чтобы пять человек — будь они даже высотой
до неба — могли расправиться с целым племенем?
Такое невозможно. При всем своем могуществе и кол­
довстве белые люди не покорили бы страну Олу и страну
Игбо, если бы мы сами не помогали им. Кто показал
им дорогу в Абаме? Они ведь не родились здесь — как
же они нашли дорогу? Это мы, мы показали им путь
и показываем поныне... Человек, который приносит в
свою хижину хворост, кишащий муравьями, не дол­
жен жаловаться, когда к нему повадятся ящерицы».
Кажется, что именно Эзеулу, правильно понимаю­
щий, в чем слабость земляков, возглавит борьбу про­
тив белых. Однако ожидаемое не происходит. Более
того, его поступки, наносящие вред клану, способ­
ствуют установлению более жесткого контроля коло­
ниальной администрации над Умуаро. Он фактически
становится (и не может не признать этого) пособни­
ком врагов. Поставив собственную корысть выше бла­
га сородичей, он не гнушается ролью предателя. Пе­
ремена, произошедшая с Эзеулу, поразительна. Если
в начале романа мы видим в этом старце хранителя
народной мудрости, олицетворяющего все величествен­
ное и благородное, что есть в Умуаро, то заключи­
тельные главы рисуют нам презираемого всеми изгоя,
отщепенца, спалившего в адском огне своей гордыни
самое дорогое — любовь к вскормившей его земле.

149

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

Чем же закончился бунт верховного жреца, вознаме­
рившегося подавить соперников в борьбе за власть столь
необычным способом? «Разногласия не были в Умуаро
чем-то новым. Правители племени часто расходились во
мнениях по тому или иному вопросу. Так, долгий, за­
тяжной спор предшествовал окончательному упраздне­
нию обычая делать надрезы на лицах, немало споров
велось как до, так и после этого. Однако ни один из них
не затрагивал основ жизни, вовлекая в распрю женщин
и даже детей, как это случилось сейчас. Нынешний кри­
зис не был отвлеченным спором, который, как его ни
решить, все равно останется на поверхности жизни. На
этот раз участниками спора стали даже дети в материн­
ской утробе». Для всех шести деревень последствия этой
распри оказались плачевными.
Самым страшным было то, что кончился прошло­
годний ямс, основной продукт питания, а спелые клуб­
ни нового урожая гнили в земле. Их нельзя было
выкопать. Трудностями умуарцев не преминули вос­
пользоваться соседние племена, которые продавали
свой ямс втридорога. Не менее серьезным оказался
моральный урон, нанесенный жителям шести деревень.
Можно представить себе настроения крестьян, видя­
щих, как бесцельно пропадают плоды их тяжелого
труда. Небывалая вражда и ожесточение воцарились
в клане. Атмосфера подозрений, зависти, раздраже­
ния сгустилась над Умуаро. Сосед перестал доверять
соседу, брат брату. Только чувство лютой ненависти к
Эзеулу и его семье объединяло всех. Стали раздавать­
ся голоса, призывавшие к отказу от поклонения богу
Улу. Случалось же раньше, что народ уничтожал изоб­
ражение бога, не оправдавшего возложенных на него
надежд.

150

Романы Чин/а Ачебе

Единственным, кто выиграл от создавшегося кри­
зиса, был проповедник Джон Жажа Гудкантри, воз­
главлявший группу христиан. Он объявил, что цер­
ковь возьмет под защиту всякого, кто откажется от
язычества и примет крещение. Христианам ведь ни­
какой жрец не может запретить сбор урожая. Христос
оградит его от гнева Улу. Призыв проповедника возы­
мел действие. Многие умуарцы с готовностью воспри­
няли новую веру. Те же, кто не решился открыто
порвать с прежней религией, также нашли выход из
создавшегося тупика. Главы семейств посылали одно­
го из сыновей в миссионерскую школу и затем от его
имени собирали созревший на полях ямс. Так посту­
пил даже Нвака, возглавлявший оппозицию верхов­
ному жрецу Улу и ранее порицавший Эзеулу за то,
что тот отправил своего сына Одаче к христианам.
Сам Эзеулу очень тяжело переживал несчастья, об­
рушившиеся на клан. Принадлежавшие ему поля ос­
тавались неубранными. Но в отличие от рядовых умуарцев он не мог прибегнуть к хитроумным уловкам,
дабы спасти семью от голода. Еще мучительнее были
нравственные страдания. Старый жрец чувствовал вину
перед соплеменниками. Вокруг Эзеулу словно образо­
валась пустота. Почти физически он ощущал отчуж­
денное молчание людей, преследовавшее его, где бы
он ни появлялся, и от этого ощущения он корчился
как от боли. Казалось бы, он достиг желаемого: зас­
тавил племя подчиниться своей воле, поверить в дей­
ственность дарованной ему власти. Однако против ожи­
дания триумф основанного на предрассудках автори­
тета порождал в душе старика только тревогу. Он
вспоминал, как однажды во сне ему пригрезился бог
Улу. «Я спрашиваю, кто сказал тебе, что это твой

151

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

собственный бой, который ты можешь вести так, как
тебе угодно?.. — произнес бог.— Поостерегись стано­
виться между мною и моей жертвой, не то примешь
на себя удары, предназначенные другим! Или ты не
знаешь, что бывает с тем, кто окажется между двумя
дерущимися слонами? Иди домой, ложись спать и пре­
доставь мне самому решать мой спор с Идемили, ко­
торый хочет погубить меня, чтобы к власти мог прий­
ти его питон». У ибо бог Идемили ассоциируется с
питоном. Священному питону поклоняется Нвака,
главный противник Эзеулу. В силах ли смертный вме­
шиваться в дела богов? Не слишком ли много взял на
себя Эзеулу, посягнув на древние обычаи? Если так,
то кара неминуемо падет на голову гордеца.
Развязка наступает довольно быстро. Спустя не­
сколько недель, когда хозяйству умуарцев нанесен
большой ущерб, верховный жрец объявляет наконец
о наступлении праздника Нового ямса. Совершенно
неожиданно заболевает и скоропостижно умирает лю­
бимый сын Эзеулу—Обика.
Смерть Обики сокрушает старика. Ему кажется,
что боги наказали его за совершенное перед народом
преступление. Да и люди, которым он причинил
столько зла, расценивают это как акт возмездия чело­
веку, поставившему себя выше племени. Потрясен­
ный Эзеулу лишается рассудка.
Как и в первом романе, в «Стреле бога» Чинуа
Ачебе повествует о судьбе незаурядной личности, смя­
той ураганом проносящихся над Африкой перемен. При
всей несхожести характеров Оконкво и Эзеулу одна
черта — отчужденность от клана — свойственна и тому
и другому. Несоответствие их представлений о долге
человека перед угрозой порабощения и реальными дей­

152

Романы Чинуа Ачебе

ствиями общества, к которому они принадлежат, по­
рождает в душах этих людей ощущение трагического
одиночества. Но и это их психологическое «выпаде­
ние» из социальной структуры общины писатель по­
казывает как закономерное. Следовательно, речь идет
не только о единстве как условии противостояния чу­
жеземцам, но и о необратимости внутренних процес­
сов, преобразующих клан.
Чувство безысходности толкает Оконкво на отча­
янный поступок, а затем доводит до самоубийства.
Мотивы Эзеулу сложнее. Но в основе их — те же оди­
ночество и отчуждение от соплеменников. Может быть,
Эзеулу и решился на месть клану, видя легкость, с
какой Умуаро позволяет белым закабалить себя. Не
случайно ему дорога мысль, что он не более чем стре­
ла, выпущенная из карающего лука бога. Склонный
к кощунственным обобщениям Эзеулу допускает, что
религия белого человека и сам белый человек — это
орудия в руках высших сил, разгневанных на людей
за их слабость и безволие.
Насколько обоснован подобный взгляд на историю
колонизации Африки? Нельзя не отметить, что в ро­
мане совсем не показано противодействие народа ибо
проникновению белых. Эзеулу хочет из тюрьмы пора­
зить Уинтерботтома магией. Болезнь окружного ко­
миссара — не действие ли это чар, которые наслал на
чиновника верховный жрец? Поверят в это совсем уж
темные люди. Магия или не магия, африканцы ока­
зываются бессильны. Объективен ли Ачебе, умалчи­
вая о сопротивлении местного населения, на которое
натолкнулись колонизаторы? Ведь известно, что в раз­
личных частях Нигерии восстания против белых не
были редкостью.

153

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

Так, в 1918 году против англичан восстали жите­
ли города Абеокута. Правительству пришлось прибег­
нуть к оружию, на непокорных горожан обрушились
жестокие репрессии. Не прекращались волнения крес­
тьян, задавленных высокими налогами и трудовой
повинностью. Особенно мощным был бунт в Аба в
1929 году— знаменитая «женская война». Искрой,
воспламенившей напряженную ситуацию на юго-востоке страны, явился принятый английской админист­
рацией акт о введении дополнительных налогов на
женщин.
Стихийное проявление недовольства, выливавшее­
ся в мятежи и бунты, отражало наиболее драматичес­
кую сторону антибританской борьбы нигерийцев. Сто­
ит упомянуть и о том, что уже в первые десятилетия
XX века, то есть сразу после окончательного закаба­
ления страны, на местной почве зародилось идейно­
политическое движение, ставившее целью изгнание
колонизаторов. В лагосской газете «Лагос уикли ре­
корд», отражавшей взгляды националистически на­
строенной интеллигенции, начиная с 1918-1919 гг.
ставился вопрос о самоуправлении. Лозунг «Африка
для африканцев!», выдвинутый под влиянием панаф­
риканских идей, пришедших из США, становился все
более популярным. Идеи американских негритянских
лидеров Букера Вашингтона, Уильяма Дюбуа, Марку­
са Гарвея обсуждались широко и заинтересованно.
В 20-30-е годы образовывались первые профсоюзы и
политические организации, например, Нигерийская
национально-демократическая партия во главе с Г. Маколи. В последующие десятилетия организованные
формы стачечной борьбы, политические выступления
антиколониальных сил крепли и развивались.

154

Романы Чинуа Ачсбс

Учитывая эти обстоятельства, следует иметь в виду,
что 1920-е годы — период стабилизации колониаль­
ной системы в Британской Западной Африке. Пора
«умиротворения», когда англичане репрессировали
коренное население, в основном завершилась. Пол­
ностью сформировался административный аппарат уп­
равления колонией, значительных успехов достигли
миссионеры в деле приобщения «язычников» к хри­
стианству. Наступило своего рода затишье. Сопротив­
ление местного населения было сломлено. Глухой ро­
пот однако не утихал. Обо этом пишет Ачебе. Так,
умуарцы, согнанные на прокладку дороги в джунг­
лях, задаются вопросом: «Другим платят за эту рабо­
ту, почему же не платят нам? Разве мы не такие, как
все?» Это происходит на импровизированном митинге
возмущенных произволом дорожных рабочих.
Некоторые критики склонны считать, что книга
нигерийского писателя перегружена этнографически­
ми деталями, это, по их мнению, размывает сюжет­
ную канву романа, снижает напряженность действия,
уводит читателя в сторону от основной темы произве­
дения. Спору нет, «Стрела бога» — одно из наиболее
этнографически насыщенных произведений в нигерий­
ской литературе. Автор описывает обычаи народа, ре­
лигиозные представления, в подробностях изобража­
ет быт жителей Умуаро, устройство жилищ, манеру
одеваться и т. д. Оправдано ли это с художественной
точки зрения? Если это делать топорно, то — нет.
Однако искусное перо Ачебе заставляет весь этот пес­
трый материал играть на общий замысел, благодаря
чему образы книги становятся осязаемыми. Вымыш­
ленный мир приобретает многокрасочность настоящей
жизни.

155

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

Скрупулезное выписывание вещей (вплоть до ку­
сочка мела для нанесения магических линий), с ко­
торыми соприкасается Эзеулу, помогает понять мно­
гие стороны противоречивой, подчас странной нату­
ры верховного жреца. Без упоминания реалий быта
(всех этих оби, икенги, фуфу, огене, ндичие), обыча­
ев, поверий, способов обращения к соплеменникам и
многого другого, казалось бы, отягчающего повество­
вание материала культура, образ мышления, специ­
фика восприятия героев романа, а следовательно сущ­
ность стоящих перед ними проблем остались бы не­
раскрытыми.
Хотя действие книги происходит в сравнительно
далеком прошлом, идеи романа не теряют актуально­
сти для сегодняшней Африки. Показав эволюцию глав­
ного героя от преданного слуги народа до фактическо­
го пособника его врагов, писатель предостерегает от
опасности, которой, увы, не сумели избежать многие
народы, добившиеся политической независимости: опас­
ности внутреннего разлада, междоусобной борьбы за
власть в ущерб общенациональным интересам. При­
крываясь жреческими полномочиями, Эзеулу ввергает
Умуаро в пламя губительной вражды. Изображенный
автором властолюбец плохо кончает. Умуарцам ясно,
что «бог принял их сторону в споре с его упрямым и
честолюбивым жрецом и тем самым подтвердил муд­
рость предков, гласящую, что ни один человек, как
бы велик он ни был, не может стать выше своего
народа...»
Но цена такого прозрения слишком велика: у обес­
кровленного клана нет сил, чтобы бороться с подлин­
ным врагом — колониализмом.

156

Романы Чинуа Ачебе

«Покоя

БОЛЬШЕ НЕТ»

Метаморфозами юношеского идеализма можно было
бы назвать этот роман, действие которого происходит
в конце 50-х годов, незадолго до обретения Нигерией
политической независимости. Молодой чиновник брал
взятки и попался — фабула исследования укладыва­
ется в короткую фразу. Именно исследования: писа­
тель Чинуа Ачебе доступными ему средствами анали­
зирует причины явления, грозящего поставить под
сомнение прогресс развивающихся стран в различных
сферах общественно-экономической жизни.
Обстоятельства, приведшие Оби Оконкво — цент­
ральный персонаж романа — к моральному падению,
превратившие его в циничного взяточника, изложены
автором с академической тщательностью. Ачебе в де­
талях описывает механику вручения взятки, раскры­
вает мотивы, побуждающие одного человека идти на
подкуп, а другого становиться мздоимцем, посвящает
читателя в сложности отношений, основанных на кор­
рупции. Художник большого дарования, он делает
эпизод из жизни выдуманного героя поводом для ши­
роких обобщений, постановки важнейшей нравствен­
ной проблемы, разрешающейся с позиций критичес­
кого реализма.
О коррупции в Африке говорят и пишут много. Все
интересующиеся данной проблемой единодушны в вы­
водах относительно пагубности ее для стран, стремя­
щихся преодолеть наследие колониального прошлого.
Но как побороть этот недуг? Излечим ли он? На эти
вопросы не дано однозначного ответа. Тема взяточни­
чества, продажности, забвения нравственных принци­
пов в погоне за наживой, разлагающего влияния «гряз­

157

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

ных» денег на душу человека присутствует в произве­
дениях африканских писателей давно. Это не случай­
но: перед народами бывших колоний встают пробле­
мы неожиданные, ранее казавшиеся малозначитель­
ными. По мере того как острота борьбы за
национальное и политическое самоопределение при­
тупляется, на первый план выдвигаются задачи соци­
ального и экономического строительства. Вот здесь-то
и возникают проблемы, не поддающиеся легкому ре­
шению.
В романе «Покоя больше нет», опубликованном в
1960 г., воссоздается атмосфера, характерная для пос­
ледних лет британского владычества в Нигерии. Это
время счастливого предвкушения свободы, завоеван­
ной ценой больших жертв. После Второй мировой вой­
ны народы Нигерии поднялись на решительную борь­
бу за свои права. Забастовочное движение рабочих
промышленных предприятий, волнения крестьян, де­
ятельность организаций, созданных представителями
интеллигенции и национальной буржуазии,— все это
подрывало устои классического колониализма, вынуж­
дало англичан прибегать к новым формам админист­
рирования. Мысль британских идеологов работала в
определенном направлении. Отдавая себе отчет в том,
что править старыми методами далее нельзя, англи­
чане стремились к созданию таких институтов влас­
ти, в которых участие нигерийцев было бы формаль­
ным, не менявшим сущности колониального порабо­
щения.
Примером такой «косметической» реформы явилась
так называемая конституция Ричардса, введенная в
действие в 1947 г. без всякого согласования с населе­
нием страны. В соответствии с ней местные органы

158

Романы Чин/а Ачебе

власти посылали представителей в региональные со­
веты Северного, Восточного и Западного администра­
тивного районов Нигерии. Те, в свою очередь, выдви­
гали делегатов в Центральный законодательный со­
вет, где обсуждались общенациональные проблемы.
Трюк состоял в том, что компетенция местных орга­
нов власти была исключительно узкой, да и та конт­
ролировалась подчиненным Лондону аппаратом. В ча­
стности, английский губернатор пользовался прерога­
тивой налагать вето на неугодные ему решения этих
органов. Конституция Ричардса долго не просущество­
вала. Под давлением нигерийской общественности че­
рез два года она была отменена.
Новая конституция 1954 г. несколько расширила
права местных органов власти, увеличилось и пред­
ставительство африканцев в главных законодатель­
ных организациях. Постепенно менялся сам принцип
управления страной. Прежде администрация трех ос­
новных регионов Нигерии прямо подчинялась цент­
ральному правительству. Теперь же регионы получа­
ли большую автономию, а правительство всей коло­
нии создавалось на федеральных началах. Так была
заложена основа будущей нигерийской федерации.
Восточный и Западный регионы стали самоуправляе­
мыми в 1956 году, а Северный — в 1959 году. В сло­
жившихся условиях крупнейшие политические партии
представляли интересы какого-либо одного региона.
Так, в Национальном совете Нигерии и Камеруна до­
минировали ибо, Северный народный конгресс объе­
динял в своих рядах представителей хауса и фулани,
члены Группы действия в массе были выходцами из
йоруба. Регионализм в политике снижал действенность
совместных антиколониальных выступлений, способ­

159

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

ствовал появлению питательной среды для межнаци­
ональной розни, которая позднее привела к серьез­
ным конфликтам.
Англичане делали все возможное, чтобы допущен­
ные к управлению нигерийцы были воспитаны в благо­
приятном для метрополии духе, оставались лояльны­
ми исполнителями чужой воли. Для этого создавались
специальные школы (или институты) по подготовке
административных кадров. В этих учебных заведениях
под руководством английских преподавателей африкан­
цы (чаще всего принадлежащие к местной элите) по­
стигали азы профессии государственного чиновника.
Эта вынужденная мера выдавалась за искреннее же­
лание Великобритании помочь Нигерии безболезнен­
но перейти к «самостоятельности».
Приведем характерный для демагогии тех лет от­
рывок из выступления губернатора Нигерии в апреле
1954 г. на церемонии открытия административной
школы в городе Зария на севере страны: «Часто счи­
тают, что управление — нечто такое, с чем может спра­
виться кто угодно, хотя бы лишенный способностей,
подготовки и опыта. Это заблуждение, поскольку ис­
кусство управления весьма специфично. Подобное заб­
луждение может повлечь за собой катастрофические
последствия. Люди, которым приходится принимать
важные политические решения, несут большую ответ­
ственность... Но если нет подготовленных и опытных
исполнителей, способных претворить эти политичес­
кие решения в жизнь, усилия ответственного полити­
ка пропадут, так как за ними не последуют положи­
тельные результаты».
Казалось бы, дельные мысли. Они бы не вызывали
возражений, если бы доктрина «постепенной» переда­

160

Романы Чинуа Ачебе

чи власти в руки африканцев не маскировала истин­
ных целей англичан — затянуть свой уход. Ведь роль
«ответственных политиков» отводилась английским
чиновникам, а исполнителей — нигерийцам. В устах
одного из столпов британской колониальной машины
рассуждения о политиках, принимающих ответствен­
ные решения, и добросовестных (читай — послушных)
исполнителях звучат цинично.
Несколько слов об экономическом положении Ни­
герии в канун провозглашения независимости. Было
бы неверно утверждать, что британское владычество
совсем не способствовало развитию страны. Однако
это развитие было сориентировано прежде всего на
нужды метрополии. Ведущей отраслью экономики ос­
тавалось сельское хозяйство, создавались предприя­
тия по переработке сельскохозяйственного сырья, со­
вершенствовалась инфраструктура. Иностранные кор­
порации занимались добычей полезных ископаемых,
которыми богаты недра страны. Хотя уровень про­
мышленного развития в Нигерии был выше, чем в
соседних французских, бельгийских или португальс­
ких колониях, материальное положение большинства
населения было исключительно тяжелым. В послево­
енные годы усилилось имущественное неравенство.
Крепнущая прослойка национальной буржуазии все
более обогащалась, тогда как миллионы крестьян в
деревнях и рабочих в городах влачили жалкое суще­
ствование. Положение, допустим, нормальное для стран
третьего мира, однако острота вызванных неравенством
проблем усугублялась.
Достаточно взглянуть на нигерийскую прессу кон­
ца 50-х годов, чтобы получить представление о труд­
ностях, с которыми сталкивались люди. Лагосские
6 Два портрета

161

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

журналы изобиловали рекламой местных и заморских
компаний, призывавшей пользоваться модными по­
требительскими товарами и услугами. «Пусть Овалтайн станет напитком вашей семьи во время еды и
перед отходом ко сну»,— уговаривала читателей счас­
тливая хозяйка с глянцевой обложки. С другой кар­
тинки хорошо одетые мужчина и женщина, лучезарно
улыбаясь, приглашали всех уважающих себя граж­
дан посетить новый супермаркет «Кингсуэй». Однако
в том же журнале с броскими рекламными объявлени­
ями соседствовали статьи о вопиющей бедности горо­
жан. В одном из номеров журнала «Найджирия мага­
зин» за 1958 год, к примеру, сообщалось, что в Ниге­
рии ежегодно умирают от голода десятки тысяч детей.
Фотографии, крупным планом демонстрирующие сим­
птомы недоедания у младенцев, располагались на од­
ной странице с рекламой фешенебельных ресторанов.
Реалии настоящей жизни в романе «Покоя больше
нет» описаны с достоверностью. Вместе с Оби Оконкво, возвратившимся из Англии после завершения курса
обучения, читатель попадает в бурно растущий Ла­
гос — город, притягивающий к себе людей из всех
уголков Нигерии, являющий взору то роскошь доро­
гих особняков, то безысходную нищету бедняцких
трущоб. В мозгу вчерашнего студента возникает образ
пальмового ореха, в котором тонкая перепонка разде­
ляет зерна-близнецы: «одно до блеска черное и жи­
вое, а другое, вдруг, пепельно-белое, мертвое».
Тема города проходит через многие произведения
африканской литературы. Это естественно, ведь про­
цесс урбанизации оказывает сильное и неоднозначное
воздействие на судьбы африканцев. Город — враг или
друг? Дьявольское исчадие, несущее духовную засуху,

162

Романы Чинуа Ачебе

или вожделенное избавление от нищеты, невежества,
отсталости? Крестьянин, покинув деревню, оказыва­
ется на городской улице и попадает в силовое поле,
которое крушит его привычки, меняет ценностные ори­
ентиры, трансформирует душу,— явление, детально
исследованное африканской литературой.
Город в изображении Ачебе статичен. Это сложив­
шаяся структура, внутренне подвижная, постоянно
изменяющаяся, но монолитная по отношению к ок­
ружающему миру. Населяющие его жители — те са­
мые люди, о которых деревенские родичи могли бы
сказать: их пожрал город. Издали этот монолит мо­
жет показаться привлекательным, его язвы не вид­
ны. Тот же Лагос со стороны моря впечатляет совре­
менным силуэтом. Однако стоит ступить на улицы
города, и взору открывается другая картина: забро­
шенность, почти разруха. Воле Шойинка в своем зна­
менитом романе «Интерпретаторы» с сарказмом пи­
сал: «В нашей любимой стране два самых употреби­
тельных слова— «смерть» и «дерьмо». Саго увидел
пустой автомобиль и ассенизационную цистерну, со­
держимое которой густо вываливалось на дорогу...
На двадцать ярдов за машиной протянулась густая и
жидкая масса, плебейская и министерская, отечествен­
ная и иностранная... Нечистоты на центральной ули­
це перед школой в жилом районе... Куча властвовала
над окрестностью... она была величественно тифоз­
ной и узурпаторски зловещей».
Гротеск? Вовсе нет. Нигерийская пресса — о кри­
зисе городского коммунального хозяйства пишут час­
то — свидетельствует, что изображенная Шойинкой
картина вполне достоверна. Выходящая в Ибадане
«Наиджириэн трибюн» в середине 70-х годов неоднок­
6

163

Чинуа Ачебе. Перед лицом разрушения

ратно называла этот крупный город «смердящей сто­
лицей». Фотографии, помещенные на страницах газе­
ты, красноречивы: улицы не просто грязны, они бук­
вально утопают в мусорных завалах, через которые с
трудом пробираются прохожие. Повседневная реалия,
ставшая символом кризиса.
Ачебе скуп на контрастные зарисовки внешнего
неблагополучия. В жизни города его интересует иное:
разлад внутренний. Он одним из первых обратился к
анализу тех явлений, которые связаны с обострением
противоречий общественной жизни. В городе, как ниг­
де, ярко наблюдаются последствия распада социально-этнических и культурных устоев традиционного
общества. Почему переход к современности (город —
главный ее символ) чреват падением нравов, опусто­
шением человеческой личности? Размышление над
мотивами, которые движут молодым Оби Оконкво,
обстоятельствами его жизни — не что иное, как по­
пытка разобраться в этом нелегком вопросе. Оби при­
езжает в Лагос чистым, неиспорченным человеком и
сразу же попадает в атмосферу, в которой его мораль­
ные принципы подвергаются испытанию на прочность.
Человек оказывается один на один с городом.
Чем же предстоит заняться в этом конгломерате
противоречий просвещенному молодому человеку? Судь­
ба благоволит к Оби, он получает ответственный пост
в государственном учреждении. В последний период
колониального господства «европейская работа» ста­
ла доступной образованным африканцам. Учеба в заг­
раничном университете была гарантией дальнейшего
преуспеяния обладателя диплома. Для любого не ли­
шенного амбиций нигерийца возможность получить
профессию в Англии является верхом мечтаний, ведь

164

Романы Чинуа Ачебе

перед «вернувшимися оттуда» на родине открыты зах­
ватывающие перспективы.
Будущность Нигерии связывалась с деятельнос­
тью именно таких людей — знающих, инициатив­
ных, обладающих широким кругозором, свободных
от предрассудков. Предполагалось, что именно они
встанут у руля независимого государства. Впослед­
ствии так и произошло. Психология новой интелли­
генции, которой в развитии свободной Нигерии исто­
рия отводила чрезвычайно важную роль, не могла не
заинтересовать Ачебе. Чуткий к переменам, происхо­
дящим в сознании общества, писатель при помощи
художественного вымысла как бы моделирует про­
цессы, имеющие место в действительности. При та­
ком отношении к творчеству художнику-реалисту
важно не столько отобразить статичную сущность
явлений, сколько выявить тенденцию, показать за­
кономерный исход событий. В романе «Покоя боль­
ше нет» Ачебе только примеряется к этому методу,
мастерское владение которым демонстрирует позднее
в романе «Человек из народа».
Проблемы, связанные с формированием и ролью
интеллигенции в Нигерии, привлекли внимание писа­
теля также в силу того обстоятельства, что он был
«одним из них». Не случайно многое в образе Оби
Оконкво напоминает нам о самом авторе. Прозаик
пишет о своем ровеснике, наделяя его чертами личной
биографии, точнее — помещая его в условия, иден­
тичные тем, в которых вырос сам.
Оби воспитывался в доме набожного христианина,
под влиянием миссионеров отрекшегося от верований
предков. Способный мальчик рано увлекся английс­
ким языком и литературой. Когда после окончания

165

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

средней школы на деньги, собранные жителями Умуофии, его послали в Англию постигать премудрости
юриспруденции, чтобы «он вел все их земельные тяж­
бы с соседями», он вопреки договоренности занялся
филологией. Своенравное поведение Оби поначалу воз­
мутило соплеменников. Однако позднее страсти улег­
лись. Все понимали, что вовсе необязательно быть
юристом, чтобы получить «европейский пост». А ко­
ли свой человечек устроится на государственную служ­
бу, он всегда поможет землякам.
Оби Оконкво — тип нигерийского интеллигента
конца 50-х годов. Ключом к пониманию характера
образованной молодежи того периода могло бы стать
слово «естественность». Выразительный штрих: в кру­
гу Оби не стесняются доставать мясо из эгуси, нацио­
нального блюда, руками. Автор лаконично комменти­
рует: «Они ели толченый ямс и эгуси руками. Второе
поколение образованных нигерийцев снова стало есть
руками, во-первых, потому, что так вкуснее, а вовторых, что еще более важно, они уже не боялись
показаться нецивилизованными, как это было с пер­
вым поколением».
Перемена, произошедшая с Оби и его образованны­
ми ровесниками, знаменательна. Интеллигенция вто­
рого поколения начинает избавляться от комплекса
неполноценности, который сложился у их отцов, «пе­
ремеченных белым человеком одним клеймом». Ду­
ховное раскрепощение, освобождение от навязанного
колонизаторами болезненного ощущения отрыва от
истоков проявляет себя не только в возрождении ста­
рых норм поведения. Процесс этот идет на гораздо
более глубоком уровне, влияет на самый образ мыш­
ления африканцев, их мировосприятие. Меняется

166

Романы Чинуа Ачебе

взгляд на себя и свою культуру. Крепнет осознание
того, что предки были не примитивными дикарями,
но людьми самобытной культуры, ставшими жертва­
ми чудовищного насилия. С высоты обретенного зна­
ния прошлое представляется не безликой чередой се­
зонов тьмы, как выразился Айи Квеи Арма в романе
«Две тысячи сезонов», но эпохой величия. Молодому
поколению деды и прадеды видятся высеченными из
гранита гигантами.
Для новой интеллигенции реабилитация прошлого
Африки становится важным направлением борьбы с
колониальной идеологией. Отец Оби Исаак, сын того
самого Оконкво, трагическая история которого рас­
сказана в первом романе трилогии «И пришло разру­
шение». Вспомним, Исаак презирал своего отца и по­
кинул родительский дом, примкнув к миссионерам.
Резким контрастом является отношение к деду самого
Оби. Для него дед — патриарх, представитель герои­
ческой эпохи, воплощение национального духа наро­
да ибо. О родстве с таким человеком нельзя думать
без волнения: «У Оби забилось сердце от гордости —
он внук Огбуэфи Оконкво, который в одиночку схва­
тился с белыми и погиб в битве».
Естественность, которую столь ценят молодые ин­
теллигенты, подразумевает сознательное пренебреже­
ние любыми условностями. Своим поведением Оби как
бы декларирует: «Вы должны принимать меня таким,
каков я есть». Чаще всего подобная этическая уста­
новка воспринимается окружающими как бравада,
неуважение к сложившимся традициям. Оби, напри­
мер, осуждают, когда он является на собрание лагос­
ского отделения Прогрессивного союза Умуофии не­
брежно одетым. От высокопоставленного чиновника

167

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

ожидают соблюдения приличий. Однако, как показы­
вает Ачебе, беда таких «радикалов» заключается в
том, что их бунт против условностей быта, борьба за
право быть самим собой по существу являются позер­
ством. При столкновении с серьезными жизненными
обстоятельствами у Оби не хватает силы духа и мо­
ральной стойкости, чтобы сделать правильный выбор.
В этом основная причина крушения его идеалов и, в
конечном счете, нравственного падения.
Нагляднее всего слабохарактерность Оби проявля­
ется в отношениях с Кларой, девушкой, которую он
любил и на которой хотел жениться. Родители Оби
возражали против этого брака. Дело в том, что один
из предков Клары был осу. В традиционном обществе
ибо существовал обычай посвящения людей служе­
нию богам. Это было своего рода бескровное жертвоп­
риношение. Пройдя особый обряд посвящения, чело­
век становился как бы слугой божества. Он умирал
для общества, пополняя касту отверженных осу. Их
потомки навечно становились изгоями, родство с ко­
торыми для обыкновенных людей считалось недопус­
тимым. Отец Оби так говорил о последствиях наруше­
ния этого обычая: «Для нашего народа осу — это про­
каженный. Я верю, что мой сын не запятнает позором
и проказой свою семью. Твои дети и дети твоих детей
до третьего и четвертого колена будут проклинать твое
имя. Я говорю не о себе, мои дни сочтены. Это в тво­
ем доме поселится горе и в домах твоих детей. Кто
женится на твоих дочерях? Чьи дочери пойдут за тво­
их сыновей? Подумай об этом, сын мой. Да, мы —
христиане, но мы не можем жениться на собственных
дочерях». Стойкость данного анахронизма так вели­
ка, что даже рьяный обличитель языческих предрас­

168

Романы Чинуа Ачебе

судков Исаак Оконкво предостерегает сына от необду­
манного шага.
Сам Оби свободен от подобных суеверий, ему кажет­
ся дикостью, что в середине XX века люди придержи­
ваются этого обычая. Однако в ответственный момент,
когда возникает необходимость на деле доказать ис­
кренность своего чувства к невесте, самообладание из­
меняет Оби. Он вынужден расстаться с Кларой.
Склонность к отвлеченному фантазированию — еще
одна черта характера этого молодого парня. Он не ле­
зет за словом в карман, быстро находит объяснение
проблемам, с которыми столкнулся на родине. Нередко
его суждения глубоки, хотя излишне категоричны. Оби
даже не прочь полюбоваться собой, мысль о собствен­
ной искушенности в сложных вопросах общественной
жизни приятно будоражит самомнение. Беда в том, что
слова так и остаются словами. «Что будет,— думал
Оби,— если я встану и скажу: «Отец, я больше не
верю в твоего бога». Оби знал, что никогда на это не
решится, но представить себе это было интересно».
Он не способен к активному действию. Этим он
отличается от отца, который в юности решительно
порвал со своим окружением во имя убеждений. Ныне
же конфликт между отцами и детьми не принимает
столь драматических форм. В молодежной среде мод­
но осуждать консерватизм старшего поколения, выду­
мывать теории, связывая разгул коррупции в стране с
тем, что в правящей верхушке полно «старорежим­
ных африканцев». Хотелось бы так думать, только
исчерпывается ли этим объяснение?
В книгах Ачебе, обращенных к периоду утвержде­
ния колониального господства англичан в Западной
Африке, основу сюжетной проблематики составляет

169

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

узел вопросов, непосредственно относящихся к столк­
новению двух антагонистичных культур. Одна из них,
европейская, в силу своей превосходящей техничес­
кой мощи подавляет другую. В романах «И пришло
разрушение» и «Стрела бога» критически осмыслены
перемены, которые претерпело традиционное общество
ибо в результате такой конфронтации. Ракурс рас­
смотрения той же проблематики применительно к бо­
лее позднему времени иной. В романе «Покоя больше
нет» автора интересует не столько влияние колониа­
лизма на африканские народы (хотя эта тема присут­
ствует — не может не присутствовать, актуальность
ее не исчерпана), сколько перспективы Нигерии после
падения колониального режима. Если учесть, что про­
изведение писалось незадолго до провозглашения не­
зависимости, неизбежность чего осознавалась всеми,
такая постановка проблемы вполне естественна. Как
отмечалось, будущее страны во многом было связано
с социальной активностью именно интеллигенции.
Писатель размышляет, окажутся ли на высоте такие
люди, как Оби Оконкво, когда от степени их граж­
данской зрелости будет зависеть судьба свободной
Нигерии.
Тревожные симптомы очевидны любому. Корруп­
ция во всех сферах общественной жизни принимала
масштабы угрожающие, тормозила развитие страны,
дискредитировала саму идею суверенитета. Не случай­
но с первых страниц книги до нас доносится голос:
«Разве не факт, что на протяжении многих веков аф­
риканец был жертвой худшего в мире климата и всех
болезней, какие только есть. Трудно его винить, он
истощен — умственно и физически. Мы дали ему за­
падное образование. Какая ему от того польза?» От­

170

Романы Чинуа Ачебе

кровенно. Шокирующе откровенно. Немногие белые,
подобно мистеру Грину (ему принадлежат эти слова),
рискнут так откровенничать — времена узколобого
расизма в общем миновали. Однако Ачебе сознатель­
но вкладывает в уста мистера Грина (как увидим даль­
ше, персонажа вовсе не примитивного) выражения,
достойные какого-нибудь невежественного обывателя
времен колониальных захватов. Так в чем же причи­
ны коррупции? В том ли, что «африканец развращен
до мозга костей»? Возрождая в памяти читателя гро­
тескно-нелепые штампы расистской идеологии, Ачебе
создает контрастный фон, позволяющий резко выде­
лить грани реальной проблемы. Анализируя проблему
взяточничества, прозаик пишет историю молодого че­
ловека, который брал взятки.
Роман начинается с вопроса судьи к подсудимому:
«Я так и не могу понять, как молодой человек с ва­
шим образованием и столь блестящими перспектива­
ми мог совершить подобное?» В самом деле — как?
Виноват ли только Оби, ставший жертвой неблагоп­
риятного стечения обстоятельств, или имеются скры­
тые причины? На первый взгляд все ясно: живущий
не по средствам чиновник запутался в долгах и, дабы
разрешить свои финансовые проблемы, злоупотребил
служебным положением. Итог известен — тюрьма.
Казалось бы, тривиальная фабула с нравоучительным
подтекстом: будь добросовестным, не бери взяток! Прав­
да, написано интересно, со свойственным Ачебе блес­
ком. Однако достоинства формы не сделали бы книгу
событием, переросшим рамки чисто литературного ус­
пеха, если бы не глубина содержания. Роман завер­
шается признанием автора в том, что ответ на постав­
ленный в начале вопрос так и не найден. «Все задава­

171

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

ли вопрос: почему? Ученый судья, как известно, не
мог понять, почему образованный молодой человек...
и так далее и тому подобное. Не знали этого ни англичанин-прокурор, ни даже земляки из Умуофии. Ос­
мелимся предположить, что и мистер Грин этого не
знал, несмотря на всю свою уверенность в обратном».
Свидетельствует ли это признание о пессимизме писа­
теля, считающего коррупцию в Африке неискорени­
мым злом? Материал романа, служащий почвой для
широких обобщений, позволяет утверждать, что это
далеко не так. Хотя, как знать. Ачебе не мрачный
пророк, но чуткий наблюдатель. Его диагноз: взяточ­
ничество — болезнь социальная. Истоки недуга сле­
дует искать не в испорченности натуры индивидуума,
а в характере общественных отношений, толкающих
человека на преступление.
Подобно многим интеллигентным юношам, взирав­
шим на Нигерию из туманного английского далека,
Оби Оконкво мечтал служить родине. В чем конкрет­
но будет заключаться это служение, он ясно не пред­
ставлял. Сердце учащенно билось при мысли о том,
что на долю его поколения выпадет трудная и почет­
ная задача — привести страну к независимости и обес­
печить ее процветание в дальнейшем. Будучи студен­
том, в Лондоне, он писал об этом стихи, немного наи­
вные, но исполненные искреннего чувства.
А через несколько лет в Лагосе Оби с недоумением
листает тетрадку дневника со своими ранними поэти­
ческими пробами, неужели он был столь неискушен­
ным юнцом, что видел все в розовом свете? Действи­
тельность оказалась гораздо прозаичнее.
Вернувшись на родину, Оби попадает в гнетущую
атмосферу рвачества, корыстолюбия, алчности. Уже в

172

Романы Чин/а Ачебе

порту, сойдя с парохода, он сталкивается с таможен­
ником, который пытается вымогать у него деньги.
В дальнейшем недавнему студенту приходится иметь
дело с должностными лицами, преступающими закон.
Кажется, в Лагосе нельзя ступить шагу, не наткнув­
шись на какого-нибудь мошенника, жаждущего тебя
обмануть. У Оби складывается впечатление, что взят­
ки берут все, будь то мелкий полицейский чин или
министр правительства. Ничто не делается просто так,
по совести, отношения между людьми основаны на
подкупе. Самое страшное, что такое положение при­
знается нормальным. Люди не доверяют друг другу.
Не доверяют они и законной власти. В стране суще­
ствуют законы, есть органы, обязанные следить за их
соблюдением. Но они настолько неэффективны, что
лишь усугубляют проблему коррупции. Например, был
принят закон, запрещающий выкупы за невест. Па­
радоксально, но вместо того чтобы прекратить по­
рочную практику, этот закон способствовал факти­
ческому увеличению размера выкупа. Не удивитель­
но, что легальные власти не пользуются авторитетом
у народа. «В Нигерии правительство всегда было
«они». То есть те, кто не имеет ничего общего с то­
бой или со мной. Правительство было чуждым ин­
ститутом, и каждый считал своим долгом стянуть у
него из-под носа кусок пожирнее да так, чтобы все
было шито-крыто».
Антагонизм между народом и правительством —
следствие колониального владычества. Ачебе подчер­
кивает это. Но он же предупреждает, что данное про­
тиворечие само по себе не разрешится. Недостаточно
поставить вместо белых чиновников черных. Важно
осуществить более глубокую перестройку. Какую? К со­

173

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

жалению, в романе «Покоя больше нет» ответ на этот
вопрос не дается.
Вправе ли мы ожидать от писателя четкого отве­
та? Особенности стиля Ачебе, основанного на объек­
тивном и критическом изображении явлений дей­
ствительности, в полной мере проявились в данном
произведении. Для формирующихся литератур Тропи­
ческой Африки проблема конструктивности критики
встает с особенной остротой. Какой писатель полезнее
Африке, с великим напряжением ищущей приемле­
мый для себя путь в изменившемся мире? Тот, кото­
рый указывает на объективные противоречия или ко­
торый предлагает способы решения этих противоре­
чий? Не слишком ли много критиков и мало
созидателей? Такая постановка вопроса, сколь бы уп­
рощенной она ни казалась, закономерна. В публицис­
тических выступлениях и статьях Ачебе неоднократ­
но ратовал за активное вмешательство художника в
жизнь, за непосредственное участие в ее преобразова­
нии. Таков он и в собственном творчестве. Что значит
для литератора участвовать в преобразовании действи­
тельности? Это прежде всего помочь своему народу
уяснить, что нуждается в улучшении, с чем нужно
бороться. Вместе со всем обществом писатель нахо­
дится в поиске, но поиск не всегда приводит к выво­
дам. Поэтому часто литератор не может предложить
рецепта излечения недуга, на который он указал.
Значит ли это, что в таком случае ему следует мол­
чать? Ответ Ачебе: нет. Честный писатель обязан найти
в себе силы произнести горькие слова, даже рискуя
быть непонятым. Его критика — это не злорадство
врага, не паника труса, убоявшегося трудностей, но
сигнал тревоги, призыв к соотечественникам покон­

174

Романы Чин/а Ачебе

чить с несовершенством жизни. Его голос должен бу­
доражить мысль, побуждать коллективный разум к
новым поискам. Звучит пафосно, но Ачебе никогда не
скрывал своих социальных пристрастий.
Он настойчиво проводит в этом романе мысль о
том, что коррупция превратилась в самую больную
проблему государства. Буквально бьет в одну болевую
точку. Все сюжетные линии — устройство Оби на ра­
боту и его служба, отношения с земляками из Умуофии, посещение родителей, денежные затруднения ге­
роя, любовь Оби и Клары — так или иначе служат
раскрытию этой темы. В книге нашли отражение спо­
ры, которые ведет национальная интеллигенция о при­
роде взяточничества, о влиянии коррупции на нрав­
ственный климат в стране. Предлагаются даже фор­
мулировки типа «взяточничество — использование
влияния, на которое человек не имеет права». Из книги
явствует, что нигерийская общественность осознает
опасность, которую таит в себе сложившаяся ситуа­
ция. Его персонажи много рассуждают об этом, пыта­
ются докопаться до сути. В их спорах нередко выска­
зываются очень глубокие мысли. Например, Оби свя­
зывает вопрос о демократии с вопросом о коррупции.
Такая связь несомненно существует. «С чего начи­
нать? С масс? Воспитывать массы? — Он покачал го­
ловой.— Никаких шансов. Для этого нужны столе­
тия. Может быть, начать с верхов? Выбрать группу
людей или хотя бы умного человека — просвещенно­
го диктатора. Так теперь люди шарахаются от одного
этого слова. А о какой демократии может идти речь,
когда кругом коррупция и невежество?»
Оби пугается собственных раздумий. Страну он срав­
нивает с авгиевыми конюшнями. Если продолжить ту

175

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

же аналогию, то можно сказать, что в отличие от
Геракла у него нет ни решимости, ни физических и
нравственных сил покончить со скверной. А ведь когда-то об этом мечталось! И даже делались попытки
противостоять соблазну легких денег, собственным
примером доказать, что коррупцию победить можно,
стоит лишь захотеть. Как гордился Оби, когда отверг
первое предложение взятки. А потом все изменилось.
За первым искусом последовал второй. И вот уже пачка
новеньких банкнот, выложенных ходатаем о стипен­
дии для учебы за границей, стыдливо прикрывается
газетой и смахивается в ящик стола. Даже больше:
первоначальный стыд заглушается гаденьким самоус­
покоением — мол, все берут, а я чем хуже? Потом
уже и оправданий не требуется. Превращение в ци­
ничного лицемера завершилось. «Достаточно одному
сказать, что господин такой-то джентльмен — он бе­
рет деньги, но он делает свое дело,— как это создает
тебе такую рекламу, что народ валит валом. Но тем,
кто не проходил по образовательному цензу или не
соответствовал другим необходимым требованиям, Оби
отказывал в протекции. В этом он был непоколебим».
Как уже говорилось, контраст — один из эффек­
тивных приемов, которые использует Ачебе в этой
книге. Картины отчаянной бедности чередуются в ро­
мане с изображением вызывающей роскоши. Оби то
попадает в деревни, где царит нищета, где от людей
требуются отчаянные усилия, чтобы «вырвать скуд­
ное пропитание у озлобленной, уставшей родить зем­
ли», то развлекается в компании высокопоставлен­
ных служащих, прожигающих за один вечер деньги,
которых бедняку хватило бы на много месяцев. Сбли­
жение отрицающих друг друга крайностей нигерийс­

176

Романы Чннуа Ачебе

кой жизни позволяет писателю вывести рассказ о судьбе
Оби Оконкво за рамки личной катастрофы героя, при­
дать повествованию напряжение социальной драмы.
Итак, Ачебе недвусмысленно показывает, что ис­
токи коррупции нужно искать в несовершенствах об­
щественной системы, наказанием проворовавшегося
чиновника делу не поможешь, необходимо искоренять
причины болезни, а не ограничиваться устранением
последствий. А как же личность человека? Ведь жизнь
общества — это поступки отдельных людей, обладаю­
щих интеллектом, волей, представлениями о добре и
зле. Для писателя такого масштаба было бы невоз­
можным упрощением оправдывать пороки индивидуу­
мов недостатками общества в целом. Оби виноват и
понесет заслуженное наказание.
Реальность жизни в Африке с ее переплетением ар­
хаики и новизны, отходом от ценностей прошлого,
модернизацией общественного сознания и в то же вре­
мя сильнейшим воздействием, казалось бы, отживших
предрассудков на умы людей, приобщившихся к совре­
менному знанию, создает специфические проблемы.
Две во многом противоположные стихии формиру­
ют духовный мир африканца. Не случайно литерату­
ры африканских стран столь часто обращаются к изоб­
ражению маргинальной личности, то есть личности
человека, находящегося на грани между традицией и
современностью, как бы расплющенного при столкно­
вении двух монолитов — цивилизации собственного
народа и культуры чужаков-пришельцев. Оби Оконк­
во — тип такой личности. Бытие на грани («на пере­
крестке», как говорил Ачебе применительно к соб­
ственному опыту) порождает в этом характере раздво­
енность, беспокойство, сомнения. Заголовок романа

177

Чин/в Ачебе. Перед лицом разрушения

«Покоя больше нет» характеризует как обществен­
ную ситуацию в Нигерии в период непосредственно
перед обретением независимости, так и состояние са­
мого героя. Ощущение маргинала, ставшего чужим
среди своих, но и не своим среди чужих, передано в
четверостишии из «Путешествия волхвов» Т. С. Эли­
ота, поставленном в эпиграф к роману.
К очагам мы вернулись в наши царства
И не можем найти покоя в старом горе,—
Среди чуждых людей, неразлучных с богами своими,
Мне б как счастья желать еще раз умереть.

Неудовлетворенность таким положением побужда­
ет отчужденного человека к преодолению мучительно­
го противоречия внутри себя. Натуры сильные, ищу­
щие самоутверждения в действии, активно включают­
ся в борьбу за социальную справедливость, против
национального гнета. Они видят выход для себя в
сближении с народом, в служении его интересам.
В другом случае человек, отягченный комплексом
маргинальности, не находит в себе сил к борьбе. Его
удел — полная потеря ориентиров в жизни, растерян­
ность, отчаяние.
Возвращение на родину стало для Оби Оконкво сво­
его рода откровением наоборот. Столкнувшись с ниге­
рийской действительностью, он утратил веру в то, что
на чужбине делало его существование осмысленным.
В его душе появляется ощущение, будто мир перевер­
нут с ног на голову. Потеря почвы под ногами для
Оби — это утрата былых идеалов и усвоение новых
принципов. На сей раз примитивно прагматических,
заземленных. В нем умирает сострадание к ближним.
Сердце утрачивает чувствительность ко всему, что пря­
мо не касается собственной шкуры. Оби претерпел

178

Романы Чин/в Ачебе

кризис, из которого вышел обновленным, как змея,
только что сбросившая старую кожу. Старой кожей
были благородство помыслов, идеалы справедливос­
ти. Обновление не очистило Оби, оно его закалило
против добра, сделало твердым и холодным, как ме­
талл, и безжизненным. Он стал безразличен ко всему,
даже смерть матери не отозвалась в нем болью. Взят­
ки брал уже не прежний Оби, а какой-то другой, фи­
зически крепкий, но внутренне почти мертвый чело­
век. Разум переродившегося идеалиста отмечал транс­
формацию: «Эти размышления доставляли Оби
странное удовольствие. Они снимали тяжесть с души.
Чувство вины исчезало. Оби и сам точно умер. А за
гранью смерти нет идеалов и прочей чепухи — стано­
вишься реалистом. Идеалистам не терпится — дайте
им точку опоры, и они перевернут землю. Нет этой
точки, не существует. Все мы стоим на земле и вра­
щаемся вместе с ней. И даже от самого страшного
зрелища на свете глаза не слепнут. Смерть матери —
это одно, а орех на конце пальмового листа — совсем
другое, как бы мы ни хотели себе доказать, что это
одно и то же. А сколько еще у нас таких иллюзий...»
Исповедь циника — кульминация романа. Далее
следует развязка, возвращающая читателя к первона­
чальному вопросу: «Как молодой человек с блестящи­
ми перспективами мог совершить подобное?»
Крах Оби Оконкво явился неожиданностью для всех,
кроме английского колониального служащего мистера
Грина, начальника Оби по работе. Его высказывания
относительно способностей африканцев приводились
выше. Роль этого образа в романе значительна. Мистер
Грин с откровенностью стороннего наблюдателя — имен­
но стороннего, так как влиять на развитие событий,

179

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

несмотря на свое присутствие, он не может — дает
оценку происходящему с позиций уходящего колони­
затора. Его суждения о проблемах Нигерии по-своему
интересны. Если хочешь глубже вникнуть в сущность
этих проблем, не следует игнорировать точку зрения
английских чиновников, досиживающих последние дни
в правительственных кабинетах Лагоса. Разве не прав
мистер Грин, когда с негодованием отзывается об око­
павшихся на доходных местах карьеристах, которые
вопреки долгу и совести забывают о бедствиях прозя­
бающего в нищете народа? Не вызывают ли сочувствие
его нападки на коррумпированное чиновничество, пе­
кущееся лишь о своих привилегиях?
Дело, однако, в том, что филиппики мистера Гри­
на против «развращенных» нигерийцев повисают в
воздухе. Стоит вспомнить, что как раз англичане были
главными воспитателями таких типов. Чинуа Ачебе
совершенно недвусмысленно говорит об этом, отвер­
гая тем самым упреки некоторых соотечественников в
мнимых симпатиях к колонизаторам. Устами героя
романа он утверждает: «Нигерийцы не виноваты. Вы
ввели все эти привилегии для самих себя, когда лю­
бой европеец автоматически становился высшим чи­
новником, а любой африканец — низшим. И сейчас,
когда кому-то из нас удалось пробиться наверх, вы
выворачиваете все наизнанку и обвиняете нас».
У Ачебе нет симпатий к колонизаторам. Есть жела­
ние понять, докопаться до истины, набросать на бума­
ге не карикатуру с оскаленными клыками, а образ жи­
вой, противоречивый и... убийственно обличительный.
В романе «Покоя больше нет» Ачебе берется за
решение этой непростой для писателя «потерпевшей
стороны» задачи. Ведь социальный заказ требовал

180

Романы Чинуа Ачебе

иного подхода, более прямолинейного. «Зачем нам
объективность в изображении извергов, мучивших нас
десятилетиями. Дайте нам образ садиста, высокомер­
ного недоумка, развратного ханжи. Это будет хоть
какой-то компенсацией за наши унижения в про­
шлом»,— с подобными настроениями приходилось
считаться. Можно назвать немало произведений аф­
риканских авторов, где типы европейцев в той или
иной мере приближаются к указанному требованию.
Ачебе не карикатурист. Облик колониальных чи­
новников в его романах отнюдь не гротескный. С точ­
ки зрения поведения в быту и Уинтерботтом («Стрела
бога»), и Грин («Покоя больше нет») — люди вполне
положительные. Оба исправно исполняют свои обя­
занности, руководствуясь, естественно, вполне опре­
деленными представлениями о долге. При этом они не
механические исполнители предписанных сверху рас­
поряжений. В них нет патологической жестокости. Они
по-своему любят Африку, привязаны к ней. Относи­
тельно мистера Грина Ачебе замечает: «Что он любит
Африку — это ясно, но какую? Африку Чарльза-посыльного, Африку своего садовника и своего боя. Ведь
он ехал из Англии с великой миссией: нести свет зна­
ний в это сердце ночи, в царство племен охотников за
головами, с их таинственными обычаями и неописуе­
мыми обрядами».
Влияние идей Джозефа Конрада особенно заметно в
этом произведении. Мистер Грин прямо сравнивается с
Курцем, героем «Сердца тьмы». Курц, заброшенный
судьбой в Африку, одержим идеей творить добро в стра­
не вечной тьмы. «Простой тренировкой воли мы мо­
жем добиться того, что наше стремление вершить Доб­
ро станет безграничным»,— эти слова Курца цитирует

181

Чинув Ачсбс. Перед лицом разрушения

Ачебе. Волевое внедрение цивилизации — это тоже на­
силие. Курц терпит фиаско. Не он изменил Африку, а
Африка перемолола его, привела к бесславному концу.
Не позавидуешь и Грину. Раньше таким, как он, было
комфортно в Африке. Но времена меняются, и в неза­
висимой Нигерии британскому чиновнику место не га­
рантировано. Ничего не поделаешь: эпоха колониализ­
ма кончилась. «В 1900 году мистер Грин стал бы вели­
ким миссионером, в 1935 его бы хоть как-то утешила
возможность отхлестать по щекам директора школы в
присутствии его учеников, но в 1957 году ему остава­
лось только ругаться и проклинать все на свете».
«Покоя больше нет» — единственное произведение
Ачебе, которое начинается и кончается вопросом. Год
выхода романа в свет — 1960-й — стал для Африки
вехой величайшего исторического значения. Многие быв­
шие колонии, в том числе и Нигерия, получили незави­
симость. Однако будущее освободившихся стран остава­
лось неясным. Не нужно было обладать пророческим
даром, чтобы предсказать, что с достижением полити­
ческого суверенитета сложные проблемы не будут авто­
матически устранены. Отсюда тревожное ожидание гря­
дущего, подспудным гулом отдающееся в африканской
литературе. Пройдет несколько лет, и в пламени брато­
убийственной войны, объявшей Нигерию, кто-то с тос­
кой подумает: «А ведь тревога была не напрасной».

« Ч е л о в е к на

народа»

Октябрь I960 года Нигерия встретила торжествен­
ным рокотом барабанов, праздничными фейерверка­
ми. Танцоры в национальных одеждах, не щадя ног,

182

Романы Чин/а Ачебе

самозабвенно отплясывали на улицах городов и селе­
ний. Повсюду колышущиеся, словно воды океана, тол­
пы народа. У кого есть ружья, палят в воздух. Г у д я т
клаксонами автомобили, трещат самодельные трещот­
ки, взрываются хлопушки. Молодые люди с блестя­
щими от пота возбужденными лицами декламируют
под музыку патриотические стихи.
Страна, получившая независимость, ликовала. Но
отгремели парады, развеялся дым фейерверков, ушла
в прошлое лихорадочная осень того года. Наступила
пора, которая посеет в душе многих нигерийцев семе­
на разочарования и которую один из больших писате­
лей назовет сезоном безвременья. А герой романа «Че­
ловек из народа» с горечью произнесет: «Бедная чер­
ная мать! Как долго ждала она, что сын ее вырастет,
утешит ее и воздаст ей за долгие годы позора и при­
теснений, а сын, на которого она возлагала столько
надежд, оказался Нангой!»
После опубликования «Человека из народа» имя
Нанги стало нарицательным. Нангизм — это край­
няя степень политической коррупции, которая, по­
добно раковой опухоли, поразила государственный
организм многих бывших колоний.
Ачебе создал выразительный образ политического
деятеля, сумевшего на гребне антиколониальной борь­
бы вознестись к высотам власти. И тут происходит
неожиданное, хотя почему неожиданное, может, впол­
не предсказуемое: слуга и выдвиженец народа превра­
щается в притеснителя, хапугу, фактического пособ­
ника бывших врагов — одним словом, гада.
Как-то на встрече с читателями Ачебе спросили,
типичны ли для африканских политических деятелей
черты, свойственные образу Нанги. «Да,— ответил

183

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

писатель,— такие политиканы были в Нигерии до
военного переворота и в других странах, где до пере­
ворота не дошло. Два года назад мой друг в одной
восточноафриканской стране, которую я не назову,
закупил несколько экземпляров книги «Человек из
народа» и в качестве рождественского подарка пре­
поднес каждому министру правительства».
Чем объяснить появление на политической арене
Африки дельцов, готовых корысти ради предать инте­
ресы народа? Ответить можно просто: история посто­
янно показывает, что всегда и везде находятся люди,
готовые ради шкурного интереса на любое предатель­
ство. Ачебе ответил на этот вопрос подробнее. В той
же беседе он говорил о неоколониализме, как о силе,
благодаря которой продажные марионетки держатся у
власти. Эту мысль прозаик впервые высказал в нача­
ле 60-х годов и с тех пор неоднократно касался ее в
своих выступлениях и публицистических статьях.
В книге «Еще утро дня сотворения» он писал: «Писа­
тель в независимой Нигерии столкнулся с новой ужа­
сающей проблемой. Он обнаружил, что независимость,
которую якобы завоевала его страна, оказалась пол­
ностью лишенной содержания. Белый хозяин по-прежнему оставался у власти. Только он обзавелся шай­
кой черных пособников, которые выполняли его гряз­
ную работу за комиссионные».
Действие романа «Человек из народа» Ачебе пере­
носит в страну, название которой не найти на карте
Африки. Автор менее всего стремится создать у чита­
теля какие-либо иллюзии — приметы Нигерии легко
обнаружить на каждой странице. Однако Бори, где
вершит темные дела одержимый амбицией и жаждой
наживы «выходец из народа» Нанга,— это не только

184

Романы Чинуа Ачебе

родина писателя, но Африка в целом, континент, для
которого проблемы Нигерии являются типичными. Гдето они стоят не столь остро, где-то, напротив, приво­
дят к потрясениям поистине апокалипсическим, но
везде они — порождение современности. Роман «Чело­
век из народа» — блестящий образец политического
памфлета. В нигерийской литературе он стал настоя­
щей новацией. До сих пор по силе сатирического эф­
фекта, гротескной мощи образа Нанги эта книга оста­
ется непревзойденной в национальной словесности.
Ачебе изображает страну, над которой проносится
вихрь политического противоборства. Сталкиваются
интересы партий, сшибаются амбиции личностей, все
распадается, крошится на глазах. В пылу борьбы люди
теряют ощущение реальности, попирается законность,
преступаются нормы морали. Ситуация почти неуп­
равляема. Что будет? Кто положит конец хаосу? Дабы
понять напряжение политической борьбы в вымыш­
ленной Бори, посмотрим, что представляла собой Ни­
герия в первой половине 60-х годов.
После провозглашения независимости 1 октября
1960 г. Нигерия получила статус федерального госу­
дарства в составе Британского содружества наций.
Ответственность за управление страной приняло коа­
лиционное правительство, составленное из представи­
телей двух партий: Северного народного конгресса и
Национального совета Нигерии и Камеруна. Третья
партия — Группа действия, представлявшая интере­
сы йоруба — оказалась в оппозиции, фактически не у
дел. Так как каждая партия представляла интересы
крупного региона, то сложившаяся ситуация на внут­
риполитической арене с самого начала стала взрывоо­
пасной. Западный регион, где преобладает народ йо-

185

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушении

руба, чувствовал себя ущемленным. Йоруба, не имею­
щие представительства в коалиционном правительстве,
высказывали недовольство. Создались условия для
раздувания межнациональной розни. В еще не родив­
шемся государстве возникла опасность раскола. По­
следствия не замедлили сказаться. Уже через полго­
да, в мае 1962-го, волнения на западе приняли широ­
кие масштабы и привели к политическому кризису.
Полномочия регионального правительства были вре­
менно сложены, по всей территории объявлено чрез­
вычайное положение.
Однако эти меры не принесли ожидаемого резуль­
тата. Напряженность сохранялась. Группа действия
продолжала борьбу за свое признание. В сентябре 1963
года внимание всей страны было приковано к судеб­
ному процессу над Аволово, лидером Группы действия.
Его обвиняли в подрывной деятельности, направлен­
ной на раскол федерации. После шумного разбира­
тельства, еще больше наэлектризовавшего и без того
сложную политическую атмосферу, был вынесен при­
говор — 10 лет тюремного заключения. Судебному
преследованию подверглись и другие руководители
Группы действия. В ситуации обостренных межрегио­
нальных противоречий, ставших отражением готовой,
подобно пороху, воспламениться скрытой межнацио­
нальной вражды, 1 октября 1963 года Нигерия была
провозглашена республикой с выборным президентом
во главе.
Великобритании, позиции которой в этой части
Африки по-прежнему оставались сильны, было вы­
годно представить Нигерию в благоприятном свете.
Пресса не скупилась на хвалебные слова в адрес но­
вой республики. Нигерию называли «образцом демок­

186

Романы Чинуа Ачебе

ратии», «успешным экспериментом в создании феде­
рации», «витриной обновленной Африки». Однако
первые же выборы в руководящие органы страны, про­
веденные в конце 1964 года, не оставили камня на
камне от демагогических заявлений относительно ни­
герийской демократии.
Даже сдержанные наблюдатели, не склонные дра­
матизировать события, были шокированы размахом
подкупа избирателей, подделки бюллетеней, открыто­
го мошенничества при подсчете голосов. В романе «Че­
ловек из народа» Ачебе саркастически изображает об­
становку на выборах. Он пишет о «соратницах» пар­
тийных функционеров, которые «решили в буквальном
смысле стать грудью за своего кандидата». Они пря­
тали под лифчиками пачки бюллетеней и проносили
их в избирательные кабины. Судя по возмущению,
охватившему страну, в период выборов 1964 г. подоб­
ные эпизоды не были редкостью и в действительнос­
ти. Вновь вспыхнули беспорядки. В устроенном со­
перничавшими партиями спектакле участвовало лишь
около четверти избирателей, остальные бойкотирова­
ли выборы. В результате победа осталась за Нигерий­
ским национальным альянсом, в котором первую
скрипку играли северяне.
Многозначителен следующий штрих, позволяющий
ярче представить Нигерию тех бурных лет. Незадолго
до выборов были оглашены данные переписи населе­
ния, впервые проведенной в стране. Эти данные (ко­
личество избирательных округов в каждом регионе
устанавливалось на их основе) совершенно неожидан­
но превратились в горючий материал в костре меж­
партийного и межрегионального соперничества. Про­
шел слух, что цифра населения севера завышена, а

187

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

следовательно северяне будут иметь преимущество на
выборах (на деле так и получилось). Казалось бы,
благое во всех отношениях начинание, которое долж­
но было способствовать развитию страны, превратив­
шись в свою противоположность, усугубило и без того
сложную обстановку. Помня об этом, читатель пой­
мет смысл следующего эпизода.
Одили (от имени этого персонажа ведется повество­
вание в книге) рассказывает, как в дом его отца при­
шел гость. Увидев, что повсюду бегают дети, он спро­
сил, сколько их у хозяина. «Около пятнадцати»,—
отвечал отец. «Около? Неужели вы не знаете точно?»
Отец только ухмыльнулся и перевел разговор на дру­
гую тему. Он, конечно, отлично знал, сколько у него
детей, но разве можно вести счет детям, как будто это
поголовье скота или мешки батата! Боюсь, что на этом
принципе основана и статистика народонаселения в
нашей стране».
Политические трения усугублялись экономически­
ми неурядицами. Свирепствовала инфляция, падал
жизненный уровень трудящихся. В июне 1964 года
столицу потрясла всеобщая забастовка, организован­
ная профсоюзами. Правительство, напуганное разма­
хом волнений, было вынуждено удовлетворить неко­
торые требования рабочих. Однако в сложившейся
обстановке причины кризиса устранить не представ­
лялось возможным. Государство лихорадило.
В Нигерии весь 1965 год — это сплошные беспо­
рядки. Кризис власти стал хроническим. Страна, слов­
но потерявший управление автомобиль, неслась по
разбитой дороге политической нестабильности к про­
пасти. Особенно сложная обстановка сложилась в За­
падной области накануне выборов в местный парла­

188

Романы Чин/а Ачебе

мент. Задолго до выборов волна политических убийств
захлестнула область. Полиция отвечала на беспоряд­
ки насилием. Были убиты сотни, если не тысячи че­
ловек.
Лагосский «Уэст Африкэн пайл от» информировал
читателей о кровавых столкновениях в Шамагу. Пе­
ред Рождеством там погибло 19 человек. Каждый день
число жертв увеличивалось. Всем было ясно, что страну
могут спасти лишь самые решительные действия. Кто
их предпримет? Как неоднократно случалось, в мо­
мент кризиса последнее слово оставалось за армией,
единственной силой, способной предотвратить скаты­
вание к анархии. В прессе уже давно обсуждалась воз­
можность прихода военных к власти, а к январю в
таком прогнозе мало кто сомневался. Передовицы га­
зет и журналов предлагали неутешительные прогно­
зы. Все задавались вопросом: «Африка обречена на
военные режимы?» Знак вопроса следовало бы заме­
нить знаком восклицания — столь недвусмысленны­
ми были события, происходящие в разных частях кон­
тинента: в 1965 г. военные перевороты произошли в
Дагомее, Того, Конго, Судане, других странах. 15 ян­
варя 1966 г. военный переворот произошел и в Ниге­
рии. Группа офицеров (в большинстве ибо) положила
конец политическому тупику.
Перипетии романа «Человек из народа» совпадают
с реальными событиями. Одили Самалу был избит
боевиками Нанги и едва не умер в больнице. Попра­
вившись, он с облегчением узнал, что власть захвати­
ли военные и все правительство, в том числе Нанга, в
тюрьме. Читатели «Человека из народа», получившие
книгу еще до январского переворота, вряд ли были
удивлены предсказанием писателя. Все шло к тому.

189

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

Однако задним числом точность авторского предвиде­
ния изумляет. Ачебе, как в воду глядел. Он предска­
зал не только переворот, но и контрпереворот, кото­
рый последовал через несколько месяцев. Лишь в од­
ном автор разошелся с действительностью: никакая
фантазия не могла нарисовать столь кошмарной кар­
тины насилия, жертвами которого пали десятки ты­
сяч людей.
Кровью междоусобиц окрашена вторая половина
60-х годов в истории Нигерии. Грозным предвестьем
катастрофы — гражданской войны, потрясшей стра­
ну через год — стали события зимы 1966 года.
Были убиты премьер-министр, несколько членов
правительства, а также много армейских офицеров,
выходцев с севера и запада. Массы гражданского на­
селения и армия оказались расколотыми на враждую­
щие группировки по национальному признаку. Вол­
новались пехотные части, в которых большинство
личного состава были хауса. В мае того же года из
Северной Нигерии пришли сообщения о массовом унич­
тожении ибо, а вскоре последовал второй переворот.
Таков политический фон Нигерии первой полови­
ны 60-х годов, нашедший достоверное отражение в
последнем на сегодняшний день романе Ачебе. Обо
всем этом невозможно писать без страсти, хладнок­
ровно выверяя каждую фразу, добиваясь безупречного
стиля. Пожалуй, «Человек из народа» — самая по­
рывистая книга Ачебе. Судя по всему, она была напи­
сана быстро, на едином дыхании и потребовала от
автора исключительного напряжения душевных сил.
В ней мало рассудочности, больше чувства, отклика
на то, что происходит вокруг ежедневно. Это как бы и
не роман, а дневниковые записи участника событий,

190

Романы Чинуа Ачебе

торопящегося отразить на бумаге непосредственные
впечатления об увиденном. В книге почти нет про­
странных комментариев, длинных описаний, отхода
от основной линии сюжета. Только главное — о себе,
о Нанге, о стране. Да еще много сарказма — чтобы не
только обличить коррупцию и цинизм политиканов,
но и как-то поддержать себя, найти опору в горькой
усмешке, иначе не хватит сил вынести всю эту жесто­
кую мерзость. Книга и построена как рассказ молодо­
го учителя Одили Самалу, оказавшегося в эпицентре
политической борьбы и бросившего вызов всесильно­
му Нанге.
Знакомство с Одили вызывает желание сравнить
этот образ с Оби Оконкво из «Покоя больше нет».
Они во многом схожи: один возраст, одинаковое обра­
зование, да и проблемы перед ними стоят схожие.
И тот и другой по-мальчишески горячи, неопытны.
В общем, вполне обычные парни. Но если Оби мо­
рально сломлен — не выдержал испытания на чест­
ность, то Одили вышел из этого испытания с достоин­
ством. А ведь перед ним тоже маячили соблазны. Его
не раз пытались подкупить: сулили отправить за гра­
ницу на казенный кошт, совали взятки. Одили ока­
зался принципиальным. Он не притворяется доброде­
тельным, честность является сутью его натуры. Он не
приемлет мудрость типа «с волками жить — по-волчьи выть», это не для него. Он убежден, что зло не
искореняется злом. Поэтому осуждает Макса, сорат­
ника по борьбе, принявшего деньги от врагов.
«Немного погодя я отозвал Макса в сторону и в
нескольких словах рассказал ему о визите Нанги.
— Напрасно ты не взял деньги,— сказал он.
— Что? — переспросил я, не веря своим ушам.

191

Чинуа Ачсбс. Персл лицом разрушения

— Мистер Коко предложил мне тысячу фунтов,—
невозмутимо продолжал Макс.— Я посоветовался с
ребятами, и мы решили их взять. Купили на них вот
этот автобус.
— Я тебя не понимаю, Макс. Неужели ты согла­
сился за деньги снять свою кандидатуру в пользу ППС?
— Этого я тебе не говорил. Нам нужны деньги, а
бумажка, которую я подписал, не имеет никакой юри­
дической силы.
— Но моральную силу она имеет,— пробормотал
я, совершенно убитый.— Извини меня, Макс, но мне
кажется, ты совершил большую ошибку. Я думал, мы
намерены бороться честными средствами. Вот увидишь,
теперь они пустят в ход все свои грязные уловки, и
люди скажут, что мы сами виноваты».
Утверждение идеалов — одно из достоинств рома­
на «Человек из народа». В момент общественного бро­
жения, когда многие разуверились в человечности,
доброте, бескорыстии, образ нравственно чистого, не
затронутого коррупцией молодого человека вселял на­
дежду на то, что не все потеряно для страны, что
есть люди, для которых благо родины остается выс­
шей ценностью. Одили не до конца понимает суть
творящегося вокруг. Его действиями руководит же­
лание отомстить Нанге, который отбил у него де­
вушку. Нелепо само намерение Одили прибегнуть к
политической борьбе, чтобы отомстить обидчику.
Невозможно представить, что лишенный мощной
финансовой поддержки юнец, выдвинувший свою кан­
дидатуру на выборах в округе, где баллотируется та­
кой тяжеловес, как Нанга, одержит победу. Этим
парнем движет не логика здравого смысла, а пыл­
кость чувств, нерастраченность душевной энергии. Но

192

Романы Чинуа Ачебе

именно этот максимализм, непримиримость ко злу,
готовность восстать против него даже без шансов на
успех и подкупает в образе молодого учителя. Уж
слишком часто в жизни встречаются рассудочные, но
нравственно глухие люди. Герой романа из тех, кто
взламывает корку самоуспокоенности. О нем писатель
говорит: «Мне нравится этот молодой человек. Он был
идеалистом, он был наивным... Но, я думаю, в основ­
ном он был честным, а это совсем другое дело. Он был
очень честным».
Знаменательно, что Ачебе обращается к образу,
воплощающему извечное преклонение человека перед
идеалами добра и бескорыстия в период кризиса об­
щественной жизни в Нигерии. Изображая неравную
схватку Одили с Нангой, писатель становится роман­
тиком. Его герой готов совершить подвиг, пожертво­
вать жизнью во имя благородной цели. Можно возра­
зить — в «Человеке из народа» показана схватка двух
претендентов на парламентское место, в результате
которой один (Одили) едва не погиб. При чем тут бла­
городные намерения? Каждому хочется подняться по­
выше. Ведь парламент — это влияние, деньги, боль­
шие возможности для карьеры. По крайней мере Оди­
ли утверждает, что участвует в выборах вовсе не для
того, чтобы обеспечить себе (или своей партии, кото­
рая на поверку оказалась не лучше других) полити­
ческий капитал либо отомстить, как думалось рань­
ше, Нанге за личное оскорбление. Он хочет противо­
стоять злу. В противном случае он не отказался бы от
денег, которые ему предлагали за измену. (Макс-то,
лидер партии, в аналогичной ситуации взял деньги!).
Да и позднее, когда стало ясно, что он фактически
предан своими же друзьями, Одили не воспользовался
7 Два портрета

193

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

возможностью удрать с оставшимися средствами. Хо­
телось бы верить в искренность его побуждений.
Обстоятельства сложились таким образом, что Одили подвига не совершил, он просто поступил порядоч­
но, когда это потребовалось. Это немало, если помнить,
что такое качество, как человеческая порядочность,
не очень-то ценилось. Но есть в романе люди, которы­
ми нельзя не восхищаться именно за их способность
принести жертву ради высокой цели. «Я искренне счи­
таю, что при гнусном режиме, до недавнего времени
царившем у нас в стране, режиме, который превратил
общество в гнилое болото и сделал своим девизом пре­
словутое «живи и жить давай другим», а символом
веры — «кто жирнее, тот и умнее» или, выражаясь
более современным языком, «набивай брюхо — осталь­
ное болтовня», режиме, при котором негодяй, украв­
ший посох у слепца и проклятый всеми, может на­
завтра войти в алтарь нового святилища и на глазах
у народа шушукаться со жрецом, при таком режиме,
утверждаю я, можно считать, что человек умер слав­
ной смертью, если его жизнь побудила другого высту­
пить из толпы и выстрелить в грудь убийце, не ожи­
дая за это награды»,— такие ощущения испытывает
Одили, узнав о гибели Макса, убитого-таки во время
выборов. Он восхищается поступком подруги Макса
Юнис, единственной из всех, кто ответил на подлое
убийство делом.
Интерес к людям чистой души, не поддающимся
опошляющему воздействию внешних обстоятельств,
горячо откликающимся на творимые в стране безоб­
разия, заметно усиливается в нигерийской литературе
в середине 60-х годов. В творчестве ведущих писате­
лей в это время явственно обозначается отход от гене­

194

Романы Нинуа Ачебе

ральной темы культурного столкновения Африки и
Европы в сторону углубленной разработки проблем
современной Нигерии. «Интерпретаторы» Воле Шой­
инки (роман появился в 1965 г.) и «Человек из наро­
да» Чинуа Ачебе в этом отношении являются этапны­
ми произведениями.
Персонажи Ачебе по духу близки героям Воле Шой­
инки. Одили, подобно друзьям-интеллигентам у Шой­
инки, дает собственное заинтересованное толкование
происходящему, интерпретирует действительность с
позиций патриотизма. У столь непохожих друг на друга
писателей, как Ачебе и Шойинка, возникают схожие
ассоциации. Не случайно, описывая находящееся в
агонии общество, и тот и другой используют один сим­
вол — человеческие нечистоты. У Шойинки — это
жирная полоса содержимого выгребной ямы, вытек­
шего на дорогу из прогнившей цистерны, у Ачебе —
зловонный бачок на голове рабочего-ассенизатора.
У многих африканских писателей постколониального периода ощутимо негативное отношение к какой
бы то ни было политической деятельности. Лейтмо­
тивом ряда произведений звучит мысль о том, что за­
нятие политикой — презренное дело, а сама полити­
ка — грязное ремесло, недостойное честного челове­
ка. Они очень верно подмечают, что занимаются ею
лишь аморальные типы, карьеристы, мошенники,
только и мечтающие набить свою мошну за счет про­
стого народа. В условиях Нигерии, где в течение дли­
тельного времени политическое поприще было отдано
на откуп беспринципным махинаторам, истоки подоб­
ных ощущений ясны. Политика и коррупция — по
сути дела синонимы. «Все мы до вчерашнего дня мок­
ли под дождем,— пишет Ачебе.— А потом кучка лю­
7*

195

Чинуа Лчсбс. Перел лицом разрушения

дей — самых ловких, самых удачливых, но далеко не
самых достойных,— отчаянно работая локтями, зах­
ватила единственное приличное убежище, оставлен­
ное нашими прежними властителями, и прочно обо­
сновалась в нем, забаррикадировав все входы и выхо­
ды». Продажность так называемых лидеров не требует
никаких объяснений, слишком хорошо известны фак­
ты скандальных афер. В книгах нигерийцев встреча­
ются недвусмысленные ссылки на ставшие достояни­
ем гласности случаи злоупотреблений. Везде фигури­
руют имена высокопоставленных деятелей.
В романах Ачебе нет ни одного образа честного по­
литического деятеля. Одили не в счет, он не профес­
сионал. Зато вымышленный им мир густо населен чи­
новниками, презревшими совесть. В этой категории
Нанга претендует на чемпионство. Такие, как он, в
глазах народа олицетворяют власть. И это страшно.
Ведь «чего можно ожидать, если образованные люди
всецело отдали политику на откуп невежественным
хамам, вроде Нанги?»
Самое печальное в том, что беспринципные поли­
тиканы, некогда вышедшие из низов, опошляют са­
мую идею народного представительства. Дав произве­
дению многозначительное название «Человек из наро­
да», с тех пор ставшее поговоркой, Ачебе привлек
внимание общества к проблеме, не теряющей акту­
альности во многих африканских странах и поныне.
Не так уж редко коррупция властей предержащих при­
крывается ссылками на народность.
Невежество Нанги легендарно. Занимая ни мало
ни много пост министра культуры, он лишен всего,
что хотя бы отдаленно отвечает критерию культурно­
сти. О его манерах говорить не приходится. Как вся­

196

Романы Чин/а Ачебе

кий лицемер, он виртуозно приспосабливается к кон­
кретной ситуации. Где надо — улыбнется, где необхо­
димо — стукнет кулаком (может и в прямом смыс­
ле — в зубы). Суть его натуры — дремучее, непроши­
баемое хамство. В этом качестве он бесподобен, и это
обеспечивает ему преимущество в единоборстве с ме­
нее стойкими бойцами. Беспардонная наглость — нор­
ма его поведения с людьми, стоящими на иерархичес­
кой лестнице ступенькой ниже. С важными вельмо­
жами он иной, умеет быть обаятельным и перед толпой
почитателей, чья поддержка необходима на выборах.
Будучи в свое время министром внешней торговли,
Нанга «прославился» тем, что нагрел руки на неза­
конных махинациях с недвижимостью, а также на
сделках с иностранными компаниями. Добравшись до
кресла министра культуры, он упрочил репутацию стя­
жателя крупного масштаба и первостатейного невеж­
ды. Но как ни странно, анекдотические ляпы, кото­
рые он допускал на виду у всех, ничуть не поколебали
его общественного престижа. Выручала феноменаль­
ная самонадеянность и вера в безнаказанность, до­
полненная талантом неким вульгарным шармом. Этот
бугай безусловно обладает харизмой в глазах не слиш­
ком искушенной публики.
«Личное обаяние — это могучее и надежное ору­
жие, позволяющее человеку оградить себя от естествен­
ных последствий своих предосудительных поступков
или своего постыдного невежества. Как еще объяс­
нить тот факт, что министр культуры, публично зая­
вив, что он никогда не слышал о знаменитом в его
стране романе, стяжал аплодисменты и снова стяжал
их, когда предсказал, что в недалеком будущем в на­
шей стране появятся великие писатели, равные Шек­

197

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

спиру, Диккенсу, Джейн Остин, Бернарду Шоу и, до­
бавил он, подняв глаза от бумаги, Майклу Уэсту и
Дадли Стэмпу». Дадли Стэмп вперемешку с Шекспи­
ром и Диккенсом — это здорово!
Страницы «Человека из народа», живописующие
представителей правящей элиты,— самые смешные и
самые горькие в романе. Сарказм здесь беспощаден и
разит без промаха. Ачебе как бы приглашает загля­
нуть в страну абсурда, где поступки людей нелепы и
потому производят комическое впечатление, поначалу
вызывая улыбку читателя. Но нарочитая абсурд­
ность — это мастерски сделанный гротескный слепок
с действительности. Реальные прототипы узнаются без
труда. И узнавание порождает горькую грусть. В этом
романе Ачебе саркастичен по-свифтовски.
Чего стоит хотя бы сцена, в которой министр зару­
бежного образования достопочтенный Симон Коко едва
не умирает от страха. Благодушный толстяк вознаме­
рился выпить чашечку горячего кофе, по поводу чего
Нанга не преминул съязвить: «Ох уж эти мне черно­
кожие, подделывающиеся под белых!.. Пить чай и кофе
в такую жару! Виски с содой для меня и мистера Самалу». Когда слуга принес кофе, Коко с наслаждени­
ем отхлебнул из чашки. Вдруг, дико закатив глаза,
завопил: «Меня убили. Мне подсыпали яду в кофе!» —
и забился в судорогах. Он кричал до тех пор, пока
телохранитель не приволок перепуганного повара и
тот не проглотил остатки кофе из чашки министра.
Чем же был вызван переполох? Оказывается, в доме
кончился импортный кофе, и повар сварил министру
чашку кофе местного производства. По сравнению с
заграничным отечественный продукт был так плох,
что Коко почудилось, будто ему налили отравы. За­

198

Романы Чинуа Ачебе

бавная мнительность одного из руководителей госу­
дарства приобретает вполне определенный оттенок, если
учесть комментарий автора. Дело в том, что как раз в
это время по всей стране развернулась пропагандистс­
кая кампания, призывавшая «истинных сыновей оте­
чества» покупать изделия только местной промыш­
ленности, так как в этом ключ к экономической неза­
висимости, без которой завоеванная дорогой ценой
свобода — пустой звук.
Дорвавшиеся до власти политиканы прикрывают
свою преступную бездеятельность, вернее антинарод­
ную деятельность демагогической трескотней. И ведь
умеют же спекулировать на правильных лозунгах!
Однако о какой экономической независимости может
идти речь, если Нанга громогласно трубит: нужно да­
вать дорогу своим специалистам, а на деле затирает
их, приглашая европейских; если Коко агитирует за
преимущественный сбыт отечественных товаров, асам
едва не умирает от глотка местного кофе; если, нако­
нец, безымянный радетель за чистоту африканской
культуры, которого увидел Од или на одном торже­
ственном митинге, облачается в национальное пла­
тье, сшитое из дорогого европейского материала, да
еще внимательно следит, чтобы фабричная метка
«100% шерсть. Сделано в Англии» не затерялась в
складках? Недаром Одили уподобляет страну обрюзг­
шему человеку с дряблой кожей, которому необходи­
ма энергичная встряска.
В ряду всех этих явлений тот факт, что в мозгах
министра культуры суверенного многомиллионного
государства бульварный Дадли Стэмп стоит в одном
ряду с Шекспиром, может сойти за вполне безобид­
ную аберрацию. Впрочем, Нанга-читатель, это уже

199

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

неплохо. Вряд ли он читал Шекспира и Диккенса, но
знакомство с Дадли Стэмпом и Майклом Уэстом —
все-таки признак некоего интеллекта. Этот человек
явно не слез с дерева.
Послушать Нангу, так самое большое несчастье
для человека — быть министром. По его словам, бо­
лее неблагодарного, хлопотного и тяжелого занятия
не существует. Министр — это слуга, который всего
себя посвящает служению хозяину, то бишь народу.
Отсюда вывод: министры — самоотверженные, бес­
корыстные патриоты, пекущиеся о благе страны.
Нанга млеет от удовольствия, разглагольствуя об
этом. Он пересыпает свои речи признаниями типа:
«Если когда-нибудь придет к тебе человек и скажет:
«Хочу сделать тебя министром»,— беги от него со
всех ног» или «Если тебя захотят сделать министром,
не соглашайся, плохая это жизнь». Невольно восхи­
тишься полным отсутствием скромности у этого го­
воруна. Одили верно заметил, что «скромность не
что иное, как оборотная сторона гордости». А гордо­
сти у Нанги ни на грош. Даже перед самим собой.
Знает ведь, что невежда, потому и кричит, что «наши
шесть классов стоили не меньше теперешнего Кемб­
риджа». А все-таки хочется слыть грамотным, пото­
му договорился в каком-то захолустном американс­
ком университете защитить (вернее, купить) доктор­
скую диссертацию.
И это при том, что в стране искусственно нагнета­
ется атмосфера враждебности к интеллигенции. Обра­
зованные люди опасны Нанге и его приспешникам,
ибо на них не действует лживая демагогия казнокра­
дов. Не случайно оппозиционную партию, поставив­
шую себе целью в корне изменить положение в стра­

200

Романы Чинуа Ачебе

не, создают молодые интеллектуалы. К ним примы­
кает Одили, осознавший пагубность политики Нанги.
Тема организованной политической борьбы, консо­
лидации сил, бросающих вызов коррумпированной
верхушке общества, ранее отсутствовала в творчестве
Ачебе. В «Человеке из народа» он впервые обращает­
ся к ней. Одна из центральных глав романа повеству­
ет о рождении Союза простого народа, партии про­
грессивно настроенной интеллигенции, решившей вы­
ступить с собственной программой спасения родины.
В период кризиса Ачебе возлагал большие надеж­
ды на интеллигенцию, считая ее способной вывести
страну из тупика. Однако писатель не мог не видеть,
что в действительности «интеллектуалы» разобщены,
многие не имеют четких политических ориентиров, в
силу своего привилегированного положения большин­
ство из них удовлетворено существующими порядка­
ми и не стремится к переменам. О привилегиях, кото­
рые имеет интеллигенция в Нигерии, Ачебе подробно
писал в «Покое больше нет». С тревогой он отмечал,
что «европейские посты», непомерно завышенные ок­
лады, специальные пособия на внеочередные отпуска
и прочие блага, которыми осыпают обладателя уни­
верситетского диплома, превращают образованного
человека в ангажированного потребителя, безразлич­
ного к бедам народа. Эта же мысль проводится и в
новом романе. Здесь прямо говорится, что поступаю­
щий в высшее учебное заведение абитуриент заранее
рассчитывает на принадлежность в будущем к приви­
легированному классу.
Это разлагает интеллигенцию, делает ее социально
пассивной, вынуждает замыкаться в башне из слоно­
вой кости, как выразился один из персонажей рома­

201

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

на. В «Человеке из народа» есть место, где рассказы­
вается о чиновнике, очень похожем на Оби Оконкво.
Для Одили воспоминания о бывшем своем однокаш­
нике стали поучительным примером перерождения че­
ловека. В университете этот студент был воинствен­
ным председателем студенческого совета. По заверше­
нии учебы он стал секретарем министра труда и
промышленности, «остудил свой юношеский пыл» и
превратился в одного из самых продажных чиновни­
ков в столице. Он выступал в газетах с призывами
сажать под замок профсоюзных лидеров.
Как помним, в романе «Покоя больше нет» автор
не предлагает альтернативы такому перерождению.
Здесь же альтернатива есть. Она в неприятии потре­
бительской морали, навязываемой интеллигенции.
Одили сознательно отказывается от государственной
должности, становится скромным учителем в провин­
ции. Не будет бесплатной квартиры, казенной маши­
ны, других удобств. Что ж, придется обойтись. Уже
этим он противостоит Нанге с его философией стяжа­
тельства. Одили не одинок в стремлении обрести ду­
ховную свободу, сохранить чистоту помыслов, не про­
даться за деньги. О своих товарищах по университету
он вспоминает: «Многие из нас дали клятву не со­
блазняться никакими буржуазными привилегиями,
символом которых в нашей стране является собствен­
ная машина». Именно такие интеллигенты объедини­
лись в Союз простого народа.
Жизнь такова, что для победы в ожесточенной схват­
ке недостаточно одних благих намерений. Как мини­
мум нужны ясная программа действий, поддержка из­
бирателей, значительные финансы. Всего этого у груп­
пы единомышленников, возглавляемых Максом, нет.

202

Романы Чинуа Ачебе

Вобщем-то, шансов у них никаких. Они придержива­
ются левых взглядов, но не хотят, чтобы их отожде­
ствляли с коммунистами. В Нигерии коммунисты ни­
когда не были популярны. Один из учредителей Союза
простого народа говорит: «По-моему, наша беда в том,
что уж больно мы пугливы. Мы объявили себя нейтра­
листами, но стоит нам услышать слово «коммунист»,
как мы начинаем трястись от страха и готовы нало­
жить в штаны... В январе я был в России. Недавно
меня спросили, зачем я туда поехал. Я ответил: нельзя
все время смотреть в одну сторону — шея одеревенеет».
Как бы то ни было, четкого понимания стоящих
перед организацией задач ни у кого из ее членов нет.
Молодежь одержима решимостью нанести удар по пра­
вительству, в котором заправляют деятели, подобные
Нанге, и в этом они едины.
Изображая деятельность Макса и его друзей, Ачебе
иронизирует. У него самого шея не деревенеет, но он
никогда не сочувствовал ни левакам, ни коммунис­
там. Перо прозаика превращает серьезное политичес­
кое мероприятие, каковым является создание оппози­
ционной партии, в едва ли не комическую сцену. Макс
и Одили, словно школьники, перебрасываются шут­
ливыми репликами, немного даже паясничают, под­
трунивая друг над другом. Остальные разделяют их
игривое настроение. На собрании учредителей Союза
простого народа царит странная для такого случая
атмосфера легкомысленности, как будто обсуждаются
не важные вопросы партийной стратегии и тактики, а
малозначащие пустяки. Исключительно серьезен толь­
ко белый «из какой-то восточноевропейской страны»,
почему-то оказавшийся на собрании. Он пылко рас­
суждает о роли интеллигенции в Африке, часто про­

203

Чинув Ачсбс. Перел лицом разрушения

износит слово «ладно» и предлагает называть друг
друга товарищами.
В этой книге, как и в предыдущих, Ачебе не упус­
кает случая подчеркнуть незнание чужаками Африки:
ее культуры, традиций, образа мышления, темпера­
мента людей. Старуха, ковыляющая через площадь,
яростно трясет кулаком, глядя в сторону недавно ус­
тановленной скульптуры божества. Для подсмотрев­
шего эту сцену англичанина нет сомнения, что старой
женщине не нравится статуя, она осуждает скульпто­
ра, которому не удалось вложить в свое творение дух
народного поверья, создать символ, близкий почита­
ющим божество людям. Требуется разъяснение Оди­
ли. Оказывается, у его народа кулак показывают как
раз почитаемому существу или предмету. Англичанин
понимающе кивает головой.
Так, может, и мы неверно воспринимаем поведение
молодых интеллигентов на организационном собрании?
Может быть, веселость, внешняя непринужденность
их дискуссии — это и есть выражение внутренней со­
средоточенности, драматического напряжения? Но в
таком случае диссонирующая серьезность европейца
не должна производить впечатление комического не­
домыслия, а юмор автора — насмешки над «зелены­
ми идеалистами», играющими в большую политику.
Писатель неоднозначно относится к интеллигенции
и ее роли в общественных процессах, протекающих в
Африке. В его произведениях звучат надежда на интел­
лигенцию, желание видеть по-настоящему образован­
ных людей у штурвала государства. Он констатирует,
что такие люди почти не участвуют в управлении стра­
ной, всем заправляют дорвавшиеся до власти неучи. В ро­
мане «Покоя больше нет» это — «старорежимные» аф­

204

Романы Чинуа Ачебе

риканцы, консерватизм которых тормозит прогресс, в
♦Человеке из народа» — выскочки типа Нанги и Симо­
на Коко. Однако Ачебе не столь наивен, чтобы считать
образованность панацеей от всех зол. Просветительские
идеи (несмотря на некоторые его заявления о роли писа­
теля в освободившейся от колониального ига стране)
звучат в его творчестве приглушенно. Он прежде всего
реалист и не слишком доверяет интеллигенции, хотя
симпатизирует ей. Он знает: бесконечные разговоры, не
подкрепленные делом, к выходу из создавшихся тупи­
ков не приводят. А ведь именно этим грешат образован­
ные интерпретаторы. Разве не следует из его книг, что и
просвещенные чиновники могут брать взятки, идти на
сделки с совестью, презреть благородные порывы юнос­
ти? В «Человеке из народа» открывается новая грань
проблемы: не приносят ли даже добрые побуждения
объективный вред? Достаточно ли созрела интеллиген­
ция, чтобы доверить ей судьбу родины?
Анализ деятельности Союза простого народа не под­
тверждает этого. Склонность к авантюризму — беда
Макса и его единомышленников. Включившись в пред­
выборную гонку и разъезжая по стране, они не гну­
шаются грязных методов борьбы. В родном городке
Одили Макс ведет себя чуть ли не как провокатор. Он
обращается к толпе народа и призывает голосовать за
Одили Самалу, их земляка, на том основании, что в
прошлый раз в парламент избрали уроженца другой
народности. «Оттого, что козел поест, курица сыта не
будет, хоть они и друзья»,— витийствует он. Одили
прав, когда называет такие приемы недостойными че­
стного человека. Играть на людских предрассудках
так же подло, как принимать деньги от врагов. Стран­
но, что эту истину приходится доказывать Максу, счи­

205

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

тающему себя борцом за справедливость. Чем же на
деле Союз простого народа отличается от других партий,
вступивших в драчку за распределение общественного
пирога? Похоже, ничем. Потому и разочарован Одили,
возлагавший надежды на партию Макса.
Вполне логично, что чутко реагирующий на дей­
ствительность писатель предсказал военный перево­
рот. Стране некуда было деваться. Факт совпадения
вымысла с событиями, произошедшими позднее, за­
мечателен, но важнее другое: Ачебе предрек, что сме­
на власти не устранит причины антагонизма.
«Внезапно все заговорили о злоупотреблениях при
старом режиме, о взяточничестве, коррупции, поли­
тическом гнете. Газеты, радио, молчавшие до сих пор
интеллигенты и государственные служащие — все воз­
мущались прежним правительством. А ведь речь шла
о людях, которым только вчера пели дифирамбы, ко­
торых повсюду встречали славословием и барабанным
боем. Коко, например, теперь иначе не называли, как
убийцей и вором, а те, кто ему попустительствовал,
то есть, на мой взгляд, истинные виновники всех на­
ших бед, оказались ни при чем, словно окунулись в
легендарный источник, смывающий любые грехи».
Концовка романа — словно тихая заводь после по­
рожистой стремнины. Оправившийся от ран Одили
вознагражден любовью желанной Эдны. Нанга сбра­
сывает накопившийся жирок в тюремной камере. Мак­
су посмертно присвоено звание Героя революции, по­
литические партии распущены, по улицам городов
патрулируют солдаты с автоматами наперевес. Но все
затаилось в тревожном ожидании чего-то непредска­
зуемо страшного, что должно начать новый круг бес­
пощадной борьбы, еще один цикл насилия.

Ф
О

утбо льны е

«Новом

страсти

романсе» Анри Лопеса

Проблем, о которых в своих книгах пишет Ачебе,
на собственном материале касаются писатели других
африканских стран. Свой подход и ракурс видения
того, что происходит вокруг, свойственны всем им.
Интересным прозаиком, о творчестве которого хоте­
лось бы упомянуть в контексте поднимаемой Ачебе
проблематики, является конголезец Анри Лопес. Он
тоже написал роман о человеке из народа. Его персо­
наж в отличие от Нанги — не политик, но и он явля­
ется знаковой фигурой того беспокойного времени.
...Футбольные страсти владеют миром. Тысячи воз­
бужденных болельщиков, словно национального ге­
роя, приветствуют своего кумира, забившего решаю­
щий гол в ворота соперников. На стадионе присут­
ствует глава государства. Кому до него дело? Все взоры
обращены на Бьенвеню Н’Каму, по прозвищу Румба.
Он король футбола, всеобщий любимец, его обожают
и ему завидуют. Для соотечественников он воплоще­
ние мужественной красоты, силы — и успеха. Каж­
дый мечтает хотя бы чуточку походить на него.
После триумфального матча Н ’Кама едет в отель
«Лагуна» на прием, устроенный футбольными меце­

207

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

натами. Едет не на какой-нибудь малолитражке — на
стодвадцатисильном «мерседесе». Король всегда дол­
жен быть королем — или хотя бы казаться им. Не
беда, что в кармане позвякивают лишь медяки, кото­
рых не хватит и на пару литров бензина. Знакомый
хозяин скрывшейся в переулке заправочной станции
отпустит горючее в долг. Благо он болеет за команду,
в которой играет Бьенвеню. А к нарядным бензоко­
лонкам «Шелл» Румба без денег не сунется. Белым
владельцам наплевать на его спортивный авторитет.
Ничего, Румба на них не в обиде. Ему приходилось
терпеть и не такие унижения. Безнадежный тупица, в
школе над ним смеялись одноклассники, отец презри­
тельно называл «ничтожеством», любимая девушка
предпочла ему другого... Но это в прошлом. Теперь
знаменитый форвард за все возьмет реванш. Кто ска­
зал, что для успеха в жизни нужна светлая голова?
Перед ним, умеющим метко бить по воротам, нет зак­
рытых дорог. Всякие там умники пусть глядят на его
фотографии в газетах и завидуют.
Человек, портрет которого конголезский писатель
Анри Лопес набрасывает в первых главах романа «Но­
вый романс», вряд ли покажется нам незнакомым.
Самовлюбленный разгильдяй, добившийся известнос­
ти на футбольном поле и упивающийся мимолетным
успехом,— фигура достаточно банальная. Еще одна
вариация на тему о зазнавшемся футболисте? Не бу­
дем спешить с предположениями. Перипетии спортив­
ной борьбы не занимают в романе много места, фут­
больная завязка подводит автора к сложным психо­
логическим проблемам, вставшим перед африканскими
народами после обретения суверенитета. В контексте
борьбы молодых государств за социальный прогресс,
который достигается отнюдь не автоматически, но че­

208

Футбольные страсти

рез преодоление великих трудностей, Анри Лопес рас­
крывает и ведущую тему «Нового романса» — женс­
кой эмансипации. Судьба Вали, жены Бьенвеню, ока­
зывается в центре создаваемой писателем картины.
Спорт облагораживает, но он же и губит тех, у
кого мелкая душонка. Если бы Анри Лопес вознаме­
рился подтвердить данную истину примером быстро­
ногого Румбы, вряд ли его книга представляла бы
интерес. Не была бы она состоятельной, ограничься
писатель историей семейного разлада, самой по себе
весьма заурядной. Задача, которую поставил перед
собой автор, шире. Он анализирует общественные при­
чины взаимного отчуждения мужа и жены — ведь се­
мья распалась не только из-за несовместимости ха­
рактеров Бьенвеню и Вали.
Вглядимся пристальнее в героев произведения. При
кажущейся незамысловатости фигура Бьенвеню по-сво­
ему примечательна. Футбол обеспечил этому парню
материальное преуспеяние и, кажется, в будущем су­
лит еще больше. Из частного банка, где Румба слу­
жил клерком, его выгнали за нерадивость, однако он
тут же по протекции устроился на дипломатическую
работу в Бельгии; когда попросили и оттуда, выхло­
потал себе престижное назначение в США. Как знать,
не станет ли он со временем высокопоставленным го­
сударственным мужем. Тот, кто ждал нравоучитель­
ного финала, возможно, будет разочарован: фиаско про­
нырливого невежды не предполагается, грешник не по­
падает — по крайней мере на наших глазах — в ад.
Проще всего упрекнуть Румбу в безнравственнос­
ти: он циник, стяжатель, не гнушающийся никакой
низостью ради собственной выгоды, непорядочен с
женщинами, деспотичен по отношению к Вали. И все
же обвинение в аморальности было бы упрощением.

209

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

Анри Лопес психологически верно изображает маски­
руемое бравадой внутреннее смятение Бьенвеню. Дело
тут не только в ограниченности его духовного круго­
зора, но и в специфике общественной среды, претерпе­
вающей мучительный процесс трансформации.
В бывших колониях быстрыми темпами идет госу­
дарственное и национальное строительство. Этому про­
цессу сопутствуют болезненная ломка старого, не все­
гда уверенные — чаще методом проб и ошибок — по­
иски нового, причем нового не заемного, а своего, того,
что в наибольшей мере отвечало бы местным услови­
ям. Понятно, что архаичная культура, свойственная
большинству народов, еще вчера живших патриархаль­
ной жизнью, не может быть целиком перенесена в се­
годняшний день. Однако инерция человеческой мыс­
ли, цепкость старых привычек изживаются с трудом.
Культуру, отличную от традиционной надо выстрадать.
Времени на адаптацию мало. Приходится спешить,
чтобы не быть смятыми лавиной беспощадного ново­
го. Как известно, для живого организма нет ничего
более опасного, чем быстрый переход из одного каче­
ственного состояния в другое. Это чревато разрушени­
ем, тем самым о котором так подробно пишут Ачебе и
другие ведущие писатели. Отсюда дилемма, прежде
никогда не стоявшая перед человечеством столь остро:
спешить или не спешить. Не спешить — невозможно,
остается спешить, вынужденно примиряясь с риском.
Это порождает крайнее напряжение. Межплемен­
ное соперничество, получившее название «трайба­
лизм»,— одно из наиболее трудноискоренимых пере­
житков, тормозящих прогресс в Африке. Анри Лопес
начал писательскую карьеру с изобличения этого зла.
Первая его книга, вышедшая за пять лет до «Нового
романса», так и называлась «Рассказы о трайбализме».

210

Футбольные страсти

На страницах «Нового романса» также неоднократно
встречаются упоминания о пагубных последствиях трай­
бализма. «Официально больше не существующая пле­
менная рознь процветала в раздевалках стадионов»,—
замечает автор не без сарказма. Если бы только там!
Жители побережья презирают «диких» людей с гор,
ревность и недоверие отравляют существование граж­
данам единой страны. Приверженность к племенной
идеологии зачастую является скрытой пружиной дея­
тельности облеченных властью чиновников. Благово­
ление к «своим», стремление ущемить права и досто­
инство «чужаков» — сколько трагедий разыгрывалось
и ныне разыгрывается на этой почве!
Проявления трайбализма разнообразны. Благода­
ря протекции Бьенвеню, ничего не понимающий в по­
литике, становится дипломатом. Не личные качества,
не компетенция, а племенное родство с начальником
сыграло главную роль. «Если хочешь иметь твердое
положение, старайся пристроить своих соплеменни­
ков...» Излишне говорить, какой ущерб стране нано­
сит подобная практика. Извращается суть отношений
между людьми. Простое человеческое гостеприимство
обращается в свою противоположность; обязанность
материально поддерживать любого соплеменника ста­
новится обузой для тех, кто своим трудом зарабаты­
вает на жизнь, в то время как для других это удобная
возможность для бездел ия. Может быть, Вали избе­
жала бы личной драмы, если бы родители не помеша­
ли ей выйти замуж за любимого человека, к несчас­
тью, иноплеменника. Это случилось еще до встречи с
Бьенвеню, «своим» парнем.
Психология человека, живущего в условиях пере­
ходного общества, имеет свои особенности. Произве­
дения современных африканских писателей густо на­

211

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

селены героями, находящимися словно на погранич­
ной полосе. Тип личности, мятущейся в поисках соб­
ственного «я», утратившей нравственные ориентиры,
но пока не обретшей для себя иных, более подходя­
щих духу времени, трагикомичен. При встрече с та­
ким человеком трудно сдержать улыбку. Все в нем:
поведение, внешний вид, манера выражать свои мыс­
ли — гротескно. Он остро чувствует свою неестествен­
ность, стремится ее преодолеть и от этого выглядит
еще нелепей. Не случайно в описаниях автором Бьенвеню преобладают иронические интонации. Сюда же
примешивается и грусть, досада на то, что этот па­
рень, по сути дела, еще не вырос, он инфантилен.
Словно большой ребенок, Румба любит принимать
эффектные позы, сидя за рулем автомобиля,— чужие
позы, подсмотренные у белых. Разве не смешон он в
своей вычурности, в стремлении выглядеть похожим
на тех, кто, по его мнению, является образцом рес­
пектабельности? Он стесняется своего африканского
происхождения. Его охватывает чувство простодуш­
ной радости, когда в брюссельском кафе он осознает,
что по цвету кожи его легко принять за американско­
го негра или антильского креола.
Такая фигура трагична. Жертва аккультурации,
человек обречен на тягостные сомнения, ему нет по­
коя, нет избавления от гнетущего и унизительного
чувства неполноценности. Сегодня таких личностей
много в африканских городах и деревнях. Они живут
в многонациональных государствах, но несвободны от
узкоплеменной ограниченности, ходят в христианские
церкви и по-прежнему исповедуют культ предков, учат­
ся в университетах и пользуются услугами колдунов.
Что тут от превратно понятого желания быть ближе
к родным истокам, а что просто от растерянности пе­

212

Футбольные страсти

ред необъяснимой реальностью? Аккультурация —
травмирующе быстрый переход от одного типа куль­
туры к другому — чревата для Африки серьезными
последствиями.
Приметы тревожного неблагополучия легко обна­
ружить едва ли не на каждой странице романа. Урба­
низация — вестник нового времени. Города существо­
вали в Африке еще сотни лет назад, но только в пос­
ледние десятилетия они стали местом, где монолит
традиционной культуры крошится при столкновении
с современной действительностью. Город враждебен
патриархальности, как прогресс враждебен застою.
Именно в городе недавний член племени отчуждается
от общины, становится свободным от ограничиваю­
щих норм первобытной жизни. Личная свобода, свя­
занная с необходимостью принимать ответственные
решения для устройства собственной судьбы, ложит­
ся гнетущим бременем на морально не подготовленно­
го человека.
В психологическом плане культурная отсталость
связана с формированием комплекса неполноценнос­
ти. Превозмочь этот комплекс — значит обрести внут­
реннюю раскованность, осознать самоценность своей
личности. Незыблемость мифа обеспечивала культуре
стабильность, необходимое качество для духовного
здоровья ее носителей. В современной Африке цель­
ность традиционной культуры разрушена, тогда как
новой культуры, отвечающей требованиям сегодняш­
него дня, пока не создано, хотя этот процесс идет.
Появляется все больше людей, с которыми связа­
ны надежды Африки на лучшее будущее. Это уже не
«эволюэ», европеизированные африканцы, которые
восприняли лишь внешние, поверхностные черты пе­
редовой культуры. Анри Лопес изображает человека,

213

Чинуа Лчсбс. Псрсл лицом разрушения

успешно преодолевающего негативные последствия
аккультурации. Вали на наших глазах из покорив­
шейся мужской тирании то ли наложницы, то ли слу­
жанки преображается в женщину, протестующую про­
тив уготованного ей традицией жалкого удела.
Слово «романс» в названии книги употреблено Анри
Лопесом в непривычном смысле. Здесь оно не обознача­
ет стихотворения, положенного на музыку. Романсами
часто называют романтическую прозу с любовной инт­
ригой. Женщине в них отводится роль любовницы,
предмета вожделения средневекового рыцаря или воз­
дыхателя более позднего времени. Как ни романтичны
герои и героини подобных историй, в их основе лежит
все та же «иерархия мужчины и женщины», обрекаю­
щая женщину на подчинение мужчине. У Анри Лопеса
новый романс символизирует стремление к иным отно­
шениям между мужчиной и женщиной, опоэтизиро­
ванным чистой, не опошленной предрассудками и рас­
четом любовью. Вали мечтает о такой любви, но по­
нимает, что с Бьенвеню она недостижима, потому и
решается на окончательный разрыв с мужем.
У женской эмансипации есть и оборотная сторона.
Среди знакомых Вали обращает на себя внимание Эли­
за. Цинично-потребительское отношение к жизни,
право на которое с характерным вызовом отстаивает
эта «раскрепощенная» женщина в разговорах с под­
ругами,— печальное следствие ложно понятой свобо­
ды. Элиза занимается проституцией, город не предос­
тавляет ей иных возможностей.
Озабоченность положением дел у себя на родине
ощутима в романе Анри Лопеса. Для хапуг из мест­
ной буржуазии у автора «Нового романса» находятся
резкие слова. «Напыщенными и мерзкими, хоть и на­
душенными, господами» называет их Вали, интуитивно

214

футбольные страсти

чувствующая заключенную в их облике фальшь. Вне­
шняя респектабельность при внутреннем убожестве —
такая характеристика с исчерпывающей полнотой оп­
ределяет сущность черных нуворишей, озабоченных
лишь тем, как бы в новой ситуации, сложившейся
после ухода колонизаторов, не упустить своего куска,
побольше нажиться за счет менее удачливых соотече­
ственников.
Местная буржуазия, продажные бюрократы, дор­
вавшиеся до власти, бахвалятся своим народным про­
исхождением. Да, они вышли из гущи народа и воз­
неслись высоко в общественной иерархии (как проис­
ходит такое вознесение, мы видим на примере того же
Бьенвеню Н’Камы), но отныне они оторваны от взра­
стившей их среды. Картины злоупотреблений, кор­
рупции, безответственности, которые встретит чита­
тель в произведении Анри Лопеса, неприглядны. Это
горькая правда, здесь нет преувеличений. В той или
иной мере указанные беды присущи всем африканс­
ким странам.
В традиционных африканских обществах большим
уважением пользовались люди, посвященные в тайны
магии. К ним обращались за советом в трудные мину­
ты жизни, когда обыкновенными средствами человек
не в состоянии достичь поставленной цели, когда ему
грозит беда, а он не может предотвратить ее. Вера в
могущество чародеев ныне значительно подорвана, хотя
современные кудесники приспосабливаются к новым
временам. В романе Анри Лопеса колдун предлагает свои
услуги футбольным болельщикам. За скромную плату
он готов напустить порчу на игроков соперничающей
команды. Ну а если это не поможет своим одержать
победу в матче, то всегда можно оправдаться: мол,
встречные чары чужих колдунов оказались сильнее.

Б еспокойное

брем п

После январского переворота 1966 года напряжен­
ность в стране усилилась. Генерал Иронси, возглавив­
ший военное правительство, не смог навести должно­
го порядка. В мае 1966-го Иронси подписал декрет о
ликвидации федеративного устройства Нигерии и зап­
рещении всех политических партий. Этот шаг усугу­
бил межнациональную рознь. Действия Иронси были
восприняты как попытка создать привилегии для на­
рода ибо. Мусульманский север в ультимативной фор­
ме потребовал отменить декрет. Первыми жертвами
генеральского неразумия пали невинные люди — по
национальности ибо — живущие среди хаусанского
населения северных районов. Их стали убивать, их
домашние очаги — разорять. Этнические противоре­
чия всколыхнули вооруженные силы. Взбунтовалось
несколько армейских частей. События развивались
стремительно, назревал новый переворот, который и
совершился 29 июля. Генерала Иронси застрелили в
Ибадане, у кормила власти встал другой генерал —
теперь не ибо — Якубу Говон.
Его первым политическим мероприятием было вос­
становление федерации. Однако для переживавшей

216

беспокойное время

момент кризиса нации это было слишком слабым ус­
покоительным средством. Обстановка в стране вышла
из-под контроля правительства. Резня ибо не прекра­
щалась. «И никто не задавал никаких вопросов»,—
как с горечью писал об этом времени Ачебе. В восточ­
ном регионе все чаще стали произносить слово «отде­
ление».
Прошел год, и слова воплотились в дела. В конце
мая 1967 года полковник Оджукву объявил о создании
«независимого государства Биафра». Спустя месяц на­
чалась гражданская война. Скорбным вздохом отклик­
нулась на эти события литература. Общее ощущение
выразил поэт Джон Эквере, написавший: «Мы сами
теперь терзаем себя!» Три зла: трайбализм, разобщен­
ность, жажда политической власти в ущерб нацио­
нальным интересам — грозили погубить страну.
Жизнь Ачебе меняется так же круто, как и жизнь
всей Нигерии. В 1966-м он уходит с поста директора
иностранного вещания нигерийского радио, чтобы це­
ликом посвятить себя творческой работе.
И тут происходит осечка. Что-то надломилось в
писателе, он убеждается, что писать по-прежнему не
может.
События, происходящие на родине, потрясли Аче­
бе. Перевороты, кровопролитие, словесная трескотня
политиков, сваливающих беды страны друг на дру­
га — все это предчувствовалось и было предсказано в
романах. Изображая в книгах зло, надеешься, что в
жизни все сложится совсем по-другому. А ведь насто­
ящее зло надежды не оставляет.
Произошло худшее из того, что можно было пред­
видеть. Ачебе, как многие его коллеги, принял груз
моральной ответственности за свершившееся лично на

217

Чинуа Ачебе. Перел лицом разрушения

себя. Этот груз оказался чрезмерно большим. Субъек­
тивные ощущения писателя в ту пору определяются
болью, которую претерпевает его народ. Ачебе чув­
ствует себя человеком, занимающимся не тем, что нуж­
но. Ему кажется, что он глупец, который погнался за
крысой в то время, как в его доме бушует пожар.
Задуман новый роман — намечены сюжет, главы,
ясны характеры героев. Роман отнюдь не об «одуванчи­
ках», как в порыве самокритичности отозвался о нем
автор. Но замысел не удовлетворяет его, будущий роман
кажется слишком пресным, искусственным, далеким от
жизни. Не такая книга нужна теперь, когда льется
кровь. И писатель прячет первые наброски в стол.
Воле Шойинка (получивший в 1986 году Нобелев­
скую премию по литературе) отзывался о Чинуа Ачебе
как о «неизменно компетентном» авторе, имея в виду
чуткость прозаика к самым актуальным проблемам и
умение раскрыть эти проблемы на высоком художе­
ственном уровне. Компетентность эту следует объяс­
нять не только талантом писателя, его горячим серд­
цем, в котором находят отклик тревоги и заботы род­
ной страны, способностью принимать на себя
напряжение времени, делая художественное осмысле­
ние действительности фактором социального воздей­
ствия, но и общим состоянием национальной словес­
ности, переживавшей в 60-е годы период подъема.
В это десятилетие создаются многие произведения,
которые ныне составляют золотой фонд нигерийской
литературы. Процветают драматургия и поэзия. Звон­
ко звучит голос Кристофера Окигбо. В его стихах за­
дор юности, ликование обретающего силу мужчины.
Он не живет, а горит, торопится сказать миру обо

218

беспокойное время

всем, чем полна его душа. Пишет, конечно, об Афри­
ке, о ее пробуждении, о том, что африканские народы
расправляют затекшие от цепей плечи. У Окигбо за­
ряженные социальным пафосом строки перемежаются
с лирикой. Радостный вздох полнокровного бытия пре­
рывается спазмом трагического предчувствия смерти.
Поэт словно знает, что ему суждено погибнуть моло­
дым. Грядущая бойня не пощадит его.
В драматургии Джона Пеппера Кларка и Воле Шой­
инки таинственным гулом гудит древняя мудрость
Африки. Они колдовски взывают к духам предков,
почти кощунственно вторгаясь в летаргическое небы­
тие мифов в попытке познать современность через про­
шлое. Это не озорство, не бравада приобщенного к
новому знанию (и не удовлетворившегося им) разума.
Современность для африканца — полоса аномалии. Его
сознание мечется между двумя полюсами, подобно
стрелке сломавшегося компаса. В ушах еще крик жер­
твенного козла, но он заглушается ревом реактивного
самолета. Это порождает в человеке ощущение смяте­
ния, беспомощности, заброшенности в неприветливом
и равнодушном мире. В нигерийской поэзии 1960-70-х
годов сильны такие настроения.
Мотивы растерянности, тоски по утерянному по­
кою, ясности, стабильности обнаруживаются и в сти­
хах других поэтов. Кто-то сравнивает себя с едва тле­
ющим угольком в «самолете-звере» (Шойинка), ктото оплакивает гибель пассажиров разбивш егося
автобуса (Кларк), для кого-то настоящее — «жесто­
кий капкан» (Окара). И везде противопоставление при­
роды, ее естественности, «мягкости» по отношению к
человеку, технике как символу чего-то привнесенного
извне, металлически холодного, чуждого африканцу.

219

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

Нигерийская поэзия и в еще большей степени дра­
ма ориентируются на фольклорное наследие населяю­
щих страну народов. Эти жанры изобилуют образами
легендарных персонажей, вечные вопросы жизни и
смерти нередко толкуются с позиций народной, неот­
делимой от мифа философии. При этом поэты и дра­
матурги апеллируют к сознанию африканца, сформи­
ровавшемуся в стихии традиционной культуры. Без
этого символика образов произведений, их подтекст
непонятны. Вот почему иностранцам часто кажется,
что нигерийская драматургия излишне формалистич­
на, в ней много усложненного и вместе с тем недоска­
занного.
Тревожная мысль о судьбе родины владеет черно­
кожими писателями. Уже долго все африканские страны
существуют независимо, а старые беды и не думают
уходить в прошлое. Возникают и новые проблемы,
которые не спишешь за счет чужеземных угнетателей.
Что принесли Африке прошедшие десятилетия? Кро­
вавые и бескровные перевороты — в ряде стран попрежнему бич политической жизни. На смену одним
диктаторам приходят другие, чиновники в военных
мундирах смещают гражданских министров. Обеща­
ний покончить с коррупцией, племенной рознью, анар­
хией в экономике сегодня не меньше, чем вчера. Только
обещания не всегда и не везде выполняются. Бедству­
ющий край. Природа словно разгневалась на людей.
Убийственная засуха годами терзает Африку. С на­
деждой и болью вглядываются жители тропических
стран в пышущее жаром безоблачное небо. Они ждут
живительного дождя, спасительного ветра перемен.
Взяв с полки статистические справочники, легко
узнать, сколько детей ежедневно умирает от недоеда­

220

беспокойное время

ния и связанных с этим болезней, каков процент не­
грамотных по возрастным группам, сколько беженцев
скитается по пыльным дорогам, спасаясь от войны,
вспыхивающей, подобно тлеющему костру, то тут, то
там. Статистика лишена страстности. Скорбь матери,
держащей на руках умирающее дитя, благородный гнев
воина, сражающегося за свободу родины. Бесстраст­
ной цифирью не измерить их чувств. Поэзия пробуж­
дает сопереживание этим людям, позволяет понять
сложности их бытия не умозрительно, но глубоко про­
чувствованно.
Вчера ты был раб, а сегодня — свободен ли? В про­
изведениях поэтов и прозаиков Нигерии, бывает, зву­
чит мольба к Матери-земле, умудренной бесконечны­
ми веками страданий. Сын тяготится вопросом: в чем
причина нынешних неурядиц? Казалось же раньше —
прогоним белых, и все будет хорошо. Все пойдет подругому. Зазеленеют свежими всходами поля, никто
не посмеет замахнуться на тебя хлыстом, каждый об­
ретет место не «под горьким солнцем сегодняшней Аф­
рики», а под ласковыми лучами, согревающими после
холодной ночи угнетения.
Литература в странах Африки все сильнее влияет
на общество. Это связано с увеличением числа гра­
мотных людей, испытывающих потребность в чтении
(по подсчетам специалистов, в настоящее время в од­
ной только Нигерии насчитывается около десяти мил­
лионов человек, читающих по-английски). Отталки­
ваясь от традиционного мифа, литература создает но­
вую мифологию.
Перед образованным африканцем стоит не теряю­
щий актуальности вопрос: как относиться к европей­
ской культуре? Ведь, с одной стороны, она ассоцииру­

221

Чин/а Ачебе. Перел лицом разрушения

ется с насилием, колониализмом и неоколониализмом.
Но с другой — это культура величайших эстетичес­
ких и идейных ценностей, без них не обойтись Афри­
ке. На поверхностный взгляд противоречие легко раз­
решимо. Чего проще: бери у чужаков все истинно цен­
ное, отвергай неприемлемое. Однако это кажущаяся
простота. Поэтому и спектр воззрений на проблему
широк: от полного отрицания европейской культуры
во всех ее проявлениях до безоговорочного признания
ее превосходства.
Африка ищет свой путь, как ищем его все мы. Не
споткнуться бы, найти свою правду, ответив на глав­
ный вопрос — тот самый, что своеобразно выражен
Воле Шойинкой:
Но вопрос— не заданный нами вопрос —
Растягивается цепью исканий: мы
Слепо зреем во тьме тишины,
Ища крупицы самих себя,
И потом, в неизбывных муках пройдя
Сквозь судороги, сквозь боль,
Сквозь крик, сквозь кровавый звериный вой,
Навек проклявший любовь, —
Мы, отринутая плотью плоть,
Комочки, вырванные судьбой
Из живительной темноты,
Должны, страдая и мучась, плыть
В океане времен, чтобы стать собой...
(Пер. А. Кистяковского)

Весной 1967 года вместе с Кристофером Окигбо он
пытается создать в Энугу издательскую компанию Ачебе
выпуска книг африканских авторов. Первым было
намечено выпустить в свет сборник стихов Гэбриэла
Окары. Особое внимание компаньоны хотели обратить
на пропаганду и распространение произведений для

222

беспокойное время

детей. Они понимают важность подобной деятельнос­
ти, которой в Нигерии тогда никто серьезно не зани­
мался.
Война ставит крест на этих планах, навеки разлу­
чает друзей-единомышленников. Окигбо уходит на
фронт. О нем долго нет сведений. Лишь 24 октября
1967 года в лондонской «Таймс» появляется заметка:
«В бою за университетский город Нсукка погиб майор
армии Биафры, известный нигерийский поэт Кристо­
фер Окигбо». Ачебе потерял близкого друга, возмож­
но, самого близкого из тех, с кем свела судьба.
Годы братоубийственной войны, наверное, самые
тяжелые в жизни писателя. «Ненормальными време­
нами» назвал их Ачебе, активно поддержавший Биафру. Тогда, в конце 60-х, Биафре симпатизировали
многие. То, что о лояльности сепаратистам заявили
Ачебе, Эквенси, Окигбо, Нвапа, Нзекву, не удивитель­
но, ведь все они ибо. Но к ним присоединился Окара,
по национальности иджо. А йоруба Шойинка даже
попал в тюрьму по обвинению в измене федеральному
правительству — дело Биафры и ему казалось спра­
ведливым.
Пройдет несколько лет, закончится война, и ста­
нет ясно, что лидеры сепаратистов не очень-то пек­
лись о благе народа, история отделения Биафры пред­
станет в новом свете. Но тогда, в пылу беспощадной
борьбы, все выглядело по-иному.
В конце 1969 г. Ачебе вместе с Окарой и Эквенси
едет в США, чтобы выступить в нескольких городах.
О чем они говорят?
Они утверждают, что нигерийские власти осуще­
ствляют геноцид в отношении народа ибо, что на сме­
ну белым убийцам и насильникам времен колониа­

223

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

лизма пришли их черные преемники, что Африка ус­
тала от побоев, что Биафра идет в авангарде борьбы
за подлинное освобождение континента от всех форм
угнетения. Они верили в это. Для них было очень
важно убедить в своей правоте весь мир.
В реальности все было так и не так. Этническая
рознь и политические противоречия приводили к кро­
вавым столкновениям. Однако отделение иболенда не
стало лекарством от застарелых недугов, лишь усугу­
било их. Руководители Биафры преследовали корыст­
ные цели, спекулируя на национальных чувствах на­
рода. На востоке Нигерии много нефти. На этом пы­
тались сыграть Оджукву и его люди, добиваясь
иностранной помощи, которая, как известно, задаром
не дается. Сепаратисты строили свою пропаганду на
том, что они якобы борются за справедливость, про­
тив кабалы и ущемления права народов на самостоя­
тельность. Фактически страна продавалась за оружие
и предметы роскоши, ввозимые для утехи местной
коррумпированной элиты. Демагогия и ложные амби­
ции взяли верх над здравым смыслом.
Время все поставило на свои места. Уже после вой­
ны появились произведения восточнонигерийских ав­
торов, в которых нарисована совсем иная картина тог­
дашних событий. В них немало говорится о лицеме­
рии биафрского руководства. Тот же Эквенси написал
роман «Переживи мир», в котором показана царив­
шая в Биафре атмосферу деморализации.
Не остался в стороне и Ачебе. Он также писал о
горьком разочаровании тех, кого в какой-то момент
увлекли речи биафрских зазывал, кто выступил с ору­
жием в руках за «новую удивительную родину». Этих
людей обманули. Их посылали в окопы умирать за

224

беспокойное врема

ложные цели, их заклинали лозунгом «Война до по­
бедного конца», на их страданиях и смерти нажива­
лись нечистые на руку воротилы, для которых вой­
на — доходный бизнес. «Мартышки худеют — павиа­
ны жиреют!» — говорит о продажности высшего
чиновничества героиня рассказа «Девушки на войне».
Этот рассказ из одноименного сборника — свиде­
тельство того, что Ачебе пересмотрел свои взгляды на
сущность конфликта. То, что происходило в Биафре,
он назвал пиром во время чумы. Холеное офицерье
весело отплясывает в кабаках, на военных транспорт­
ных самолетах привозит своим девицам «туфельки из
Габона», набивает багажники автомобилей дефицит­
ными продуктами и выпивкой с армейских складов —
все на глазах голодающих, оборванных, искалечен­
ных войной горемык.
Когда-то давным давно Даниэль Дефо писал в
«Дневнике чумного города», что люди привыкают к
неминуемой гибели, перестают бояться даже заражен­
ных смертельной болезнью соседей. Отсутствие страха
притупляет чувство самосохранения. Это крайняя сте­
пень отчаяния. Она овладевает людьми, когда терять
больше нечего. Такое общество изобразил в своем рас­
сказе Ачебе.
«Смерть и голод давно похоронили воодушевление
первых дней, породив в одних тупое смирение, в дру­
гих — оголтелую решимость смертников. Большин­
ство же хотело одного — урвать побольше пока еще
доступных удовольствий, забыться в неистовом весе­
лье. Для этих мир снова обрел равновесие, хоть и
призрачное: исчезли проклятые заставы, девушки снова
стали девушками, мужчины — мужчинами. Жизнь
текла своим чередом — напряженная, затравленная,
8 Два портрета

225

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушение

отчаянная, но все-таки жизнь! Всего в ней хватало —
и плохого и хорошего, а уж трагизма — сверх всякой
меры. Впрочем, трагическое было далеко — в захолу­
стных лагерях для беженцев, в отсыревших, загажен­
ных, голодных и безоружных окопах переднего края».
Подобная оценка сложившейся в Биафре ситуа­
ции — итог длительной внутренней борьбы писателя,
его стремления к объективности. Он искренне высту­
пил на стороне Биафры, когда началась война. Он не
преследовал никаких корыстных целей, наоборот —
многим рисковал. Его народ попал в страшную беду.
В момент катастрофы писатель не предал своего наро­
да, остался вместе с ним. Однако его голос не звучал в
хоре подстрекателей, выдвигавших националистичес­
кие лозунги, он не призывал к вражде и мести, но
выступал за то, что считал справедливым. Когда вера
в эту справедливость оказалась подорванной, он на­
шел в себе мужество признать собственные ошибки.
Далеко в прошлом остались тревоги и сомнения во­
енных лет. Нет больше бомбежек, когда обезумевшие
от страха беженцы спасаются в придорожных канавах,
не свистят пули. Кажется, все улеглось, вошло в свою
колею. Однако мысль обращается к былому.
Год шел за годом. В душе что-то надорвалось. За
несколько лет после биафрской войны не было напи­
сано ни одной крупной вещи. Очередной роман не по­
лучился. Не писалось. Позднее Ачебе вспоминал, что
ему не сиделось над большим произведением, каза­
лось, что глупо исписывать сотни страниц малознача­
щими словами, когда вокруг столько несчастья, про­
должают умирать люди.
И все же то не были годы творческого простоя.
Ачебе не мог писать, как прежде, он писал по-друго­

226

беспокойное время

му. В одном из интервью, данных им в начале 70-х
годов, есть такое признание: «Я полагаю, миф о твор­
ческой работе, не имеющий отношения к обстоятель­
ствам жизни литератора, заключает в себе лишь часть
истины. Да, я могу писать несмотря ни на что, но,
разумеется, не так, как писал, когда на душе у меня
было спокойно. Я не в состоянии написать сейчас ро­
ман. И не хочу. А если захотел бы, все равно не полу­
чилось бы. Конкретно эта художественная форма в
данный момент для меня неприемлема. Я склонен пи­
сать стихи — нечто краткое, напряженное, соответ­
ствующее моему теперешнему настроению. Могу пи­
сать статьи. Даже читать лекции. Все это тоже твор­
ческая работа в контексте нашей борьбы... Я имею в
виду, что для различных обстоятельств подходят раз­
личные формы творческого самовыражения».
Он концентрируется на преподавательской деятель­
ности в ряде университетов и пишет стихи. Обращение
Ачебе к поэтическому творчеству связано с сильным внут­
ренним потрясением, вызванным событиями братоубий­
ственной войны. В поэзии Ачебе оставался прозаиком,
для которого несущественны законы рифмы и ритма.
Лирические миниатюры — о войне, о смерти, о возрож­
дении, о любви — записаны то ли верлибром, то ли
ритмизованной прозой. Это сгустки эмоций, которые
писатель торопится выплеснуть наружу, надеясь облег­
чить свою измученную душу. Его перо едва поспевает за
мыслью, за видением. Текст можно не разбивать на сти­
хотворные строки, а читать подряд. Тогда получатся
маленькие, в один абзац, рассказы. Возможность выс­
казаться предельно лаконично, оставив лишь ядро по­
вествовательной фабулы, не прибегая к привычным для
классического рассказа средствам, требующим разверну­
8*

227

Чин/а Ачсбс. Перел лицом разрушения

тых описаний, изощренных приемов построения сюже­
та, скрупулезной расстановки знаков препинания (в сти­
хотворениях Ачебе обходится без них), и привлекала
писателя именно к этой художественной форме.
Первый сборник стихов — «Остерегайся, брат ду­
ховный!»— опубликован в Энугу в 1971 году. Спустя
два года, дополненный новыми работами и компози­
ционно перестроенный, он вышел в Америке под на­
званием «Рождество в Биафре». Несмотря на то, что
Ачебе не раз объяснял мотивы, побудившие его обра­
титься к поэзии, он был понят не всеми. Критики
пришли к выводу, что прославленный романист изме­
нил своему жанру. Высказывалось сожаление, что та­
кой мастер отказывается от создания масштабных
произведений. Кто-то даже упрекал его... в «прости­
туировании таланта».
Вряд ли стихи Ачебе стали откровением в совре­
менной поэзии Африки. После Окигбо и Шойинки,
Окары и Кларка ничего особенного в них нет. Хотя
эмоциональный накал, с которым показано духовное
перерождение прошедшего сквозь огонь гражданской
войны человека, делает их достойными внимания.
После лет
довлеющей смерти
и ошеломляющих избавлений
мы рады погрести наши страхи
а заодно и наши сомнительные приобретения
в одной общей могиле и удалиться
тем же скорбным путем что сюда пришли
домой к забытому веселью.
«После войны»

В одном из стихотворений Ачебе писал о «могиль­
ном камне над останками беззаветного мужества». Его
поэзия, подобно скромному обелиску, увековечивает

228

беспокойное время

мужество обманутых людей, сложивших головы в бес­
смысленной бойне. Он вспоминает месяцы, предше­
ствовавшие гражданской войне. И вновь звучит идея,
столь характерная для всего его творчества: он сожа­
леет о недостатке мудрости и бдительности у людей, не
сумевших предотвратить надвигавшуюся катастрофу.
Безмятежные
наши неотягченные мыслию дни
праздно катились
и бесконтрольно.
Медленно по стволу
подземной шахты
подбирался алмазный
бур все ближе
к залежам хаоса к
скрытой в глубине породы ненависти
которая вдруг брызнула теплой
кровью в лик господа
подтвердив его первое
разочарование в Эдеме.
«Год 1966»

Ачебе пишет о нелегком затишье, когда «неотвра­
тимость гибели еще сокрыта, и настораживает лишь
смутное беспокойство, предвещая едва внятным наме­
ком готовое обрушиться с воздуха бедствие». Войны
ждали, но преодолеть самоубийственное оцепенение
безразличия не могли до тех пор, пока не грянул пер­
вый выстрел и первые взрывы не искалечили безза­
щитные города. Кто виноват? Кто сделал тот роковой
первый выстрел, после которого катастрофу уже нельзя
было предотвратить? Бремя моральной ответственно­
сти за случившееся должны разделить все. Проклятье
взаимной вражды и ненависти, о котором Ачебе писал
в исторических романах, досталось в наследство от

229

Чин/а Ачсбс. Псрсл лицом разрушения

предков, и у нынешнего поколения недостало сил и
разума покончить с этим злом.
Тому одинокому выстрелу что анонимно грохнул
во тьме и пронесся кусочком свинца
сквозь возбужденную толщу людей в начале
сезона гроз еще предстоит
на излете поразив цель запечатлеться
прочнее самых сильных потрясений
будущего во лбу нашей памяти
«Первый выстрел»

Оба стихотворных сборника пронизаны антивоен­
ным пафосом. Писатель не приемлет войну как сред­
ство разрешения противоречий между людьми, счита­
ет ее аморальным явлением, воспринимает трагичес­
ки, как рок, довлеющий над несчастным человечеством.
Ачебе призывает разорвать порочный круг вражды,
расколовшей Нигерию на два непримиримых лагеря.
Образы обездоленных беженцев, заполнивших дороги
страны, становятся в его поэзии символом народного
горя. Женщинам и детям, первым жертвам всякой
войны, Ачебе посвятил одно из самых проникновен­
ных своих стихотворений.
Никакая «Мадонна с младенцем» не могла бы
сравниться в нежности с матерью,
не отрывавшей взора от умиравшего сына.
Воздух насквозь пропах диареей,
терзавшей немытых детей
с оскалившимися ребрами и высохшими
кишками, что исходили в мучительных спазмах
под желудками, продутыми пустотой. Почти
все матери уже перестали заботиться о своих
детях, но только не эта; между
ее зубами застряло подобие улыбки,
в глазах застыла тень материнской
гордости, когда она принялась расчесывать

230

беспокойное время
волосы ржавого цвета, а потом
разделять их тщательно на пробор,
и по глазам ее было видно,
что она беззвучно поет сыну песню... В другой жизни
это было бы каждодневным утренним ритуалом
перед завтраком и уходом ребенка
в школу; а сейчас
она словно укладывала цветы
на маленькую могилку.
«Беженцы» Перевод Э. Шустера

Ренессансный жизнеутверждающий образ мадонны
с младенцем трансформируется в символ смерти, чело­
веческой жестокости. Если бы художник взялся вы­
разить идею этого стихотворения средствами живопи­
си, наверное, получилась бы картина, по стилю близ­
кая «Гернике». Как на полотне Пикассо, мы увидели
бы изломанные, лишенные естественных пропорций
фигуры. «Оскалившиеся ребра» детей, «застрявшая
между зубами» улыбка на страдающем материнском
лице — жуткая правда войны.
Трагическое ощущение ошибки, допущенной его
народом, скорбь в связи с бесчисленными жертвами...
Отошли в прошлое кошмарные годы гражданской вой­
ны, страна возвращалась к миру. Забыть пережитое
было нелегко, но мысли истосковавшихся по покою
людей все чаще обращаются в будущее. Росток манго,
«два алых листочка на хрупком черном стебле», оли­
цетворяет процесс возрождения. В символике Ачебе
этот образ двусмыслен. В нем распознаются и слабость,
и сила, и беспомощность одинокой травинки, кото­
рую легко затоптать, и всепобеждающая жизнестой­
кость растения, «в извечной ссоре между Землей и
Небом смело пытающегося вгрызться корнями в го­
лую объективность, из воздуха— в камень». Людям

231

Чинуа Ачсбс. Перед лицом разрушения

предстоит защитить уцелевший в огне катастрофы
манговый росток, и тогда он вскоре превратится в
плодоносящее дерево. Вместе с желанием восстановить
разрушенное к человеку возвращается вера в жизнь.
Я распахнул заржавленные ставни
и двери и окинул взглядом хижину свою
что выметенная радужной метлой
дневного света опять мне стала домом
родной порог которого не покидала гордо
моя трепетная жизнь
«Ответ»

Сборник «Рождество в Биафре» составили не толь­
ко стихи о войне. Размышления о судьбах человече­
ства, о смысле прогресса, о сложности окружающего
мира положены в основу ряда произведений, вошед­
ших в книгу. Поэтически осмысляя историю Нигерии,
Ачебе обращается к опыту других стран, пишет о не­
легких путях, которыми идут народы мира в будущее.
Один из разделов книги называется «О богах, лю­
дях и других». Стихи этого цикла философичны, не­
которые продиктованы религиозными чувствами пи­
сателя. В них находит место диалектика бытия. Нет
в мире ничего однозначного, все, что мы видим вок­
руг, существует в постоянном движении, противобор­
стве несовместимого, столкновении низкого и возвы­
шенного. Какое место занимает в этой системе чело­
век, каков он и может ли быть счастлив? Художник
слишком опытен и зрел, чтобы давать категорические
ответы на эти извечные вопросы. Он предлагает свои
варианты суждений. Вот, например, его мысли о вза­
имодействии добра и зла:
Вознеси же хвалу
щедрому провидению

232

беспокойное время
которое дарует даже чудовищу
нежность крохотного светляка
застывшую в льдистых пещерах
жестокого сердца а то скорчись в отчаянии
ибо в самом зародыше
самоотверженной любви
таится неистребимость зла.
«Стервятники»

Смена поколений, сложности, порождаемые этим
процессом в современную эпоху,— эта тема присут­
ствует в творчестве Ачебе. Социальные последствия
конфликта отцов и детей, обострившегося в результа­
те колониализма, подробно освещены в его романах.
В стихах Ачебе сосредоточен на глубоко личностном
восприятии проблемы. Он выражает ощущения инди­
видуума, ориентирующего себя в потоке биологичес­
кого времени. Бытие бесконечно. Человек не умирает,
он перевоплощается. Ж изнь отца продолжается в
жизни сына, внука. Цикл перевоплощений объединя­
ет поколения людей, обеспечивает преемственность
рода. В нижеследующем примере находит выражение
присущее некоторым африканским народам представ­
ление, что дед обретает свое новое полное воплощение
во внуке. За стихами о войне и смерти следуют стихи
о жизни, о счастье чувствовать себя связующим зве­
ном в цепи поколений:
Рожденье сына —
месяц бледный он слишком молод слишком неказист
еще не в силах возвестить явленье человека
торжество перевоплощения которого
должно дождаться зрелости
луны на церемонии
выбора имени его
внуку.
«Разница поколений»

233

Чинув Ачсбс. Персл лицом разрушения

И, конечно, стихи о любви. Любовь — апофеоз не­
победимой жизни, антитеза злу, насилию, упадку.
Любовь чувственная, плотская, бесконечная...
Солнце неспешно
размыкает цепкие
прохладные объятия
зари. Счастливые любовники
чьи утехи не оставляют
ни горечи ни запоздалых
разочарований; земля
пахнущая росным
ароматом пробуждается
под шепот
нежноглазого света...
Позднее он
распахивая просторы
небес умерит свой
нрав и укротит
ее обжигающими
вспышками гнева. Давно
привыкшая к подобному капризу
она терпеливо дождется
вечера когда мысли
о грядущей ночи
вновь сделают его податливым
а ее властной
над ним.
«Круговорот любви»

Старики ибо говорят: «Когда в доме пожар, глупо
гоняться за крысами». Разумный человек спешит по­
тушить огонь. В своем творчестве Ачебе не гоняется
«за крысами», он поднимает крупные, поистине жи­
вотрепещущие для его народа проблемы. Этого писа­
теля хочется сравнить с человеком, который размыш­
ляет, после того как беда миновала, что вызвало по­
жар и что нужно сделать, чтобы заново отстроить дом.

234

беспокойное время
И звестны его слова о том, что недовольство и даж е
негодование аф риканского пи сател я оправданы —
слишком неустроенна ж изнь его родного континента.
Однако для безысходного пессимизма оснований нет.

*

*

*

Кончилась братоубийственная война — тридцать
месяцев мучений. Ценой громадных жертв удалось со­
хранить единство Нигерии. Смолкли пушки, однако
проблемы, отягчающие положение вышедшего из кро­
вавого испытания народа, не исчезли, подобно эху
артиллерийской канонады.
1970-е годы в Нигерии — десятилетие политичес­
кой нестабильности, поисков новых путей, время вол­
нующих ожиданий, когда прошлое кажется страш­
ным кошмаром, а будущее скрыто в дымке грядущего
дня. Это был период бурного роста, причем не всегда
со знаком плюс: тянулись к небу небоскребы в Лаго­
се, и расползались вокруг промышленных центров тру­
щобы бедноты, повышалась политическая активность
трудящихся и процветала преступность, увеличива­
лись рождаемость и дефицит продовольствия, росли
доходы от экспорта нефти и росла безработица... Про­
блемы, свойственные развивающейся стране, усугуб­
лялись.
Личная судьба Ачебе в 70-е годы не изобиловала
драматическими событиями. После войны ему предло­
жили должность старшего научного сотрудника в уни­
верситете города Нсукка, того самого, где погиб его
друг Кристофер Окигбо. Ачебе согласился, но пробыл
там недолго. Переехал в Америку, преподавал студентам-африканистам, там же издал несколько книг. Эти

235

Чинуа Лчсбс. Перед лицом разрушения

книги как бы подводят итог пройденному пути: в их
основе написанные много лет назад рассказы, статьи,
стихи. Потом вернулся на родину, в Нсукку.
Крупных произведений довольно долго нет. Он пуб­
ликует в основном статьи в периодике, которой уделя­
ет много внимания. Еще в 1971 году Ачебе организо­
вал издание литературно-художественного журнала
«Окике», задающего темп африканским писателям, как
о нем отозвалась лагосская «Дейли Таймс». Журнал и
культурный центр «Окике» на протяжении многих лет
играет заметную роль в литературной жизни страны.
Особое направление в творчестве этого периода —
детская литература. Ачебе написал несколько книг
для детей. О причинах, побудивших его обратиться к
юным читателям, он писал: «Когда у меня стал под­
растать собственный ребенок, я понял, что вопрос о
воспитании детей в Африке исключительно сложен.
Особенно для тех, кого называют «средним классом»,
кто не в деревне. Мы живем в больших городах, и
здесь ощущается западное влияние. Какими бы ни
были собственные политические и идеологические
взгляды, очень скоро обнаруживаешь, что твой ребе­
нок усваивает всевозможные предрассудки, касающи­
еся расы, цвета кожи, родной культуры и т. д. Так
было с нашей дочерью. Она впитывала какие-то страш­
ные представления, чуждые нашей семье. Мы с женой
попытались выяснить, в чем дело. Присмотрелись к
книгам, которые она читает, к учебникам, по кото­
рым ее учат в школе... Оказалось, мы сами во многом
виноваты. Мы покупали книги в красивых обложках
и, не задумываясь, подсовывали их дочери, а в книжках-то этих полно предрассудков! Европеец живет в
мире предвзятости по отношению к другим народам.

236

беспокойное время

Он может не отдавать себе в этом отчета, но в разго­
ворах, и особенно в книгах, эти предрассудки выхо­
дят наружу. И вот эти-то книги мы покупали и дава­
ли нашим детям! Когда я обнаружил это, возникло
желание самому заняться детской литературой».
Далее он рассказывает о том, как в 1966 году Кри­
стофер Окигбо горячо поддержал его намерение напи­
сать, а потом помог опубликовать повесть «Чики и
река», ставшую фактически первым произведением дет­
ской литературы Нигерии. После войны с Биафрой Ачебе
продолжал работу в этом направлении. В 1972 году
читатели получили сказку «Откуда у леопарда острые
когти». Сам писатель считает, что это одно из лучших
его сочинений. А через пять лет для самых маленьких
он написал еще две сказки — «Флейта» и «Барабан»
по мотивам фольклора ибо. Их сюжеты просты, но в
доступной малышам форме заложено глубокое содер­
жание. «Это свойство народной традиции я пытался
сохранить»,— говорит Ачебе о своих сказках.
Он не склонен заглядывать далеко вперед — попрежнему работа в «Окике» («Литературный журнал
просто необходим, он составная часть целого комп­
лекса организаций и институтов, которые нужны, что­
бы развивать наши литературные традиции»). В 1984
году он основал еще один журнал («Ува нди игбо»), в
котором разносторонне исследуется культура игбо (ибо).
Мечтает возродить Ассоциацию нигерийских писа­
телей, которая прекратила свое существование во вре­
мя гражданской войны. Когда-то Ачебе был ее предсе­
дателем. («Я думаю, я должен хотя бы попытаться
вновь наладить дело, начатое 15 лет назад. И не только
в силу сентиментальных причин... Писателям нужно
объединиться, чтобы облегчить себе существование»).

237

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

В июне 1981 г, по инициативе Ачебе нигерийские
писатели собрались в Нсукке, чтобы обсудить стоящие
перед ними проблемы. На этом собрании было объяв­
лено о создании писательской организации. Она су­
ществует по сей день.

«М у р а в е й н и к

в

С

аванне»

Поэт погружает руку
В термитник иль муравейник.
Какую б ни вынес он муку,
Цветок его крови жив.
Ж. П. Нгампики-М пере
(Пер. Ю.Денисова)

«Муравейник в Саванне», роман, задуманный еще
в начале 70-х, увидел свет только в 1987 году. Война
с Биафрой, по собственному признанию Ачебе, вывела
его из творческого равновесия. Долго не писалось.
Потребовались годы, чтобы новый роман получил свое
завершение.
Эта книга об Африке, которая уже хлебнула столь
вожделенной свободы и чуть было не захлебнулась
ею. Как всегда у Ачебе, в этом — пятом по счету —
романе много социальной остроты. Автор завуалиро­
ванно и не очень откликается на реальные события,
продолжающие сотрясать Нигерию. Спустя почти двад­
цать лет после первой серии переворотов события прак­
тически повторились. В январе 1984 года произошел
очередной политический взрыв. Было образовано Фе­
деральное военное правительство. Никакого успокое­
ния не наступило. В августе 1985 года в результате
нового путча к власти пришел Правящий совет воору­

238

беспокойное время

женных сил. Потом был избран президент. Именно
эти перипетии политической жизни узнаются в сю­
жетной канве «Муравейника».
Текст романа усложнен, повествование ведется от
имени нескольких рассказчиков — Криса, Икема, Бе­
атрис, а также неназванного свидетеля. Каждый из­
лагает свою версию и свое видение того, что происхо­
дит в стране под вымышленным названием Канга —
очевидно, все той же Нигерии. Не всегда ясно, кто из
них говорит в данный момент. Хронологической пос­
ледовательности событий в романе нет. По тонально­
сти и стилю подачи материала эта книга напоминает
ранее вышедший роман Воле Шойинки «Время без­
временья» . Творчество этих двух великанов нигерийс­
кой литературы, словно перекрученные нити, сплета­
ется, вместе образуя некое единое качество.
Сэм, выпускник военной академии в Сэндхерсте,
становится президентом. Установленный им режим
авторитарен. Военная хунта, которую возглавляет
«большой человек» в красивом мундире, пожалуй,
ординарна. Все военные режимы в принципе похожи
друг на друга. Их окружает одинаковая атмосфера
коррупции, произвола приближенного к правителю чи­
новничества, пренебрежение национальными интере­
сами со стороны элиты, желание урвать побольше и
поскорее. Все это характерно для временщиков. По­
нятно, что и этому режиму долго не удержаться у
власти. В этом-то и беда — когда же, наконец, насту­
пит вожделенная стабильность?
Во всяком случае, не в ближайшее время. Совпаде­
ние или нет, но действительность снова подтвердила
писательское предощущение. В августе 1993 года пре­
зидент страны И. Бабангида ушел в отставку, передав

239

Чинуа Ачсбс. Перел лицом разрушения

полномочия Временному национальному правитель­
ству. Были проведены многопартийные выборы. Од­
нако военная верхушка отказалась признать их ре­
зультаты. Спустя три месяца власть захватил генерал
Абачи. Кандидата, получившего на выборах наиболь­
шее количество голосов, бросили в тюрьму. Произвол
продолжается.
Романные персонажи Крис Орико и Икем Осоди
погибают, выступив против злоупотребившего влас­
тью бывшего друга. В результате военного перево­
рота Сэм свергнут. Любовница Криса Беатрис Ока,
европейски образованная талантливая девушка, воз­
главляет женскую организацию. Она пытается вер­
нуть участников конфликта к политическому здра­
вомыслию.
Фоном для сюжетных событий является полити­
ческая ситуация в постколониальной Африке. Город
противостоит деревне, где все еще господствуют пле­
менные законы. Стихийные бедствия осложняют и без
того тяжелейшее положение. В 80-е годы многолет­
няя засуха привела в ряде стран Тропической Африки
к ужасным бедствиям миллионов людей.
«Муравейник в саванне» буквально заряжен соци­
альной проблематикой. Ачебе снова пишет о людях,
выстрадавших свободу, но пока не пожавших ее пло­
дов в той мере, как хотелось бы. Герои этого романа
размышляют о причинах своей неустроенности. Бо­
лезненное переосмысление собственной роли в исто­
рии будоражит африканца. Мир видится ему хаосом
враждебных сил, которые, словно разгневанные духи,
требуют умиротворения. Какую жертву принести во
искупление вины? Ведь некогда африканец легко по­
зволил себя обмануть, а потом и поработить. А ны­

240

беспокойное время

не — знает ли он, в какую сторону обратить свои
стопы, как разобраться в путанице троп, ведущих в
завтра? И Крис, и Икем, и Беатрис заняты распуты­
ванием тугих узлов, которые завязала тревожная эпо­
ха, в которую им выпало жить.
Икем сочиняет «Гимн солнцу». Политическая кор­
рупция, когда все против всех, а жажда наживы заме­
няет идеалы, уподобляется им беспощадной засухе. Все
сожжено и превратилось в пыль, нет ни веры, ни на­
дежды, ни подлинной любви. Икем хочет выразить себя
посредством поэзии. Только нужна ли кому-нибудь по­
эзия? Ортодоксии так уж точно не нужна. Он с болью
говорит о том, что искусство враждебно казенному еди­
номыслию. Эти слова по сути являются писательским
манифестом. «Писатели не выписывают рецепты. Они
создают головную боль». Это приговор Икему. Тех, кто
создает власти проблемы, уничтожают.
Тема влияния традиций на современность изначально
является коренной в творчестве Ачебе. Из книги в книгу
он возвращается к ней, пытаясь докопаться до сути
проблемы, которая кажется неисчерпаемой. Мир тра­
диций пронизывает хаотический пласт современности.
Глубокий психологический перелом происходит в аф­
риканцах. Из прошлого, подчас первобытного,— в ин­
теллектуально и социально сверхсложную современ­
ность. Раньше клан — теперь нация, раньше автори­
тет вождя — теперь закон государства, раньше лук и
стрелы — теперь сверхзвуковой истребитель. Есть от
чего растеряться. Деформируется индивидуальное и
массовое сознание, преображаются общественные струк­
туры, веками остававшиеся почти неизменными. По­
нятно, сколь неоднозначен этот процесс на стыке эпох,
когда новое крушит старое, раскалывая основу тради­

241

Чин/а Ачсбс. Перед лицом разрушения

ционной культуры. Вот только это новое часто оказы­
вается неадекватной заменой старому. Цивилизацию, гар­
монично впитавшую тысячелетний опыт, но открытую
современности, гибкую и плодотворную, которая пре­
вратит бывшего раба в подлинно свободную личность,
только предстоит создать. Отсюда надрыв, смятение, ра­
стерянность в душах людей, столь отчетливо выражен­
ные в «Муравейнике». Ачебе обеспокоенно пишет, что
человеку, оказавшемуся как бы между молотом новиз­
ны и наковальней традиций, приходится туго.
В городе появляются ходоки из Абазона, находя­
щегося далеко от столицы. Их лидер просит у властей
помощи. При этом он ведет какие-то странные речи.
Говорит о воителях и рассказчиках. «Рассказ вечен.
Он переживет войну и воина». Что хочет сказать ста­
рик? До него ли тем, кто озабочен вполне конкретны­
ми заботами: как обогатиться и при этом не сгинуть?
Ходоков из пораженного засухой Абазона правитель­
ственные чиновцики не хотят выслушать.
Миллионы сдвинулись с места. Быстро растут го­
рода, рвутся некогда прочные связи человека с общи­
ной. Трудно приспособиться к чуждому окружению.
Городской, более изощренный и во многом более му­
чительный, нежели деревенский, образ жизни угнета­
ет недавнего крестьянина, верившего в колдунов и
духов предков, признававшего над собой только власть
старейшин и знавшего, что сородичи не оставят в беде.
Теперь оракул — не главный вершитель судеб. В го­
роде живешь по иным меркам. Лопается кокон дедов­
ских представлений, все объяснявших волей богов и
предков, точно предписывавших, кому принести не­
мудрящую жертву, чтобы чувствовать себя в безопас­
ности. Прежнее миропонимание распадается, как рас­

242

беспокойное время

падается старая община, а с ней и старая культура.
Жители Абазона напрасно послали своих представи­
телей в город. Им никто не поможет.
Беатрис — единственная из персонажей этой книги,
кто пытается привнести в жизнь успокоение. Она про­
тивится всеобщему хаосу. Ее образ как бы раздвоен.
В одной ипостаси она современная женщина, которая
взывает к рассудку окружающих ее безумцев. Вместе с
тем это «жрица неизвестного божества», своеобразное
воплощение неуничтожимой традиции. Возможно, эта
женщина будет спасительницей страны. В конце рома­
на Беатрис говорит об историческом отчуждении. Труд­
но сказать, в чем автору видится это отчуждение. Ви­
димо, в том, чтобы оставить в прошлом все отжившее,
сохранив подлинные ценности традиционной культу­
ры. «Что должен сделать народ, чтобы умиротворить
ожесточившуюся историю?» — вопрошает Беатрис.
Наверное, вопрос адресован черной элите, которая по­
давляет своих соотечественников. В прежних произве­
дениях Ачебе уже констатировал, что новые элиты в
африканских странах заменили прежних колонизато­
ров. Теперь черные эксплуатируют черных. Новая роль
для женщины в Африке, по мысли Ачебе, состоит в
том, чтобы обуздать дикую стихию политического про­
извола. Иначе у Канги нет будущего.
Муравейник в саванне — выразительная метафо­
ра. Плоское, уходящее за горизонт пространство на­
рушено изломанным конусом чуждого ландшафту со­
оружения. Муравейник кишит маленькими существа­
ми, живущими своей непонятной жизнью. Существа
суетятся, убивают друг друга. Солнце по-прежнему
обжигает саванну убийственными лучами... Роман по­
лон символизма.

243

В с е меняется слишком ь ы с т р о

Я всматриваюсь в фотографический портрет.
Передо мной лицо немолодого мужчины. Полные
африканские губы плотно сжаты, подбородок напря­
жен. Скрытые под надбровными дугами и вместе с тем
немного навыкате глаза полны мудрой грусти. Широ­
кие ноздри открыты для глубокого вдоха. Кольчуга
черных с проседью волос покрывает затылок, остав­
ляя незащищенным гладкий лоб...
Как-то Ачебе спросили, сохраняется ли традицион­
ный образ жизни в современном нигерийском обществе,
хотя бы в деревнях? Он ответил: «По-моему, нет. Все
меняется слишком быстро». В мире действительно все
меняется слишком быстро, настоящее вливается в буду­
щее. Появились даже теории, объясняющие беды совре­
менного человека неприспособленностью к стремитель­
ному темпу изменений, говорят о шоке от будущего.
Этого писателя не зря называют историком проис­
ходящих в Африке перемен. В последние десятилетия
перемен было столько, что за ними и не поспеть. Не
оказаться бы в положении ящерицы, свалившейся с
дерева ироко. Она не хотела сползти вниз, когда про­
гремел гром и начался проливной дождь.
Ачебе такая участь явно не грозит.

Hiym Da Тхионго

НИСХОЖДЕНИЕ
С КРЕСТА

Н апряж ение брем ен и ,
драм атизм СУДЬБЫ

Время уплотняется. Годы, дни, минуты — когдато человек не ощущал их быстротечности. Деды со­
временных африканцев имели смутное представление
о времени: прародители в мифическом веке, когда
божественная воля создала из космического хаоса все
сущее, череда многих поколений, наконец — сегод­
няшний день, когда живешь ты. Жизненные циклы,
когда все возвращается на круги своя и непонятно,
то ли бытие устремлено в будущее, то ли оно опро­
кидывается в прошлое, к предкам, к истокам... Но
вот пришли белые люди, и анахроническая идиллия
кончилась. Колонизаторы поработили Африку не
только силой оружия, но и тем, что заставили чер­
нокожих земледельцев и скотоводов жить по часам и
минутам.
Проблемы современной Африки усугубляются слиш­
ком быстрым темпом перемен. Вчера щадящая медли­
тельность родоплеменных отношений, ныне катаклиз­
мы многонациональных государств; вчера наивная
уверенность в том, что родное племя — костяк чело­
вечества, ныне тревожное осознание зависимости от
внешнего мира. Что будет завтра? Даже этот столь

247

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

естественный вопрос нов для людей, лишь недавно
обретших чувство времени.
Есть люди, которые воплощают в своей личности
характерные черты поколения, их жизнь как бы от­
ражает в миниатюре жизнь всего общества. Сомнения
и надежды, обретения и потери, ошибки и прозрения
этих людей красноречиво демонстрируют своеобычность
народа в данный исторический отрезок. В Кении та­
ким человеком является писатель Нгуги Ва Тхионго.
Начну повествование о его жизни и творчестве с
драматического эпизода, перипетии которого извест­
ны из первоисточника. С тщательностью человека,
знающего цену времени, он зафиксировал их в книге
«Задержанный: тюремный дневник писателя».
Итак, полночь с 30 на 31 декабря 1977 года. Два
«лендровера» с включенными мигалками мчатся по
улицам городка Лимуру, что в сорока километрах от
Найроби. Машины останавливаются у дома, где жи­
вет писатель. Стук в дверь: полиция! Не объясняя
причин внезапного налета, полицейские врываются в
кабинет. Нгуги сидит за письменным столом. У две­
рей оставлена вооруженная дальнобойными винтов­
ками охрана. Полицейские приступают к обыску. Боль­
ше всего их интересуют книги. Они шарят по полкам
и, когда попадаются издания с именами Маркса, Эн­
гельса, Ленина на титульных листах, торжествующе
ухмыляются. Злорадство написано на их лицах. Они
находят искомое. Вот книги общественно-политичес­
кой проблематики, в них часто попадается выраже­
ние «научный социализм». А вот стопка недавно от­
печатанных экземпляров пьесы «Я женюсь, когда по­
желаю». Вы автор? Так-так... Это тоже крамольное
сочинение. Хозяин кабинета замечает, что все най­

248

Напряжение времени, драматизм судьбы

денное — легальная литература, он может даже пока­
зать полку, целиком занятую подобными книгами. Ему
приказывают воздержаться от реплик и не мешать
действиям официальных лиц. Официальные лица! Во­
оруженные до зубов люди, перепугав заспанных домо­
чадцев, переворачивают вверх дном кабинет всемирно
известного писателя. Очень похоже на провокацию.
Уверенность в провокации укрепляется, когда «офи­
циальные лица» прибегают к заведомой лжи. Цитата
из «Задержанного».
«Нгуги: — Джентльмены, могу я просить вас со­
ставить опись конфискуемых книг и брошюр?
Полиция: — Мы сделаем это в участке.
Нгуги: — Скажите мне прямо: я арестован?
Полиция: — Нет.
Нгуги: — В таком случае вот вам перо и бумага,
прошу составить опись всего, что вы забираете с собой.
Полиция: — Мы сделаем это в участке. Вы поедете
с нами.
Нгуги: — Зачем?
Полиция: — Чтобы ответить на несколько вопросов.
Нгуги: — Я арестован?
Полиция: — Нет».
Всем присутствующим ясно, что это лишь игра в
слова и писатель под арестом. Уже и ордер на арест
имеется, и подписан он министром внутренних дел.
В нем говорится, что в целях обеспечения обществен­
ной безопасности Нгуги Ва Тхионго подлежит задер­
жанию и содержанию под стражей. Об этом аресто­
ванному будет объявлено в полицейском участке Киамбу. На следующий день, последний уходящего
1977 года, в субботу, его в наручниках увезут в Най­
роби, в тюрьму строгого режима Камити.

249

Нгуги За Тхионго. Нисхождение с креста

Итак, за решеткой. Здесь каждая минута ложится
на плечи непереносимой тяжестью. Задержанному пред­
стоит вынести тяжесть многих месяцев одиночки. Он
заперт в тесной камере. На два часа в сутки камеру
отпирают: туалет, еда, краткая прогулка в тюремном
дворе. Он ощущает себя жертвой произвола. Странно,
но мысль об этом приносит облегчение. Произвол есть
произвол. Ты ни в чем не виноват, но это никого не
интересует.
В Камити содержались и другие заключенные, бро­
шенные в застенок за инакомыслие. Чистая совесть
была их единственной защитой. Мужество этих лю­
дей помогло выстоять самому Нгуги. Не забывал он и
о стойкости своих коллег, африканских писателей, на
долю которых выпали такие же или еще более суро­
вые испытания.
Вот, например, Алекс JIa Гума, южноафриканский
прозаик, неоднократно подвергался репрессиям в пе­
риод апартеида. Его судили, держали в одиночках,
годами он находился под домашним арестом. Но его
волю сломить не удалось, как не удалось поставить
на колени и другого южноафриканца — поэта Денни­
са Брутуса, томившегося на Роббен-айленде, где со­
держались политические узники. Не пошел на сделку
с совестью и Кофи Авунор, известный литератор из
Ганы. Его тоже бросали в тюрьму, но он продолжал
обличать коррумпированных политиканов, действую­
щих во зло родине.
Удивительный пример человеческой выдержки, вер­
ности своим убеждениям явил Воле Шойинка. Драма­
тург, поэт, прозаик, он — один из тех, кто принес
славу африканской литературе, сделал ее явлением
международного значения. В период гражданской вой­

250

Напряжение времени, драматизм с/льбы

ны в Нигерии в конце 1960-х годов он горячо высту­
пал против братоубийственной бойни, призывал к пре­
кращению кровопролития. Федеральное правительство
обвинило его в сочувствии сепаратистам. Как след­
ствие — почти два года тюремного заключения. Пос­
ле освобождения Шойинка опубликовал книгу «Чело­
век умер», в которой рассказывал о пережитом. В тюрь­
ме Нгуги хотел бы ее перечитать. Но где взять эту
книгу? В тюремной библиотеке ее нет. В «Задержан­
ном» писатель говорит, что мысль подробно описать
обстоятельства собственного заключения возникла у
него, когда вспомнилась книга Шойинки.
Задержанный — довольно неопределенное слово.
В политической реальности Кении второй половины
1970-х годов оно приобрело зловещий оттенок. Задер­
жанный — не заключенный, не обвиненный, даже
официально не подозреваемый в каком-либо преступ­
лении. Это человек, которого власти на всякий слу­
чай изолируют от общества. Обвинения задержанному
не предъявляют, судебному разбирательству его дело
не подлежит, срок задержания не определяется. Очень
удобно так сводить счеты с политическими противни­
ками и просто недовольными. Где-то людей бросают в
психушки, чтобы не судить. А здесь даже медицинс­
кого освидетельствования не надо. Задержан — и все.
В Камити Нгуги встречал задержанных, отсидев­
ших в тюрьме к моменту его появления там уже де­
сять лет. Поэтому, чтобы хоть как-то ограничить пу­
гающую неопределенность срока, вернее, бессрочия,
он настроился на «червонец». Малорадостная перс­
пектива, но надо готовиться к худшему. Дамоклов
меч бессрочного задержания — тоже пытка, изощрен­
ное психологическое истязание. Он еще расскажет о

251

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

маленьких и крупных победах, одержанных в борьбе
за собственное достоинство. Всякий талант заслужи­
вает признания, но писатель, проявивший мужество
перед лицом прямого насилия, уважаем вдвойне.
Время стало его союзником. Из зарешеченного окна
не видно неба. Уже давно ночь. Узнику камеры номер
16 не спится. Разные думы — о своей судьбе, о семье,
о дочери, которая родилась после его ареста, о роди­
не — приходят в голову. Надзиратели иногда бывают
дружелюбными.
— Который час, надзиратель?
— Половина первого. Зачем вам точное время, про­
фессор?
— Хочу знать, светит ли в небе моя звезда...
Его звезда светила. Через одиннадцать месяцев,
после энергичных протестов международной обществен­
ности, возмущенной актом произвола по отношению
к крупнейшему писателю Африки, Нгуги Ва Тхионго
в числе других политических заключенных тюрьмы
Камити выпустят на свободу. Однако испытания на
этом не кончаются. Ему запрещают преподавать в уни­
верситете, где он был профессором много лет, вытал­
кивают в эмиграцию. Однако это потом, чуть позднее.

Y

ПОДНОЖИЯ СБЯЩЕНЮЙ ГОРЫ

Старики рассказывают, варьируя имена богов и
первопредков.
На горе, вершина которой высится над облаками,
в сиянии вечных снегов, неподвластных лучам жар­
кого солнца, обитает великий бог Нгаи. Это он сотво­
рил солнце и дал ему в жены луну. Луна родила солн­
цу много детей. Они сверкают звездами в ночном небе.
Каждый день солнце ссорится с луной и на рассвете
убивает ее. Но вечером луна воскресает, чтобы осве­
щать землю, пока солнце спит. Тогда дети-звезды ра­
достно подмигивают матери. Так повелось с сотворе­
ния мира.
У подножия горы растет священное дерево Ньяятханга. Возле него и сейчас можно увидеть большую
дыру, уходящую в чрево земли. Некогда она была за­
полнена водой. У самого края бездонной дыры на мел­
ководье жил мужчина по имени Кикуйю. Сотворив
вселенную, бог Нгаи решил отдохнуть, хотя на земле
твердь еще не была отделена от хляби. Нгаи вдохнул
в Кикуйю великую силу, тот прорыл каналы; вода
обнажила сушу. Это случилось в древнейшую эпоху
Манджири.

253

Нгуги да Тхионго. Нисхожление с креста

Затем Нгаи велел человеку подняться на вершину
горы. Мужчина повиновался.
— Видишь,— сказал бог, указывая на раскинув­
шуюся внизу землю,— это все твое. Иди и живи там.
Он дал Кикуйю жену, нареченную Мумби. У них
родилось девять дочерей. Когда они выросли, то не
могли найти себе мужей. Ведь на свете был только
один мужчина — их отец. Тогда Нгаи сказал чело­
веку:
— Ступай к священному дереву, принеси мне в
жертву барана.
Человек совершил обряд жертвоприношения. Вскоре
Мумби родила девять мальчиков.
Дети Мумби и Кикуйю были предками человече­
ства. Они родили много детей. Люди расселились по
всей земле. У них вошло в обычай приносить баранов
в жертву Нгаи и на праздники раскрашивать свои
тела красной и белой глиной. Тогда еще не было пле­
мени кикуйю. Говорят, кикуйю отделились от народа
акамба в эпоху Матхатхи. Но этого никто на земле не
помнит. Только девять кланов кикуйю ведут свое про­
исхождение от сыновей Кикуйю и Мумби. Каждый
клан имеет свой тотем. Кто почитает газель, кто зеб­
ру, кто слона, кто гиппопотама, а кто других живот­
ных, которые в изобилии водятся в горных долинах.
Раньше на земле было много деревьев, густые леса
простирались во все стороны от горы—обиталища
Нгаи. Но в эпоху Ндеми люди вырубили леса, чтобы
освободить место для полей и пастбищ. После этого
дождей стало мало, земля страдает от засух. Теперь в
стране кикуйю остались лишь редкие рощи, да коегде на каменистой почве стоят большие деревья с твер­
дой, как обожженная глина, корой.

254

Уполножия священной юры
Потом страну завоевали чужаки сомалийцы. Они
долго угнетали кикуйю. В эпоху Иреки народ восстал
против поработителей с севера и изгнал их. Деды ны­
нешних стариков слышали об этом от своих отцов, а
те видели своими глазами.
Вскоре у высокой горы появились белые люди, оде­
тые пестро, как мотыльки. Они спросили местных
жителей:
— Как называется эта гора? Те указали на сверка­
ющую снежную вершину и сказали:
— Кири-Ньяга — что на языке кикуйю означает
«белые полосы».
Пришельцы были непривычны к местному наре­
чию, им послышалось «Кения». С тех пор они так и
называют священную гору.
Гора Кения — национальный символ кикуйю. Не­
даром Джомо Кениата, первый президент независи­
мой Кении, назвал свою книгу, посвященную истории
и культуре кикуйю, его родного народа, «Лицом к
горе Кения».
Выразительный образ великой горы создал Нгуги
Ва Тхионго в романе «Пшеничное зерно». Герой его
созерцает величественное творение природы: «В одно
ясное утро он различил на горизонте Кириньягу —
снеговой пик, вонзившийся в небо, и растрогался до
слез. Не то чтобы он был так уж чувствителен к кра­
сотам природы. Но вид легендарной горы, ее гордой
вершины, царящей над землей в дымчатом ореоле,
разбередил ему душу».
Никто с точностью не скажет, в какие времена по­
селились здесь люди. Народ передает из уст в уста
легенды о предках. Ученые находят останки древнего
человека во все более ранних геологических слоях и

255

Нгуги Ва Тхионго. Нисхождение с креста

все дальше в глубь миллионолетий относят эпоху его
появления. О Кении говорят как о колыбели челове­
чества.
Маленький кусочек этой земли, окрестности город­
ка Лимуру, где на склонах пологих гор лепятся хи­
жины земледельцев, будет в центре нашего рассказа.
Район расположен чуть поодаль от горы Кения, но и
его жители приходят к обиталищу Нгаи, чтобы по­
клониться святыне кикуйю. Здесь, в одной из круг­
лых хижин, построенных на суахилийский манер, в
1938 году родился будущий писатель. Судьба забра­
сывала его далеко от отчего дома, он побывал в раз­
ных странах, на далеких континентах, но всегда воз­
вращался в Лимуру, где прошли его детство и юность,
где он пережил самые драматические события своей
жизни.
Редкий писатель не описывает в книгах родные
места, те, к которым прирос душою, о которых тоску­
ет, где бы ни был. Поэтичных описаний милого серд­
цу края много в книгах Нгуги. «Две гряды гор вытя­
нулись одна вдоль другой — Камено и Макуйю. Меж­
ду ними раскинулась долина. Местные жители
называли ее не иначе, как долиной жизни. За Камено
и Макуйю были другие долины и горные гряды, как
бы разбросанные в беспорядке неведомой рукою. Словно
никогда не пробуждающиеся львы, они спали глубо­
ким сном, в который погрузил их Создатель» — так
начинается роман «Река посередине» о стране, где
живут люди, «чья кровь и кости говорят на языке
гор».
Здесь расположено селение Камириитху, наверное,
самое дорогое для писателя место на земле, с которым
связаны важнейшие вехи его биографии. Название се­

256

Yподножия священной юры

ления — уменьшительное от Мириитху, что значит
«площадка с не высыхающей даже в засуху лужей».
Склоны холмов с трех сторон спускаются к Камириитху, отчего вся местность похожа на корыто, обруб­
ленным торцом упирающееся в болота Маангуую. Се­
ление постепенно разрослось, со временем став частью
Лимуру, но знаменитая лужа долго оставалась все та­
кой же. Ее осушили много позднее, когда через селе­
ние прокладывали трансафриканскую автомагистраль.
Нгуги родился в семье, где еще сохранялись тради­
ции старой культуры, хотя и значительно видоизме­
ненные под влиянием христианства. У отца было че­
тыре жены, каждая со своими детьми жила в отдель­
ной хижине. Он арендовал землю у белого помещика.
Кабала, в которую он при этом попадал, не позволяла
выбиться из нужды, хотя сам он и его жены ежеднев­
но с раннего утра и до позднего вечера работали в
поле. В свое время европейские поселенцы захватили
почти всю пригодную для обработки землю. Сложи­
лась близкая к феодальной система эксплуатации чер­
ных крестьян. Арендатор-африканец кормился с выде­
ленного ему клочка хозяйского поля. За это он отраба­
тывал своего рода барщину на угодьях землевладельца.
Иногда за особо трудоемкие работы ему платили не­
много денег. Вместе с тем излишки урожая со своего
участка (если они имелись в плодородный год) арен­
датор продавал своему же хозяину. По низким, по­
нятно, ценам.
В одной из публицистических статей Нгуги Ва Тхи­
онго так описывает жизнь черных крестьян: «Каждое
утро африканские батраки спускались в долину, что­
бы продать свой труд за гроши, а в конце недели или
месяца они отдавали все до последнего медяка индий­
9 Два портрета

257

Нгуги 5а Тхионго. Нисхожлсние с крсста

ским торговцам, которым принадлежали все лавки в
округе, за фунт сахара, кукурузной муки или зерна,
радуясь, что смогут несколько дней кормить плачу­
щих от голода детишек. Эти батраки создавали все
богатства страны, но ничего не имели; их труд кор­
мил и одевал детей индийских торговцев, детей евро­
пейцев не только в Кении, но и в Англии. Я жил в
деревне и познал на себе, что такое колониализм».
Многочисленное семейство едва сводило концы с
концами. Редко удавалось наесться досыта, чаще при­
ходилось довольствоваться скудным ужином — един­
ственной едой за день. Отец работал на чайных и ко­
фейных плантациях. Но его семье нечасто приходи­
лось пить чай или кофе — не по карману.
Чтобы заговорить голод, женщины, укладывая де­
тей на ночь, рассказывали им старую сказку о жадной
гиене, которая вознамерилась съесть звезды на небе.
Птица Кихуру решила проучить алчного зверя. Она
подняла гиену высоко в воздух и, как только та рази­
нула пасть, чтоб проглотить звезду, бросила ее вниз.
Упав на землю, гиена вывихнула себе ногу. Вот поче­
му ее потомки во время бега прихрамывают. Немудре­
ная сказка заключала в себе нравоучение: не будьте
жадными, довольствуйтесь тем, что имеете, не то вас
постигнет участь гиены. Тому же учила и христианс­
кая религия. Молитвы, обращенные к христианскому
богу, произносились в убогом жилище вперемежку с
обращениями к духам предков. Но чувство голода,
сосущей боли в детских желудках не исчезало ни от
языческих заклинаний, ни от христианских молитв.
Так и росли дети — полуголодные и все же счаст­
ливые неповторимыми переживаниями детства. Они
помогали взрослым собирать пиретрум, из цветков

258

Yподножия священной юры

которого делают отраву для насекомых, пасли скот в
поросших травой долинах, были у них и свои развле­
чения, игры, детские секреты. Юной душе немного
нужно для счастья. Они слушали предания, которые
при свете вечерних костров рассказывали старики, и
библейские притчи, торжественным голосом произно­
симые пастором в церкви; видели, как соблюдают праз­
дники христианские семьи, и участвовали в ритуаль­
ных маскарадах в честь духов предков. Уже в зрелые
годы Нгуги объявит себя атеистом. Он придет к этому
через сомнения и напряженные раздумья о сущности
бытия. В своих произведениях он отразит и христи­
анскую догматику, и народные верования — все то,
что составляло духовную атмосферу его детства, дет­
ства обычного африканского ребенка середины про­
шлого века.
Несмотря на трудную жизнь, родители обеспечили
сыну возможность учиться. Только образование мог­
ло разорвать заколдованный круг нищеты. Девяти­
летним мальчиком Нгуги пошел в миссионерскую
школу, находившуюся в двух милях от дома. Каж­
дый день в течение года мальчик ходил туда по тропе
через Камириитху, а потом его перевели в другую шко­
лу, в Маангуую. Там он стал изучать английский язык,
там были прочитаны первые книги: адаптированные
для африканских детей «Остров сокровищ» Стивенсо­
на, «Оливер Твист» Диккенса.
Около этого времени мальчик, в соответствии с древ­
ним обычаем, «родился вновь», хотя его опекали хри­
стианские миссионеры, осуждавшие «греховные язы­
ческие» обряды. Сам писатель специально нигде не
упоминал, что над ним был совершен ритуал второго
рождения, но иначе в пятнадцатилетием возрасте он

259

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

не участвовал бы в обряде инициации, о чем мы знаем
из его книг.
Обряд второго рождения, совершаемый над деть­
ми,— интересная черта народной культуры.
Многие верят в существование царства духов. Чаще
всего под духами понимаются души умерших пред­
ков. Предки, или мертвые, не являются в традицион­
ном восприятии бестелесными существами. Их мир
очень похож на мир живых людей, он как бы повто­
ряет его. Там есть свои реки, леса, горы, отношения
между обитателями потустороннего царства напоми­
нают отношения между людьми. Мертвые участвуют
в делах живых, как бы руководят ими, требуют к себе
внимания. Это они появляются на священных празд­
нествах в обличье ряженых в масках. Чтобы не про­
гневить предков, их нужно умиротворять жертвопри­
ношениями, другими изъявлениями почтения, иначе
они нашлют на людей великие беды. Голод, эпиде­
мии, войны — все это их дела.
Член традиционного общества живет с постоян­
ной оглядкой на могущественных обитателей страны
духов. В его представлении, страна духов не есть не­
что отделенное от белого света непреодолимой гра­
нью, она как бы продолжает реальный мир, состав­
ляет часть вселенной. После совершения похорон­
ных обрядов туда попадает каждый смертный,
окончивший земной путь. Из этой же страны прихо­
дят и новорожденные. Происходит переселение душ.
Некто умер и отошел в страну духов, стал предком.
Но предок этот может воплотиться в новой телесной
оболочке, родиться на земле и жить в обличье друго­
го человека или животного. Цикличность бытия, вза­
имосвязь живых и мертвых, постоянное движение в

260

Уподножия священной юры

«обе стороны» — основной принцип, на котором зиж­
дется все сущее.
Древними представлениями о цикличности челове­
ческого существования навеяно многое в произведени­
ях африканских авторов. Например, когда современ­
ный поэт пишет: «Еще один предок соединился с
нами»,— это не оговорка. Неродившийся ребенок счи­
тается обитателем страны духов, он и есть предок.
Между миром людей и обиталищем мертвых нет не­
преодолимой грани. Предок, некогда бывший смерт­
ным, может вновь «выйти» на землю в ином обличье,
чтобы прожить еще одну человеческую жизнь. В заг­
робном мире у каждого есть двойник. Он может вос­
креснуть. Это и есть рождение.
При первых признаках беременности будущая мать
делает все от нее зависящее, чтобы не отпугнуть дитя,
находящееся на пути из страны духов в наш бренный
мир. Духам и богам приносятся жертвы, тщательно
соблюдаются предписанные обычаем запреты. Дабы
уберечься от влияния злых сил, беременная женщина
некоторое время до родов проводит в уединении. Пос­
ле того как она благополучно разрешается от бремени
под присмотром опытных повитух, в течение восьми
дней мать и младенец не появляются на людях. Мать
считается нечистой, она была в контакте с потусто­
ронним миром, один из посланцев коего посредством
ее чрева оказался среди живых. При разговоре о рома­
нах Ачебе об этом упоминалось.
В первые дни ни у кого нет уверенности, что «пре­
док» останется с людьми. Поэтому возникает нужда в
очистительных ритуалах. В стране духов у дитяти есть
мать, которая оплакивает уход своего чада, для нее
рождение ее ребенка «здесь» означает его смерть «там».

261

Нгуги ба Тхионго. Нисхождение с креста

Мать-дух может позвать дитя обратно. Если новорож­
денный в первые дни умирает, стало быть, он отклик­
нулся на зов прежней матери. Рождение и смерть,
смерть и рождение — этапы замкнутого круга, назва­
ние которому — жизнь. Но вот прошло восемь дней.
Ребенок не умер: видно, он серьезно намерен остаться
среди живых. Его нарекают именем, мать и дитя по­
кидают уединенную хижину. В честь этого состоится
празднество.
Младенец родился, однако он еще в плену потусто­
ронней стихии. Пройдет немало времени, прежде чем
по достижении совершеннолетия он станет полноцен­
ным членом общины. Действом, венчающим процесс
перерождения духа в человека, является церемония
посвящения. Переход во взрослое состояние — рубеж
величайшей важности для каждого. Некую обобщен­
ную процедуру инициации можно представить себе сле­
дующим образом. Беззаботное детство кончалось в про­
шлом (а часто и сейчас) для африканского ребенка,
когда умудренные опытом наставники отводили его
вместе со сверстниками в специальный лагерь, скры­
тый в лесной чащобе, поросшем кустарником овраге,
на укромной поляне на берегу реки или в горном уще­
лье. Там, вдали от посторонних глаз, свершается та­
инство посвящения. Подросток символически умирает,
потом возрождается уже в новом качестве. Лагерь для
инициации — своего рода святилище, где посвящае­
мые оставляют всю отягчающую их природное естество
скверну и откуда выходят очистившимися. Над ними
проводятся весьма болезненные операции, которые каж­
дый должен перенести стоически. Юношам делают об­
резание крайней плоти, на тело наносят надрезы. За­
рубцевавшись, они образуют особые племенные знаки.

262

УпоАножт сващенной юры
Эти хирургические вмешательства не что иное, как
завершающий штрих в сотворении полноценного че­
ловека. Община как бы берет на себя труд довершить
дело природы, изначально наделившей живое суще­
ство несовершенством. Посвященные юноши и девуш­
ки символически перерождаются, они покидают ла­
герь преображенными. Это уже новые люди. Им даже
дают новые имена. Возвращение в родные деревни,
сопровождаемое всеобщим праздником, происходит
приблизительно через месяц после инициации — срок,
достаточный для лечения ран. В этот период настав­
ники занимаются со своими подопечными, знакомят
их с мифами и легендами, объясняют значение обря­
дов, рассказывают об «ухищрениях супружества».
Потом соплеменники с ликованием встретят гордых
собой девушек — теперь они взрослые женщины, го­
товые к замужеству.
Ритуалы, связанные с телесными истязаниями, все­
гда сопровождали такие церемонии посвящения, как
переход подростков во взрослое состояние, принятие в
члены тайного общества, признание оракула всемогу­
щим провидцем и т. д. Настоящий человек должен
наглядно подтвердить, что в нем духовное начало не
подавлено плотью. Способность с достоинством пере­
нести жестокую боль — свидетельство моральной силы
человека, цельности его натуры. В этом же смысл
пыток, которым подвергали подозреваемых в колдов­
стве. Колдуны, по всеобщему убеждению, создания
порочные и злобные. Они плохо переносят боль. Если
ты не нравственный урод, чинящий козни соплемен­
никам, зачерпни пригоршней кипящее в чане масло.
Не вскрикнешь при этом, не поморщишься — тебя
оправдают.

263

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

Прежде чем стать полноценным человеком, отре­
шиться от своей ипостаси, ребенок должен пройти
несколько стадий нравственного и физического созре­
вания. Новорожденное дитя еще не считается челове­
ком, оно пока в плену прежней жизни и своим при­
сутствием, близостью к «той стороне» может осквер­
нить живых, навлечь на них лихо, ибо прямой контакт
смертных с мифическим пространством, которое пред­
ставляет новорожденный, губителен.
В традиционных африканских обществах очень вни­
мательны к признакам того, что живые близки к мер­
твым. Это подчас выливается в жестокость по отно­
шению к новорожденным. Женщины кикуйю встреча­
ют появившегося на свет младенца пятикратным
приветственным кличем «Нгеми!» Но горе тому, кто
пришел в этот мир «неправильными» путями. Кикуйю
убивали младенцев, появившихся из чрева матери но­
гами вперед или коснувшихся земли до того, как их
подхватит повитуха, или близнецов, или тех, у кого
верхние зубки прорезываются первыми. Все это счита­
лось нарушением природной гармонии, отклонением
от нормы, а значит — скверной. И уж обязательно
над каждыми ребенком и его матерью совершались очи­
стительные обряды, чтобы оградить племя от губи­
тельного влияния потусторонних сил.
В первые годы жизни ребенок, по представлениям
кикуйю, тяготеет к мифическому царству духов, к
животным, которые считаются ближе к предкам. Что­
бы стряхнуть с себя остатки прошлой формы, подго­
товиться к посвящению в полноправного члена пле­
мени, он символически должен родиться вновь.
Этот обряд подробно описал Муго Гатеру в автоби­
ографической книге «Дитя двух миров». Автор вспо­

264

Уподножия священной юры
минает, как в день, когда ему предстояло «родиться
во второй раз», мужчины и женщины клана собра­
лись на подворье его родителей. Отец зарезал барана
и разделил мясо между гостями. Бараний желудок и
кишки были тщательно промыты в воде, с ними обра­
щались бережно, поскольку этим органам предстояло
сыграть важную роль в церемонии.
В отдельном помещении женщины расположились
кружком, в центре которого сидела мать Гатеру. Одна
из старух торжественно усадила в ногах матери сына
лицом от нее. Затем мать (она изображала роды) раз­
дели донага. Бараний желудок распластали на голове
мальчика, а баранью кишку протянули между его ног.
Первый символизировал материнское чрево, вторая —
пуповину. Мальчика крепко прижали к матери.
Одна из женщин запела: «О, предок клана, ты,
который умер, благослови дитя, рождающееся на свет».
Другие женщины вторили ей, выкрикивая имена пред­
ков, просили оградить «новорожденного» от бедствий,
даровать ему счастливую жизнь. Мать в это время
стонала, как при настоящих родах. Муго Гатеру от­
мечает, что атмосфара церемонии так подействовала
на него, что он заплакал, словно младенец. Спустя
несколько минут его положили на циновку, стара­
тельно оберегая от прикосновения к земле. В течение
пяти дней после совершения обряда мать и сын не
выходили из хижины, к ним не допускались мужчи­
ны, особенно уязвимые для скверны. Женщина вела
себя так, будто только что родила сына: нянчила его,
кормила с рук «легкой» пищей. Мальчик тоже ста­
рался изображать неразумного младенца.
Через пять дней состоялось ритуальное омовение
матери и дитяти. Их уединение кончилось. Выйдя из

265

Нгуги 5а Тхионго. Нисхождение с креста

хижины, мать отвела сына в поле, показала ему ору­
дия земледелия. «Муго, ты родился заново»,— сказа­
ла она. До тех пор мальчик помогал взрослым пасти
скот. Теперь он стал присматриваться и к другим де­
лам мужчин. Он был на пути превращения из ребенка
во взрослого мужчину, пути, который завершится че­
рез несколько лет инициацией.
Аналогичные описания мы найдем и у Нгуги Ва
Тхионго. В романе «Река посередине» так изображен
обряд второго рождения мальчика.
«Было наварено много пива, старейшины клана уже
собирались. Двое пришли еще рано утром, чтобы за­
бить козу. Каждый из присутствующих отведает мяса.
И духи мертвых, и живые примут участие в ритуале.
Церемония не заняла много времени. Она не была
особенно сложной. Мать сидела возле очага в своей
хижине, корчась от боли, словно при родовых схват­
ках. Вайяки усадили между ее ног. Тонкое сухожи­
лие, вынутое из тела зарезанной козы и привязанное
к матери, являло собой пуповину. Одна женщина,
исполнявшая роль повитухи, подошла и обрезала «пу­
повину». Ребенок заплакал. А женщины, которые с
нетерпением ждали рождения ребенка, радостно воз­
гласили:
Али-ли-ли-ли-ли-лии,
Старый Вайяки родился,
Родился вновь, чтобы нести древний огонь.

На какое-то мгновение Вайяки забылся и, закрыв
глаза, возомнил себя Деми, предком семьи, во главе
племени неистово расчищающим заросли для посевов.
Но когда он открыл глаза, то увидел вокруг себя ста­
рух и опять, зажмурившись, заплакал, как малое дитя.
Приступ страха сковал его.

266

Упоаножш священной юры
Он попытался открыть глаза шире, шире — и вдруг
испугался, что не сумеет этого сделать. Он съежился,
словно от холода. Он никогда раньше не испытывал
такого, а слезы стекали с его щек и падали на землю.
Женщины голосили, и их голоса доносились до Вайя­
ки далеким гулом, подобным тому, который он слы­
шал во сне, когда на него напал рой диких пчел».
После перевода из одной школы в другую Нгуги
долго не посещал Камириитху. Лишь через пять лет
он оказался в этом селении, да и то на короткое вре­
мя — по пути в Тхаруни и Ндииа на территории рас­
селения народа масаи, где состоялся праздник моло­
дежи, прошедшей обряд посвящения. Он шел по тро­
пе, тянувшейся по склону горы между распаханными
крестьянскими наделами. Встречные с уважением по­
глядывали на сухощавого пятнадцатилетнего юношу
в просторной рубахе из белого полотна, украшенной
металлическими булавками и одноцентовыми монет­
ками. Такие рубахи дозволялось носить только тем,
кто с достоинством выдержал испытания.
И вновь, говоря о биографии писателя, приходит­
ся обращаться к народной культуре. Для африканца
инициация — важнейшая веха на жизненном пути.
Вся земная жизнь смертного делится как бы на две
части: до инициации, когда человек еще не совсем
освободился от уз потустороннего мира, и после —
взрослое состояние в качестве полноправного члена
племени, принимающего на свои плечи бремя ответ­
ственности за личное и общественное благополучие.
Архаичное сознание интерпретирует акт посвящения
как умирание и последующее возрождение человека
уже в новом качестве. У многих африканских народов
во время обрядов инициации разыгрываются сцены

267

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

смерти посвящаемых. Право на то, чтобы называться
взрослым мужчиной или женщиной, нужно заслужить,
выказав нравственную и физическую зрелость. Для
этого посвящаемых подвергают подчас весьма изощ­
ренным испытаниям. Их следует пройти без страха,
мобилизовав волю, презрев боль.
У кикуйю главным в обряде инициации является
обрезание крайней плоти у мальчиков и так называе­
мая эксцизия у девочек. Те, кто «не укушен священ­
ным ножом», не считаются взрослыми людьми, спо­
собными создавать семью, участвовать в отправлении
социальных функций общины. Презрение падает на
слабых, не вынесших болезненной операции достой­
но. За такого парня не пойдет уважающая себя де­
вушка. Для крещеных кикуйю церемония обрезания
облегчена по сравнению с настоящим «языческим»
ритуалом. Она обычно заключается в том, что в день
инициации молодежь соответствующей возрастной
группы ведут к горному потоку совершить омовение.
Омовение имеет не только священный, но и практи­
ческий смысл: в холодной воде тело индевеет и стано­
вится менее отзывчивым на боль. Это примитивная
анестезия. После обрезания, сопровождаемого песно­
пениями и танцами, истекающих кровью подростков
уводят в укромное место и кладут на банановые лис­
тья. Кто не умрет, у того раны обычно заживают за
три недели. После этого юноши и девушки возвраща­
ются в селение уже взрослыми людьми. Праздничная
атмосфера по случаю возвращения посвященных вы­
разительно передана в романе «Река посередине»:
«Ритуальные пляски проводились на площадке под
открытым небом в Камено. Свистки, рожки, мятые
жестянки — все, что было под рукой, использовалось

268

Угюлножия священной юры
в качестве инструментов; в них свистели, дудели, по
ним барабанили в ритм песне и танцу. Все впали в
состояние лихорадочного возбуждения. Старые и мо­
лодые, женщины и дети — все отдались колдовским
чарам пляски. Мужчины пронзительно кричали и
прыжками двигались по кругу. Для них это был миг
забвения, время торжества. Женщины, обнаженные
по пояс — крепкая грудь вздрагивала в такт шагам,—
кружили возле большого костра, энергично покачи­
вая бедрами и принимая вызывающие позы.
Все были раскованны. Старость и молодость сбли­
зились на эту ночь. Каждый был волен петь о чем
угодно и разговаривать о сокровенных частях мужс­
кого и женского тела, не испытывая стыда, что нару­
шает (в иное время весьма строгие) правила поведе­
ния соплеменников».
Ощущения участника обряда инициации, которые
описывает Нгуги Ва Тхионго, скорее всего, основаны
на личном опыте. Они отражают как общепринятые в
традиционном обществе нормы поведения, так и соб­
ственные юношеские переживания.
«Вайяки страстно ждал этого дня, теперь-то он
сможет всем доказать, что он настоящий мужчина.
Это было тайной мечтой его юности. Однако время
пришло, и он испугался, хотя не показывал вида.
Уставившись в пространство незрячими глазами, он
словно оцепенел. Он содрогнулся от боли, когда ста­
рейшина острым ножом коснулся его тела. Кровь оро­
сила землю и впиталась в мягкую почву. Отныне Вай­
яки связан с землей неразрывными узами, его кровь
стала как бы жертвенным подношением. Кричали тол­
пившиеся вокруг женщины, восхваляя его. Сын Чеге
доказал свою мужественность. Таких восхвалений удо-

269

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

стаивались только смельчаки, без стонов переносив­
шие боль».
И опять разлука с отчим домом, с Камириитху.
В 1955 году Джеймс Нгуги едет учиться в среднюю
школу в г. Кикуйю. Удача заключалась не только в
том, что сыну бедняка удалось попасть в Alliance
High School (так называлась школа), одну из луч­
ших среди немногочисленных учебных заведений для
африканцев в колониальной Кении. В стране шла вой­
на, вошедшая в историю как движение May May.
Старший брат Нгуги — Уоллес Мванги, незадолго до
этого арестованный властями и бежавший из заклю­
чения, вступил в партизанский отряд. К счастью, буду­
щему писателю удалось скрыть этот факт от школь­
ного начальства, иначе не видать бы ему среднего
образования. В «Задержанном» он вспоминает, что
он добирался до школы тайком в тамбуре товарного
вагона, так как у него не было разрешения на пере­
движение по стране. Нелегально путешествовать по
железной дороге ему помогал друг семьи, железнодо­
рожный служащий.
В средней школе у Нгуги проявилась склонность
к английскому языку и литературе. Наступило вре­
мя серьезного увлечения мировой классикой. Среди
любимых книг этой поры — произведения Эмилии
Бронте, Чарльза Диккенса. Большое впечатление про­
извело «Детство. Отрочество. Юность» Льва Толсто­
го. Ко времени обучения в школе относится и пер­
вый литературный опыт. В школьном рукописном
журнале, выпускаемом учащимися, он поместил рас­
сказ, героиней которого была тетушка автора, якобы
явившаяся на зов тоскующего племянника после того,
как последний сунул голову в черный горшок и про­

270

Уподножия священной горы
изнес заклинание. Взрослый Нгуги с улыбкой рас­
сказывает об увлечении мистическими сюжетами в
школьные годы.
Когда школьник вернулся в родную деревню на
каникулы, его глазам предстала печальная картина.
От хижин остались только развалины, все вокруг было
выжжено, поля вытоптаны. Жителей согнали с земли
предков. Лишь одинокое грушевое дерево, свидетель
трагедии, покачивало ветвями на ветру. Деревню по­
стигла участь многих селений в мятежных районах,
систематически разоряемых карателями. У Нгуги боль­
ше не было дома. Ему оставалось одно: идти в Камириитху. Там он надеялся найти родителей.
Но и Камириитху уже не была прежней. Ее превра­
тили в «укрепленную» деревню, резервацию для не­
благонадежного населения. «Я шел по новой деревне
и спрашивал у встречных, не знают ли они, где мой
новый дом... На крышах хижин я видел женщин и
детей с молотками и гвоздями в руках. Кто устанав­
ливал шесты, кто накладывал на стропила траву —
им приходилось самим сооружать жилища: мужья и
отцы находились либо в концентрационных лагерях,
либо в народной повстанческой армии». Родителей он
нашел много позже. Отныне Камириитху, позднее
слившаяся с Лимуру, стала местом его постоянного
жительства. Сюда он возвращался после далеких
странствий, здесь учил рабочих и крестьян грамоте,
здесь же участвовал в организации народного самоде­
ятельного театра и писал для него пьесы. В Камири­
итху он встретил свою любовь и поклялся, что Ниамбура, самая красивая девушка на свете, станет его
женой. Так и случилось. У них родилось семеро де­
тей. Камириитху стал его возвращением домой.

МАКЕРЕРЕ: ПИСАТЕЛЬ РОДИЛСЯ

Начало 60-х застает Нгуги в столице Уганды Кам­
пале. Там, в университетском колледже Макерере,
молодой кениец изучает историю и философию, лите­
ратуру и английский язык. Макерере, старейшее выс­
шее учебное заведение в Восточной Африке (открыто в
1921 году), славилось высоким уровнем гуманитар­
ной подготовки. Здесь активно действовали студен­
ческие общества любителей литературы и искусства.
Ко времени обучения в Макерере молодой человек
отчетливо понял, что сильнее всего его интересует
именно словесность. Он увлекался мировой класси­
кой, запоем читал книги африканских авторов — с
каждым годом их публиковалось все больше. В них
открывался целый мир — знакомый, ведь они об Аф­
рике и африканцах, но и непостижимо загадочный,
какой не увидишь поверхностным взглядом. Он заду­
мывался над тайной художественного слова. В чем она?
Да и вообще — существует ли эта тайна? Ответы на
эти вопросы юный студент ищет практически: сочи­
няет рассказы, пробует себя в драматургии. А до это­
го со свойственным юности пылом отправляет универ­
ситетскому наставнику записку, в которой заявляет о

272

Макерере: писатель ролился

намерении стать писателем. Над запиской можно было
бы посмеяться, если бы у Нгуги слова расходились с
делом. Но нет, он доказывает серьезность своего на­
мерения.
Вскоре в его активе уже ряд произведений, среди
них несколько опубликованных под именем Джеймса
Нгуги. Что волновало молодого автора, можно узнать,
прочитав рассказ «Встреча во тьме». Кстати, им Нгу­
ги дебютировал в большой литературе. Рассказ в чис­
ле лучших произведений африканской новеллистики
вошел в сборник, выпущенный в свет лондонским из­
дательством «Faber and Faber».
Религия белого человека разрушает традиционный
жизненный уклад африканцев — так можно сформу­
лировать стержневую идею «Встречи во тьме». Исто­
рия молодого парня Джона, собиравшегося уехать из
Лимуру в Макерере, чтобы учиться в университете,
нарочито драматизирована. Нгуги обнажает суть бо­
лезненного конфликта: подающий надежды юноша из
христианской семьи соблазняет девушку-язычницу.
Запутавшись в отношениях с ней и не видя выхода из
тупиковой ситуации (жениться на прошедшей обряд
инициации девушке христианину нельзя, не женить­
ся тоже нельзя, поскольку девушка грозит открыть
всем их тайную связь и тогда — прощай стипендия в
университете, которая обещана Джону общиной), он
убивает ее.
Во всей этой истории Джон менее всего выглядит
злодеем. Он — жертва. Нгуги изображает затравлен­
ного, лишившегося внутреннего спокойствия челове­
ка. Убийство им девушки — не акт умышленного на­
силия, скорее — паническая реакция морально слом­
ленной души на жестокость окружающего мира. Отец,

273

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

в фанатическом рвении запрещающий матери расска­
зывать ребенку народные легенды, лицемер проповед­
ник в миссионерской школе, нетерпимые к чужой вере
соседи — все они виновны в гибели девушки едва ли
меньше самого убийцы. Посягнув на чужую жизнь,
Джон совершил нравственное самоубийство. И это тоже
итог человеческой черствости, бездушия, фанатизма.
Рассказ написан довольно выразительно и выдает
в авторе наблюдателя, склонного к анализу слож­
ных психологических коллизий. Но Джеймс Нгуги,
автор «Встречи во тьме», еще недостаточно зрел, что­
бы исследовать затронутую проблему в многообразии
противоречивых аспектов. Он обличает христианское
ханжество, но упускает из виду (или сознательно иг­
норирует) языческую косность, негибкость привержен­
цев патриархальных верований в изменившихся ус­
ловиях. Христианство в Африке не только разруша­
ло старую культуру, оно и приобщало людей к новым
ценностям, далеко не всегда помеченным знаком ми­
нус. С этим не может не считаться объективный на­
блюдатель, если хочет, чтобы создаваемая им много­
красочная картина не превратилась в черно-белую
схему.
Вехой творческого роста начинающего писателя
явилась пьеса «Черный отшельник», впервые постав­
ленная на сцене Угандийского национального театра
студенческим драматическим обществом в ноябре 1962
года и опубликованная несколько лет спустя.
Основу репертуара студенческой труппы тогда со­
ставляли произведения Шекспира. Однако хотелось
чего-то своего, кровного, пусть не столь совершенно­
го, но прямо откликающегося на проблемы родного
континента. Нгуги написал такую пьесу. Накануне

274

Макерсрс: писатель родилса

получения африканскими странами политической не­
зависимости (Уганда стала свободной в 1962 году,
Кения — в следующем, 1963-м) исключительно зло­
бодневным был вопрос национального единства, пре­
одоления племенной разобщенности.
В статье «Кения: два разлома», опубликованной в
студенческие годы, Нгуги писал, что для достижения
подлинной свободы стране необходимо сбросить око­
вы расизма и трайбализма. Народы Кении еще не спло­
тились в нацию. Кениец осознает себя не граждани­
ном единой страны, а кикуйю, луо, найди, азиатом
или европейцем. «Прогресс заключается в том, чтобы
перейти от племенной к более широкой концепции
человеческой общности. Когда это начнет осуществ­
ляться, родится кенийская нация»,— делал вывод
Нгуги. Это написано в период обострения межплемен­
ной розни, когда в стране создавались партии по эт­
ническому признаку. Кикуйю, луо, масаи, календжин,
другие народности на политической арене нередко про­
тивопоставляли себя друг другу.
Высказанные в статье идеи перекликаются с темой
пьесы «Черный отшельник». Реми, центральный пер­
сонаж, живет в городе и работает клерком в нефтяной
компании. В студенческие годы он был политическим
активистом, но позднее отошел от общественной дея­
тельности, разочаровавшись в ранее вдохновлявших
его идеалах. Причиной охватившего парня скепсиса
стало подозрение, что племя «заманило его в ловуш­
ку», предало своего сына. На чем основаны такие
ощущения? Реми возмущен, что его, первого из со­
племенников получившего университетский диплом,
старейшины хотят использовать для достижения сво­
екорыстных целей. Для старейшин образованный че­

275

Нгуги Ва Тхионго. Нисхождение с креста

ловек — сила в противоборстве с чужаками. По сло­
вам одного старейшины: «Ты знаешь, каковы наши
соседи. Племена, живущие вокруг нас, не хотят, что­
бы мы вознеслись».
Преуспеяние племени за счет других мыслится ста­
рейшинами в примитивных символах: «длинные» ав­
томобили, каменные дома для избранных — чтобы
достичь подобных благ, им и нужен Реми. Упорное
нежелание последнего возвратиться в родную деревню
и возглавить трайбалистскую партию они объясняют
высокомерием Реми. О нем с осуждением отзываются
как о человеке, которого «поглотили городские удо­
вольствия».
Сомнения морального порядка терзают душу «от­
шельника» (пребывание в отрыве от родного народа
для Реми — своего рода духовное отшельничество,
форма эскапизма; в этом смысл названия пьесы). Пле­
менная этика, в соответствии с которой ему пришлось
взять в жены вдову погибшего старшего брата, пре­
тит ему. Психологически конфликт усложняется тем,
что он любил свою нынешнюю жену Тхони еще до
того, как ее насильно выдали замуж за брата. Отжив­
ший обычай разрушил его счастье. Хотя любимая
женщина в конце концов досталась ему, но соедине­
ние произошло не по естественному чувству, а по ве­
лению традиции. Реми унаследовал девушку, словно
вещь. Сама мысль об этом унизительна считающему
себя современным молодому человеку. Он предпочита­
ет жить с любимой в разлуке, чем опошлить свою
любовь покорностью обычаю.
Тхани неведомы эти психологические тонкости. Она
«не развращена» образованием и не подвергает сомне­
нию мудрость древних устоев. Холодность мужа, жи­

276

Максрере писатель родился

вущего вдали от жены, оскорбительна для нее, роня­
ет ее репутацию в глазах односельчан. В конфликте
между строптивым «отшельником» и племенем она —
первая жертва.
Тем не менее, вскоре позиция Реми претерпевает
изменения. Он поддается на уговоры старейшин, под­
держанных христианским пастором, и возвращается в
деревню, но не к жене. Теперь им движет просвети­
тельское рвение.
Я слишком долго пребывал отшельником в Городе.
Там я надеялся избежать того,
что кровно касается меня,
что было частью моей жизни.
Теперь я должен возвратиться в родные места,
ибо я должен служить своему народу,
избавить его от устарелых традиций и дурных
обычаев,
освободить от племенной замкнутости.

Он энергично принимается за работу: пытается
организовать строительство школы, проповедует от­
каз от предрассудков, призывает людей забыть меж­
племенные распри. Но оттого ли, что он слишком по­
спешен в своих действиях, оттого ли, что недопусти­
мо резок в словах, его начинания не находят поддержки.
Реми понимает, что на поприще просвещения своих
соплеменников потерпел фиаско. Пьеса кончается горь­
ким признанием, обращенным к Тхони: «Я вернулся,
чтобы разбить Племя и Обычай, вместо этого я раз­
бил тебя и себя».
Отшельник не стал ближе к людям, он по-прежнему одинок.
Так в творчество Нгуги Ва Тхионго вошла тема
лидера, спасителя своего народа, тема, к которой пи­
сатель будет обращаться вновь и вновь, ибо в афри­

277

Нгуги Ва Тхионго. Нисхождение с креста

канских условиях она не теряет актуальности. Исто­
рию творят люди. Разум и руки человека преобража­
ют землю. Кто встанет во главе освободившихся на­
родов, поведет их по пути созидания? Этот вопрос
звучит во всех этапных произведениях писателей Аф­
рики, так как от его решения зависит будущее моло­
дых суверенных государств. Как видим, накануне по­
лучения Кенией политической независимости настро­
ение Нгуги Ва Тхионго было далеко не оптимистичным.
Он понимал, что даже искренние, преданные делу ос­
вобождения угнетенных люди не всегда могут спра­
виться с самой историей возложенной на них задачей,
что же говорить об авантюристах, тех самых корыс­
толюбивых «людях из народа», о которых в середине
60-х годов блестяще напишет нигериец Чинуа Ачебе.
Реми, безусловно, прав, видя в племенной разоб­
щенности и мертвой архаике традиций врагов про­
гресса. Но он неопытен в практических делах, не зна­
ет, как бороться со злом. Поэтому периоды апатии у
него сменяются вспышками лихорадочной активнос­
ти, которые, в свою очередь, уступают место разоча­
рованности. Он искренне хочет принести людям доб­
ро, но не умеет сделать это. А кто же сумеет? Автор
не знает еще такого героя. Это позже, в романах зре­
лой поры, он сумеет создать образы стойких борцов, а
пока автор ограничивается предостережением: образо­
ванность необходима, но недостаточна для подлинно­
го народного лидера, тем более приобретенная в коло­
ниальных университетах, где готовились элитарные
кадры местной интеллигенции.
Позднее в статье «Писатель в меняющемся обще­
стве» Нгуги точнее определит эту мысль: «Нас учили
быть послушными, ответственными лидерами. Обра­

278

Макерере: писатель родился

зование не преследовало цели самопознания, выясне­
ния места черного человека в мире. Мы до поры не
догадывались, что из нас готовят промежуточный слой
между зажиточными белыми господами и африканс­
кими крестьянами и батраками, влачащими ужасаю­
щее существование».
Нгуги искренне ратует за просвещение. Вместе с
тем в его ранних произведениях просветительский па­
фос, определявший идейные искания формирующейся
африканской литературы, как бы отрицает сам себя,
ведь образа просвещенного героя не получилось. Это
скептицизм новичка в литературе, ясно указывающий,
что он, писатель, не намерен идти хожеными тропа­
ми, он ищет свою дорогу. Первые же произведения
доказали, что в лице Нгуги Ва Тхионго Африка при­
обрела самобытного писателя.
1962 год важен для его писательской судьбы еще
одним событием. В Макерере (Кампала) состоялась
конференция англоязычных писателей Африки. Пер­
вая встреча подобного рода, она оставила заметный
след в культурном развитии континента. Писатели
обсуждали свои профессиональные проблемы, в том
числе и основополагающую: что есть африканская
литература? С полемическим докладом на эту тему
выступил нигерийский поэт Кристофер Окигбо. В Кам­
палу приехали такие тогда уже известные авторы, как
Воле Шойинка, Чинуа Ачебе (оба из Нигерии), Эзекиель Мпахлеле, Льюис Нкоси, Блок Модисане (ЮАР),
Кофи Авунор (Гана) и многие другие. Само их присут­
ствие на конференции демонстрировало возрастающее
значение африканской литературы. Но что все-таки
объединяло этих столь разных литераторов — только
ли их африканское происхождение? В большинстве

279

Нгуги Ва Тхионго. Нисхождение с креста

своем молодым, только размышляющим о будущем
людям хотелось четко определить, чем конкретно от­
личается африканская литература от других литера­
тур мира. Как ни старались — сформулировать не смог­
ли. Уж слишком трепетным, живым и неустоявшимся было явление. Было много дискуссий, порой
высказывались прямо противоположные мнения, но к
единой точке зрения так и не пришли. Чинуа Ачебе
предложил бросить бесполезные споры. Позднее, вспо­
миная об этом, маститый прозаик с излишней само­
критичностью напишет: «Быть может, нам не следо­
вало так быстро отступать. Уже после конференции я
читал и слушал различные суждения, и мне подума­
лось, что мы сами толком не отдавали себе отчета в
том, к чему стремимся, или же, что еще обиднее, боя­
лись взглянуть правде в глаза».
Никакого отступления, а тем более боязни правды
не было. Разговор получился откровенным и потому
оставил в памяти участников яркий след. Спорщики
не во всем соглашались друг с другом, ведь у каждого
были свои представления о писательском долге, о том,
что следует признать наиважнейшим в данный исто­
рической момент; наконец, на каких языках писать:
европейских или местных. Для восточноафриканских
авторов (помимо Нгуги на конференции присутствова­
ли Джонатан Кариара, Ребекка Нджау, Джон Нагенда, Окот П’Битек, Грейс Огот) подобного рода дискус­
сии были откровением. Позднее Нгуги отмечал, что
они, не имевшие в своем активе еще ни одной опубли­
кованной книги, были ошеломлены, узнав об успехах
западно- и южноафриканских писателей. Хотелось
подняться до их уровня. Конференция в Кампале ста­
ла стимулом для творческой работы. Атмосфера това­

280

Макерере: писатель родился

рищества, неподдельного интереса к тому, что пишут
друзья, преобладала над спорами. Все понимали, что
яеивут в переломный для народов Африки момент —
на их глазах происходила ломка колониальной систе­
мы. Ощущение причастности к этим событиям было
захватывающим, вселяло в молодых литераторов ра­
дость и надежду. С этой встречи началась личная друж­
ба ведущих писателей континента, дружба соратни­
ков, посвятивших себя одному делу. В годы невзгод и
тревог, которые впоследствии пришлось пережить по­
чти всем из них, она помогала выстоять.

Т риптих о ьлиаком и
ДАЛЕКОМ ПРОШЛОМ

1964 год знаменателен для Нгуги Ва Тхионго. Время
уплотнилось до предела. Он закончил университет в
Макерере, вернулся в Кению. Редактировал журнал «Пенпоинт», работал репортером в газете «Дейли Нэйшн».
А несколько позже, получив стипендию, отправился в
Великобританию, чтобы продолжить образование в уни­
верситете Лидса. Заграничная поездка открывала боль­
шие перспективы для писателя. На родине трудно было
опубликовать крупное произведение. Дело в том, что
уже в своем первом романе Нгуги затрагивает важную,
но весьма «подозрительную» для местных властей тему
освободительной войны — восстания May May. Следует
учитывать и то, что издательское дело в Кении, как в
большинстве африканских стран, находилось в зачаточ­
ном состоянии. Что касается рассказов, с ними проще:
выручал «Пенпоинт». Для романов в журнале места не
было. Почти все книги англоязычных писателей Афри­
ки выходили в Лондоне. Только там можно было до­
биться настоящего признания.
Нгуги приехал в Англию не с пустыми руками. Он
привез с собой рукописи двух романов. Первая книга —
роман «Не плачь, дитя», ставший крупной вехой в ис­

282

Триптих о близком и далеком прошлом

тории кенийской литературы (истоки этой литературы
можно отнести к концу 30-х годов, но ее становление
связано с именем Нгуги Ва Тхионго и пришедших вслед
за ним молодых литераторов) — вышла в свет в том же
1964 году. По собственному признанию, Нгуги писал ее
в течение двух лет. Другой роман, «Река посередине»,
появился в печати годом позже, однако написан раньше
первой опубликованной книги. В Англии Нгуги Ва Тхи­
онго не только учится в университете. Он публикует ряд
рассказов, а в 1967 году, незадолго до возвращения до­
мой, печатает новый роман— «Пшеничное зерно».
Три года промелькнули, словно один день. Нгуги
приехал в Европу начинающим литератором, а воз­
вращался в Кению с репутацией одного из ведущих
прозаиков Африки. Ему не исполнилось и тридцати,
но он уже лидер национальной словесности. Это было
знамением времени: новую культуру Африки создава­
ли прежде всего молодые, надежда древней земли.
Середина шестидесятых— период стремительного твор­
ческого роста писателя, формирования его мировоззре­
ния, пока еще смутных предчувствий грядущих катак­
лизмов. Чтобы понять настоящее, прозаик вглядывается
в прошлое своего народа. Он пишет о закабалении Кении
англичанами, о борьбе африканцев за свободу. Он пыта­
ется ответить на сложные нравственные вопросы, обра­
щаясь к трагическим страницам родной истории.

« Р ек а п о с е р е д и н е »
Спокойное величие природы завораживает каждо­
го, кто видит горные кряжи Камено и Макуйю, выся­
щиеся по берегам бурливой реки Хонии. Нгуги Ва

283

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

Тхионго одушевляет скалы и воду. Река у него, слов­
но живое существо, наделена волей к жизни, она про­
кладывает свой путь по каменистому руслу вопреки
губительным засухам. Горы дремлют, словно устав­
шие львы. В их безмятежности скрыта угроза, как
будто два врага в облике суровых каменных глыб зас­
тыли друг против друга. Река соединяет их. Люди,
домашний скот, дикие твари и деревья — все тянутся
к источнику жизни. Но река и разъединяет их, уме­
ряя чреватую вспышкой вражду.
Читателю романа открывается картина затерянной
в горах страны. По обе стороны Хонии живет единый
народ, разделенный предрассудками беспокойного вре­
мени. Обитатели Камено считают себя хранителями
всего, что есть прекрасного в племени. Они гордятся
тем, что по их сторону реки родились Муго Ва Кибиро, великий провидец, предрекший появление людей
в пестрых, как у мотыльков, одеждах, Камири, вели­
кий колдун, чьи чары наводили ужас даже на самых
бесстрашных, и Вачиори, великий воин, изгнавший
поработителей масаи. Они презирают обосновавшихся
в Макуйю христиан, забывших об освященных пред­
ками обычаях в угоду миссионерам.
Жители Макуйю не остаются в долгу. Для них
соплеменники на противоположном берегу реки закос­
нели в грехе, их глаза не видят света новой религии,
они одержимы сатаной-искусителем, поэтому упорству­
ют в постыдных обрядах, унаследованных от невеже­
ственных предков. Белые люди могущественны, им
все нипочем: ни пророчества Муго Ва Кибиро, ни зак­
линания Камири, ни копье Вачиори. Сильными их
делает вера в Иисуса Христа. А вот «язычники» из
Камено, по преданию, не поверили даже своему про­

284

Триптих о близком идалеком прошлом

року Муго Ва Кибиро, и, оскорбленный, он удалился
в изгнание. Заклинателя Камири миссионеры плени­
ли улыбками и дарами, и он не смог помешать им
проникнуть в страну. АВачиори, неуязвимый для
масайских стрел, погиб от пули белого охотника. Так
в чем же сила этих героев прошлого? Жители Ма­
куйю утверждали, что первый человек племени, ныне
расколовшегося из-за религиозных распрей, поселил­
ся в незапамятные времена на том месте, где раскину­
лось их селение. В этой долине Кикуйю и Мумби вня­
ли призыву бога и пошли к священной горе. Христи­
ане отрекались от постыдных, по их мнению, обычаев,
но миф о первопредках ими не отрицался.
Камено и Макуйю, расположенные в сердце горно­
го края, отрезаны от внешнего мира. Сюда редко при­
ходят чужаки, даже миссионеры из Сирианы предпо­
читают действовать здесь через посредников, обра­
щенных в христианство местных уроженцев, таких,
как Джошуа. У кикуйю говорят: семейным снадобь­
ем не умащивают кожу чужаков. Вражда между Ка­
мено и Макуйю была внутренним делом горцев. До
поры до времени она тлела, не привлекая внимания
посторонних.
В этом замкнутом пространстве разворачиваются
события романа «Река посередине». Действие проис­
ходит в начале нашего века, когда англичане уже за­
воевали почти всю территорию Кении, кроме таких
вот глухих углов. Да и там ощущается их присут­
ствие. Часть населения обращена в новую веру, ходят
слухи, что вскоре неподалеку будет построен прави­
тельственный пост, крестьянам придется платить на­
логи колониальным властям. Что такое налоги, ник­
то не знает, возможно, этой данью надо будет отку­

285

Нгуги Ва Тхионго. Нисхождение с креста

паться от чужеземцев. Всем ясно: отныне племя попа­
дает в прямую зависимость от белых.
Великобритания провозгласила протекторат над
Кенией в 1895 году. Так начался почти семидесяти­
летний период британского владычества в Восточной
Африке. О настроениях завоевателей красноречиво сви­
детельствуют слова комиссара Восточноафриканского
протектората А. Р. Хардинга, в 1897 году писавшего:
«В Африке, чтобы обеспечить мир, прежде всего нуж­
но научить африканцев послушанию; единственным
учителем, который заставит усвоить урок, является
меч». Как и везде в колониях, англичане утверждали
свою власть насилием. Военной мощью им удалось
подавить сопротивление африканцев довольно легко,
слишком неравными были силы. Однако местное на­
селение продолжало оказывать сопротивление. Сла­
вой покрыл себя Вайяки, один из вождей кикуйю,
одержавший ряд побед над захватчиками. Но в 1892
году англичанам удалось заманить его в ловушку.
Позднее Вайяки был казнен.
Результаты военного успеха англичан закреплялись
экономическим порабощением Восточной Африки. В пер­
вые годы XX века от побережья Индийского океана в
глубь материка была проложена железная дорога.
О «стальной змее» упоминается в романе Нгуги, как и о
том, что Найроби превратился в большой город, где со­
средоточены главные учреждения колониальной админи­
страции. В последующий период в Кению стали прибы­
вать поселенцы из Англии. Они занимали лучшие земли,
местное крестьянство лишилось основного источника су­
ществования. Зловещий круг закабаления замкнулся.
Нгуги не останавливается в романе на подробнос­
тях истории колонизации его страны, но о них следу­

286

Триптих о близком и далеком прошлом

ет помнить, чтобы правильно понять изображенную в
книге ситуацию.
Внимание же прозаика привлечено к другому, не
менее губительному следствию колониализма: духов­
ному насилию. Перед нами народ, расколотый на две
враждующие фракции. Религия белого человека при­
вела к деморализации некогда единого племени. Таки­
ми людьми легко управлять. Занятые своими распря­
ми, они не опасны для общего врага. Как преодолеть
разобщенность? Это основной вопрос, поднимаемый в
романе. Писатель исподволь подводит нас к нему, пред­
лагает возможные пути решения, исследует альтерна­
тивы и, как увидим, подвергает сомнению каждую из
них. Уж очень сложна проблема, далеко не исчерпав­
шая себя и в наши дни. Нгуги пытается выяснить ее
истоки, ведь прошлое всегда заключает в себе урок
для настоящего.
Мотив пророчества, которому не вняли и за то по­
платились свободой люди, звучит с первых страниц
книги.
Старейшина Чеге, мудрец из Камено, рассказыва­
ет сыну Вайяки, как еще до появления белых Муго
Ва Кибиро предостерегал племя об опасности. Ему не
поверили и, когда миссионеры обосновались в Сириане, их не прогнали. Чеге с болью в сердце наблюда­
ет, как рушатся древние устои жизни. Одна надежда
поддерживает старика: пророк говорил, что настанет
время и родится человек, который спасет племя. Он
лелеет мысль, что спасительная миссия выпадет на
долю Вайяки.
Чеге воспитывает сына в духе преданности древ­
ним обычаям. Однажды он уводит мальчика далеко
от деревни, в священную рощу. По дороге старик объяс­

287

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

няет сыну целебные свойства растений, рассказывает
легенды... Одна из них особенно запомнилась мальчи­
ку. Когда они шли по горной тропе, в кустах мельк­
нула тень антилопы. «Раньше эти звери были ручны­
ми у женщин,— поясняет Чеге.— Это было давно,
женщины тогда помыкали мужчинами. Мужчины сго­
ворились восстать против них. Они дождались, когда
все женщины забеременели, и свергли их власть. Но
мужчины не умели обращаться с антилопами. Пугли­
вые животные убежали в лес и с тех пор живут там».
Но самое сильное впечатление в тот день на Вайя­
ки произвели не услышанные от отца легенды. Когда
они пришли в священную рощу, Чеге протянул руку в
сторону покрытой снегом горной вершины, видневшей­
ся среди облаков. «Кириньяга»,— благоговейно про­
изнес он. Потом он поведал сыну о пророчестве Муго
Ва Кибиро, предсказавшем появление в стране кикуйю
белых людей и бед, которые последуют вслед за этим,
и напоследок добавил: «Мы его отпрыски. Его кровь
течет в наших жилах». Вайяки на всю жизнь сохра­
нил память о походе в священную рощу. Уже в дет­
стве у него появилось смутное ощущение, что он пред­
назначен указать народу путь к освобождению. Ста­
рый Чеге всячески поощрял в сыне подобные
настроения.
Чеге понимает, что традиционного знания недоста­
точно для того, кто призван возглавить племя, поэто­
му посылает Вайяки в миссионерскую школу в Сириане. Мальчику нужно познать магию белых людей, что­
бы уметь противостоять ей. Так рассуждает старейшина.
Его помыслы напоминают рассуждения жреца Эзеулу из романа Ачебе «Стрела бога». Тот тоже отпра­
вил одного из сыновей к белым в надежде выведать

288

Триптих о близком и далеком прошлом

знания врагов. Однако план Эзеулу не удался: сын не
оправдал надежд отца. У Нгуги герой следует заветам
Чеге. Он прилежно учится и потом возвращается к
своему народу, чтобы стать его лидером. Отметим, что
романы Нгуги Ва Тхионго и Чинуа Ачебе во многом
перекликаются, ведь проблема роста народного само­
сознания, которую исследуют оба писателя приблизи­
тельно в одно время (роман «Стрела бога» опублико­
ван в 1964 году), едина. Ачебе, несомненно, оказал
влияние на раннего Нгуги.
Напряженному, балансирующему на грани прямо­
го столкновения сосуществованию Камено и Макуйю
наступает конец со смертью Мутхони, младшей доче­
ри Джошуа. Вопреки воле отца девушка решилась
участвовать в церемонии обрезания, самом богопро­
тивном, с точки зрения христиан, языческом ритуале.
Мутхони, воспитанная в христианской вере, томима
чувством собственной неполноценности, отчужденнос­
ти от племени. «Я хочу стать настоящей женщиной,
познавшей обычаи холмов и гор»,— признается она
сестре Ниамбуре. Подобно многим африканцам, пси­
хология которых формируется под воздействием мест­
ных традиций и насаждаемой миссионерами чуждой
религии, Мутхони живет как бы на пересечении двух
взаимоотрицающих культур. Это порождает в ее душе
трагическое противоречие.
В ней говорит голос крови. Мутхони хочет быть со
своим народом, страстно желает слиться с ним. Обряд
инициации для каждого юноши и девушки становит­
ся актом такого слияния. Не прошедший его человек
навсегда останется презираемым чужаком. Девушка,
которой не коснулся «священный нож », останется
одинокой, никто не захочет взять ее в жены. Мутхо10 Два портрета

289

Нгуги ба Тхионго. Мисхожление с креста

ни не опасается конкретных последствий обществен­
ного остракизма. В конце концов, она живет в хрис­
тианской общине, где люди придерживаются иных
порядков. Ее страшит иное: духовная отчужденность
от племени, потеря чувства родины, когда обрывают­
ся корни, привязывающие нас к земле предков.
Вместе с тем девушка не готова полностью отречься
от христианства. Глаза Мутхони выдают сомнения,
терзающие ее. Разве обряд посвящения нельзя совмес­
тить с верой в Христа? Она убегает в Камено, в дом
своей тетки, «язычницы», чтобы подвергнуться обре­
занию и тем самым соблюсти обычаи племени. Но Мут­
хони не вынесла мучительного испытания. После обре­
зания она умерла, что не было исключительным проис­
шествием. Так бывало — слабые умирали. Однако
никогда их смерть не будоражила людей так сильно,
как на этот раз. Обычно возле священного дерева Мугумо в жертву предкам закалывали черного, беа едино­
го пятнышка барана. Живые задабривали мертвых, не
пожелавших окончательно отпустить из своего царства
человека. Ведь по поверью, только после инициации
юноша или девушка окончательно порывают с потус­
торонним миром, становятся полноценными «живыми»
людьми. Считалось, что жертвоприношение искупает
вину людей, чем-либо прогневавших строптивых ду­
хов. Теперь все было гораздо сложнее, ибо Джошуа
проклял родную дочь. Когда в дела племени вмешива­
ются христиане, отступившие от всего прекрасного, что
есть у народа, жди беды. Распространился слух, будто
Мутхони погибла вовсе не от обрезания, ее якобы от­
равили приспешники миссионеров.
Христиане по-своему восприняли смерть девушки.
Джошуа стоически перенес несчастье, старался не по­

290

Триптих о близком и далеком прошлом

давать вида, что случившееся касается его, хотя внут­
ренне он был потрясен предательством дочери. Для
него, фанатично настроенного христианина, бегство
дочери к «язычникам» было позором. Он воспринял
смерть дочери как кару за совершенный ею грех.
В день, когда Мутхони сбежала в Камено, она пере­
стала существовать для отца.
Джошуа проникся верой в религию белого челове­
ка уже в зрелом возрасте. В Макуйю не сыскать более
ревностного помощника белых миссионеров, лишь из­
редка наведывавшихся в горные селения из Сирианы.
Он жил в прямоугольном доме, крытом проржавев­
шей жестью, так что дыры приходилось закрывать
кусками мешковины. Стоящий на отшибе дом, столь
непохожий на обычные в здешних местах круглые
хижины, как бы бросал вызов всему окружающему.
Движимый религиозным пылом Джошуа стремит­
ся собственным примером увлечь соплеменников на
праведный путь. «Он осознал невежество своего наро­
да. Он чувствовал глубину мрака, в котором прозяба­
ли люди. Он видел мутные воды, по которым они сту­
пали, не догадываясь о грязи и скверне. Его народ
поклонялся Мурунге, Мвененьяге, Нгаи. Непререкае­
мый белый человек назвал бога кикуйю принцем
тьмы». Джошуа словно подавлен новой верой. Он столь
искренне проникся ее мифами, что все родное, афри­
канское ему представляется дьявольским наваждени­
ем. Он жертва аккультурации. Его тяготит мысль,
что он взял в жены женщину — пусть даже и до
своего обращения в христианство,— прошедшую об­
ряд посвящения. В ежедневных неистовых молениях
он кается перед господом в этом грехе. Нетрудно по­
нять, какая буря возмущения поднялась в душе этого
10 *

291

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с к р ест

человека, когда он узнал о поступке Мутхони, «про­
давшей себя дьяволу».
Происшествие в Камено взволновало и Ливинг­
стона, руководителя миссии в Сириане. Нгуги далек
от карикатурного изображения характера и деятель­
ности миссионера, как нередко бывает в книгах аф­
риканских писателей. Ливингстон вовсе не злодей,
не беспринципный авантюрист и далеко не глупец.
Как человек он даже симпатичен: целеустремлен, ве­
рен возложенному на него положением долгу, благо­
желателен к африканцам. Беда в том, что облада­
тель этих похвальных качеств служит неправому
делу. В художественных произведениях и публицис­
тических статьях Нгуги подчеркивает, что европей­
цы шли в Африку с Библией в одной руке и с мечом в
другой.
Практическая деятельность миссионеров выгляде­
ла благородно. Эти люди, рискуя жизнью, первыми
пробирались в самые труднодоступные места, охотно
общались с местным населением, лечили и обучали
людей, помогали бедствующим. Вот и Ливингстон ос­
новал в Сириане школу и больницу. Он разговаривает
с паствой на кикуйю, чем располагает к себе африкан­
цев. Личных выгод миссионеры, как правило, не ис­
кали. Довольствовались самым малым, ютились в убо­
гих жилищах, терпели нужду и одиночество. Все ради
единственной цели: распространения слова божьего
среди погрязших в грехе суеверий чернокожих собра­
тьев. По сравнению с обликом торговцев, государствен­
ных чиновников и военных — тоже пионеров колони­
зации — их облик был более привлекателен для аф­
риканцев. Первые отнимали, принуждали грубой
силой, миссионеры же больше давали, действовали

292

1риптнх о близком и далеком прошлом

убеждением, сулили вечную благодать на небесах тем,
кто отречется от языческих заблуждений.
Речи проповедников о загробном блаженстве нахо­
дили внимательных слушателей, так как не противо­
речили традиционным представлениям африканцев о
существовании потустороннего мира. В сознании або­
ригенов обитель духов нередко располагалась как раз
на небе. Правда, там нет рая. Духи предков не обре­
каются богами на муки или блаженство в зависимос­
ти от поведения в земной ипостаси. Мучается только
душа умершего, над которым не совершили похорон­
ных обрядов, призванных открыть дорогу в мифичес­
кое запределье. Такая душа не обретает покоя пото­
му, что не может попасть в царство мертвых и вы­
нуждена скитаться в чуждом ей мире живых. Новым
в проповедях миссионеров было понятие греха как
предосудительного поступка, за который придется дер­
жать ответ перед всевышним. Но и это понятие усва­
ивалось легко, поскольку ему имелась аналогия. Ар­
хаичное сознание признает заслуживающим кары вся­
кий поступок или явление, отклоняющ ееся от
привычной нормы. Человек, сознательно или бессоз­
нательно нарушивший традицию, навлекает на себя
гнев предков, он должен умиротворить суровых судей
жертвоприношением и очистительным обрядом. В ос­
корбительном для предков поведении жители Камено
обвиняли христиан из Макуйю. Смерть Мутхони ис­
толковывалась как наказание Джошуа, пренебрегше­
го древними обычаями.
Иные африканцы лишь формально воспринимали
религию белых, в душе оставаясь приверженцами тра­
диционных верований. Христос как бы добавлялся к
пантеону старых божеств. Считаться христианином

293

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с кр ест

было выгодно, колониальные власти создавали таким
людям ощутимые привилегии по сравнению с «темны­
ми язычниками». Кое-кто, видя могущество чужезем­
цев, благоразумно рассудил, что магия белого человека
сильнее магии местных колдунов, с ней шутки плохи.
Все эти тонкости учитывал преподобный Ливинг­
стон. Двадцать пять лет жизни среди кикуйю научи­
ли его многому. Его не могли не огорчать предрассуд­
ки людей, но он не был столь наивен, чтобы пола­
гать, будто сложившийся в течение веков образ жизни
и мыслей туземцев можно изменить в одночасье. «Ли­
вингстон был одним из тех миссионеров, которые счи­
тали себя просвещенными. Они были полны решимос­
ти изучить обычаи туземцев и не повторять ошибок
миссионеров прежнего поколения, которые провоци­
ровали межплеменные войны и общинные столкнове­
ния потому, что не относились с должным вниманием
к племенным обычаям». Нгуги пишет о просвещеннос­
ти Ливингстона без тени иронии. Преподобный отец —
действительно умный, здравомыслящий человек, дей­
ствующий осторожно, с четким пониманием возложен­
ной на него задачи. Он не натравливает одно племя на
другое, но он раскалывает духовное единство людей.
Как ни снисходителен Ливингстон к местным обы­
чаям, трагическая гибель Мутхони положила предел
его терпению. Вот оно, свидетельство варварской жес­
токости ритуала обрезания. Ничего, кроме зла, язы­
ческие суеверия не приносят. Их нужно беспощадно
искорецять. Отныне, решил Ливингстон, дети языч­
ников не будут допускаться в миссионерскую школу.
Те, кто хочет видеть своих детей образованными, пусть
выбирают: свет христианской религии или мрак без­
божного заблуждения.

294

IpHirmx о близком и далеком прошлом

Ужесточив отношение к нехристианам, Ливингстон
просчитался. Последствия продиктованного гневом
решения не замедлили сказаться на его репутации.
Он оттолкнул от себя даже некоторых своих сторон­
ников. Одним из первых от миссионера отшатнулся
Кабони, друг Джошуа и прежде ревностный христиа­
нин. Теперь Кабони ратовал за родные обычаи с та­
ким же пылом, как раньше призывал соплеменников
сокрушить их. Покинул школу подросший Вайяки.
К счастью, он почти закончил курс обучения. Старый
Чеге был рад такому повороту событий. Его беспокои­
ло, что Вайяки может не устоять перед соблазнами
белого человека. Чеге ждал возвращения сына с вол­
нением. Не хотелось допускать мысли, что Вайяки
подведет его. Но ведь дочь самого стойкого христиа­
нина ослушалась отца, Конечно, она права, и всетаки... «Разве христиане не отрицают все, что есть
прекрасного в племени? Обрезание является главным
ритуалом в жизни кикуйю. Слыхано ли, чтобы де­
вушка не подверглась обрезанию? Кому придет в го­
лову отдать коров и коз за такую невесту? Нет, с его
сыном такого не случится. Вайяки никогда не предаст
племя». Чеге хочется верить, что он не ошибся, по­
слав сына в миссионерскую школу. Но станет ли Вай­
яки спасителем народа? Сбудется ли старое пророче­
ство?
В Сириане Вайяки проникся пониманием того, что
освобождение народа немыслимо без просвещения.
Невежественные люди всегда будут оставаться рабами
колонизаторов. Смерть Мутхони оставила глубокий
след в его душе. Она взбунтовалась против религиоз­
ного фанатизма, стремясь примирить враждующие
группы племени. Вайяки много размышлял над ее

295

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

поступком. Он тоже мечтал о примирении, о том, что­
бы сплотить народ в единое целое. Эту идею он унас­
ледовал от отца.
Вайяки мучается вопросом: почему европейцы так
легко завоевали Африку? Ведь призывал же легендар­
ный Муго Ва Кибиро своих соплеменников сражаться
с оружием в руках. Почему его не послушались? «Есть
что-то таинственное в том, как пришел белый чело­
век. Он почти не встретил сопротивления в горах.
Теперь он проник в самое сердце страны, распростра­
няя свое влияние — разрушительное влияние. Мутхони умерла, положив жизнь на алтарь этого разру­
шения. Она умерла мужественно, стремясь примирить
в своей душе непримиримое. После ее смерти вражда
внутри племени обострилась, наверное, непримиримые
привязанности и влечения боролись в сердцах мно­
гих. Но мало кто выказывал мужество, подобное му­
жеству Мутхони. Мучительные сомнения одолевали
Вайяки. Пытается ли он упорядочить хаос, привнес­
ти свет во тьму?»
Просветительский пафос, характерный для миро­
воззрения молодого Нгуги Ва Тхионго, сильно ощу­
тим в романе «Река посередине», именно он определя­
ет идейную направленность книги. Писатель развива­
ет тему, затронутую еще в пьесе «Черный отшельник».
Здесь она связана с деятельностью Вайяки после воз­
вращения из Сирианы.
Образование — вот жизнь. Оно станет мостом, со­
единяющим Камено и Макуйю, оно восстановит пре­
жнюю силу племени. «Вайяки виделось племя, могу­
чее образованными сыновьями и дочерьми; все живут
вместе, обрабатывают землю предков в вечном счастье
придерживаются своих ритуалов и прекрасных обыча­

296

Триптих о близком идалеком прошлом

ев». Он энергично принимается за работу. Поначалу
все идет хорошо. Люди с воодушевлением откликают­
ся на призыв построить школу, да не одну. Пусть
пока это убогие хижины, крытые травой, где прихо­
дится сидеть на земляном полу, но здесь крестьянс­
кие дети учатся читать и писать, овладевают той са­
мой магией белого человека, сильнее которой нет ни­
чего. Это школы народные, они не подвластны
влиянию миссионеров. В них не унижают достоинство
черного человека. Помимо Вайяки здесь учительству­
ют несколько выпускников миссионерской школы.
Вскоре слава о Вайяки как защитнике племенных обы­
чаев разнеслась по округе. В нем видели воплощение
былого достоинства и чистоты. Люди почтительно на­
зывают его «наш Учитель». Вайяки нашел свою доро­
гу в жизни. Его миссия — нести людям свет знания.
Просветительство приносит огромную пользу, но
не является панацеей от всех зол. Не отметь этого
писатель в своей книге, он заслуживал бы упрека в
наивности. Нгуги Ва Тхионго усложняет проблемати­
ку, показывая внутренние противоречия племени, ос­
лабляемого противоборством страстей и желаний его
членов. Не всем нравится деятельность Вайяки. Учи­
тель оказывается как бы между двух огней. Для Джо­
шуа и его последователей он презренный язычник,
поскольку обучает детей не слову божьему, а расска­
зывает им об обычаях своего народа. Джошуа нетер­
пим к язычникам, он не признает компромиссов.
Однажды Вайяки посетил храм божий. Он уважал
знающих людей. Таким ему казался Джошуа, по па­
мяти цитирующий священное писание, призывающий
людей к свету новой религии. Увидев Вайяки в церк­
ви, Джошуа стал обличать колеблющихся, тех, кото­

297

Нгуги Da Тхионго. Мисхожление с креста

рые хотят идти сразу по двум дорогам. Слова пропо­
ведника относились к Вайяки, и он почувствовал себя
виноватым. Откуда это ощущение вины? Может быть,
от тревожной мысли, что занимаешься пустым делом,
что нельзя примирить непримиримое? Мутхони сказа­
ла на смертном одре, что каждый должен сделать вы­
бор. На чьей стороне Вайяки? Каков его выбор? Он не
с христианами, хотя их просвещенность ему нравит­
ся. Он не разделяет их убеждения, что все обычаи
племени от лукавого. Но он и не с теми, кто упрямо
держится за отжившее, не желает повернуться лицом
к ветру перемен. Его ненавидит Кабони. Для этого
ретрограда Вайяки — выскочка, покушающийся на
авторитет старших. Когда умер Чеге, Кабони, один из
немногих оставшихся в живых старцев, лично слы­
шавших пророчество из уст Муго Ва Кибиро, стал
претендовать на лидерство в племени. В тщеславных
помыслах он представлял себя спасителем народа.
Спасение виделось ему в неукоснительном следовании
традициям.
Вайяки борется за перемены, ему важно расшеве­
лить людей, заставить их преодолеть апатию безыс­
ходности. Несмотря на помехи, чинимые Кабони и
Джошуа, усилия Вайяки приносят результат. Учи­
тель счастлив признательностью соплеменников. Сле­
зы радости появляются на его глазах, когда он слы­
шит слова простенькой песни, распеваемой деревенс­
кими мальчишками:
Батюшка, матушка,
дайте мне ручку и карандаш,
я хочу учиться.
Землю у нас отняли,
коров и овец угнали

298

Тритш о близком идалеком прошлом
Осталось нам в утешенье —
ученье, ученье!

Вайяки мечтает не только о школах. Почему бы со
временем не организовать колледж, о котором расска­
зывал Ливингстон в Сириане? Неосуществимая затея!
Пока неосуществимая, но, кто знает, может, и она
сбудется когда-нибудь. Мысли о светлом завтра согре­
вают сердце Учителя: «Отцы горят решимостью рабо­
тать. Они выдержат. Белый человек незаметно при­
брал к рукам землю народа. Он рушит устои племени.
Теперь все переменится. Возможно, на это уйдут годы,
но далеко-далеко в неведомом грядущем все будет подругому. Спаситель явился. Он открыл народу глаза.
Он разбудил спящих львов. Теперь они грозно зары­
чат, возвещая победу».
И все-таки томило невысказанное сомнение: не яв­
ляется ли образование скверной, которая поразит пле­
менные устои? Ужас охватывает Вайяки, когда мысль
об этом приходит ему в голову. Современные знания
исключают обряд обрезания. Просвещение должно не
только обогатить национальную культуру, но и изме­
нить ее. Обогащение культуры невозможно без отказа
от архаичных традиций. Но Вайяки осознает это не
до конца. В конечном итоге его ждет разочарование.
Вайяки совершает ошибку: сосредоточившись на
школьных заботах, он устраняется от участия в де­
лах племени. Ему предлагают стать членом Киамы,
совета старейшин, он отказывается, чем пользуется
Кабони, чтобы обвинить его в предательстве.
Задумка Кабони проста и действенна. Он призыва­
ет соплеменников осудить Учителя, якобы продавше­
гося белым. Его доводы убедительны. После плодо­
родного года засуха поразила землю. Угроза голода

299

Нгуги За Тхионго. Нисхождение с креста

нависла над людьми. Белые заставляют крестьян пла­
тить все более обременительные налоги. Нужно ду­
мать о том, как прокормиться. Школы и учителя не
нужны племени. Вайяки любит поговорить об образо­
вании, оно-де избавит народ от кабалы. Но разве не
осталось среди кикуйю смелых воинов, не лучше ли
прогнать белых силой? Где это видано, чтобы хвост
вел за собой голову, сын отца, а львенок льва? Вайя­
ки молод и неопытен. Он уличен в двурушничестве.
Он ходил в Сириану, чтобы столковаться с белыми,
его видели в церкви, он хочет жениться на христиан­
ке Ниамбуре, дочери Джошуа. Этот человек — враг
племени.
Вайяки пытается возражать. Не убедительно, его
слова повисают в воздухе. Он ведь не отрицает, что
ходил в Сириану, чтобы пригласить выпускников мис­
сионерской школы учительствовать в Камено. Стало
быть, рассуждают старейшины, выученики Ливинг­
стона будут наставниками детей. Это ли не свидетель­
ство распространения миссионерского влияния? Сло­
ва о том, что у белых есть чему поучиться, не нужно
только воспринимать их пороки, отвергаются старей­
шинами как ересь. Для них главное, что Вайяки был
в церкви. Пусть докажет, что он не заодно с Джошуа.
Вайяки расписывается в собственном поражении, ког­
да умалчивает о любви к Ниамбуре. У него не хватает
духа признаться в этом. Он давал клятву верности
племенным обычаям. Кара ждет того, кто осквернит
их. Связь с христианкой есть осквернение, и сомне­
ния в верованиях отцов — тоже. Вайяки не может
быть подлинным вождем народа, ибо не знает, куда
вести народ. Его призывы к единству слишком абст­
рактны: «Меня тоже заботит чистота племени, мне не
300

Тр и тш о близком и далеком прошлом

безразличны рост и развитие нашего края. Мы ничего
не достигнем, если нами будет руководить ненависть.
Нам, христианам и нехристианам, Макуйю и Камено,
надо объединиться. Спасение гор в наших руках.
— Все же ты не хочешь драться с белым челове­
ком,— прервал его один из старейшин.
— Мы теряем землю, ее у нас постепенно отнима­
ют. А мы и наши молодые мужчины сидим сложа руки,
как женщины,— вставил другой старейшина.
— Нас и наших жен принуждают платить нало­
ги,— добавил еще один.
— Школы, школы,— страстно воскликнул Вайяки.—
Мы должны познать то, что знает белый человек.
— Нам нужен вождь.
— Политический вождь!
— Образование...— начал было Вайяки.
— Нет. Нам надо действовать,— торжествующе
произнес Кабони».
Ниамбура любила Вайяки. Не побоявшись прокля­
тия отца, она ушла из родного дома, чтобы быть рядом
с любимым. Перед старейшинами Вайяки не смог защи­
тить своей любви, он оказался слишком слабым. Прав­
да, потом он все-таки решается соединить свою судьбу с
судьбой девушки. Через любовь к нему Ниамбура обре­
тает духовную цельность, преодолев религиозные сомне­
ния, из-за которых погибла Мутхони. По крайней мере,
для одной души Вайяки стал спасителем.
В романе «Река посередине» Нгуги детально изоб­
ражает процесс принятия африканцами чуждой им
религиозной идеологии. Насаждаемое миссионерами
христианство адаптируется к местным условиям. Ре­
лигия становится мощной нравственной силой, про­
являющей себя подчас неожиданно. Более динамич­

301

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

на я доктрина подавляет местные верования, но не
полностью заменяет их, а сливается с ними, усваива­
ет их и при этом трансформируется сама. Мутхони
решилась на разрыв с отцом, но не отреклась от веры
в Христа. Напротив, племенные ритуалы как бы сбли­
зили ее с богом. Умирая, она сказала сестре, что сам
Христос явился к ней. Религиозное просветление ис­
пытала и Ниамбура, когда влюбилась в язычника Вай­
яки. Да и язычник ли он? Ведь очевиден интерес Вай­
яки к христианству.
«Вайяки знал, что не все у белого человека плохо.
Даже его религия, в сущности, неплоха. Она излуча­
ла нечто доброе, некую истину. Но религия, вера нуж­
дались в очищении от чего-то наносного, остаться дол­
жно только вечное. И то вечное, что является исти­
ной, надо примирить с народными традициями. От
народных традиций не отмахнешься сразу. Так мож­
но все разрушить — племя лишится корней, ибо кор­
ни народа — в традициях, уходящих в прошлое, к
самому началу, Кикуйю и Мумби. Религия, пренебре­
гающая народными обычаями, религия не признаю­
щая красоты и истинности в самобытных устоях, бес­
полезна. Она не поможет, не превратится в жизнен­
ный опыт, источник существования и силы. Она лишь
искалечит душу человека, заставит его фанатически
уповать на обещанное благополучие, иначе он пропа­
дет. Возможно, в этом беда Джошуа».
Известно, что многие принявшие христианство аф­
риканцы создают религиозные общины, независимые
от официального духовенства церкви. Рассуждения
Вайяки о христианстве в африканских условиях по­
могают понять причины, побуждающие новообращен­
ных христиан примыкать к независимым религиоз3 02

Триптих о близком и далеком прошлом

ным движениям. Религия белых более соответствует
изменившимся временам, чем традиционный анимизм
и культ предков. Она прогрессивнее — Вайяки, чело­
век умный, не может не понимать этого. Видимо, в
будущем и он станет христианином, но не таким, ка­
ким хотели бы его видеть миссионеры. Из Библии он
извлечет то, что поможет ему в борьбе против колони­
заторов. В романах «Не плачь, дитя» и «Пшеничное
зерно» мы встретим духовных преемников Вайяки. Они
христиане. Неортодоксальные христианские секты во
множестве возникали в период национально-освобо­
дительного движения.
Вайяки находится как бы на перепутье. Косность
традиционного образа жизни раздражает его, но он
пока не готов признаться себе в том, что не все пре­
красно в обычаях племени. Чувство вины овладевает
им. Неужели он предал завет отца? Чеге не одобрил
бы его помыслов... Племя, вернее, консервативная его
часть во главе с Кабони, отвергает Вайяки.
Кабони припоминает, как Вайяки провожал Мутхони в больницу. «Ты касался умирающей женщины,
мертвого тела. Очистился ли ты после этого?» — воп­
рошает он. Кабони знал, что бьет противника ниже
пояса. Прикоснувшись к умершей, Вайяки, по пред­
ставлениям соплеменников, осквернил не только себя,
но и тех людей, с которыми он общается. С позиции
соплеменников, верящих в действенность магии, Мутхони была нечистой вдвойне: как христианка и как
больная неизлечимым недугом. Больной человек —
аномалия, нарушение природного равновесия. Во мно­
гих африканских обществах (и кикуйю не исключе­
ние) больных изолировали от здоровых, относили их
в священный лес — пограничное пространство между

зоз

Нгуги Da Тхионго.

Нисхожление с креста

миром живых и мертвых — и оставляли там под при­
смотром знахарей-врачевателей, которые лечили па­
циентов заклинаниями и магическими снадобьями.
Делалось это потому, что больной считался жертвой
колдовства, насылаемого недоброжелателями, и сле­
довательно оскверненным. Скверна опасна для окру­
жающих, словно инфекция, она передается при кон­
такте. Излечить больного — значит, нейтрализовать
вредоносные чары, победить болезнетворную магию
более сильными магическими средствами. Врачева­
тель—всегда ведун. Он знаток очистительных ритуа­
лов. Опытные знахари используют и действительно
целебные снадобья, но они служат лишь дополнением
к комплексу магических приемов. Смерть больного
истолковывается однозначно: чары наславшего болезнь
колдуна остались непобежденными.
Когда Кабони обвинял Вайяки в скверне от при­
косновения к Мутхони, он имел в виду как раз это.
Но был в его словах и другой подтекст. Если девушка
не вынесла обрезания, стало быть, она прогневала
предков. Их гнев падет и на Вайяки, а через него на
все племя. Неурожайный год грозит голодом. Не яв­
ляется ли это следствием осквернения, которое на­
влек Вайяки на людей своим поступком? Цепь рассуждений вела к ужасному для Вайяки заключению.
Его могли заподозрить в колдовстве. Раньше такое
подозрение влекло за собой пытки, так называемые
ордалии. От человека добивались признания, что он
колдун, тайно вредящий людям. У кикуйю часто при­
меняемой была следующая ордалия. Обвиняемого зас­
тавляли рукой вынуть кусок бараньего жира из чана
с кипятком. Если вскрикнешь от боли, то твоя вина
подтверждена. Несчастных, признанных колдунами,
304

Триптих о близком и далеком прошлом

подвергали суровому наказанию вплоть до смертной
казни. В «Реке посередине» нет этих известных по
этнографической литературе подробностей. Но именно
такому испытанию старейшины могли подвергнуть
Вайяки, если бы усомнились в правдивости его слов.
Оправдываясь, Вайяки твердит, что не касался уми­
рающей. Ему не верят. «Если она была нечистой, по­
чему старейшины не возражали против ее инициа­
ции?» — спрашивает он, но его вопрос остается без
ответа.
Вражда между Камено и Макуйю вот-вот выльется
в прямые столкновения. Кто-то спалил хижину в Ма­
куйю. Макони подбивает каменцев на избиение хрис­
тиан. Сторонники Джошуа собираются в церкви, и
здесь раздаются воинственные голоса, призывающие
покончить с язычниками. На чьей стороне Вайяки?
Он не хочет кровопролития, так как все еще надеется
на примирение народа. Узнав о намерении Кабони и
его людей напасть на христиан во время богослуже­
ния, он спешит в Макуйю предупредить Джошуа. Тот
прогоняет доброжелателя. Но и в Камено Вайяки те­
перь чужой. В конце романа герой задает себе вопрос:
что делать дальше, как помочь разобщенному наро­
ду? Видимо, Учителю не удастся решить этот вопрос.
Вайяки и Ниамбура предстанут перед судом старей­
шин. Те решат их участь. Сама природа как бы заря­
жается напряжением, в котором пребывают люди.
Словно хмурясь, она погружается в молчаливые су­
мерки. «Земля безмолвствует. Два горных кряжа ле­
жат друг возле друга, скрытые во тьме. А река Хония
течет между ними по долине жизни, ее рокот вздыма­
ется над темным безмолвием, проникая в сердца лю­
дей Макуйю и Камено».

305

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

Нгуги написал книгу о недавней истории своих со­
отечественников. Она безыскусна стилистически, в ней
нет языковой и сюжетной усложненности, отличаю­
щей более поздние романы «Пшеничное зерно» и «Кро­
вавые лепестки». О сути постигшего его народ несчас­
тья писатель говорит, расставляя ясные акценты. Одна­
ко простота повествования не приводит к упрощенности.
Тем и значительна эта книга, что в ней автор касается
злободневных для Африки вопросов, обнажает их про­
тиворечивую сущность, заставляет читателя отказать­
ся от стереотипных представлений о нравственных ди­
леммах колониальной эпохи.
Нельзя сказать, что трактовка темы исчерпываю­
ща — какие-то грани писателем сглажены, в чем-то
он излишне категоричен. Вместе с тем уже в этом
произведении в полной мере проявляется писательс­
кая интуиция, его способность видеть скрытую подо­
плеку явлений действительности, проецировать в бу­
дущее ход их развития.
Литературная критика положительно встретила
роман «Река посередине». Рецензенты отмечали, что
эта книга демонстрирует сдержанность темперамента,
интеллигентность и чувствительность автора. После­
дующие произведения Нгуги показали, что успех этой
книги не был случайным.

«Н е

пла чь,

дита*

Эта строчка из стихотворения Уолта Уитмена лег­
ла в заглавие романа, принесшего писателю извест­
ность далеко за рубежами Кении. Книга пронизана
автобиографическими реминисценциями; Нгуги воссоз­

306

Триптих о близком и далеком прошлом

дает в ней атмосферу своего детства и юности, нос­
тальгически описывает родные места.
Город Кипанга с его маленькой обувной фабрикой,
дающей работу местным жителям, с рядами богатых
индийских лавок и стоящими на отшибе лавчонками
африканцев, особняками белых поселенцев и лачугами
чернокожей бедноты... Нетрудно догадаться, что про­
тотип Кипанги — родной писателю Лимуру. Вот как
описывает он долину Камириитху и ее окрестности:
«Из деревни Махуа в Кипангу ведет несколько до­
рог. Можно пойти по шоссе, оно проходит совсем ря­
дом с городом. А можно пойти по тропинке, что вьет­
ся вдоль долины и тоже приводит в город. В Кикуйю —
горной стране — немало долин и небольших плато.
Даже шоссе пролегло по долине, за дальним склоном
холмистой гряды. Там, где долины встречаются, они
образуют широкие плато. К одному из плато в форме
прямоугольника лучами сходятся четыре долины. Пер­
вые две ведут в страну Черных. Две другие отделяют
страну Черных от страны Белых. А над долинами,
охраняя их и не отрывая друг с друга пристального
взгляда, тянутся четыре горных хребта. Два, что об­
разуют большие стороны прямоугольника, обширные
и пологие, стоят совсем близко друг от друга. Два
других — узкие, остроконечные, с изрезанными греб­
нями. Земля в стране Черных красная, сухая и рас­
трескавшаяся, ее не спутаешь с землей белых посе­
ленцев — та покрыта густым зеленым ковром, не изу­
родованным мелкими лоскутами полосок».
Уже пейзаж открывает нам основной конфликт
произведения — противоборство африканцев, стрях­
нувших наконец с себя оцепенение первых десятиле­
тий порабощения, и белых поселенцев, стремящихся

307

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

удержать колониальные привилегии. Долина Спящих
львов становится ареной ожесточенной схватки.
События поистине исторического значения для Ке­
нии раскрываются автором через восприятие взросле­
ющего человека — сначала ребенка, а потом юноши
Нжороге. Но мальчик в романе как бы отстранен от
непосредственного участия в этих событиях, хотя их
последствия прямо касаются его судьбы: ведь борьба
ведется за будущее страны, созидать которое придется
поколению Нжороге. Герой лишь ощущает ослаблен­
ное дыхание проносящегося над страной вихря. Гла­
зами Нжороге трудно разглядеть широту происходя­
щего в стране. Сложная, требующая углубленного
анализа политическая обстановка 40~50-х годов не
отражена в романе достаточно полно. Правда, Нгуги
то и дело покидает своего героя, чтобы продолжить
повествование в ином ракурсе: от лица старого Нгото,
отца Нжороге, или белого поселенца Хаулендса.
Нжороге стоит в стороне от разворачивающейся в
Кикуйюленде борьбы не только в отрочестве. В фина­
ле романа он предстает перед читателем взрослым, но
не обретшим крепости характера человеком. Рушатся
его мечты о высшем образовании, а вместе с ними уга­
сает и воля к жизни. Нжороге хватает лишь на то,
чтобы предложить любимой девушке Мвихаки бежать
с ним из родных мест, скрыться от выпавших на их
долю трудностей. Когда же она отказалась последовать
за ним, он в отчаянии пытается покончить с собой.
Мать буквально вынимает его из петли. «Ятрус»,—
говорит о себе Нжороге, осуждая свое слабодушие, стра­
дая от него.
Личная драма Нжороге, связанная с неосуществи­
мостью его жизненных устремлений, может показать­

308

7jbиптих о близком и далеком прошлом

ся незначительным эпизодом на фоне трагической уча­
сти, постигшей других членов семьи Нгото. Однако в
ней усматривается серьезный общественный смысл.
Сможет ли молодое поколение, пока еще поколение
пассивных наблюдателей, подняться над своими разо­
чарованиями, чтобы стать опорой возрождающейся
страны? В конечном счете от положительного ответа
на этот вопрос зависит будущность Кении, ценой жизни
отцов и старших братьев освобожденной от колониза­
торов. Так уже на раннем этапе творчества Нгуги зат­
рагивает серьезную нравственную проблему, пусть еще
и не получившую в этом романе сколько-нибудь конк­
ретного разрешения.
Впрочем, это естественно. Тогда, в начале 60-х гг.,
политическая реальность еще не могла подсказать
писателю верного ответа. Из мучительного прошлого
рождалось тревожное настоящее. Однако уже сама
постановка вопроса об ответственности вступающего
в жизнь поколения за судьбу страны была актуаль­
ной. Потому и рассказ о недавнем, но уже отделенном
от современности новыми заботами прошлом прозву­
чал исключительно злободневно. Писатель коснулся
больного нерва в душах своих соотечественников.
Две мировые войны, развязанные империалистами,
не обошли стороной Кению. Черные солдаты воевали
против немцев в разных странах. Старик Нгото по­
мнит, как его, совсем еще юнца, призвали в армию во
время первой большой войны. Новобранцам говори­
ли, что немцы напали на их страну и хотят превра­
тить кенийцев в рабов. Тогда англичане не доверяли
африканцам оружия, использовали черных рекрутов в
качестве носильщиков и разнорабочих. Возможно,
потому Нгото и уцелел, хотя ему пришлось немало

309

Нгуги Da Тхионго. Нисхожление с кресте

поработать на лесосеках и строительстве дорог. После
войны никакого вознаграждения для кенийцев не пос­
ледовало, ожидания людей оказались тщетными.
У всех осталось горькое чувство обманутых. Спасибо,
что хоть в живых остались. А вот старший сын Нгото
Мванги погиб на второй большой войне, когда афри­
канских солдат бросали в гущу боевых действий. За
что сложил голову Мванги, ни Нгото, ни кто другой
из жителей Кипанги понять не могли.
Воспоминания о прошедшей войне свежи в памя­
ти людей. О ней не просто вспоминают, ее осуждают.
Многие сгинули на чужбине. Во Второй мировой вой­
не укомплектованные восточноафриканцами части ис­
пользовались преимущественно в Бирме и на Ближ­
нем Востоке. Прошло уже несколько лет, но мать
по-прежнему оплакивает убитого Мванги. Ей не дает
покоя вопрос: почему ее сын должен был умереть на
войне белых? Последствия войны выражаются не
только количеством убитых. Жестокий опыт не про­
ходит для людей бесследно — они возвращаются до­
мой с исковерканными душами. Люди эти многое по­
видали, они прикоснулись к миру белого человека
как бы с изнанки. И мир этот оказался вовсе не та­
ким великолепным, как представлялось издалека.
Кого-то разочарование сделало циниками. Другие зам­
кнулись в себе, не желают видеть реальный мир,
ожесточились. Все белые люди одинаковы — и анг­
личане, и немцы — примерно так рассуждают вер­
нувшиеся с войны африканцы. В этих рассуждениях
кроется негодование на «своих» белых, тех самых
колонизаторов, которые тщатся выглядеть в глазах
африканцев благодетелями, но на поверку оказыва­
ются не лучше врагов.

ЗЮ

1ритш о близком и далеком прошлом

Среди бывших фронтовиков появляются серьезно
думающие люди. Война и пребывание на чужбине дей­
ствительно многому их научили. Их восприятие мира,
оценка ими собственного положения в нем стали зна­
чительно сложнее, им открылись неведомые ранее ис­
тины. Среди таких людей средний сын Нгото — Боро.
Отец не может найти с ним общего языка. Боро как
будто сердится на родителя. За что? Нгото выбивает­
ся из сил, чтобы обеспечить семье сносное существо­
вание. В чем кроется причина непонимания, возник­
шего между отцом и сыном после возвращения моло­
дого человека с войны?
В романе «Не плачь, дитя» вновь звучит знакомый
по предыдущей книге писателя мотив старого проро­
чества — о некоем предке, который якобы заранее
предупреждал кикуйю о появлении белого человека.
В те давние времена никто не внял предостережениям
пророка, и, когда белые пришли, чтобы занять земли
черных, им не оказали должного отпора. Вторая часть
пророчества гласила, что настанет день, когда при­
шельцы будут изгнаны с захваченных земель. С тех
пор каждый кениец ждет этого благословенного дня.
Боро, отчетливо понимающий, что англичане по
доброй воле не уйдут, возмущен наивностью верящих
этой сказке. Его раздражает видимое благодушие отца,
«которого в награду за то, что он воевал, лишили
земли». Нгото батрачит на ферме Хаулендса безро­
потно, надеясь, что когда-то хозяин сам откажется от
щедрой земли, всегда принадлежавшей черному наро­
ду. «Будь оно проклято, это пророчество!» — твердит
про себя Боро. Ему, дравшемуся с немцами, белый
человек не представляется всемогущим божеством. Он
жаждет вновь взять оружие в руки, но теперь обра­
311

Нгуги Da Тхионго.

Нисхожление с креста

тить его против поработителей-англичан. В этом суть
его разногласий с поколением отцов. Проблема отцов
и детей принимает в книге Нгуги форму нравственно­
го осуждения молодыми стариков. Боро выступает об­
винителем, он предъявляет старшим суровое обвине­
ние — в слабости, в благодушии, в том, что они не
уберегли родную землю от пришельцев. «Боро вернул­
ся с войны уже не мальчиком, а взрослым мужчиной,
опытным и знающим, чего он хочет. Вернулся и уз­
нал, что работы для него нет. И даже если бы он
захотел осесть на земле, такой земли не было. Слу­
шая рассказ отца, он снова и снова перебирал в памя­
ти эти события и все больше злился. Почему они так
безропотно позволили белым отнять у них землю? И что
это за сверхъестественная вера в пророчество?»
Спор с сыном мучителен для Нгото. Он дольше
живет на свете, а значит, наделен большей мудрос­
тью: традиционные нормы взаимоотношений не раз­
решают молодым подвергать сомнению авторитет стар­
ших. Однако новая реальность разбивает традицию.
Нгото чувствует силу в словах Боро. Ему нечего отве­
тить на беспощадный вопрос: «Как же ты можешь
работать на человека, который забрал твою землю?
Как ты можешь?» В его душу закрадывается страх
перед убеждениями сына. Страх не за личное благопо­
лучие. Это смешанный со стыдом страх поколения,
вдруг осознавшего, что зря прожита жизнь, что оно
не оправдало возложенной на него предками ответ­
ственности за судьбу родины, а потому не имеет права
рассчитывать на уважение детей. Страшная беда це­
лого поколения!
Но так ли уж виновато поколение стариков? Не
слишком ли непримирим Боро, с уст которого срыва­

312

Т р и т т о близком и далеком прошлом

ются слова о «глупости наших отцов», о «дурацком
великодушии предков»? В этом романе Нгуги лишь
мельком упоминает об антиколониальной борьбе ке­
нийцев в начале века. В других книгах он более под­
робно расскажет об этом. Захват англичанами терри­
торий в Восточной Африке был неудержим, однако
местные жители отнюдь не безропотно позволяли за­
кабалить себя. Вспыхивали бунты — колонизаторы
подавляли их силой.
Первые политические организации кенийцев («Ас­
социация кикуйю», «Восточноафриканская ассоциа­
ция»), выступавшие в защиту национальных интере­
сов, возникли сразу после Первой мировой войны, в
1920-1921 гг. В марте 1922 года в Найроби состоя­
лась массовая забастовка, ее участники подверглись
репрессиям, десятки человек погибли.
Нгото был очевидцем этих событий, он рассказывал
о них домочадцам. Характерно, что его младшие
дети — Камау и Нжороге — интуитивно чувствуют,
что Боро, осуждая отца, прав не во всем. «Он очень
зол»,— говорит о брате Камау. «На отца?» — спраши­
вает Нжороге. «И на отца, и на всех стариков». А ведь
они пытались. Да, они пытались. В 20-30-е годы в
Кении развернулось движение за возврат отнятых зе­
мель. Добиться справедливости, однако, не удалось: не
хватило сил, решительности, умения. Но борьба не
прошла даром. Именно старшее поколение подготови­
ло условия для подъема национально-освободительно­
го движения в 50-е годы. Боро, представитель своего
поколения, нетерпеливого, вернувшегося с войны в рас­
цвете сил и не нашедшего на родине сферы для их
приложения (земли нет, работы нет), до конца не осоз­
нает этой преемственности. Он уходит в Найроби. Го­
313

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

род дает ему более полное представление о жизни. Там
он преодолеет некоторые свои заблуждения.
Время способствует прозрению и Нгото. Старик,
наблюдая за фермером Хаулендсом, начинает сомне­
ваться в легендарном пророчестве. Белые добровольно
не уйдут, слишком многое им придется оставить. Их
нужно заставить уйти, дать понять, что прежней спо­
койной жизни на чужой земле им не будет. Поэтому
Нгото принимает участие в забастовке сельскохозяй­
ственных рабочих и даже нападает на местного бога­
тея, прихвостня белых Джакобо, который стал для
него символом предательства. «На мгновение все дол­
гие годы ожиданий и горя воплотились в одном чело­
веке, и человек этот был Джакобо».
Колониальные власти решительно расправились с
забастовщиками. Нгото был ранен при разгоне ми­
тинга. Как и другие, он потерял работу на ферме Хаулендса, его прогнали с арендуемой у Джакобо земли.
Хорошо еще, что на выручку Нгото пришел Нганга,
выделив пострадавшему участок для строительства
нового жилья.
Нганга — эпизодическая фигура в романе «Не плачь,
дитя», но к нему стоит присмотреться внимательнее.
Повествуя о национально-освободительном движении
в Кении, Нгуги Ва Тхионго не упускает из виду такой
важный момент, как поляризация социальных сил
внутри африканского общества. При англичанах ки­
куйю, подобно многим другим народам, шагнули из
родо-племенной эпохи в современность. Скачок голо­
вокружительный, но и последствия его были не толь­
ко положительными.
За несколько десятилетий был пройден путь, кото­
рый при естественном ходе развития занял бы столе­
314

7 р и т т о близком и далеком прошлом

тия, если не тысячелетия. Только вот трансформация
была насильственной, африканцы от нее не столько
выиграли, сколько пострадали — на них наживались
пришельцы.
Однако не следует впадать в крайности. Конечно,
колониализм — это плохо. Ну, а как же насчет того,
что колонизация сыграла позитивную роль в приобще­
нии африканцев к мировой культуре? Факт остается
фактом, и его следует признать. Может, не следовало
приобщать таким образом, уж больно жестоко! Но ведь
история никого не спрашивает. Всегда кто-то кого-то к
чему-то приобщает. Всегда сильный через колено лома­
ет слабого, чаще всего ради прогресса. Ничего не поде­
лаешь, так устроен мир. Потомки критикуют предков,
потому что наоборот не бывает. Течение времени не
дает предшественникам возможности за что-нибудь об­
ругать нас. А ведь в будущем выяснится, что и мы,
умные, знающие, гуманные, наделали такого, что не
понравится нашим потомкам.
Ачебе писал по этому поводу: «Я не отношусь к
тем, кто утверждает, будто Африка вовсе ничего не
приобрела во время колониального периода; по-моему, такое утверждение абсурдно — мы приобрели мно­
гое...» Колонизация ускорила процесс складывания
наций. Тот же Ачебе подчеркивал: «Давайте отдадим
должное дьяволу: колониализм в Африке разрушил
многое, но он же и создал крупные политические еди­
ницы на месте небольших разрозненных образова­
ний. Конечно, в Африке есть районы, где колониа­
лизм расчленил какую-либо этническую группу меж­
ду двумя или даже тремя державами. Но в целом он
сплотил многие народы, которые до этого шли раз­
ными путями».

315

Нгуги 5а Тхионго.

Нисхожление с крссга

Отголоски этих мыслей звучат и в романе Нгуги Ва
Тхионго. Вот, скажем, очень выразительный штрих.
Юный Нжороге попадает в миссионерскую школу в
Сириане: «Здесь собрались мальчики из разных пле­
мен. У него появились друзья из племени найди, луо,
вакамба, гириама. Обыкновенные мальчишки, они во
что-то верили и чего-то боялись, кого-то любили и
кого-то ненавидели. И если он с кем-нибудь ссорился
или кого-то ненавидел, так ведь и в родной деревне у
него с ребятами были свои счеты». Впервые мальчик
проникается мыслью, что иноплеменники такие же
люди, как и он, нет причин враждовать с ними. Иное
дело, что результаты социального прогресса африкан­
цев колонизаторы стремятся использовать в своих це­
лях. В миссионерской школе, а затем в университете
барьер племенной разобщенности среди учащихся пре­
одолен, но африканцам дают образование, чтобы сде­
лать из них послушных служащих колониального
аппарата.
Рушится патриархальная община. Отношения кре­
стьян с владельцами земли строятся на неизмеримо
более сложных, чем прежде, принципах аренды. Это
приводит к расслоению крестьянства. Из массы бед­
няков выделяются кулаки. Они становятся опорой
колонизаторов в антинародной борьбе. Таков Джакобо. Ему создают особые привилегии (единственному
из всех разрешают выращивать на своих полях цен­
ную культуру пиретрум) и тем самым покупают его
лояльность. Подобным путем идет и плотник Нганга.
Он тоже неуклонно богатеет. У него в подмастерьях
работал Камау, один из сыновей Нгото. Это Нгангу
имеет в виду Камау, когда говорит младшему брату,
что «некоторые европейцы куда лучше некоторых аф­

316

Триптих о близком и далеком прошлом

риканцев». Нжороге недоумевает: «А почему он с то­
бой так обращается? Разве он не черный?» И Камау
поясняет: «Белый — он и есть белый. А черный, ко­
торый лезет в белые,— хуже зверя не придумаешь».
Ту же мысль автор доносит до читателя, описывая
ощущения Нгото во время забастовки. Старик не со­
гласен с оратором на митинге, который говорит, что
черных хозяев не надо бойкотировать, так как все
черные — братья. «Нгото знал нескольких черных,
которые наверняка не братья».
Нганга не столь откровенно противостоит собствен­
ному народу, как Джакобо. То ли он более хитер и
понимает, что совсем отрываться от соплеменников
нельзя — иначе погибнешь, то ли не окончательно заг­
лушен голос его совести, однако в трудный момент он
приходит на помощь Нгото, а позднее, когда вспыхи­
вает партизанская война May May, воздерживается от
явного содействия белым карателям. Джакобо и Нган­
га — две ипостаси нарождающейся компрадорской бур­
жуазии. В других романах писатель покажет, во что
превратились эти два социальных типажа позднее.
Самое процветающее хозяйство в округе принадле­
жит Хаулендсу. Этот человек являет собой конкрет­
ное воплощение кенийской разновидности британско­
го колониализма. Образ Хаулендса не во всем удался
автору: он эмоционально обеднен, не всегда психоло­
гически убедителен, кое в чем однолинеен, заданно
отрицателен. Но одну черту его характера писатель
выделяет с мастерским проникновением.
Хауленде любит землю, на которой живет. Это
любовь эгоистическая, ревнивая, но по-настоящему
страстная. Жизнь Хаулендса до приезда в Африку, да
и потом не была безоблачной. Он испытал и пораже­

317

Нгуги Da Тхионго.

Нисхожление с креста

ния, и разочарования, и горе — гибель сына на вой­
не. «Мистер Хауленде окончательно потерял веру, даже
те жалкие остатки ее, что начали было возвращаться
к нему. Он готов был опять махнуть на все рукой, но
его бог — его земля — спас его вновь. Все силы и всю
энергию он отдавал ей. Он боготворил эту землю. Он
забывал о еде и целый день проводил в полях. Он
лелеял и холил свою землю, которой отныне была
отдана вся жизнь,— это была его единственная ра­
дость». Сильное чувство толкает в общем незлобивого
человека на преступления, когда он видит, что землю
у него хотят отобрать.
В «Задержанном» Нгуги упоминает, как в 1967
году, незадолго до отъезда из Великобритании, он под­
писал договор с лондонским издательством на книгу о
жизни европейских поселенцев в Кении. Придумал
даже название: «Колониальный роман». Однако кни­
га не состоялась. Произведение должно было касать­
ся помимо прочего культуры поселенцев. Ее-To после
серьезного изучения материала Нгуги не обнаружил,
поскольку, как он отмечает, «класс праздных крово­
пийц не в состоянии создать культуры». Думается,
писатель исходил из неверных посылок, пытаясь отыс­
кать некую особую культуру (прежде всего в ее эсте­
тическом — литературном, изобразительном — выра­
жении) белых поселенцев. Европейцы в колониях не
могли создать такой культуры, ибо жили культурой
метрополии. Ведь поселившись в Кении, англичанин
не переставал быть англичанином. Относительно ко­
лоний уместно говорить лишь о некоторых особеннос­
тях микросреды, воспроизводящей в лучшем случае
несамостоятельные, третьесортные образцы культуры
метрополии. Писать о них, конечно, не было смысла.

318

Триптих о близком и далеком прошлом

Проблема белых поселенцев не сводится к пробле­
ме создания культуры, социальное значение ее в ином:
за чей счет создавалась «белая Кения». В романе «Не
плачь, дитя» прозаик касается этой проблемы. Коло­
ниальное общество, особенно в позднейшее время, в
значительной части состояло из паразитических эле­
ментов. Но если говорить о пионерах колонизации,
многим из них не откажешь в личном мужестве и
трудолюбии. Не обладай они этими качествами, им не
удалось бы подавить сопротивление местного населе­
ния, вжиться в чужую для них природную и обще­
ственную среду. Того же Хаулендса можно обвинить в
чем угодно, только не в тунеядстве.
Поселенческая колония в Кении была неоднород­
ной. Среди белых фермеров, появившихся в Восточ­
ной Африке в начале века, было немало таких, как
Хауленде. Этого человека вытолкнула Европа, он ока­
зался лишним на родине, где свирепствовала безра­
ботица. Британское правительство поощряло эмиг­
рацию своих граждан в разбросанные по всему свету
колонии. Этим достигалась двойная цель: укрепля­
лись позиции Англии в завоеванных землях и при­
туплялась острота социального конфликта внутри
страны. Восточная Африка была особенно привлека­
тельна, так как там в отличие от запада континента
имелись громадные массивы плодородных земель,
удобных для европейского типа фермерского хозяй­
ства. Таким образом, проблема уничтожения коло­
ниализма в Кении не сводилась только к ликвида­
ции колониальных учреждений; белые поселенцы,
фигурально выражаясь, корнями вросли в кенийс­
кую землю, и это привело в 50-е годы к ожесточен­
ной вооруженной борьбе.

319

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

Подобно большинству иммигрантов из Европы Ха­
уленде испытал на родине унизительное чувство не­
нужности. Ферма в Кении стала для него опорой в
жизни, средством самоутверждения. Она источник не
только материального, но — что не менее важно —
нравственного благополучия. Сохранив духовную связь
с отечеством, Хауленде порвал с Англией физически.
Он не хочет туда возвращаться. «Свой дом» для него —
Кения, но Кения не африканцев (в спокойные времена
до них ему дела не было), а именно тот участок зем­
ли, на котором стоит его ферма, которую он считает
своей и ничьей больше. У него есть оправдание тако­
му отношению. Он заставил плодоносить эту землю.
Однако мораль Хаулендса непримирима с моралью
коренных обитателей этой земли, тех, чьи предки жили
на ней тысячелетиями.
Глубина данного конфликта раскрывается во взаи­
моотношениях Нгото и Хаулендса. Из всех работав­
ших на ферме батраков Хауленде удостаивал внима­
ния только Нгото. «Просто мистер Хауленде любил
смотреть, как Нгото работает, как любовно касается
этот старик земли, как нежно, словно за собственны­
ми, ухаживает он за молодыми кустиками чая...»
Хауленде не только ценит исполнительность в работ­
нике, он ощущает смутную симпатию к старику: они
оба всем сердцем любят эту землю, и для того и для
другого она своя. Конечно, белый хозяин никогда не
признается себе в этом ощущении, но исконное ува­
жение земледельца к земледельцу, пробиваясь сквозь
наслоения расистского высокомерия и эгоизма соб­
ственника, дает себя знать в душе Хаулендса.
Судьбы хозяина и батрака схожи еще в одном: оба
потеряли сыновей на войне. Когда Хауленде случайно

320

Триптих о близком и далеком прошлом

проговаривается, что ему не на кого оставить ферму,
сердце Нгото заходится от тайной надежды. Неужели
пророчество сбудется, и белый уйдет из страны ки­
куйю?
«Но почему, бвана? Или вы решили отправиться...
— Нет! — громко, чересчур громко ответил мистер
Хауленде.
— ...к себе домой?
— Мой дом здесь!»
В этом коротком диалоге очень точно передано пси­
хологическое состояние обоих. В робком вопросе Нгото
Хауленде расслышал скрытую интонацию и, возмож­
но, впервые понял, с какой страстной ненавистью от­
носится к нему, захватчику земли, африканец. Черес­
чур громко произнесенное «нет» Хаулендса словно об­
рубило затаенную надежду старика. Отныне между этими
людьми все ясно: землю не поделить, они враги.
Вскоре вражда принимает ожесточенные формы.
Сначала забастовка африканцев, потом вооруженная
борьба. События второй части романа разворачивают­
ся на фоне вспыхнувшего в стране патриотического
движения May May. Боро становится руководителем
партизанского отряда, другой сын Нгото, Кори, попа­
дает в концлагерь, откуда бежит к партизанам. Хау­
лендса назначают окружным комиссаром, он возглав­
ляет операции карателей против повстанцев. Ближай­
шим его помощником среди черных становится
Джакобо, теперь он функционирует в качестве старо­
сты. Нжороге уже ходит в среднюю школу. Пламя
войны пока не опалило его.
Партизанская воина против англичан, вспыхнув­
шая в 1952 году, вошла в историю под названием
восстания May May. Наиболее активное участие в нем
11 Два портфета

321

Нгуги Ra Тхионго.

Нисхождение с креста

принимали кикуйю, они же и понесли самые большие
жертвы. За четыре года (столько времени понадоби­
лось англичанам, чтобы разгромить лесные армии
партизан) было убито около 13 тысяч человек, бро­
шено в концлагеря до 80 тысяч. Неудивительно, что
тема вооруженного восстания занимает в творчестве
Нгуги Ва Тхионго столь заметное место: впервые кос­
нувшись ее в романе «Не плачь, дитя», он и в других
произведениях так или иначе обращается к этому пе­
риоду.
То обстоятельство, что среди кенийских народно­
стей именно кикуйю оказались в авангарде антиколо­
ниального выступления, имеет объективные причины.
Их плодородные земли раньше других были захваче­
ны белыми поселенцами. До четверти местных крес­
тьян батрачили на фермах европейцев или арендовали
у них землю. Нещадная эксплуатация вызывала у лю­
дей возмущение, способствовала сплочению угнетен­
ных, осознанию ими своего единства как народа перед
лицом захватчиков. Процессы этнической консолида­
ции протекали здесь особенно быстро.
Лидером общенационального масштаба с конца 20-х
годов стал Джомо Кениата, по происхождению ки­
куйю. В 1929 году он от имени кенийцев ездил в Ан­
глию с петицией по земельному вопросу. Основным
лозунгом в борьбе африканцев за свои права было в то
время требование возвращения «украденных земель».
Позднее в течение пятнадцати лет (с 1932 по 1946
год) Кенцата был вынужден находиться в эмиграции.
Он вернулся, чтобы возглавить Союз африканцев Ке­
нии, политическую партию, созданную в 1944 году и
пользовавшуюся большой поддержкой среди кикуйю.
В конце 40-х годов Союз африканцев Кении придер­

322

Триптих о близком и далеком прошлом

живался политики легального протеста. Однако наи­
более экстремисты внутри партии готовились к воору­
женному бунту. Так зародилось движение May. Пер­
вое упоминание May May в официальных британских
документах относится к 1948 году, этим названием
англичане называли участников нелегальных сходок.
Подпольная организационная деятельность продол­
жалась в течение нескольких лет. Все громче и громче
звучало требование возвращения отнятых земель, на­
ходившее горячий отклик у крестьян кикуйю. Взры­
воопасная обстановка неуклонно перерастала в воору­
женный конфликт. Предвестниками войны стали тер­
рористические акты участников движения May May
против чиновников колониальной администрации и
их приспешников. В романе хорошо передана атмос­
фера напряженного ожидания, которая воцарилась в
Кипанге и окрестных деревнях при первом известии о
политическом убийстве. Новость мгновенно облетела
всю округу. Каждый рассказчик приукрашивал ее но­
выми деталями, пока история не превратилась в по­
добие легенды: «Так вот, начальник этот был боль­
шой человек, у него было много земли. Землю эту
пожаловал ему губернатор за то, что он продавал чер­
ных. Те двое ехали в машине. Начальник тоже ехал в
машине. Они гнались за ним от самого Найроби. Вы­
ехали они за город, и тут эти двое обгоняют машину
начальника и машут ему, чтобы остановился. Он ос­
танавливается. «Кто начальник?» — «Я».— «Ну, тог­
да получи вот это и вот это. А в придачу вот это!»
Уложили его тремя выстрелами и умчались...»
Сигналом к началу войны стало введение по всей
стране чрезвычайного положения: 21 октября 1952
года губернатор Баринг объявил о нем по радио. Вслед
323

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с крест

за этим руководители Союза африканцев Кении, в том
числе Кениата, были арестованы и преданы суду —
каждый получил по семь лет тюрьмы. Партия лиши­
лась легального статуса. Борьба за независимость на­
родов Кении вступила в самую драматическую фазу.
Мужчины кикуйю уходили в леса, пополняя отряды
«лесных братьев», а оставшихся дома женщин, детей
и стариков британские власти переселяли в так назы­
ваемые «укрепленные деревни», по сути дела — лаге­
ря для ссыльных.
Британская пропаганда представляла бойцов May
May не иначе, как кровожадными головорезами, ал­
чущими власти преступниками. Предателей из афри­
канцев вербовали в карательные отряды, назначали
старостами деревень. Подозреваемых в сочувствии
партизанам интернировали. Зловещую известность
получили концлагеря, где заключенных без суда лю­
дей нередко подвергали пыткам. Все это достоверно
отображено в романе Нгуги.
Джомо Кениата из тюрьмы не мог непосредственно
влиять на события. Однако его популярность среди
народа была велика. С именем этого человека связы­
валось будущее страны. По аналогии с библейски^
персонажем, выведшим иудеев из Египта в землю обе­
тованную, его называли Черным Моисеем. В романе
«Не плачь, дитя», как и в других ранних произведе­
ниях писателя, часто встречаются цитаты из Библии,
иные ссылки на священное писание. Библейская сим­
волика — источник многих образов в прозе писателя.
Воспитывавшийся в набожной семье, Нгуги в молодо­
сти был религиозен, однако позднее он при шел к ате­
изму. В статье «Церковь, культура, политика», отно­
сящейся к 70-м годам, он пишет о себе, что не явля­
32 4

Триптих о близком и далеком прошлом

ется «ни служителем культа, ни даже просто верую­
щим». Но писатель считал себя обязанным правдиво
изображать внутренний мир своих героев. Усилиями
миссионеров христианская идеология получила широ­
кое распространение среди народных масс. Правда,
последствия этого процесса часто оказывались непред­
виденными. «Конфликт между кенийцами и церков­
ными миссиями, образование независимых и сепара­
тистских африканских церквей, религиозный аспект
освободительного движения May May — все это пря­
мой результат деятельности миссионеров»,— отмечал
Нгуги в той же статье. И действительно, принципи­
альная идея христианства о равенстве всех людей
перед богом противоречила колониальной практике,
воздвигавшей непреодолимые преграды между афри­
канцами и европейцами. Официальная церковь фак­
тически мирилась с расовым неравенством, отсюда
рождался протест народа — религиозный же, сектан­
тский — против этой Церкви, предавшей забвению
заветы Христа.
Движение May May выдвинуло своих лидеров. О Дедане Кимати, неустрашимом командире, слагались
легенды. Ему приписывали чудодейственные способ­
ности. «Дедану все по плечу: захочет — станет бе­
лым, захочет — превратится в птицу, в дерево, во что
захочет. Он даже может стать самолетом»,— говори­
ли о нем люди. При вступлении в партизанские отря­
ды новички проходили своеобразный обряд посвяще­
ния, от них требовалось произнести клятву верности.
Эта клятва имела религиозный смысл, соотнесенный
с актуальной политической обстановкой. Показатель­
но, что при допросах арестованных власти допытыва­
лись, принимал ли пленник клятву. Руководители May

325

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

May придавали этому ритуалу (фактически присяге)
исключительно большое значение. Не обходилось и
без эксцессов, когда партизаны силой заставляли на­
селение целых деревень клясться в верности освобо­
дительному движению. Такие действия описаны, на­
пример, в повести Meджи Мванги «Жертва для гон­
чих псов».
Косвенный намек на подобный экстремизм встре­
чается и в романе «Не плач, дитя» . Боро, возглавив­
ший партизанский отряд, потребовал от отца, чтобы
тот принял клятву. Нгото отказался, но не потому
что был против May May,— он не мог присягать соб­
ственному сыну, так как в противном случае посту­
пил бы вопреки традиции: старшие не должны подчи­
няться воле младших. Его отношения с Боро и так
были натянуты, сын презирал отца за слабость. Под­
чинись Нгото требованию сына, он еще больше уни­
зил бы себя — и прежде всего в собственных глазах.
«Он глава семьи, и он сам должен решать. Это его
дело, а не сына, пусть даже тот побывал в разных
странах и все про все знает...»
Боро воспринял отказ отца как очередное доказа­
тельство никчемности старшего поколения. Однако
вскоре ему пришлось изменить свое мнение об отце.
Мстя предателю, Боро убил Джакобо. Взбешенный
гибелью старосты, презираемого, но надежного слуги
белых, районный комиссар Хауленде обрушил на жи­
телей деревни репрессии. Чтобы отвести от невинных
людей беду, Нгото взял вину на себя. Всем было ясно,
что старик непричастен к убийству, тем не менее, Ха­
уленде, не в силах поймать настоящего виновника,
замучил его до смерти. Старый Нгото ценой собствен­
ной жизни доказал, что способен на решительные по­

326

Триптих о близком я далеком прошлом

ступки. Боро, навестивший старика перед кончиной,
понимает, что был несправедлив к отцу. В его глазах
умирающий старик вновь становится настоящим муж­
чиной, главой семьи, обретающим авторитет.
Боро испытывает угрызения совести. Ему не следо­
вало выказывать презрение отцу. Может быть, он на­
прасно обвинял старшее поколение в малодушии? Воз­
можно, причина того, что страна оказалась под пятой
чужаков, не в слабости и безрассудстве стариков, а в
чем-то ином? Но в чем именно? Этого Боро понять не
может. Он искупает свою вину перед отцом, застрелив
Хаулендса. Сам он попадает при этом в плен. Его,
видимо, казнят. Однако впервые за долгое время этот
мятущийся человек ощущает настоящую радость. Ис­
полнив до конца свой долг, он примирился с предками.
Конфликт отцов и детей находит свое разрешение
во всенародной борьбе с общим врагом — колониа­
лизмом. Все поколения внесли лепту в завоевание сво­
боды. Попрекать стариков прошлым так же бесполез­
но, как сетовать на недостаток политической и нрав­
ственной зрелости молодых; эту мысль доносит до нас
писатель, изображая разногласия и примирение Нго­
то и Боро.
Опыт предшественников впитывает в себя Нжороге. Прослеживая судьбу этого персонажа с раннего дет­
ства до порога взрослости, Нгуги размышляет о роли
таких людей в будущей независимой Кении. Надежды
страны связываются им прежде всего с расширением
образования. Просветительские пристрастия молодо­
го писателя в этом произведении выражены так же
отчетливо, как в романе «Река посередине». Сними
связаны жизнеутверждающая тональность и оптими­
стическая концовка романа. Нжороге продолжит дело

327

Нгуги Ва Тхионго.

Нисхождение с креста

отца и старшего брата, главным оружием в его борьбе
будет не винтовка, а знания.
Мысль о преобразующей силе знания как рефрен
проходит через все произведение. Наивное недоумение
слышится в рассуждениях Мвихаки, дочери Джакобо. Отец говорил ей, что, если бы африканцы были
образованны, белые не смогли бы отнять у них зем­
лю. «Я только не понимаю, почему тогда наши деды
и прадеды ничему не учились до прихода белых!»,—
восклицает девочка. Опять упрек старшим! Реплика
Мвихаки по-детски простодушна, произнести ее мог
только ребенок. Но в самом деле, почему не учились,
почему прозябали в невежестве? Ведь все очень про­
сто: настроили бы школ, подобных той, в которую
ходят Мвихаки и Нжороге, тогда белым нипочем не
обмануть бы черных... Маленькой африканке не от
кого получить ответ. Когда вырастет, она поймет, что
история — сложная штука и не все у предков склады­
валось так, как хотелось бы потомкам.
Внимание к истории, преемственности времени
проявляется у Нгуги уже на раннем этапе творчества.
Он никогда не пишет о настоящем в отрыве от про­
шлого, ему важно отобразить движение жизни, ее из­
менчивую противоречивость. Просветительство в рома­
не «Не плачь, дитя» не абстрактно, писатель призыва­
ет соотечественников к знаниям не ради самих знаний,
но для достижения конкретной цели. «Образование
нужно, чтобы вернуть утраченную землю»,— Нжороге
крепко усваивает этот завет отца. Земля — это все.
Путь Кении к независимости в основе своей сводится к
борьбе за возврат отнятой у африканцев земли.
Нжороге стремится к образованию, чтобы строить
будущее. «Я нужен стране»,— осознание долга перед
3 28

Триптих о близком и далеком прошлом

народом рано приходит к мальчику. Потому он так
тяжело переживает крах своей мечты о высшем обра­
зовании: его выгнали из школы, когда вскрылась при­
частность отца и братьев к партизанскому движению.
Он не сможет поехать в Макерере или Англию. Конеч­
но, Нжороге не чужд тщеславных помыслов о личном
преуспеянии. Ведь он единственный из всей семьи имел
возможность приобщиться к настоящему знанию. Од­
нако психолологическая травма не была бы столь тя­
желой, если бы успехи в учебе он связывал только с
эгоистическими устремлениями. Он надеялся стать
полезным родине человеком. А какую пользу народу
принесешь в индийской лавке, куда вынужден посту­
пить после исключения из школы? Нет, роль приказ­
чика в магазине, от которого ждут умения ловко об­
манывать покупателей, не по нему. Индийский торго­
вец отказывает Нжороге в месте. Юноша в отчаянии,
но он находит в себе силы преодолеть моральный кри­
зис. Независимость Кении близка. Свободной стране
не обойтись без людей, подобных Нжороге. Наверное,
именно к нему относятся строки Уолта Уитмена, вы­
несенные в эпиграф романа:
Не плачь, дитя,
Не плачь, дитя мое,
О, дай мне твои слезы осушить
Не вечно тучам царить на небе
Они исчезнут без следа

Этот роман написан накануне получения Кенией по­
литического суверенитета. Тогда каждый кениец жил в
волнующем предвкушении желанных перемен. Мало кто
задумывался об испытаниях, которые готовит будущее.
Нгуги разделял общее настроение, хотя тревожные пред­
чувствия скрыты в подтексте романа. Вот хотя бы фра­

329

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с крест

за Нгото, что не все черные — братья. Ведь это тема
будущих «Кровавых лепестков». Но до той, одной из
самых горьких и обличительных книг африканской ли­
тературы, еще тринадцать лет напряженных раздумий,
вызывающих боль наблюдений — не все складывается
так, как мечталось до рубежа 1963-го,— года мучитель­
ных прозрений, а то и просто отчужденного ожесточе­
ния, когда хочется закрыть глаза, забыться...
В стилевом отношении «Не плачь, дитя» — не­
изощренный и лаконичный роман. Бывает, талантли­
вая простота ранних произведений у иных писателей
впоследствии вырождается в повторы, деградирует в
примитивность. Нгуги избежал этой опасности. Твор­
ческая эволюция вела художника к зрелому совершен­
ству, что демонстрирует уже следующая его книга.

« П ш е н и ч н о е &е р н о »
Пшеничное зерно — образ, неоднократно встреча­
ющийся в Новом Завете. Партизанский вождь Кихика, внимательный читатель Библии, подчеркивает чер­
ным слова Евангелия от Иоанна: «Истинно, истинно
говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю,
не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет
много плода» (Иоанн 12:24).
Третий роман Нгуги в отличие от первых двух ком­
позиционно усложнен. Он делится на несколько час­
тей, каждая из которых предварена цитатой из Биб­
лии. Нгуги прибегает к оригинальному приему: выбор
эпиграфов — обычную привилегию автора — он усту­
пает романному персонажу. Сам автор лишь помеча­
ет, каким цветом Кихика подчеркнул в священном

330

Триптих о близком и далеком прошлом

писании соответствующее место. Еще ничего не зная
о Кихике (его реальным прототипом, вероятно, был
Дедан Кимати), мы уже приобщаемся к его духовному
миру, нам открываются его думы. Автор дает читате­
лю возможность домыслить судьбу Кихики, но домыс­
лить не произвольно, а на основе характеризующих
его личность штрихов. Таким образом рамки произве­
дения раздвигаются, художественное пространство ро­
мана объемлет новые территории.
Читая Библию, Кихика делает пометы красным и
черным карандашами. Цветовая символика в данном
случае легко разгадывается. Красный — цвет надеж­
ды, оптимизма, веры, прежде всего в общественное
благо. С черным приходят мысли о смерти. Прорас­
тая, зерно умирает, но в смерти — залог новой жиз­
ни. Наверное, Кихика думал об этом накануне казни.
Образная диалектика древней фразы потрясает его сво­
ей парадоксальностью. Умереть, чтобы жить — в дру­
гих! Когда речь идет об абстракциях, о том, что не
касается тебя лично, с безысходностью мудрой форму­
лы нетрудно примириться, разум откликается на жиз­
неутверждающий пафос. Иное дело — думы осужден­
ного на смерть узника: умирать всегда непросто, даже
если умираешь ради других. Рука тянется к черному
карандашу. А прежде красным отчеркивались следу­
ющие слова из Библии: «После сего Моисей и Аарон
пришли к фараону и сказали: так говорит Господь
Бог Израилев: отпусти народ мой...» (Исход 5:1). Или:
«И сказал Господь: Я увидел страдание народа Моего
в Египте, и услышал вопль его от приставников его;
Я знаю скорби его» (Исход 3:7).
События двухтысячелетней давности, в которые
верует всякий христианин, наполнены для Кихики
331

Нгуги Ва Тхионго.

Нисхождение с креста

современным ему содержанием, словно в Библии пове­
ствуется не о древней Иудее, а о Кении, ее страдаю­
щем под игом колониального фараона народе. Харак­
терно и упоминание имени Моисея. Как отмечалось,
Черным Моисеем в период борьбы за независимость
называли Джомо Кениату. Кихика тоже прилагает этот
образ к себе, он видит себя спасителем угнетенных,
жертвующим жизнью ради людей.
Кихика набожен, как большинство бойцов May May.
Он склонен осмыслять свою судьбу, прибегая к биб­
лейским аналогиям. Ему, словно пшеничному зерну,
предстоит умереть. Однако уверенность в том, что
жизнь прожита не напрасно, что борьба принесет
обильные плоды, скрашивает горечь личной беды.
Метафорический образ, вынесенный в заглавие рома­
на, не замыкается на Кихике, он более многосложен.
Самоотверженный борец за народное счастье, Ки­
хика — подлинный герой книги, но не только его судьба
привлекает самое пристальное внимание автора. Не
менее важна фигура другого человека — предателя
Муго. Этот образ и делает заглавную метафору более
многозначной. В авторском предисловии писатель уве­
домляет читателя, что за исключением Кениаты и Вай­
яки имена всех персонажей романа вымышленны. «Но
ситуация и конфликты реальны, увы, подчас слиш­
ком реальны,— пишет он,— в них — горькая правда:
крестьяне, которые сражались с англичанами, теперь
видят, как все, за что они боролись, достается дру­
гим». Кто эти «другие»? Уж не те ли самые люди,
которые сотрудничали с врагами, а после обретения
страной независимости смогли воспользоваться побе­
дой народа в своих целях? Стало быть, тема преда­
тельства, понятая широко как измена народным ин­
332

Триптих о близком и далеком прошлом

тересам, выдвигается на первый план. Зерно самопо­
жертвования таких патриотов, как Кихика, пало на
благодатную почву, но не принесло ожидаемых пло­
дов. Независимость завоевана, однако мечты о под­
линной свободе пока не осуществились. Почему?
В 60-е годы этот вопрос был среди важнейших,
которые ставила и пыталась разрешить африканская
литература. Ответа на него искали и Воле Шойинка в
«Интерпретаторах», и Чинуа Ачебе в «Человеке из
народа», и Айи Квей Арма в «Прекрасные еще не ро­
дились», и многие другие писатели. Роман Нгуги те­
матически примыкает к этим произведениям. Он на­
писан с позиций человека, присутствующего на тор­
жествах по случаю обретения страной политической
независимости и вспоминающего события недавнего
прошлого, когда велась борьба за свободу. На первых
же страницах точно обозначена исходная веха: конец
1963 года, Долгожданные дни «ухуру на казн» — сво­
боды и труда. Рассказчик неперсонифицирован. Пона­
чалу его как бы нет. Повествование ведется от третье­
го лица, лишь потом, ближе к финалу, иллюзия от­
сутствия рассеивается — рассказчик обнаруживает себя
краткими репликами от собственного имени. Он на­
блюдатель из толпы: «мы сели на землю», «мы жда­
ли затаив дыхание», «мы пели песни...» Он физичес­
ки существует. Его присутствие на праздничном ми­
тинге в Рунгее ощутимо, он по-прежнему держится за
спинами людей, о которых рассказывает. Автору удобна
такая амбивалентная фигура. Это свидетель, очеви­
дец событий. Не имеющий конкретного облика заку­
лисный рассказчик вездесущ, он как бы присутствует
сразу в нескольких точках пространства и времени,
что позволяет полнее отобразить происходящее.
333

Нгуги ба Тхионго.

Нисхождение с креста

Вспомним, что происходило в Кении в последние
годы перед провозглашением независимости. Движе­
ние May May набрало наибольшую силу к 1954 году
Партизанские отряды, объединенные в Армию осво­
бождения земли, насчитывали до 30 тысяч бойцов.
Под командованием Дедана Кимати они наносили
ощутимые удары по врагу. Тем не менее англичанам
постепенно удалось перехватить инициативу. Тому
немало способствовали слабая организованность по­
встанцев, трудности со снабжением и оружием. Парти­
заны почти не имели оружия, воевали примитивными
самодельными ружьями. В октябре 1956 года Дедан
Кимати попал в плен. Его судили и приговорили к
смертной казни. Вскоре основные соединения May May
были разгромлены.
Однако борьба продолжалась. Резко усилилось за­
бастовочное движение трудящихся масс. В январе 1960
года англичане были вынуждены отменить чрезвычай­
ное положение — кончился самый мрачный период
кенийской истории. В том же году на политическую
арену вступили Национальный союз африканцев Ке­
нии (КАНУ), опиравшийся в основном на кикуйю и
луо, и Демократический союз африканцев Кении
(КАДУ), образовавшийся в результате слияния орга­
низаций малых народностей. Английские власти вся­
чески пытались разжечь вражду между этническими
группами, внести раскол в единый фронт патриоти­
ческих сил. Джомо Кениата, освобожденный из тюрь­
мы в августе 1961 года, стал председателем КАНУ.
На всеобщих парламентских выборах в мае 1963 года
главным лозунгом его партии было требование немед­
ленно предоставить независимость стране. Соперни­
ки — КАДУ и Партия африканского народа (сразу пос­
334

Триптих о близком и далеком прошлом

ле выборов слившаяся с КАНУ) — значительно усту­
пали КАНУ в популярности среди народа. Ко времени
провозглашения независимости 12 декабря 1963 года
возглавляемая Джомо Кениатой партия была веду­
щей политической силой в Кении. Кениата стал пер­
вым главой правительства республики. В 1964 году
разногласия между КАНУ и КАДУ привели к самороспуску последнего. Кения стала однопартийным го­
сударством.
Таков реальный фон, на котором разворачиваются
события романа «Пшеничное зерно». Собственно по­
литические проблемы затрагиваются автором лишь
вскользь, в той мере, насколько необходимо для нрав­
ственной оценки периода борьбы за независимость. Эта
оценка неоднозначна, как неоднозначен образ главно­
го героя произведения — предателя Муго, да и других
персонажей: плотника Гиконьо, его жены Мумби, из­
менника Каранджи, белого чиновника Томпсона. Все
они — сложные люди, сложные не только психологи­
чески (в этом романе Нгуги показал себя мастером
психологических характеристик), но, что важнее для
нашего рассуждения, нравственно. К ним непримени­
мы усредненные критерии морали, движущие ими мо­
тивы всякий раз требуют отдельного анализа, целост­
ный портрет личности каждого из них слагается из
порой взаимоисключающих деталей.
В этом отношении Кихика, безусловно, положи­
тельный персонаж, наиболее прост. Жертва предатель­
ства, в сюжетной системе произведения он занимает
специфическое место. Эмоциональные, нравственные,
психологические переплетения, тянущиеся от одного
участника разворачивающейся драмы к другому, об­
волакивают его, словно кокон. Память о нем — тот

335

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

камертон, по которому проверяется нравственная со­
стоятельность окружающих. Кихика — совесть наро­
да. Он из когорты неустрашимых борцов.
Имеющихся в книге отрывочных сведений о его
жизни достаточно, чтобы проследить путь патриота от
первых раздумий о царящей вокруг несправедливости
до сознательной борьбы со злом. Еще в детстве Кихика
любил слушать рассказы деревенского старца Варуи о
появлении в стране кикуйю белых людей, о том, как
они прибрали к рукам всю плодородную землю. Его
волновал образ легендарного Вайяки, вступившего в
неравную схватку с захватчиками. Варуи много пови­
дал на своем веку. Он помнил Гарри Туку, руководив­
шего Восточноафриканской ассоциацией, которая выс­
тупала в защиту рабочих. Арест Туку в марте 1922
года всколыхнул рабочий люд. Крупнейшая демонст­
рация состоялась в Найроби. Демонстранты требовали
освобождения своего лидера — правительство отдало
приказ стрелять по демонстрантам. Варуи с неодобре­
нием говорит о миссионерах, запрещающих африкан­
цам придерживаться древних обычаев. Рассказы стари­
ка бередили душу мальчика, в сердце его рождался
гнев. Кихику тянуло к умудренным жизненным опы­
том людям, к тем, кто после большой войны вернулся
из далеких стран. Бывшие солдаты рассказывали о
Махатме Ганди, поднявшем индийцев на борьбу с анг­
личанами. С ранних лет Кихика мечтал, что поведет
свой народ к свободе. Его приняли в миссионерскую
школу. На уроках закона божьего он узнал притчу о
Моисее — образ его был особенно близок мальчику.
Христианская религия воспринималась Кихикой свое­
образно. Он искренне верил в бога, изучал Библию, но
многое в ней истолковывал по-своему, не так, как тре­

336

Триптих о близком и далеком прошлом

бовали школьные наставники, Внутренняя самостоя­
тельность явилась причиной ссоры с начальством. Од­
нажды на уроке он заявил учителю, что в Библии нет
запрета на обычай обрезать девочек, как утверждают
миссионеры. Вольнодумца пытались заставить пока­
яться, но Кихика не отрекся от своих слов и был вы­
нужден бросить школу.
Однако страсть к учению не утихла. Самоучкой он
овладел английским и суахили, много читал. Когда
подрос, отправился в Найроби на заработки. Там он
приобщился к настоящей политике. Кихика вернулся
в родную деревню с вполне сложившимися взглядами.
Ему было ясно, что избавиться от колониального ярма
можно лишь в результате самоотверженных усилий
всего народа. Об этом он говорил с односельчанами,
подкрепляя свои доводы ссылками на Библию. Нацио­
нально-освободительное движение в Индии служило
вдохновляющим примером. «Вспомните про Индию,—
говорил он.— Англичане владычествовали в ней сотни
лет. Грабили, пили кровь народа. И плевать им было
на трескотню бунтарей-одиночек. Но вот появился Ган­
ди. Прежде всего он изучил повадки белых. Потом
пошел к людям, сплотил народы, и никаким оружием
его нельзя было одолеть. «Мы требуем свободы!» — в
один голос сказал народ. Сначала англичане посмеи­
вались, а потом чуть не подавились этим смехом —
дело становилось серьезным. Тираны заточили Ганди
в тюрьму. Но оковы не сломили его дух. Англичане
тысячами расстреливали людей, тысячами бросали за
решетку... Кровь, как река в половодье, затопила всю
Индию. Но не заглушить голоса крови народной, взы­
вающей к свободе! Так до каких же пор будут лить
слезы вдовы и сироты на нашей земле?»

337

Нгуги Ва Тхионго.

Нисхождение с креста

В голове Кихики не все утряслось. Ему свойствен­
на непоследовательность взглядов, и это не могли не
заметить некоторые из его слушателей, например, Каранджа, впоследствии предавший своих товарищей.
Кихика толкует о жертвенности мучеников, ценой соб­
ственной жизни поднимающих народ на борьбу. Та­
кими ему представляются Христос и Ганди. Идеи пас­
сивного сопротивления последнего увлекают Кихику,
но сам-то он больше верит в вооруженное восстание.
Позднее он с откровенным презрением будет отзы­
ваться о тех, кто, следуя христианскому завету, под­
ставляет правую щеку, получив удар по левой. В его
словах звучит знакомая мысль о виновности старшего
поколения, не сумевшего защитить родину от посяга­
тельств чужеземцев. Причем Кихика выражает эту
мысль не менее резко, чем Боро в романе «Не плачь,
дитя»: «Я презираю трусость наших отцов, не могу
гордиться их памятью... У наших отцов не было при­
чин не верить в себя. И слабые обретут силу. Почему?
Потому что люди, объединенные верой, сильнее бомб».
Итак, новый поворот старой темы: отцы виноваты
не в слабости, а в безверии — речь идет не о религиоз­
ной вере, а о силе духа. Предки смалодушничали и
потому заслуживают осуждения. Вину старых долж­
ны искупить молодые. Кихика готов к искуплению,
его поколение исправит ошибку. Прослышав об арес­
те Джомо Кениаты и его сподвижников, он уходит в
лес, становится партизанским командиром. После ус­
пешного налета на полицейский участок и тюрьму в
Махи о нем заговорили в народе. Партизанам удалось
освободить заключенных и захватить много оружия.
Слава неуловимого мстителя, грозы белых укрепи­
лась за Кихикой, когда тот убил палача африканцев

338

1риптих о близком и далеком прошлом

районного комиссара Робсона. Молва склонна преуве­
личивать подвиги смельчаков — и физически хрупко­
го Кихику стали уподоблять сказочному великану,
способному высекать молнии, ударяя горой о гору.
Устрашающие деяния Томаса Робсона в устной пере­
даче превращались в миф, а сам комиссар наделялся
сверхъестественными способностями. Люди верили, что,
подобно могущественному колдуну, он может одно­
временно присутствовать в нескольких местах и ле­
тать по воздуху. Оттого отвага Кихики, совладавшего
со Страшным Томом, жителям округи казалась осо­
бенной. Мужество Кихики и в самом деле велико, он
вынес испытания до конца, не дрогнул даже перед
смертью.
День, когда был убит комиссар Робсон, стал пово­
ротным в жизни Муго. Кихика, скрываясь от погони,
нашел убежище в его доме. Муго донес на партизана.
Итак — предательство свершилось. Но что толкнуло
Муго на поступок, воспоминания о котором будут от­
равлять всю его жизнь? Ненависть? Ведь еще в моло­
дости Муго с недоверием и тайной завистью слушал
речи Кихики. Ему казалось, что он сам может высту­
пать перед односельчанами не менее красноречиво и
пользоваться не меньшим их уважением. Однако в
нем не было внутреннего стержня, той убежденности,
что помогает людям вершить большие дела. Он пред­
почитал держаться в тени, отмалчивался даже в тех
случаях, когда спрашивали его личное мнение и уйти
от ответа было нелегко. Зависть порождала в сердце
ненависть к Кихике.
Но не только в ненависти к Кихике причина пре­
дательства. Муго вообще не верит в возможность по­
беды. Поэтому пылкие рассуждения Кихики о свободе

339

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

кажутся ему фальшивыми. Хотя где-то глубоко в душе
его тлеет огонек мечты, что именно ему, неприметно­
му тихоне, выпадет на долю спасти народ, указать
людям путь к избавлению. Мечта стать мессией креп­
нет после испытаний военного времени. Ему предла­
гают выступить с речью на празднике Свободы. Вот
он, долгожданный шанс! Муго будет лидером. «Он,
единственный сын у матери, рожден на свет во спасе­
ние других. Его будоражили и влекли волнующие пер­
спективы, открывшиеся ему. Он скажет Гиконьо, что
согласен представлять жителей Табаи на празднике
Свободы. И он возглавит народ свой и поведет его
через пустыню к новому Иерусалиму...»
Случайность, для многих людей превратившая пре­
дателя в героя, имела для Муго трагическое значение.
Подозрение в предательстве пало на Каранджу, от­
крыто сотрудничавшего с врагами. А Муго вскоре по­
пал в концлагерь (во время принудительных работ он
заступился за женщину, избиваемую охранником).
Отныне все считали его настоящим героем, не побояв­
шимся открыто выступить против угнетателей. Ему
ставилось в заслугу и то, что после покушения на
Робсона Кихика прятался в его хижине. Возникла
легенда: Муго — соратник Кихики, продолжатель его
дела. Поэтому именно Муго должен был удостоиться
чести совершить обряд жертвоприношения в память о
погибших патриотах и произнести речь на митинге.
Муго не использует возможность осуществить дав­
нюю мечту о лидерстве. Угрызения совести терзали
этого человека все прошедшие годы. Он не в силах
совладать с чувством вины за совершенное предатель­
ство. Помочь избавиться от нравственной муки, как
понял Муго, может только откровенное признание.
340

1рипгих о близком и далеком прошлом

Тогда камень упадет с души. Он отказывается от уча­
стия в празднике Свободы — притворяться дальше
нет сил — и открывает людям тайну своего преступ­
ления. Его постигает заслуженная кара. Генерал Р.
(начальная буква имени, возможно, означает «Рос­
сия», известно, что генералом Россия партизаны May
May называли Дедана Кимати; таким образом черты
облика легендарного командира писатель придает и
этому персонажу) поклялся, что виновный в смерти
Кихики предатель будет казнен.
Создавая образ Муго, писатель детально исследует
мотивы его поведения. Тема предательства, причем
предательства, маскирующегося героизмом, не случайно
занимает столь важное место в романе.
Уже во время написания «Пшеничного зерна» ав­
тору, как и многим кенийцам, стало очевидно, что
идеалы национально-освободительной борьбы преда­
ются правящей верхушкой, действующей в интересах
имущих. Муго не стал лидером, он разоблачен. Но в
реальности, по мнению Нгуги Ва Тхионго, у власти
оказались именно такие люди, только еще более ци­
ничные. Окажись они в положении Муго, не постес­
нялись бы воспользоваться удобным моментом, выс­
тупили бы на митинге, кричали бы о своих мнимых
заслугах. Через много лет, в «Задержанном», писа­
тель, говоря о политической эволюции Джомо Кениаты, пояснит: «В романе «Пшеничное зерно» я пытал­
ся с помощью образа Муго — этакого героя по недо­
разумению— намекнуть на возможность перерождения
Кениаты. Но это было в 1965-1966 годах, и тогда не
было ясно, до какой степени Кениата отречется от
своего прошлого и какие страдания это принесет на­
шему обществу сегодня». Кениата не случайно упомя­
341

Нгуги Ва Тхионго.

Нисхождение с креста

нут писателем в связи с образом Муго. Этот полити­
ческий деятель, немало сделавший для освобождения
страны в период борьбы против колонизаторов, впос­
ледствии, по его мнению, предал идеалы националь­
но-освободительного движения.
Итак, Муго покаялся. Он не может больше жить с
таким тяжелым камнем на душе. Муго на грани пси­
хического срыва. Ему мерещатся призраки, он бредит
наяву. Участь этого человека потому и трагична, что
он способен на раскаяние. Его признание становится
нравственным уроком другим, пусть не несущим бре­
мя столь тяжкой вины, но тоже не выказавшим стой­
кости в трудное для родины время. «Запомните, мало
кто вправе бросить в этого человека камень. Сначала
я ... мы тоже должны обнажить души перед людьми»,—
с горечью произносит Гиконьо. Но он не очистится
признанием. Рассказчик уточняет, чем вызвана горечь
плотника. В концлагере Гиконьо помогал карателям
опознавать патриотов. В белом капюшоне с прорезя­
ми для глаз его водили мимо шеренг заключенных, и
он указывал на партизан. К счастью, знал он немно­
гих. Гиконьо томился в лагере шесть лет, чем в опре­
деленной мере искупил свою вину, хотя избавиться от
стыда перед теми, кто с честью вынес все страдания,
ему вряд ли удастся до смерти. Его терзает вопрос:
«Какая же разница между ним и Каранджей, и Муго,
и теми, кто открыто изменил народу, служил у белых
ради спасения своей шкуры?» Неужели никакой раз­
ницы нет?..
В лагерях заключенных пытали, изнуряли катор­
жными работами, убивали. Подчас даже сильные ду­
хом не выдерживали. Так, Гату, приятель Гиконьо,
жизнелюбие и отвага которого казались несокруши­
342

Тр и тш о близком и далеком прошлом

мыми, повесился. Одиннадцать человек из лагеря Рира
объявили голодовку в знак протеста против издева­
тельств — и были убиты...
Каждый предатель оправдывает свое падение. Пре­
следуемый видениями прошлого, Муго твердит, что,
не выдай он Кихику, все равно страдания народа не
прекратились бы. В мире все предопределено свыше.
«Это не моя вина! — шептал он, убеждая самого себя.—
Не моя! Все равно случилось бы то, что должно слу­
читься... все равно убивали бы мужчин и женщин во
рву...» Фатализм— удобная позиция. Однако суд па­
мяти беспощаден. Муго никогда не забыть, как плю­
нул ему в лицо комиссар Томпсон, когда он пришел в
комендатуру доносить на партизан. Даже карателю
поступок Муго показался мерзким.
Гиконьо, предавая, лелеет мысль о том, что вся­
кий сам по себе, никому нет дела до другого, а потому
человек волен спасать себя любыми способами, хотя
бы безнравственными. Кто не подчиняется этому за­
кону, тот погибает. Сломался же Гату! Но сама жизнь
показывает неубедительность этой философии. Иначе
разве рассчитывал бы Гиконьо на верность своей жены
Мумби? Ведь он был потрясен, вернувшись из лагеря,
известием, что жена во время его отсутствия прижила
ребенка от Каранджи, пособника колониальных влас­
тей. Значит, и Мумби — предательница? Она тоже
могла бы искать оправдания. Нужно было не умереть
с голода самой и спасти мать. Но ведь в той же ситу­
ации была ее подруга Нжери, она-то не поступилась
ничем ради любви к Кихике, предпочла смерть бесчес­
тью. Нет, не может быть оправдания предательству,
Мумби его и не ищет. Она покаянно несет крест свое­
го позора. Но Гиконьо ей не судья.
343

Нгуги Da Тхионго.

Нисхожление с креста

А вот еще один предатель — на этот раз нераскаявшийся, циничный. Каранджа вступил в полицию сразу
после ареста Кихики. Выслуживался рьяно, стал ста­
ростой в деревне, вершителем судеб людей. Неугодных
ему отправляли в концлагеря, а то и расстреливали.
Разными бывают причины предательства: деньги,
власть... Каранджа хотел быть рядом с любимой жен­
щиной. «Он выдал все, что было тайным, все, что он
знал, он изменил присяге, лишь бы остаться подле
Мумби». Каранджа овладел Мумби, но не завоевал ее
любви. Терпит крах вся его жизненная позиция, осно­
ванная на эгоизме, преклонении перед грубой силой,
беспринципности. После подавления движения May May
Каранджа остается в поселке Гитхима возле предста­
вителя колониальной администрации Томпсона, для
которого он по-прежнему мальчик на побегушках. Он
служит с притворным рвением, но в душе обижен: рас­
считывал на большее. Времена меняются, куда дева­
лось былое могущество белых? Каранджа со страхом
думает о предстоящем отъезде Томпсона в Англию. Если
хозяин уедет, для Каранджи все кончено.
В романе «Пшеничное зерно» отмечается, что сре­
ди африканцев было не так уж мало людей, не уча­
ствовавших в антиколониальной борьбе, но пытаю­
щихся нажиться на уважении народа к памяти о пат­
риотах. Вот, например, в пивнушке одноногий Гитхуа
клянчит у посетителей выпивку. Он похваляется сво­
ими подвигами во время войны: якобы снабжал парти­
зан боеприпасами. В бою ему искалечило ногу. Посе­
тители верят старику, угощают его пивом. А потом
выясняется, что Гитхуа все придумал. Ему помяло
ногу в автомобильной катастрофе, «лесным братьям»
он не помогал. Выпивоха спекулирует на памяти о
344

Триптих о близком и далеком прошлом

патриотах. Это незначительный, но по-своему харак­
терный штрих.
Гораздо серьезнее то, что многим лгунам после из­
гнания колонизаторов удалось наладить благополуч­
ную жизнь. Вернемся к Гиконьо. Перед нами предста­
витель нарождающейся кенийской буржуазии. Таким
людям в новой Кении предстоит играть все более за­
метную роль.
После освобождения из лагеря Гиконьо поставил
себе целью добиться материального благополучия.
Умелый плотник, он трудится, не покладая рук. Ско­
пив денег, обзаводится участком земли, открывает
лавку в Рунгее, покупает грузовичок. Через четыре
года он уже первый богач в деревне. Его уважают,
избирают секретарем местной партийной ячейки. На­
лаживаются и его семейные дела, он примиряется с
Мумби. Гиконьо — человек делового, предприимчиво­
го завтра.
Многие годы плотник мечтал вырезать из дерева
скамью, украшенную фигурой-символом. Такие ска­
мьи часто используются в священных обрядах, на них
возлагают жертвоприношения, они служат сиденьем
для жрецов. Каким должен быть символ, отражаю­
щий теперешнее настроение людей? Будет ли это фи­
гура изможденного, согнувшегося под тяжелой ношей
мужчины или женщины с печальным лицом? Может
быть, вернее изобразить поросшее сорняками поле?
Гиконьо отвергает мрачные мысли. Он создает жизне­
утверждающий символ, его скамья украшена фигурой
полнотелой женщины с ребенком под сердцем. Гико­
ньо с уверенностью смотрит в завтра.
Гиконьо напоминает плотника Нгангу из романа
«Не плачь, дитя». Его характер более детализирован,

345

Нгуги За Тхионго.

Нисхождение с крест

но они очень похожи. Возможно, кто-то из работаю­
щих на Гиконьо соплеменников вскоре произнесет
фразу, прежде относившуюся к Нганге: «Некоторые
европейцы лучше африканцев». Как знать, не превра­
тится ли Гиконьо со временем в доморощенного маг­
ната, которому безразлична судьба менее удачливых
соседей? Так, вслед за Ачебе кенийский прозаик при­
вносит в свой роман тему «человека из народа».
Гиконьо — выходец из низов, пока еще он свой
среди простых людей. Он даже обличает некоторые
наиболее очевидные проявления социальной неспра­
ведливости. Отдельные его суждения о современниках
не лишены наблюдательности: «А что мы видим? Кто
разъезжает в длиннющих машинах и меняет их каж­
дый день, словно сорочки? Они пальцем не пошевели­
ли во время войны за свободу, отсиживались в шко­
лах, университетах, в разных конторах. А теперь на
митингах они громче всех кричат: «Ухуру, славная
свобода, за которую мы сражались!» Это они-то сра­
жались? Щенки! Молокососы! Для них страдание —
пустой звук». Однако в общем верные наблюдения в
устах Гиконьо становятся фальшивыми. Ибо дорогой
автомобиль — часто используемый африканскими пи­
сателями символ нечестно нажитого богатства — для
Гиконьо очень даже желанен. Бывший плотник не
прочь стать членом привилегированной «мерседесовс­
кой семейки», как в Африке называют представите­
лей политической и промышленной элиты. Вот толь­
ко ему обидно, что пробиться в этот узкий круг «сча­
стливцев» не так-то просто. Кто же эти «счастливцы»,
навлекшие на себя гнев Гиконьо? Не депутат ли, ко­
торый обманул жителей Рунгея, желавших выкупить
у белого поселенца Бэртона ферму?

346

Триптих о близком и далеком прошлом

История эта показательна. После провозглашения
независимости белые поселенцы, не пожелавшие при­
нять кенийское гражданство, были вынуждены поки­
нуть страну. С ними обошлись довольно мягко. Их
владения не экспроприировали, а выкупали. На этих
сделках нагревали руки черные нувориши. Особенно
значительные выгоды получили высокопоставленные
бюрократы из вновь образованных органов власти и
коррумпированные политические деятели. Они скупа­
ли у прежних хозяев фермы, становясь крупными зем­
левладельцами .
Нгуги обрисовывает ситуацию выразительным рас­
сказом. Прослышав об отъезде Бэртона в Англию, не­
сколько состоятельных жителей Рунгея во главе с
Гиконьо решили приобрести его ферму. Им не хвата­
ло наличных средств. Гиконьо поехал в Найроби к
депутату парламента от их округа просить ссуду. Де­
путат не дал определенного ответа. Тогда компаньо­
ны решили выпустить акции, расширив круг пайщи­
ков; уж очень заманчиво было завладеть процветаю­
щим хозяйством «Грин хилл». Пока суд да дело,
депутат тихой сапой заплатил Бэртону полную сто­
имость фермы и стал ее единоличным владельцем. Вот
так до банального просто разворовывалось достояние
страны.
Белые уходят... Это не означает полного разрыва с
бывшей метрополией. Часть европейских поселенцев
и индийцев покинула страну. Но многие остались. До
конца 1964 года на кенийской территории находи­
лись британские войска, да и после их вывода ряд
офицерских должностей в армии еще долго занимали
англичане. Кампания африканизации, проводимая
правительством, не оказала существенного воздействия

347

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с креста

на перестройку хозяйственного организма. Африкан­
цы назначались на высокие посты, возглавляли ком­
мерческие фирмы, но зачастую последнее слово все
равно оставалось за их белыми заместителями. Итак,
белые уходят, чтобы остаться.
Колониальные чиновники, изображенные в романе
«Пшеничное зерно», расстаются с Кенией с понятным
чувством горечи. Полон разочарования Джон Томп­
сон, некогда приехавший в африканскую глубинку
жизнерадостным оптимистом, горящим желанием ци­
вилизовать дикий край. Накануне отъезда в Англию
он перечитывает свои записи разных лет. Словно вол­
шебный портрет Дориана Грея, дневник запечатлел
изменение облика человека. Молодой Томпсон, пора­
женный величественной мощью туземной природы,
восторженно пишет о глубоких ущельях, непроходи­
мых лесах. «Мрак и таинственность леса побуждали
дикарей обращаться к магии и ритуалам...» — подоб­
ные фразы явно навеяны чтением «Сердца тьмы». Об­
раз белого человека, отважно проникающего в глубь
мистически загадочного континента, присутствующий
в повести Джозефа Конрада, всегда казался привлека­
тельным британским колониальным чиновникам. Джон
Томпсон аккуратно заносит в дневник высказывания
Альберта Швейцера: «Негр — это дитя, а с детьми
нужна строгость» или «Каждый белый человек в еди­
ноборстве с африканцами подвергается ежедневной и
ежечасной угрозе постепенного морального опустоше­
ния». Поначалу Томпсон искренне увлечен его фило­
софией. Следует уточнить, что из обширного творчес­
кого наследия Швейцера, ученого-гуманиста, лауреа­
та Нобелевской премии мира, Томпсон усваивает только
то, что импонирует ему, воспитанному в духе пренеб­

348

Триптих о близком и далеком прошлом

режения к африканцам, уверовавшему в свое право
произвольно вмешиваться в их жизнь.
Томпсона волнует романтика борьбы с дикой сти­
хией — природной и человеческой. Он делится с же­
ной Марджери собственными проектами преобразова­
ния Кении. Но постепенно пыл охладевает, остается
ожесточение. Это естественно, потому что Томпсон
приехал не преобразовывать Африку (хотя он не прочь
порассуждать о цивилизаторской миссии), не сози­
дать новое, а руководить непонятным ему народом.
Оттого и соответствующая, порожденная чувством не­
удовлетворенности, раздражения лексика, постепен­
но вытесняющая из дневника красочные описания
природы: «нужна строгость», «пора прибегнуть к
палке», «подавить в зародыше». Это все об африкан­
цах, их стремлении отстоять свою самобытность.
Томпсона можно бы пожалеть, ведь говорит же он в
сердцах сам про себя: «Ах, глупец, смешной, наи­
вный глупец!»
Роль церкви в колониальный период далеко не од­
нозначна и требует отдельного исследования. Говоря
о романе «Пшеничное зерно», хотелось бы выделить
такой примечательный нюанс. В период усиления ос­
вободительной борьбы среди христианизированного
населения стихийно образовывались секты, отколов­
шиеся от официальной церкви. Это было одним из
проявлений недовольства населения политикой влас­
тей. В Кении эти секты (так называемые независимые
церкви) после объявления чрезвычайного положения
были запрещены. Исключение сделали для «возрожденцев», руководимых преподобным Джексоном Кигонду. Джексон проповедовал нетерпимость к «языч­
никам», предавал анафеме партизан, призывая чер­

349

Нгуги Da Тхионго.

Нисхождение с крест

ных сотрудничать с белыми братьями во Христе. В ро­
мане есть такой эпизод.
Выступая на митинге по случаю провозглашения
независимости, генерал Р. вдруг вспомнил, как он
вместе с несколькими бойцами искромсал тесаком ренегата-проповедника. Оправданно ли было это убий­
ство? «Его опалило стыдом и ужасом. Слова прорва­
лись, потекли одно за другим. Казалось, он вымали­
вал снисхождение, доказывая свою невиновность
переполненному залу суда, и Джексон, его обвини­
тель, стоял перед ним с лицом, обагренным кровью».
Нгуги не может оправдать жестокости ни с той, ни с
другой стороны. Вопрос о «цене революции», о жерт­
вах, которые неизбежны в борьбе за свободу, не так
прост. Писатель не склонен решать его легко. Он за­
думывается о нравственной стороне проблемы. Ведь
не случайно окровавленный труп Джексона мерещит­
ся генералу Р. на светлом празднике Свободы. Благо­
родная цель не искупает преступления.
Воспоминания разных лиц о событиях, отдален­
ных от долгожданного дня 12 декабря 1963 года не­
сколькими годами, многозначительны сами по себе как
свидетельства времени, но главный их смысл в том,
чтобы подвести читателя к пониманию атмосферы во­
сторга и настороженности, которая царила на празд­
нике независимости. Все сюжетные линии собираются
в одной точке: изображении торжеств в стране.
«За минуту до полуночи на стадионе в Найроби
были погашены огни, и трибуны с людьми, собрав­
шимися на торжественную церемонию со всех концов
страны, погрузились во мрак. В темноте был тороп­
ливо пущен «Юнион Джек». И когда вновь вспых­
нули прожекторы, новый кенийский флаг трепетал

350

7Jbиптих о близком и далеком прошлом

на ветру, полицейский оркестр исполнял новый на­
циональный гимн, и толпа, увидевшая этот чернокрасно-зеленый флаг, протяжно и восторженно заро­
котала. Стадион гудел, как лес в бурю, когда ветер с
корнем вырывает вековые деревья и они рушатся в
жирную глину».
Таким был праздник в столице. В провинции цере­
мония обставлена скромнее, но не менее волнующе.
Рождалось новое, страстно желанное, но заключав­
шее в себе смутно ощутимую опасность. Люди собра­
лись на широкой поляне. Они пели песни в честь на­
родных героев. Потом состоялся забег мужчин. Для
Гиконьо и Каранджи это был не просто бег наперегон­
ки. Они состязались, чтобы в последний раз доказать
превосходство одного над другим. Среди зрителей на­
ходилась Мумби. Они бежали ради нее. Ни тот, ни
другой не достигли финиша, оба рухнули на после­
днем круге, столкнувшись. После состязаний провели
митинг. Выступал генерал Р. Он говорил о Кихике, о
партизанской войне и завершил речь призывом: пусть
встанет тот, кто виновен в гибели Кихики. Должен
был встать Каранджа, все ожидали от него этого жес­
та. Но тут появился Муго. Его признание спасло Карандже жизнь. Оно же омрачило торжество. Не тако­
го праздника чаяли люди все эти годы. Они уходили с
поляны, испытывая чувство разочарования: герой ока­
зался предателем. Развеялась легенда, оставив в ду­
шах людей горечь.
Печальными, будто похороны, получились торже­
ства. Дурными предзнаменованиями отмечен этот день:
Гиконьо угодил в больницу, Муго сознался в измене,
умерла старуха, сына которой несколько лет назад
убили каратели. Случайные происшествия, не связан­

351

Нгуги Da Тхионго.

Нисхожление с креста

ные между собой явления, но вместе, накладываясь
одно на другое, они кажутся неким зловещим знаком,
какой-то паутиной несчастий, опутавшей праздник
Свободы в Унгее. Что это — очищение от скверны
перед началом новой жизни или удушающий гнет бре­
мени прошлого?
Финальная часть романа пронизана тревогой за бу­
дущее. «Вернет ли Свобода землю африканцам? Внесет
ли Независимость перемены в жизнь маленького чело­
века, простого крестьянина?» — такие вопросы муча­
ют многих из тех, кто боролся с англичанами. Генерал
Р. рассказывает землякам о том, ради чего умирали в
лесах партизаны. Он говорит не столько о вчерашнем
дне, сколько о завтрашнем: «Нам случалось убивать и
наших черных братьев. Потому что нутро у них «бе­
лое». Я знаю, что и теперь эта война еще не окончена.
Сегодня мы получаем Свободу. А завтра мы спросим:
Где земля? Где хлеб? Где школы? С ответом на эти
вопросы медлить нельзя, потому что мы не хотим еще
одной войны...» Именно сейчас, вырываясь из гула тол­
пы, отчетливо слышится голос повествователя. Он как
бы суммирует то, чем заняты мысли собравшихся на
празднике людей. А помыслы все о том же: будет ли
теперешнее правительство терпимее к тем, кому нечем
платить налоги? Найдется ли для всех работа? Станет
ли больше земли у крестьян?
Вопросы, вопросы, вопросы. На них пока нет отве­
та. Не находится провидца, который бы предсказал
будущее. Автор не провидец, он просто изображает
действительность. Истина такова, что не дает повода
для чрезмерного оптимизма. Власть из рук белых пе­
решла в свои, черные, руки. Изменилась ли эксплуа­
таторская суть этой власти? Писатель не формулиру­

352

Триптих о близком и далеком прошлом

ет четкого ответа. Ясность определений будет в более
поздних произведениях. Пока же тревога и надежда:
все не так уж мрачно, ведь Свобода завоевана совсем
недавно.
...В романе сказано, что если смотреть с высоты
холмов на окружающие Рунгей деревни, то соломен­
ные крыши хижин напоминают жертвенный костер,
от которого к небу поднимается дым. Сравнение, пред­
ложенное писателем, применимо к истории антиколо­
ниальной борьбы африканцев. Война за независи­
мость — тот же костер, спаливший в своем огне бес­
численное множество жертв.
При всех сюжетных и стилистических различиях
три ранних романа Нгуги Ва Тхионго объединены об­
щей темой — повествованием о долгом пути кенийцев
к свободе. Почти семьдесят лет англичане господство­
вали в Кении. О времени насилия и унижения нацио­
нального достоинства молодой автор пишет страстно,
не теряя, однако, при этом объективности. Он стара­
ется изобразить историю народа во всей ее противоре­
чивой сложности. Так видят исторический путь Аф­
рики крупнейшие художники, с именами которых свя­
зано становление африканской литературы. И в этом
их заслуга — ведь применительно к африканским пи­
сателям такая объективность, свидетельствующая о
высоком уровне духовной зрелости и профессиональ­
ной самостоятельности, не есть нечто само собой ра­
зумеющееся. Нельзя забывать о том, что их творчес­
кий рост проходил в крайне неблагоприятной обста­
новке.
Почти все они — выходцы из ранее бесписьменных
обществ, не имевших собственных традиций литера­
12 Два портрета

353

Нгуги 5а Тхионго.

Нисхождение с креста

турного развития. Приходилось всему учиться с азов,
с того, что европейский или американский писатель
впитывает с молоком матери, чему и учиться не надо
живущим в насыщенной прошлым опытом культур­
ной атмосфере.
Однако не в этом главная трудность. Беда, что при­
ходилось усваивать чужие навыки, не имея в основе
собственных. Понятно, как легко при этом теряется
самобытность. Язык, главный строительный матери­
ал национальной литературы,— и тот словно взят
взаймы на бессрочное пользование. Казалось бы, си­
туация безнадежная. Первые сочинения африканских
авторов, чаще всего неумелые, подражающие иност­
ранным образцам, воспринимались европейскими чи­
тателями как курьез. И скептицизм европейцев поня­
тен. На фоне мировой литературы такие сочинения
выглядели жалкими подделками. Но вдруг произош­
ло неожиданное. В 50-е и особенно в 60-е годы Афри­
ка выдвинула нескольких по-настоящему интересных
авторов, произведения которых приобрели междуна­
родный резонанс. Среди пишущих по-английски это
Чинуа Ачебе, Воле Шойинка, Нгуги Ва Тхионго, Айи
Квей Арма, Алекс Ла Гума. В чем причина их успеха?
Видимо, в том, что культурный опыт своих народов
им удалось гармонично соединить с достижениями ми­
ровой культуры.
Пример Нгуги Ва Тхионго в этом отношении пока­
зателен. Взять хотя бы его читательские пристрас­
тия. Как ни тяжело приходилось писателю в тюрьме,
одно светлое воспоминание о месяцах заключения со­
хранилось. Как всегда, он много читал. Единственны­
ми официально поощряемыми произведениями были
Библия и Коран, но узникам разрешалось получать

354

1риптих о близком и далеком прошлом

книги с воли. Это была отдушина, от книг словно
веяло свежим ветром, разгонявшим гнетущий тюрем­
ный смрад. Суахилийский классик Шаабан Роберт и
Аристотель, Диккенс и южноафриканский поэт Ден­
нис Бруту с, как и многие другие писатели разных
стран, помогали вынести испытания. «Я счастлив, что
в тюрьме вновь приобщился к Вольтеру, Бальзаку,
Мольеру, Золя, Толстому, Чехову, Горькому, Сембену
Усману, Шекспиру, Бертрану Расселу Клоду, Маккэю
и познакомился с новыми для меня писателями, та­
кими, как Амади и Томас Манн»,— писал Нгуги.
Африканцы первого образованного поколения были
объектом расистской пропаганды. Где бы они ни учи­
лись, везде слышали одно и то же: у Африки нет
своей культуры и истории, африканцы не создали ни­
чего ценного, они всем обязаны белым людям. Психо­
логическое давление порождало в африканцах чувство
неполноценности, неверие в созидательные силы чер­
нокожих народов. Против этого комплекса неполно­
ценности и выступили писатели Африки. Их точку
зрения отчетливо выразил Чинуа Ачебе: «Увы, на на­
шей совести множество грехов и богохульственных
деяний. Если бы я был богом, то наиболее тяжким из
грехов почел бы наше покорное приятие чувства расо­
вой неполноценности». Литература стала средством
духовного раскрепощения, на плечи африканских пи­
сателей легла главная тяжесть борьбы против коло­
ниалистских предрассудков и просто неосведомленно­
сти во многом, что касалось жизни африканцев. Вот
почему в книгах африканских писателей так много
сведений о быте, обычаях, религии людей, которые
для внешнего мира всегда были просто дикарями.
В этих книгах Африка изображена изнутри.
12 *

355

Нгуги Dq

Т х и о н г о . Нисхождение с креста

Уже в древности и средневековье в Африке существо­
вали мощные государства, строились многолюдные го­
рода, процветала торговля. Как и везде, это была исто­
рия не только мира, но и опустошительных войн, стра­
даний, нужды. Айи Квей Арма в романе «Две тысячи
сезонов» назвал народную память зовом, побуждающим
людей к битве за лучшую жизнь, освященную древней
культурой. Без истории нет культуры. Одной из глав­
ных задач африканской литературы стало отображение
родной истории и реабилитация своей культуры.
Вот тут-то было важно не потерять объективнос­
ти, не поддаться искушению приукрасить картину
прошлого, сфальшивить в акцентах. Предельно от­
кровенный разговор о хорошем и плохом, крови и
милосердии, предательстве и героизме, ошибках и про­
зрениях начал Чинуа Ачебе в романах об игбо (ибо).
Нгуги вторил ему, рассказывая о кикуйю.
Ни тот ни другой не идеализируют прошлое. Про­
ще всего было бы изобразить Африку до прихода ев­
ропейцев царством благодати, а все беды свалить на
завоевателей. Нгуги вслед за Ачебе пишет о том, что
патриархальная община уже разлагалась в силу внут­
ренней эволюции, колонизаторы ускорили этот про­
цесс, их роль была зловещей, однако истоки нынеш­
него неблагополучия вряд ли правильно усматривать
только в разрушительной деятельности чужаков. Мо­
тив ошибки, допущенной в прошлом африканскими
народами, отчетливо присутствует в романах нигерий­
ского и кенийского прозаиков. Оба склонны усматри­
вать эту ошибку в легкомыслии предков, не оказав­
ших белым должного отпора. Игбо и кикуйю к мо­
менту появления англичан были децентрализованы, у
них не было сформировавшейся государственности. Уже

356

Триптих о близком и далеком прошлом

в силу данного обстоятельства эти народы не могли
дать серьезного отпора захватчикам, хотя сопротив­
ление разрозненных кланов не утихало.
Позднее эту проблему конкретизирует Айи Квеи Арма
на примере народа акан. У акан на западе Африки было
государство, захватчикам противостояла сильная ар­
мия, с большим трудом англичанам удалось порабо­
тить и этот народ. В данном случае предков никак не
обвинишь в пассивности перед лицом внешней угро­
зы — но опять поражение. В «Целителях», романе
конца 70-х годов, Арма видит причину поражения, ту
самую «ошибку», в разобщенности африканцев. Один
из старейшин поучает юношу, будущего воина: «Когда
ты, Денсу, подрос, тебе сказали, что ты, как и все в
Эсуано, принадлежишь к народу фантсе. И никто не
сказал тебе, что фантсе не народ, а всего лишь мелкий
осколок содружества, разбитого в день несчастья. Асанте — тоже часть этого расколотого содружества. Денчира, аким, васса, севхи, аовин, нзема, экуапем — все
это лишь осколки того, что некогда было единым це­
лым. Больше того, все содружество Акан — всего лишь
часть того, что звали ныне полузабытым именем Эбирбирман. Это было сообщество всех черных людей».
Взгляд африканских писателей на историю соотно­
сится с проблемами сегодняшнего дня. В произведе­
ниях, посвященных периоду вооруженной борьбы ке­
нийцев за независимость, Нгуги Ва Тхионго нащупы­
вает новую для себя, да и для всей англоязычной
литературы Тропической Африки тему классового раз­
межевания африканского общества (во франкоязыч­
ной зоне ее активно развивал сенегалец Сембен Ус­
ман). В дальнейшем эта тема становится в его произ­
ведениях стержневой.

Дом

ПОД СОЛОМЕННОЙ КРЫШЕЙ

Годы пребывания в Англии стали для Нгуги Ва Тхи­
онго временем возмужания. Он приехал на учебу в Лидс
начинающим писателем, живо интересующимся соци­
альными проблемами, но для того, чтобы по-настоящему
разобраться в них, ему не хватало ни знаний, ни личных
наблюдений. Студент-литератор не мог не думать о буду­
щем Африки, неотторжимо связанном с прошедшим и
настоящим. Эти думы воплощались в рассказах, рома­
нах, статьях. Ранние произведения Нгуги, привезенные
из Макерере, написаны с какой-то удивительной проник­
новенностью. Но они же свидетельствуют, сколь неиску­
шен автор в сложностях эпохи, как приблизительны его
представления о том, что такое история. Недостаточный
опыт толкает к лежащим на поверхности решениям. Нгуги
увлекается просветительством, видит первейшую задачу
своего народа в образовании. В «Черном отшельнике»,
«Реке посередине», да и в «Не плачь, дитя» его призывы
к учению звучат вполне искренне, но в то же время при­
родное чутье подсказывает писателю, что не все так про­
сто, что учись — не учись, это не избавит от всех бед.
Если бы борьба за прогресс сводилась только к строи­
тельству школ и подготовке образованных людей! В чем
же тогда суть? Изгнали белых, а дальше? Ведь уже ясно:
черный эксплуататор заменил белого*

358

Дом пол соломенной крышей

В Лидсе помимо занятий литературой Нгуги посвя­
щает свое время изучению философии, экономики, со­
циологии. Он вчитывается в труды ученых. Марксис­
ты кажутся ему убедительными. Он приходит к выво­
ду, что предлагаемый этими авторами анализ ситуации
в мире учитывает объективные закономерности. Клас­
совые противоречия — вот главное, в этом суть. Смут­
ные догадки о том, что хозяин, заставляющий рабо­
тать на себя рабочего, не может быть братом этому
рабочему, даже если они одного племени, приходили
в голову и раньше. Теперь благодаря марксизму по­
добные мысли сложились в осознанное убеждение.
Отныне в публицистических статьях, посвященных
африканским проблемам, он часто ссылается на рабо­
ты марксистов. Может быть, к Африке неприменима
теория классовой борьбы? Там обострены межэтни­
ческие разногласия, люди одного племени враждуют с
людьми другого племени, каждый хочет нажиться за
счет соседа. Да, в Африке есть своя специфика, отны­
не настойчиво повторяет писатель, однако корень зла
един везде — наиболее ожесточенная война полыхает
между двумя племенами: имущих и неимущих. Впос­
ледствии именно марксистские воззрения инкримини­
ровались Нгуги и явились причиной произвольного
ареста. Его обвинили в левом радикализме, подрыва­
ющем основы существующего в Кении порядка.

Т

р е в о г а в наш их с ерд ц а х

Нгуги вернулся на родину в 1967 году. Накануне в
стране произошли важные политические события.
С осени 1964 года, когда Демократический союз аф­

359

Нгуги IЗа Тхионго. Нисхождение с креста

риканцев Кении заявил о самороспуске, руководство
страной осуществлялось Национальным союзом афри­
канцев Кении (КАНУ). Внутри правящей партии на­
метились разногласия между группировками, расходив­
шимися во мнении относительно внутренней и внеш­
ней политики государства, о путях развития страны.
В то время популярной была концепция африканс­
кого социализма. Словом «социализм» жонглировали
политические деятели многих получивших независи­
мость государств, вкладывая в него произвольное со­
держание в зависимости от собственных целей. С этим
словом связывалось представление о прогрессе и само­
стоятельности. Поэтому оно было выгодно тем руко­
водителям, которые стремились замаскировать отсут­
ствие позитивной программы перемен и шли на уступ­
ки неоколониализму. Дискуссия о кенийской модели
социализма развернулась в КАНУ. Правое крыло
партии выступало за привлечение иностранных капи­
талов в экономику, более активное участие африкан­
цев в предпринимательской деятельности, что назы­
валось «кампанией африканизации». Местные бизнес­
мены становились во главе промышленных фирм,
банков, корпораций. Позиции иностранных вкладчи­
ков при этом не ущемлялись, страну по-прежнему оби­
рали англичане, американцы, западные немцы, но те­
перь при участии местных хапуг. Этот курс реклами­
ровался как специфически кенийский вариант
социализма. Была даже опубликована Белая книга
африканского социализма, подготовленная министром
экономического планирования и развития Томом Мбойей, одним из идеологов и руководителей КАНУ.
Против такой программы выступала фракция, воз­
главляемая вице-президентом партии Огинго Одингой.

360

Дом под соломенной крышей

Эта группа видела будущее Кении в ограничении за­
висимости от международных монополий, в демокра­
тическом решении аграрного вопроса, в политике не­
присоединения. Правым силам удалось взять верх в
КАНУ. Одингу и его сторонников постепенно оттесня­
ли от руководства, называли врагами Кении, пытаю­
щимися навязать народу коммунистическую идеоло­
гию. В апреле 1966 года Одинга и его сторонники выш­
ли из состава правительства и партии. В обращении к
народу бывший вице-президент осудил политику
КАНУ, ведущую страну к неоколониальному закаба­
лению, разоблачил коррупцию и беспринципность вы­
сокопоставленных демагогов. Позднее он опублико­
вал книгу «Еще не свобода», резко критикующую ру­
ководство страны.
Создав новую партию Союз народа Кении, Одинга
возглавил легальную оппозицию. Находящийся у вла­
сти режим не был намерен мириться с таким положе­
нием. В том же году введен в действие закон об обес­
печении общественной безопасности, в соответствии с
которым каждого гражданина Кении могли задержать
на неопределенный срок без суда, если полицейские
органы признавали его опасным для государства. Уг­
роза тюремных репрессий нависла над оппозицией.
Через одиннадцать лет жертвой произвола станет Нгу­
ги. Основанием для его задержания будет как раз пре­
словутый закон об общественной безопасности.
Партия Одинги просуществовала недолго. В июле
1969 года в Найроби был убит Том Мбойя. Прави­
тельство использовало инцидент для разгрома оппо­
зиции. Союз народа Кении был запрещен, многие его
члены репрессированы. Сам Одинга на долгие годы
оказался за решеткой. В конституцию страны тогда

361

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

же были внесены поправки, юридически закрепившие
однопартийную систему.
Обстановка в Кении продолжала оставаться напря­
женной. Ширилось народное недовольство. В 1971 году
была предпринята попытка государственного перево­
рота. Заговорщиков удалось обезвредить, однако про­
блемы остались. Режим прибегал ко все более жесто­
ким мерам против тех, кто выступал за демократию.
В октябре 1974 года, накануне выборов в парламент,
были запрещены забастовки трудящихся, закрыт Найробинский университет. Политические убийства ста­
ли методом сведения счетов с инакомыслящими. Одно
такое убийство — члена парламента Джосиа М. Кариуки весной 1975 года— было особенно зловещим.
Кариуки критиковал правительство за измену нацио­
нальным интересам. По случаю десятилетия незави­
симости он заявил в парламенте, что вопреки офици­
альной пропаганде прошедшие десять лет в Кении «не
были в действительности ни великими, ни независи­
мыми». Кариуки, активный участник антиколониаль­
ной борьбы, известен как автор книги «Плененный
боец May May», в которой изображена яркая картина
патриотического движения кенийцев в 50-е годы На­
емные убийцы увезли Кариуки в пригород Найроби на
холмы Нгонг и там застрелили. Общественное мнение
считало, что Кариуки поплатился за критику режи­
ма. В обиход вошла мрачная фраза «отвезти на хол­
мы Нгонг», все понимали, что она означает.
На все, происходившее в Кении в первые пятнад­
цать лет после провозглашения независимости, неизг­
ладимый отпечаток накладывала личность Джомо
Кениаты. Авторитет этого лидера в стране был чрез­
вычайно высок. С его именем кинейцы связывали на­

362

Дом пол соломенной крышей

дежды на создание нового, свободного от угнетения
общества. Для многих он был тем самым Черным Мо­
исеем — освободителем, которого в 50-е годы ждал
народ. В романах Нгуги мы находим упоминание об
этом. К концу 60-х годов вся полнота власти в партии
и государстве сосредоточилась в руках Кениаты. Фак­
тически он стал диктатором.
Деятельность Кениаты на посту руководителя
нельзя оценивать однозначно. При нем Кения попала
в зависимость от западных держав. При этом нельзя
не отметить, что при Кениате Кения избежала разру­
шительных катаклизмов, постигших многие африкан­
ские страны после достижения свободы. Тут не было
ни гражданских войн, вспыхивающих на почве пле­
менной вражды, ни следующих один за другим госу­
дарственных переворотов. Кениата обеспечил единство
нации, в этом его несомненная заслуга.
Нгуги Ва Тхионго не раз думал о том, чтобы напи­
сать биографию этого незаурядного человека. Лично
они виделись только однажды, в 1964 году в местечке
Гатунду, где Джомо Кениата и Одинга выступали на
митинге по случаю передачи средств, собранных мест­
ными крестьянами, в пользу пострадавших от навод­
нения в провинции Ньянза. Нгуги тогда работал ре­
портером в «Дейли Нэйшн» и по заданию газеты при­
сутствовал на этом мероприятии.
Вскоре одно иностранное издательство предложи­
ло ему написать книгу о Кениате. Нгуги отказался.
Для подобной работы требовалось официальное раз­
решение (иначе не получишь доступа к необходимым
материалам) и содействие семьи Кениаты, на что рас­
считывать не приходилось. Была и другая, пожалуй,
более веская причина его отказа. Позднее Нгуги пи­

363

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

сал о ней: «Я чувствовал, что я слишком молод,
слишком неопытен и не имею устоявшихся взглядов
по социальным вопросам, чтобы удовлетворить лите­
ратурным и политическим требованиям такого рода
биографии».
Однако в 1968 году Али Мазруи, видный ученый,
литератор, предложил ему вернуться к старой идее.
Кстати, этому сопутствовал любопытный эпизод в био­
графии писателя. Вместе с Мазруи он принимал учас­
тие в дакарской конференции африканистов. В Дакаре
тридцати летний Нгуги едва не умер от астмы. Внезап­
ный, как землетрясение, приступ свалил его в гости­
нице. Не зная французского языка, Нгуги тщетно
пытался объяснить персоналу, что с ним. К счастью,
подоспел Мазруи, и его вмешательство было поистине
спасительным. Это происшествие научило Нгуги вни­
мательно относиться к своему здоровью. С тех пор он
не забывал держать под рукой нужные лекарства.
О биографии Джомо Кениаты Али Мазруи завел
речь по дороге из Сенегала в Кению. В книге уместно
будет дать оценку современной ситуации в стране, на
конкретном материале проанализировать особенности
ее исторического пути в XX веке, поразмышлять о
перспективах развития. Одним словом, может полу­
читься актуальное исследование. Мазруи говорил убе­
дительно. Смущало, правда, что легально изданная
книга по необходимости должна быть апологетичес­
кой по отношению к Кениате, в ней не скажешь о его
ошибках, которые к тому времени были очевидны. Не
хотелось сочинять панегирик, однако сама тема зас­
луживала внимания. Нгуги согласился на предложе­
ние Мазруи с уговором, что тот возьмет на себя труд
испросить официальное разрешение. По прибытии в

364

Дом пол соломенной крышей

Найроби Мазруи написал президенту письмо с изло­
жением сути вопроса и... получил отказ.
Неизвестно, как Мазруи реагировал на такой пово­
рот событий. Нгуги же был скорее доволен, нежели
огорчен. Он отдавал себе отчет, что в соавторстве с
Мазруи ему вряд ли удалось бы написать задуманное.
Они придерживались слишком разных взглядов.
«Наши взгляды обязательно бы столкнулись при ин­
терпретации материала,— отмечал спустя несколько
лет Нгуги.— Анализ африканской ситуации Мазруи
начинается с племени, мой — с классов. Мазруи во
всех своих книгах выражает точку зрения, что импе­
риалистические языки и культуры создали современ­
ные нации, а племена и племенная рознь разрушают
эти нации. По моему мнению, Мазруи видит в импе­
риализме верного друга Африки, а в прогрессивном
национализме, социализме и коммунизме — исконных
врагов Африки». Довольно резкое высказывание Нгу­
ги не следует понимать в том смысле, что Мазруи
отказано в патриотизме. Последний в своих работах
отнюдь не выступает защитником империализма, оп­
равдывающим культурное и экономическое закабале­
ние Африки. Однако симпатизирующий марксизму
Нгуги расходился с ним слишком во многом.
В середине 70-х годов Мазруи в статье «Африканс­
кая культура и империалистическое наследие» отзы­
вается о Нгуги Ва Тхионго как о писателе, который
«от книги к книге становится все более сердитым и
нетерпимым». Еще отчетливее о том же самом Мазруи
пишет в письме Кениате от 16 января 1978 года (вы­
держка из этого документа содержится в тюремном
дневнике Нгуги). Упомянув о замысле биографии, он
продолжает: «с 1967 года Нгуги Ва Тхионго идеоло­

365

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

гически стал более радикален. Такая нормативная
позиция, возможно, осложнила бы отношение био­
графа к своему материалу. Однако я полагаю, что Нгуги
все еще по-своему большой патриот и любит Кению.
Мы, видимо, еще дальше отошли друг от друга со
времени планов относительно вашей биографии около
десяти лет назад. Я в принципе либерал, Нгуги стал
левым радикалом более, чем прежде. Но я верю, идей­
ные расхождения не уменьшили нашего взаимного
уважения». Комментируя эти слова, Нгуги отдает дол­
жное старому другу. Мазруи не остался безучастным к
его судьбе в тяжелое время. Он не побоялся прямо
обратиться к всемогущему президенту, принял актив­
ное участие в кампании протеста против тюремного
заключения своего друга и других узников совести.

О

правдание

К алибана

По возвращении на родину из Англии Нгуги был
зачислен в штат преподавателей столичного универ­
ситета. Он с радостью взялся за работу. Учитель —
сколько проникновенных слов о людях этой профес­
сии написано им. Писатель, как учитель, отдает об­
ществу то, что знает сам. Учитель, как писатель, со­
зидает культуру. По внутренней сути обе профессии
очень близки друг другу. Его писательская деятель­
ность неразрывно связана с педагогической. В течение
десяти лет его жизнь была связана с Найробинским
университетом. Все эти годы он жил в Лимуру. Случа­
лись краткие поездки в разные страны, была и дли­
тельная, на несколько месяцев, командировка в США,
где Нгуги выступал с лекциями.

366

Дом под соломенной крышей

Работа в университете была плодотворной и при­
носила большое удовлетворение. Среди коллег Нгуги
встретил много единомышленников. Вместе с ними он
попытался изменить оставшуюся от колониальных
времен и не соответствовавшую задачам национально­
го строительства систему образования. На гуманитар­
ном отделении студенты изучали языки, историю и
литературу Европы. Как и в других странах, бывших
колониях, в кенийских учебных заведениях програм­
ма обучения копировала британскую без учета мест­
ных условий. Преподавание строилось на основе под­
готовленных иностранцами учебников, преподавате­
лями, как правило, были англичане. Положение, при
котором кенийцы узнавали довольно много о далекой
Европе, оставаясь невежественными в отношении сво­
ей страны, не могло не беспокоить трезво мыслящих
людей, в первую очередь — занятую в сфере народно­
го образования интеллигенцию.
Освободиться от рабства в духовной сфере — к это­
му призывали те, кто указывал на ненормальность
такого положения. Речь шла не об отказе от культур­
ных ценностей, а о преодолении перекоса в системе
образования, от того, что получило название евро­
американизма в культуре. В 1973 году в Найроби со­
стоялась конференция преподавателей литературы. Она
выработала рекомендации, вошедшие в специальный
доклад о проекте школьной реформы. По поводу этого
доклада Нгуги писал в одной из статей: «Доклад ре­
шительно отвергал то мнение, будто ребенок, родив­
шийся в Найроби, может познать самого себя, снача­
ла узнав все о Лондоне, погрузившись в мироощуще­
ние европейцев, в их видение своей страны и своей
истории,— словом, то мнение, будто самопознание

367

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

африканского ребенка должно совершаться через по­
средство европейского наследия и европейской среды.
Искажение и смещение ценностей, происшедшее вслед­
ствие этого европоцентристского подхода, очевидно».
На преподавательском поприще Нгуги последова­
тельно выступает за преодоление европоцентризма в
образовании, что связано с его взглядами на пробле­
мы национальной культуры. В государствах Африки
эти проблемы стоят очень остро. Способность непред­
взято воспринимать общечеловеческие духовные цен­
ности не приходит сама собой, ее нужно воспитывать.
Было время, когда образованные африканцы, очаро­
ванные «магией белого человека», не осмеливались
подвергать сомнению уроки своих учителей. Они пре­
клонялись перед всем иностранным, хотя бы и дале­
ким от подлинной культуры. Затем наступил период
духовного отторжения, многие чернокожие интелли­
генты приняли позу вызывающего скептицизма, де­
монстративного отрицания чужого опыта. Это следует
учитывать при разговоре о некоторых свойствах аф­
риканской литературы. «Бунт» против признанных
авторитетов явился следствием ускоренного духовно­
го роста. Мятущееся в поисках ориентиров сознание
не находит точки опоры ни в заемных истинах, ни в
собственных. Для восприятия африканской интелли­
генцией 6 0 -70-х годов мирового культурного насле­
дия весьма примечательна полемика о творчестве не­
которых европейских классических писателей. Эта
полемика может показаться странной, даже наивной,
но само возникновение ее ярко характеризует интел­
лектуальную атмосферу тех лет.
В классической английской литературе есть обра­
зы, к которым вновь и вновь обращаются африканцы,

368

Дом под соломенной крышей

отстаивающие право на самобытность культурного
наследия своих народов. Таковы Просперо и Калибан
из шекспировской «Бури», Робинзон и Пятница из
«Приключений Робинзона Крузо» Дефо. Курьезно, что
этим бессмертным образам в аргументации африканс­
ких теоретиков было суждено стать едва ли не наибо­
лее наглядными примерами духовного насилия евро­
пейцев — и шире — белой расы над черными. Имена
героев романтической драмы Шекспира и романа Дефо
часто упоминаются в книгах и статьях африканских
и неафриканских авторов. Образы Просперо и Робин­
зона служат в них символами европейского высокоме­
рия и злонамеренности по отношению к негроидным
народам, ассоциирующимся с Калибаном и Пятницей.
Правомерно ли такое уподобление?
Задаться таким вопросом следует потому, что со­
мнительная символика ослабляет позиции африканс­
ких деятелей культуры, ратующих за духовное осво­
бождение. Приведем отрывок из поэмы «Эссе о нечет­
ных ребрах» кенийского поэта Табана JIo Лийонга.
Билл Шекспир —
Есть у него персонаж известный
По имени Калибан,
Нерадивый слуга чародея Просперо.
И урод Калибан завладел бы Мирандой —
Этой «усладой очей», этой «бесценною девой»,
Которой так требовалась любовь
И для которой был Фердинанд подобен
Чуду какого-то нового, смелого мира,
Да, Калибан завладел бы ею,
И, конечно, она бы ему помогла
Заселить весь остров калибанятами,
Пахнущими, как рыба,
Если бы мудрый Просперо планов его не пресек.
Нечто о Калибане — его сумели

369

ttrym Da Тхионго. Нисхожление с крест
Научить человеческому языку,
И каким горшком он стал отборных ругательств.
Пер. С. Северцева и А. Рудекой

У Табана Ло Лийонга Калибан — как бы и не зло­
дей, а жертва, он оболванен, его научили человечес­
кому языку, чтобы он изрыгал ругательства. Мудрость
белого волшебника Просперо не очеловечивает зверя,
а делает его еще более диким.
В статье «О преподавании литературы в школе»
Нгуги, указывая на то, что кенийским школьникам
навязывается европейская точка зрения на все явле­
ния жизни, подкрепляет свои доводы такими анало­
гиями: «Дети часто сталкиваются с отражением са­
мих себя в литературе колонизаторов. Они узнают,
каким Просперо видит Калибана, а не наоборот; как
Робинзон Крузо отыскивает и воспитывает Пятницу,
а не как сам Пятница видит мир и борется против
многовековой эксплуатации Робинзона Крузо».
Итак, низвергнув Просперо и Крузо с пьедестала
положительных героев, африканские авторы стремят­
ся развенчать культуру колонизаторов. Использова­
ние литературных образов в качестве символов не вы­
зывает возражения, Тот же Калибан из драмы Шекс­
пира был знаковым образом в дискуссиях европейских,
в частности русских, интеллигентов в переломные для
их стран периоды истории. В романе Горького «Жизнь
Клима Самгина» один из персонажей восклицает, имея
в виду революцию 1905 года: «Но — позвольте! Для
чего же делали революцию?» — «Чтоб очеловечить
Калибана...» — отвечают ему.
В устах горьковских персонажей Калибан — широ­
кие массы задавленного нуждой и бескультурьем рос­
сийского народа. Аналогия с символикой современных

370

Дом пол соломенной крышей

африканских писателей очевидна. А образ Робинзона
Крузо широко применяется в политико-экономических
исследованиях. Другое дело, что причисление «Бури» и
«Робинзона Крузо » к литературе колонизаторов нисколь­
ко не оправданно, ведь в них не проповедуются идеи
превосходства одних рас над другими. Нгуги отлично
знаком с мировой литературой. Он внимательный и бла­
годарный читатель классики. Однако в упомянутой ста­
тье им выражено пристрастное мнение о ряде писателей.
К гуманистам он относит Твена, Уитмена, Бальзака,
Конрада, Манна, Диккенса, тогда как произведения
Шеридана и Голдсмита не считает созвучными «борьбе
против поработительных социальных структур».
Достаточно обратиться к тексту пьесы Шекспира,
чтобы понять, что если в истолковании образа Просперо как положительного символа европейца присут­
ствует хотя и неглубокая (основанная на внешних
признаках персонажа) логика, то Калибан никак не
может символизировать черную расу, ибо он даже не
человек, а четвероногое звероподобное существо. Его
черная шкура не заключает ни малейшего намека на
черноту африканцев. Усматривать в пьесе Шекспира
какую-либо предвзятость к неевропейцам тем более
нельзя, что в «Буре» действуют и другие персонажи,
воплощающие в себе добрые и злые начета. Они про­
тивопоставляются не по цвету кожи. Айтонио, преда­
тельски захвативший престол и мечтающий погубить
своего брата Просперо, является антиподом доброде­
тельного человека, тогда как обитающий на одном
острове с Калибаном Ариель символизирует благород­
ное духовное начало, а ведь он тоже «африканец».
Следовательно, конфликт Просперо и Калибана не­
правомерно использовать для иллюстрации колониаль­

371

Нгуги Ва Тхионго. Нискожлсние с креста

ного насилия Европы над Африкой. Если в качестве
символа признать уместным противопоставление Просперо Калибану, то как тогда отнестись к Отелло и Яго?
Следуя той же логике, нужно было бы обвинить Шекс­
пира в возвеличивании африканцев и уничижении евро­
пейцев. В отношении же романа Даниэля Дефо легко
доказать, что Робинзон, спасший жизнь Пятнице, вовсе
не эксплуатировал своего чернокожего друга, а, напро­
тив, был ему верным помощником и защитником.
В публицистических выступлениях Нгуги Ва Тхи­
онго чужд бездоказательной умозрительности (некри­
тические ссылки на вечные образы художественной
литературы — редкое исключение). Почти всегда он
предлагает конкретные решения назревших проблем
и по мере возможности старается практически вопло­
тить их в жизнь. Видя основу гуманитарного образо­
вания в преподавании словесности, он солидаризиру­
ется с теми, кто считает, что в школьных программах
литература африканских народов должна занять пер­
вое место, затем следует обращать внимание на лите­
ратуру народов, сражающихся против колониализма
и империалистического засилья, и лишь в качестве
дополнительного материала учащимся надо предла­
гать лучшие образцы мировой классики. Тогда, по его
мнению, их духовное развитие будет гармоничным.
Сомнительный рецепт...
В соответствии с этими убеждениями, он вместе с
несколькими преподавателями выступил инициатором
преобразования факультета языка и литературы уни­
верситета Найроби. С осени 1968 года там вводится
преподавание африканских языков и литератур. Бу­
дучи заведующим кафедрой, профессор Нгуги Ва Тхи­
онго последовательно проводит курс на кенизацию

372

Дом /тод соломенной крышей

учебного процесса. Основным в этой деятельности яв­
ляется смещение акцента с преподавания европейс­
ких литератур и языков на африканскую филологию.
В 70-е годы университет в Найроби стал крупным цен­
тром африканских гуманитарных исследований.
Преподавание отнюдь не было безмятежным попри­
щем. Академические заботы не заслоняли от молодо­
го профессора словесности бурной жизни. Стены сто­
личного университета неоднократно становились мес­
том ожесточенных стычек студентов с полицией.
Молодежь остро реагирует на ситуацию в стране. В нап­
ряженном 1969 году, вслед за убийством Тома Мбойи,
полицейские ворвались в студенческий городок якобы
для выявления антиправительственных агитаторов.
Эта акция привела к избиению студентов. В числе
немногих преподавателей Нгуги осудил жестокость на­
летчиков. В знак протеста против насилия он подал в
отставку. Тогда он был едва ли не единственным, кто
решился на такой поступок.
Позднее он восстановлен на работе, однако продол­
жает выступать в защиту студентов. В 1974 году, на­
кануне парламентских выборов, обстановка в Найро­
би была крайне напряжена. Бастовали рабочие про­
мышленных предприятий. Волнения охватили и
студенчество. Правительство запретило любые забас­
товки в стране, против участников демонстраций при­
нимались самые суровые меры. Найробинский универ­
ситет был закрыт. Как и прежде, закрытию универси­
тета предшествовало жестокое избиение студентов
Полиция не щадила никого. Пятна крови — меты
жестокости — долго оставались на побеленных сте­
нах аудиторий. На этот раз многие преподаватели воз­
мутились легально санкционированным насилием, не

373

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

побоялись публично заклеймить громил в полицейс­
ких мундирах. Среди протестующих был и Нгуги. Он
не может молчать, когда видит несправедливость. Так
было в период, когда власти пытались расположить
его к себе, считаясь с репутацией знаменитого литера­
тора, его позиция не изменилась и в годы травли.
Помогала общественная поддержка. Показательна
история создания в университете профсоюза, актив­
ным членом которого являлся Нгуги. Весной 1972
года был образован Союз работников университета.
В течение последующих трех лет велась борьба за право
его существования.
Совет Университета, состоящий из послушных вла­
стям профессоров, отказывался признать организацию,
призванную защищать права сотрудников. Вплоть до
1975 года Союз функционировал без официального при­
знания. А еще через год под давлением начальства наи­
более деятельные его члены были вынуждены уйти с
работы. Тем не менее, совсем уничтожить профсоюз не
удалось, хотя временами его деятельность почти пре­
кращалась. И все-таки он играл положительную роль
в жизни университета. Когда Нгуги оказался в заклю­
чении, члены Союза, преподаватели и студенты, энер­
гично выступали за его скорейшее освобождение и вос­
становление в должности заведующего кафедрой лите­
ратуры, с которой он был уволен после ареста.

Потомки С и&ифа
В 1972 году выходит в свет сборник «Возвращение
домой», составленный из публицистических и литературно-критических статей предыдущего десятилетия.

374

Дом пол соломенной крышей

Эго первая книга, в которой автор выступает под не­
привычным для читателей именем Нгуги Ва Тхионго.
Отказ от имени Джеймс — в определенной мере дань
наметившейся среди африканской интеллигенции моде.
Названием книги писатель подчеркивает свое же­
лание вырваться из плена чужой культуры, возвра­
титься к родным истокам, к тому животворному на­
чалу, без которого немыслимо полноценное существо­
вание.
Когда же произошло отчуждение, да и было ли
оно? Нгуги чувствует, что его вклад в развитие род­
ной культуры эфемерен. Это ложное, но мучительное
ощущение. Чем он занимался всю жизнь? Учился,
набираясь знаний, которые вряд ли помогут жизни
простых людей. Писал книги на английском языке.
Они пользуются успехом у иностранцев, но вряд ли
их прочтут рабочие и крестьяне Кении, соотечествен­
ники — те, для кого он пишет. Как вырваться из
этого круга? В начале 70-х годов многие взгляды Нгу­
ги претерпевают изменения. «Ближе к народу» — та­
ким становится теперь девиз его творчества. Он при­
ступает к роману о кенийских трудящихся, все более
резко критикует капитализм. Вместе с тем его не по­
кидает ощущение принадлежности к оторванной от
народа элите. Отказ от европейского имени — это как
бы символический акт отречения от довлеющей над
писателем колониальной культуры. Позднее он так
объяснит мотивы, которыми руководствовался: «Я
уверен, что, останься у меня английское имя, я и
тогда бы обличал империалистическое культурное за­
силье и тем самым вызывал бы ярость защитников
империализма. Однако рабская традиция называться
именем хозяина возмущала меня».

375

Нгуги Da Тхионго. Нисхожленис с крсста

Отказ от прежнего имени — составная часть обря­
да инициации. Человек перерождается, он становится
взрослым, расстается с детством. Духовное перерож­
дение претерпел Джеймс Нгуги, став Нгуги Ва Тхион­
го. Этот далеко не безболезненный процесс имеет свою
историю и важные последствия для судьбы писателя.
В одной из статей он вспоминает о годах юности.
Нгуги был уже в выпускном классе, когда в его
школе появился молодой преподаватель, выпускник
университета в Макерере. Его звали Мваи Кибаки. Он
занимался с учениками политэкономией. Мваи Киба­
ки был хорошим учителем. Но больше всего учеников
удивляло его имя. Нгуги впервые встретил образован­
ного, умного человека, не стесняющегося своего афри­
канского имени. Мваи Кибаки дал ученикам урок до­
стоинства, который они не забыли.
В «Возвращении домой» Нгуги много пишет о дос­
тоинстве людей, об их отношении к самобытной, пусть
попранной, культуре родины. Статьи, составившие
сборник, публиковались в кенийской и зарубежной
периодике в то же время, когда выходили романы пи­
сателя, они как бы дополняют художественный мир
Нгуги. Проблемы, получающие образное отображение
в прозе, здесь исследуются средствами публицистики.
Основная мысль, которую Нгуги проводит во всех ста­
тьях, заключается в том, что возрождение культуры
африканских народов невозможно без подлинного эко­
номического и политического освобождения. Неоко­
лониализм — враг культуры. Пока рычаги порабоще­
ния находятся в руках хозяев, базирующихся в НьюЙорке, Лондоне, Брюсселе, Париже, Копенгагене и
других центрах западного мира, Африка не вырвется
из тисков культурной отсталости. «Мы слишком мало

376

Дом пол соломенной крышей

сделали для того, чтобы покончить с нашим колони­
альным прошлым, с унаследованными экономически­
ми и другими институтами, разве что поставили во
главе их черных руководителей». По мнению Нгуги,
если не вырваться из нынешнего состояния, Африка
обречена на вечное прозябание и унижение.
В открывающей сборник статье «О национальной
культуре» он отвергает взгляд на африканскую куль­
туру как нечто статичное, веками не подвергаемое ни­
каким изменениям. «Вопреки мифам и выдумкам на­
ших поработителей,— пишет он,— Африка всегда
находилась в состоянии бурных перемен, когда возни­
кали и распадались целые империи». Также ошибоч­
но, по его мнению, представление, будто эта культура
однородна. У каждого населяющего континент наро­
да имеется своя самобытная культура, хотя культу­
рам Африки свойственны общие черты, что в широ­
ком смысле позволяет говорить о специфически афри­
канских ценностях. Нгуги выделяет три больших
периода в культурном развитии Африки: до закабале­
ния ее колонизаторами, время колониального влады­
чества и современность, содержание которой состав­
ляет борьба за культурное возрождение. Эта борьба
подразумевает прежде всего объективную оценку ситу­
ации, в которой оказалась Африка после разрушитель­
ных десятилетий колониализма. Нужно всесторонне
изучить социальные и экономические структуры, ос­
тавшиеся от прошлого, и посмотреть, удовлетворяют
ли они нынешним нуждам, способствуют ли раскре­
пощению созидательной энергии масс. «Мой вывод,
когда мы говорим о сегодняшней Африке,— заключа­
ет он,— очень прост: полностью обобществленная эко­
номика, принадлежащая народу и контролируемая им,

377

Нгуги Ва Тхионго. Нисхождение с креста

необходима для национальной культуры; полное и
всеобщее освобождение народа посредством уничтоже­
ния всех эксплуататорских сил необходимо для наци­
ональной культуры».
Касаясь методов духовного подавления африкан­
цев колонизаторами, Нгуги подробно останавливает­
ся на роли религии в африканских обществах. Этому
вопросу посвящена статья «Церковь, культура и по­
литика». Писатель начинает ее с указания, что сам
он придерживается атеистических воззрений. Данное
признание может вызвать недоумение у тех, кто зна­
ком с творчеством Нгуги, так много в его книгах ссы­
лок на Библию. Герои его произведений — верующие
люди, они не подвергают сомнению христианские идеи
и заповеди. Некоторые критики даже называли Нгуги
религиозным писателем. Объясняя эту кажущуюся
странность, Нгуги пишет, что христианство, навязан­
ное народу извне, занимает в Кении прочные пози­
ции. Как писатель-реалист он не мог игнорировать
этот факт. Вместе с тем задача художника, желающе­
го верно отобразить в своих произведениях реалии
жизни, заключается не только в том, чтобы конста­
тировать место религии в обществе, но показать по­
следствия насильственного внедрения идеологии по­
работителей в умы людей. Винтовка и Библия в ру­
ках белокожего чужака. Этот образ не раз возникает
в книгах Нгуги. Иногда он становится гротескным.
Христианство, основной догмат которого сводится
к проповеди всечеловеческой любви и равенства, в то
же время, как заявляет писатель, является неотъем­
лемой частью колониализма— «общественной силы,
утвердившейся в Кении на неравенстве и ненависти
между людьми, на постоянном притеснении и угнете­

378

Дом пол соломенной крышей

нии черных людей белыми». Распространение христи­
анства в Африке повлекло за собой быстрое разруше­
ние родоплеменных отношений, обесценивание тради­
ционных ценностей. Вновь обращенные христиане от­
казывались от норм морали, в соответствии с которыми
люди прежде регламентировали свои обязанности в
коллективе.
Этот процесс не следует истолковывать исключи­
тельно в негативном смысле. Преодоление архаики —
непременное условие прогресса. Однако дело в том,
что вместе с действительно косными, тормозящими
движение вперед пережитками отвергалась вся куль­
тура. Африканцам вдалбливали, что у цих нет полно­
ценного духовного наследия, что все их обычаи —
постыдное свидетельство дикарства. А это уже духов­
ное насилие, убийство культуры. В людях формиро­
вался комплекс неполноценности, они чувствовали себя
ущербными в культурном отношении. Первые африканцы-христиане отвергали традиционные ценности с
большим рвением, чем их наставники-европейцы.
Миссионеры нередко становились богатейшими по­
мещиками. У кикуйю есть такая притча: белый свя­
щенник велел пастве молиться, зажмурившись, а когда
молящиеся открыли глаза, то обнаружили, что их
земля куда-то исчезла.
Писатель завершает статью следующим предсказа­
нием: «Сейчас начался новый этап борьбы — против
капитализма, неоколониализма и буржуазной куль­
туры, занесенной с Запада. И в этой борьбе, я уверен,
старый храм будет разрушен до основания».
Чувство истории, ощущение прошлого. Писатель
находится во власти мифической Клио. Прошлое и
настоящее присутствуют во времени будущем. Личная

379

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

судьба связана с судьбами соотечественников. Но он
же и наблюдатель, взирающий на события как бы со
стороны. Чтобы осмыслить и описать происходящее,
сохранив верность правде, нужна дистанция, некое
отдаление. Писатель причастен и вместе с тем отстра­
нен. В этом двусмысленность его положения. Словно
пловец в бурных водах реки, он должен уметь дер­
жаться на поверхности, сопротивляясь течению, и в
то же время он зритель, наблюдающий борьбу со сти­
хией с берега. Что же есть писатель? Каково его отно­
шение к прошлому и современности? Эти вопросы реф­
реном звучат в сборнике «Возвращение домой». Что­
бы ответить на них, Нгуги обращается к творчеству
вест-индских писателей Лэмминга, Паттерсона, Найпола. Потомки рабов, некогда вывезенных из Афри­
ки, эти писатели заняты поисками корней своей куль­
туры. Эти поиски ведут назад, в Африку, общую ко­
лыбель негритянских народов.
О психологическом состоянии карибских писате­
лей, воспринимающих колониализм как суть своей
культуры, Нгуги пишет: «Иногда он ощущает неуве­
ренность, чувствует, что у него нет корней, что он —
не наследник культурной традиции. Где мое место в
этом русле? — задается он вопросом.— Да и есть ли
это русло вообще? Он начинает нервничать; испыты­
вает отчуждение, он, сам того не подозревая, стано­
вится одним из тех чужаков в мире XX века, в мире,
который они создавали сами, потом и кровью, но ко­
торый они не могут назвать своим. Он судорожно ог­
лядывается вокруг и спрашивает себя: где мое про­
шлое, где моя история?»
Сходные ощущения должен испытывать и африкан­
ский писатель. Ведь он тоже жертва духовного наси­
380

Дом пол соломенной крышей

лия. Правда, он не оторван от взрастившей его земли,
не увезен на чужой континент, родная почва хранит
память истории, хотя эта память приглушена и неред­
ко искажена. Ее нужно очистить от колониалистских
мифов, освободить от пут предвзятости и замалчива­
ния. Это было главной задачей пробуждающейся к
жизни африканской литературы 50-60-х годов.
В одной из книг, обращаясь к прошлому Кении,
Нгуги уподобляет исторический путь своего народа
крутой горной тропе, по которой африканский Сизиф
обречен вечно толкать тяжелый камень угнетения.
Кажется, близка вершина, но камень скатывается
назад. Приходят новые угнетатели, все начинается
сначала. Отчаяние одолевает писателя, думающего о
бесконечных циклах насилия, выпавших на долю
Африки. Африканские народы, дети Сизифа, как дол­
го им нести проклятие предка? Морально сломленный
человек не осилит трудной дороги. Древнегреческая
легенда повествует не только об обреченности мучени­
ка, но и о стойкости борца. У Африки есть и дру­
гая — прекрасная, славная история, утверждает Нгу­
ги. Это история борьбы за свободу. Кенийцы никогда
не прекращали сопротивления арабским завоевателям
и работорговцам, тысячу лет назад появившимся в
Восточной Африке; они отважно сражались с порту­
гальскими мародерами, в течение нескольких веков
терзавшими страну; позднее народ не склонил головы
перед британским хищником. Кенийцы создали культуру сопротивления, мужества и патриотического ге­
роизма. Такой историей можно гордиться.
Гордость за родную историю и культуру пронизы­
вает публицистику Нгуги. Гордость чужда самолюбо­
ванию. В произведениях некоторых африканских пи­
381

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

сателей прошлое идеализируется. Нгуги высказывает­
ся против приукрашивания истории. Он пишет об опас­
ности чересчур увлечься вчерашним днем, забыв о на­
сущных проблемах дня сегодняшнего. Общество ме­
няется, жизнь не стоит на месте, писатель обязан
помнить об этой истине, иначе неизбежны серьезные
ошибки, которых не избежали некоторые художники.
Темп перемен стремителен. Писатель рискует отстать
от жизни и действительно отстает, если его взгляд
обращен только в прошлое. «Испытывая необходи­
мость выправить искаженное представление о прошлом,
он забывал,— пишет Нгуги о таком африканском ли­
тераторе,— что его общество уже не является патри­
архальным с общей собственностью на средства про­
изводства, с общими праздничными и траурными об­
рядами; его общество уже не зиждется на принципах
равноправия. Конфликты между возникшим элитар­
ным средним классом и массами становились все за­
метнее, их семена были заложены в самом колониаль­
ном порядке. И когда африканский писатель осознал
задачу, он был немало удивлен тем, что события в
Африке после достижения независимости приняли
столь неожиданный оборот».
В лице Нгуги публицист неотделим от художника.
Писатель пытается выразить себя в разных жанрах,
не ограничиваясь каким-либо одним. Он пишет ста­
тьи и рецензии, рассказы и романы, пьесы. Плодо­
творная творческая работа в сочетании с обществен­
ной и преподавательской деятельностью создают ощу­
щение полноты жизни.
В 1975 году выходит в свет сборник рассказов «По­
таенные жизни». Разочарование первых лет свободы, о
котором Нгуги говорил в своих статьях, ощутимо в рас­
382

Дом гюд соломенной крышей

сказах того же периода. Предметом изображения в них
является Кения, добившаяся независимости. В некото­
рых рассказах узнаются мотивы, более детально разра­
ботанные в «Пшеничном зерне». Герой рассказа «Воз­
вращение Камау» напоминает Гиконьо, вернувшегося
из концлагеря и узнавшего, что в его отсутствие жена
изменила ему. Меланхолическое настроение колониаль­
ного чиновника, вынужденно покидающего Кению («Про­
щай, Африка»), в том же «Пшеничном зерне» разделя­
ет Томпсон, остро переживающий крах своей цивилиза­
торской миссии. Обладание дорогим «мерседес-бенцем»
в Кении стало символом продажности нуворишей. По­
явилось даже словечко «вабенц». Им называют разъез­
жающих в импортных автомобилях хапуг, наживших­
ся на взятках и сомнительных махинациях. Нгуги бу­
дет подробно писать о них в романе «Кровавые лепестки ».
В таких рассказах, как «Новоиспеченный Вабенц» и
«Похороны «Мерседеса»», он высказывает мысль, что
коррупция не будет побеждена, пока существуют по­
рождающие ее социальные причины.
Начиная с 1975 года критика писателем буржуаз­
ных порядков и засилья иностранцев во всех сферах
кенийской жизни заметно усиливается, и особенно ярко
это проявилось в пьесе «Суд над Деданом Кимати».

П ь е с а , дш

к о т о р о й п ри п асай
н ар у ч н и ки

Пафос многих выступлений Нгуги Ва Тхионго на­
правлен против духовного закабаления людей. Прин­
ципиальная позиция писателя, нашедшая выражение
в его статьях и книгах, заключается в утверждении,
383

Нгуги Da Тхионго. Нисхожление с креста

что неоколониализм в области экономики влечет за
собой подавление национальной культуры. Современ­
ная культура немыслима без средств массовой инфор­
мации. Пресса, радио, телевидение, кинематограф,
театр формируют вкусы и мировоззрение людей, вне­
дряют или, наоборот, подавляют обычаи и нормы по­
ведения. Очевидно, что прогресс культуры в большой
степени зависит от тех, в чьих руках находятся эти
мощные рычаги общественного воздействия.
В статье «Кенийская культура: национальная борь­
ба за спасение» Нгуги приглашает читателей совер­
шить экскурсию по учреждениям культуры в Найроби.
Заглянем в какой-нибудь из многочисленных киноте­
атров, принадлежащих иностранным фирмам, напри­
мер, американской компании «XX век Фоке». Кинопрокат вполне характерен. Вы можете посмотреть та­
кие же картины в любом уголке западного мира. Лихие
ковбои в прериях, Джеймс Бонд успешно выполняет
очередное задание на службе Ее Величества, зловеще
ухмыляется Дракула, обнажая окровавленные клыки.
Тарзан, Бэтмэн, Кинг Конг, другие супермены и супер­
чудовища, наемники в маскхалатах воюют в джунглях
против партизан, космонавты на чужой планете — мель­
кают кулаки, соблазнительно улыбаются красотки...
Красочно, пестро. Среди откровенной халтуры попада­
ются интересные вещи, но все они чужие, в них изоб­
ражена другая жизнь, не та, которой живут в Кении.
При разнообразии тем и сюжетов, уровня постановоч­
ного мастерства и таланта исполнителей эти картины
представляют собой единый поток масскультуры, на­
вязываемой местному зрителю, у которого нет выбора.
Не лучше обстоит дело в издательской сфере. Почти
все газеты принадлежат корпорациям Ага Хана со штаб384

Дом под соломенной крышей

квартирой в Париже и Таини Роуленда из Лондона.
Правда, во главе отдельных газет поставлены кений­
цы. Но не они определяют издательскую политику.
Среди филиалов международных книжных фирм «Хей­
не манн», «Лонгман», «Оксфорд», «Нельсон», «Мак­
миллан» бедным родственником выглядит «Кенийское
литературное бюро». Нельзя сказать, что перечислен­
ные издательства полностью игнорируют кенийских
авторов. Однако основная масса выпускаемых ими книг
принадлежит перу зарубежных писателей.
«Подобная тенденция наблюдается в музыке и в
пластических искусствах,— пишет Нгуги.— Это либо
иностранная музыка, либо кенийская, но записанная
на пластинки иностранными фирмами; иностранная
скульптура и живопись, либо кенийская, но выстав­
ленная в художественных галереях, принадлежащих
иностранцам». Однако у кенийского народа богатое
культурное наследие, при соответствующих условиях
национальная культура могла бы полноценно прояв­
лять себя в новых формах. Мы найдем подтверждение
этому выводу, если обратимся к театру.
Театр популярен в развивающихся странах, где ве­
лика доля неграмотного населения. Нередко наряду с
кино он оказывается едва ли не единственным кана­
лом, по которому до сознания человека можно донес­
ти ту или иную эстетическую концепцию. С учетом
этого организуют свою работу культурные учрежде­
ния различных зарубежных стран, которые в 70-е годы,
подобно грибам после обильного дождя, возникли в
Найроби. Во Французском культурном центре, Запад­
ногерманском институте имени Гете, Японском куль­
турном институте, Американской информационной
службе на любительской или профессиональной сце­
13 Два портрета

385

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

нах регулярно ставились драматические произведения.
В то время в столице было только два театральных
зала, принадлежавших кенийскому правительству: в
Кенийском культурном центре и в здании Кенийского
национального театра. Показательно, что в первом
почти все помещения занимал Британский совет, ве­
давший вопросами культуры, а на подмостках второ­
го, как правило, выступали труппы «Сити плейере» и
«Театр лимитед», составленные из иностранных акте­
ров и игравшие в основном нашумевшие в Лондоне и
Нью-Йорке спектакли типа «Иисус Христос — супер­
звезда», «Оклахома», «Виват, виват, Регина!»
Силами общественности были созданы несколько
театральных коллективов, ставивших своей целью
развитие и пропаганду национальной драматургии.
Энергично действовала группа «Фри трэвеллинг те­
атр», обьединившая энтузиастов из столичного уни­
верситета. Самодеятельные актеры ежегодно выезжа­
ли на гастроли в провинцию с репертуаром пьес на
суахили и английском. Значительную известность при­
обрела и другая труппа— «Фестак 77». Ее специаль­
но создали для постановки двух оригинальных пьес,
которые кенийская делегация должна была предста­
вить на Втором фестивале негритянского и африканс­
кого искусства в Лагосе в 1977 году.
Одна пьеса— «Предательство в городе» о послед­
ствиях урбанизации в развивающейся стране — на­
писана драматургом Имбугой. Другую — «Суд над
Деданом Кимати» — Нгуги Ва Тхионго подготовил в
соавторстве с Мичере Гите Муго, поэтессой и препода­
вательницей университета. В обеих пьесах поднимают­
ся актуальные для современной Африки проблемы, да­
ется оценка сложившейся в постколониальной Кении

386

Дом под соломенной крышей

ситуации. Постановщикам «Предательства в городе» и
«Суда над Деданом Кимати» с трудом удалось добить­
ся разрешения показать эти спектакли широкой пуб­
лике в октябре 1976 года во время национального праз­
дника — Дня Кениаты. Противодействие, на которое
они натолкнулись со стороны официальных лиц, ха­
рактерно для политической атмосферы тех лет.
Администрация Национального театра, где состо­
ялись премьеры, отвела каждой пьесе только по че­
тыре вечера, что было явно недостаточно — ведь ин­
терес общественности к этим образцам подлинно на­
циональной драматургии был велик. Утверждалось,
будто пьесы кенийских авторов не обеспечат кассо­
вого сбора. О препятствиях, чинимых прогрессивно­
му театру, Нгуги тогда же с негодованием писал в
газете «Дейли Нэйшн». У него были все основания
вынести в заголовок своей статьи выразительную ме­
тафору: «Наручники для пьесы». Битком набитый
зал театра во время показа спектаклей опроверг на­
думанные утверждения противников такой драматур­
гии о ее непопулярности. Многие зрители, чтобы уви­
деть эти спектакли, специально приезжали из дру­
гих городов.
Причины ограничений были, несомненно, полити­
ческого свойства. Кассовые сборы тут ни при чем. Де­
лалось все, чтобы приглушить общественный резонанс,
вызванный пьесами Имбуги, Нгуги Ва Тхионго и Мичере Гите Муго. Иначе нельзя расценить тот факт, что
накануне их премьер сцена театра в течение одиннад­
цати дней была отдана французскому эстрадному бале­
ту Босемана, а сразу после этого труппа «Сити плейе­
ре» почти месяц показывала пустенький фарс «Забав­
ная история, приключившаяся по дороге в Форум».
13*

387

Нгуги Ва Тхионго. Нисхожление с креста

Пьеса «Суд над Деданом Кимати» посвящена па­
мяти известного руководителя освободительного дви­
жения May May. К образу народного вождя, одной из
ярких личностей кенийской истории, редко обраща­
ются писатели. В тех немногочисленных произведе­
ниях, где этот образ присутствует, Кимати изображен
далеко не объективно с точки зрения соответствия ре­
альным обстоятельствам и смысла борьбы May May.
Это относится к роману Яна Хендерсона «Охота на
Кимати», в котором партизанский командир представ­
лен кровожадным террористом; черты обыкновенного
лесного разбойника присущи и герою пьесы Кеннета
Ватене «Дедан Кимати».
Иную задачу ставили перед собой авторы «Суда над
Деданом Кимати». В стремлении воскресить в памяти
людей события двадцати летней давности, напомнить,
что свобода завоевана ценой большой крови и бесчис­
ленных жертв, Нгуги Ва Тхионго и Мичере Гите Муго
осмысляют период национально-освободительной борь­
бы как славный момент кенийской истории, выдвинув­
ший многих настоящих героев; таким героем предстает
и Дедан Кимати. Подробно рассказывая в одной из
статей о том, как зародился замысел, авторы пишут:
«Мы считаем, что кенийская литература, вся литера­
тура Африки, как и ее творцы — писатели, пережива­
ют время испытания. Художник не может быть сам по
себе. Мы или на стороне народа, или на стороне импе­
риализма — третьего пути не дано .. Мы считаем, что
хороший театр — это тот театр, который служит наро­
ду, вселяет в массы веру в борьбу за полное освобожде­
ние. Поэтому мы попытались изобразить массы (их
символизирует образ Кимати) в единственно верной пер­
спективе: как активных героических творцов истории».

388

Дом под соломенной крышей

Интересны авторские замечания, которые предва­
ряют действие пьесы. Они предназначены для поста­
новщиков и очень четко определяют творческое кредо
драматургов, которые стремятся передать зрителям
ощущение преемственности времен. В пьесе много пер­
сонажей, олицетворяющих людей, способных в раз­
ные исторические моменты проявлять себя по-разно­
му. Так, прежний герой преображается в предателя,
трус становится смельчаком, один и тот же персонаж
может обернуться врагом и другом. Ветры судьбы про­
носятся над народом и человеком, выразителем чая­
ний этого народа, то повергая его в отчаяние, то воз­
рождая в нем надежду. Авторская ремарка гласит:
«Атмосфера напряжена, пронизана горечью и печа­
лью, словно вся земля в скорбном трауре. События
развиваются с невероятной быстротой; люди соверша­
ют поступки, ощущая их неотложность, будто дого­
няя время, но никак не поспевая за ним. Пьеса состо­
ит из трех действий, которые следует рассматривать
как одно целое. Игра актеров подчинена задаче пре­
одолеть барьер между сиюминутностью и вечностью,
слить воедино прошлое, будущее и настоящее. Сцены
на улице, в камере, в суде должны плавно вытекать
одна из другой. В пьесе действуют реальные и вымыш­
ленные персонажи, показана вся сложность и неодноз­
начность влияния исторических фактов на людские
судьбы. Некоторые персонажи, как, например, Шоу
Хендерсон, имеют несколько ипостасей. Он и СудьяПрокурор, и сотрудник Особого Отдела. Он враг-друг
африканцев».
В прологе зритель видит сцену судебного разбира­
тельства. Судья пытается вырвать у Кимати призна­
ние в совершенных «преступлениях». Резкая смена
389

Нгуги За Тхионго. Нисхождение с креста

декораций — и актеры средствами пантомимы пока­
зывают эпизоды из истории Африки: белый работор­
говец выменивает у алчного вождя рабов в обмен на
блестящие побрякушки; караван закованных в цепи
негров бредет к побережью; чернокожие люди работа­
ют на плантации под надзором надсмотрщиков. Все
это под аккомпанемент барабанного боя. Но вот но­
вая картина: толпа возмущенных крестьян выкрики­
вает антиимпериалистические лозунги. Отдельные
выкрики сливаются в песню:
Мы вернем себе заводы и поля,
Политые кровью и слезами
Нам свободу даром не дадут,
Мы ее добудем сами!
Наши песни снова зазвучат,
И за парты сядут наши дети.
Мы хотим работать на себя,
Разорвем капитализма сети!

Отряд вооруженных солдат разгоняет демонстран­
тов. Слышатся выстрелы, стоны раненых.
Вновь сцена расистского судилища. В зале много
народа. Белые люди сидят на удобных стульях, афри­
канцы теснятся на грубо сколоченных скамьях. Кон­
траст между ними разителен. Хорошая одежда, до­
вольный вид первых подчеркивает нищету вторых.
Белые с ненавистью глядят на подсудимого, черные
приветствуют его ободряющими возгласами. Среди чер­
ной публики находится женщина, по заданию парти­
зан готовящая побег пленника. Ей помогают дети,
они готовы принести посильную пользу взрослым в
борьбе против угнетателей. Для всех этих людей Кимати — герой. Белый судья предъявляет Кимати об­
винение в терроризме. Однако патриот заявляет Шоу
390

Дом пол соломенной крышей

Хендерсону: «Это неправедный суд, основанный на
лживых законах. Вы не судья, а преступник». Подсу­
димый как бы превращается в обвинителя. Такое пе­
ревоплощение оправданно, ибо на стороне Кимати прав­
да, он морально выше тех, кто его судит. Кимати
готов умереть за родину, он знает, что его борьба бу­
дет продолжена другими.
Гораздо серьезнее испытания, которые ждут парти­
занского вождя в камере, где он остается наедине со
своими мыслями. Кимати не может не задумываться
над смыслом освободительной борьбы. Он как бы пред­
видит трудности, которые выпадут на долю народа
потом, когда белых прогонят. Он мысленно обраща­
ется к своей матери: «Мама, бедная*., нет... не плачь!
Я не раскаиваюсь в том, что выбрал путь борьбы.
Иначе мне было бы стыдно посмотреть тебе в глаза!»
В камере появляется Хендерсон, олицетворяющий
власть белых. Он предлагает Кимати предать своих
товарищей — тогда суд не вынесет патриоту смертный
приговор. Кимати с возмущением отказывается от со­
трудничества с провокатором: «Моя жизнь — это мой
народ... Кимати никогда не продаст Кению». После
Хендерсона приходит «делегация торговцев и промыш­
ленников», состоящая из белого банкира, индийца и
африканца. Последний не произносит ни слова, лишь
согласно кивает головой, когда речь держат его друзья.
А те уговаривают патриота раскаяться. Вооруженная
борьба, по их словам, не нужна. Отсталую страну нуж­
но развивать экономически, для этого следует привле­
кать иностранные капиталы, строить фабрики, дороги,
гостиницы. Сделать это в состоянии только инициа­
тивные люди, предприниматели. Они рисуют радуж­
ную картину капиталистического преуспеяния: «Вели
391

Нгуги 5а Тхионго. Нисхождение с креста

своим людям выйти из леса. Стране необходима ста­
бильность Без нее прогресс невозможен. Тогда мы да­
дим деньги на строительство роскошных отелей выс­
шего класса ... приморских курортов ... ночных клу­
бов... игорных домов... асфальтовых дорог...
нефтеочистительных заводов... трубопроводов... Тогда
в страну устремятся туристы из США, Германии, Фран­
ции, Швейцарии, Японии. Вот залог успеха, развития,
процветания и счастья, мой друг!» Ответ Кимати одно­
значен: «Продать собственный народ? Никогда!»
Затем в камеру приходят африканец-чиновник, по­
литик и священник. Они пытаются втолковать узни­
ку, что дальнейшая борьба нецелесообразна. Кений­
цы заставили колонизаторов пойти на некоторые ус­
тупки, и этим пока надо удовольствоваться. Кимати с
достоинством объясняет оппортунистам, что согласить­
ся на подобный компромисс с угнетателями — зна­
чит, предать интересы народа. Он называет собеседни­
ков врагами в черных одеждах, с льстивыми языка­
ми, «революционерами чековой книжки».
Все эти посещения названы в пьесе искушениями.
Враги пытаются подкупить Кимати, соблазнить его
лестью, обмануть демагогией. Однако искусителям не
удается сломить волю заключенного. Хотя и не без
внутренней борьбы, Кимати остается верен своей со­
вести. Тогда тюремщики прибегают к последнему сред­
ству — пыткам. Но и физические истязания бессиль­
ны сломить его.
В финале пьесы судья оглашает смертный приговор
нераскаявшемуся подсудимому, что вызывает бурю про­
теста среди присутствующих на суде африканцев. В еди­
ном порыве рабочие и крестьяне, заполнившие зал, встают
и поют революционную песню, клянясь продолжить борь­
392

Дом пол соломенной крышей

бу за освобождение страны. Это и есть победа. Подвиг
Кимати воодушевляет народные массы.
По замыслу авторов, именно сценическое воплоще­
ние должно в полной мере выявить возможности про­
изведения, сохраняющего чисто африканский колорит
и ритм. В английский текст вставляются песни на су­
ахили. Картины из африканской истории, сцены парти­
занской жизни, вставные эпизоды, рассказывающие о
колониальной жизни — все это говорит о стремлении
автора передать правду истории.
Следует отметить, что революционный пафос пье­
сы выражен слишком прямолинейно, нередко авторы
злоупотребляют лозунгом в ущерб художественной
глубине. Однако такой обнаженности приема, четкос­
ти в акцентах при изображении современной реально­
сти как раз не хватало кенийской драматургии до «Суда
над Деданом Кимати». Подчеркивая это, одна из ке­
нийских газет в рецензии на постановку отмечала:
«Никогда еще история освободительной борьбы в Ке­
нии не звучала в художественном произведении с та­
кой силой и убедительностью».

М ладш ий

ко л лега

Знакомясь с обстоятельствами жизни и творчества
Нгуги Ва Тхионго, читатель не должен считать, что
кенийскую литературу достойно представляет только
один писатель. В последние два десятилетия литерату­
ра Кении развивалась динамично и выдвинула несколько
ярких имен. В Африке хорошо известны поэты Джерид Ангира, Джонатан Кариара, Табан ло Лийонг, в
прозаических жанрах успешно работают Мванги Рухе393

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

ни и Чарльз Мангуа. В 70-е годы дебютировал и Меджа Мванги (род в 1948 г.), который в настоящее время
по праву имеет репутацию одного из наиболее интерес­
ных писателей Африки. Из шести написанных им про­
изведений пять (романы «Улица Ривер-роуд» и «Тара­
каний танец», повести «Неприкаянные», «Жертва для
гончих псов» и «Часовые саванны») опубликованы на
русском языке. Меджа Мванги привносит в свои книги
остросоциальную проблематику, уровень его произве­
дений высок. Проблемы, которых касается в своих кни­
гах Нгуги Ва Тхионго, находят оригинальное освеще­
ние в произведениях его младшего коллеги. Поэтому в
контексте нашей книги уместно хотя бы кратко рас­
сказать о творчестве Меджи Мванги.
Среди его книг романы «Улица Ривер-роуд» и «Та­
раканий танец» занимают особое место. Именно в них
раздумья автора о современном положении Кении, о
разочарованиях и надеждах периода независимости
выражены с наибольшей полнотой и страстью.
Произведения связаны между собой многими нитя­
ми. И в том и в другом мы встречаемся с обитателями
бедняцкого района Найроби. Картины жизни просто­
го люда, того самого эксплуатируемого большинства,
которое обречено на прозябание, раскрываются перед
нами во всей своей неприглядности.
«Улица Ривер-роуд» — роман о строителях, возво­
дящих на месте снесенных лачуг Дом Развития. Для
кого строится этот небоскреб с претенциозным назва­
нием? Уж, конечно, не для рабочих людей вроде Бена
или его приятеля Очоллы. Они ютятся и будут ютить­
ся в сколоченных из строительного мусора лачугах.
Когда Дом Развития построят, бедняков не пустят и
на порог. Разместятся ли в нем конторы банков или
394

Дом //од соломенной крышей

гостиичные номера для богатых иностранных турис­
тов — в любом случае на этом наживутся хозяева, а
те, кто строил, как были, так и останутся нищими.
Ощущение безысходности порождает в людях апатию.
Труд не в радость. Это ли не трагедия рабочего
человека? Нельзя сказать, что строителям безразлич­
ны результаты их труда. Нет, каменщикам, плотни­
кам, мастерам других профессий присуще естествен­
ное чувство гордости за свое умение, они хотят тру­
диться с отдачей, плодотворно. Только для хозяев
важнее побольше заработать на их труде. Как след­
ствие, для большинства занятых на стройке работа —
кабала, на которую соглашаешься только ради куска
хлеба. Но и этот горький кусок легко потерять. Хозя­
ева не церемонятся с недовольными.
Меджа Мванги одним из первых в национальной
литературе Кении обратился к рабочей теме. Среди
рабочих и переселившиеся в города крестьяне, и ра­
зорившиеся торговцы, и просто неудачники, ищущие
свое место в жизни. Бен, главный герой романа, когда-то служил в армии, откуда его уволили за провин­
ность. Таких, как он, плывущих по течению непри­
каянных парней, разуверившихся во всем на свете,
много на стройке. Есть среди них бунтовщики, но в
целом бороться против произвола хозяев они пока не
готовы. Вот и Бен не прочь посетовать на худое жи­
тье-бытье, однако дальше крепкого словечка в адрес
подрядчика или десятника-наркомана дело не идет.
У Бена золотые руки, он сообразителен. Став квали­
фицированным рабочим, он, возможно, сам вскоре
поднимется до десятника.
Дазмен Гонзага, центральный персонаж романа «Та­
раканий танец». Он один из обитателей «Дакка-хау-

395

Нгуги Da Тхионго. Нисхожление с креста

за», где в грязных каморках без каких бы то ни было
удобств ютятся мелкие служащие, рабочие, те, у кого
пока есть работа, но кто находится уже у крайней чер­
ты нищеты. Горемыкам, лишившимся пристанища на
Грогэн-роуд, что по соседству с чуточку более респекта­
бельной Ривер-роуд, дорога одна — в бродяги.
В «Тараканьем танце» Меджа Мванги дает вырази­
тельную характеристику одного из «новых кенийцев».
«Тумбо Кубва одним из первых африканцев продрал
глаза после долгой спячки, на которую обрек тузем­
цев колониализм. Едва он смекнул, куда дует ветер
перемен, сулящий крупную удачу, он поднял мятые
паруса и пустился в плавание по бурным волнам бир­
жевых игр и инвестиций».
Гонзага пытается организовать соседей на отпор до­
мовладельцу. Смутьяна бросают за решетку. Однако
решимость обездоленных отстоять свои права крепнет.
Писатель тонко передает душевное состояние этого
горячего парня. Ему осточертела ненавистная служ­
ба. Изо дня в день он обязан снимать показания счет­
чиков на автостоянках. Эти счетчики мерещатся ему
во сне, преследуют, от них никуда не убежать. Дома,
в убогой каморке, которую Гонзага делит с неудачли­
вым авантюристом Тото, царствуют тараканы. Для
Гонзаги эти мерзкие неистребимые насекомые олицет­
воряют существующее в мире зло. Не случайно имен­
но с тараканами он сравнивает Тумбо Кубву и ему
подобных.
Меджа Мванги ставит социальный диагноз неду­
гам своей страны. Он прямо пишет, что тяготам про­
стых людей не будет конца, пока Кения отдана на
откуп эксплуататорам и толстосумам. Его герой по­
лон решимости бороться за справедливость. «И вся

396

Дом под соломенной крышей

полиция мира не поможет Тумбо Кубве!» — утверж­
дается в последней строке романа.
Приступая к чтению повестей «Жертва для гончих
псов» и «Часовые саванны», невольно настраиваешь­
ся на встречу со знакомыми персонажами, кажется,
что и на этот раз писатель поведет тебя по грязным,
но не лишенным своеобразного колорита улицам бед­
няцкого района Найроби. Это ожидание отчасти оп­
равдывается в «Часовых саванны», где сюжетные пе­
рипетии забрасывают героев на столь памятную по
«Тараканьему танцу» Грогэн-роуд.
Тем не менее, эти повести таят много сюрпризов. В ран­
них романах Нгуги Ва Тхионго писал о партизанском
движении May May. Как клятву верности родине парти­
заны произносили суахилийское слово «уху-ру» — «сво­
бода». Памяти бойцов того легендарного поколения, не
щадивших жизни ради торжества идеалов свободы, по­
священа повесть Мванги «Жертва для гончих псов».
Это произведение увидело свет в начале 70-х годов,
сразу после «Неприкаянных», первой публикации,
заставившей критику говорить о Мванги как о подаю­
щем большие надежды литераторе. «Неприкаянные»,
повествующие о тяжелой жизни безработной молоде­
жи, отмечены пафосом неудовлетворенности положе­
нием дел в независимой Кении, который характеризу­
ет наиболее заметные произведения национальной ли­
тературы 70-х годов. Думается, обращение писателя
к недалекой истории, ныне овеянной романтикой под­
вига, дерзновенных мечтаний, не случайно. Эпоха «сво­
боды» как бы противопоставляется сегодняшней, пол­
ной разочарования.
Какими же они были, люди славного времени? Меджа Мванги не склонен идеализировать их, пожалуй,

397

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

напротив, он даже намеренно заземляет их образы.
Небольшая группа лесных мстителей, оборванные, вечно
голодные, вооруженные допотопными винтовками
люди, только у «генерала» (воинское звание диссони­
руете обстановкой и численностью отряда) новенький
автомат — да, неказисты, неприукрашенны изображен­
ные в повести бойцы, но ведь такими они и были.
В отряды May May шли простые крестьяне, обездолен­
ные бедняки. Движение пользовалось сочувствием и
поддержкой всего народа. Поэтому даже малочислен­
ные плохо вооруженные отряды, подобные тому, кото­
рым командовал генерал Харака, были грозной силой.
Меджа Мванги не произносит громких слов о пат­
риотизме, доблести своих героев. Он честно — и не
без грусти — рассказывает о противоборстве парти­
занского командира Хараки и капитана Кингсли (пос­
леднему поручено уничтожить повстанцев). Почему
повесть «Жертва для гончих псов» трагична? Только
ли потому, что Харака и его партизаны погибают в
неравном бою? Или, может быть, над автором довлеет
исторический факт поражения антибританского вос­
стания? Мванги объективен в оценке слабых сторон
этого движения.
Отряд Хараки оторван от других партизанских от­
рядов, он действует сам по себе, не имея четкого пред­
ставления о конечных целях борьбы. Совершить на­
лет на деревню, где имеется полицейский участок, ус­
троить засаду на дороге — вот, в сущности, и вся
тактика «генерала». Не случайно мотив мести капи­
тану Кингсли и ренегату вождю Симбе за нанесенные
в прошлом обиды постепенно становится в действиях
Хараки преобладающим — цели политической борь­
бы теперь не столь важны, как удовлетворение лич­
398

Дом пол соломенной крышей

ной амбиции. Убийство Кингсли и Симбы видится ге­
нералу чуть ли не главной задачей боевых операций.
И даже умирая от тяжелого ранения, Харака в бреду
повторяет: «Где голова Симбы?»
Харака отважен, хитер какой-то звериной хитрос­
тью, которая помогает ему до поры до времени оста­
ваться неуловимым в джунглях, однако этого мало для
окончательной победы над врагом. Партизанскому ру­
ководителю не хватает политической искушенности.
Идею о достижении страной национального суверени­
тета он понимает узко, сиюминутно, у него нет опыта
руководителя, способного сплотить массы. Поэтому сре­
ди сочувствующего населения его отряд оказывается в
изоляции, бойцы терпят суровые лишения. Отряд по­
чти не пополняется людьми, не налажено снабжение
продовольствием и боеприпасами. Правда, Харака орга­
низует церемонию принятия крестьянами клятвы на
верность делу May May. Но это скорее формальная мера.
Она не приносит ощутимого результата.
Недостатки, которыми писатель наделил своего ге­
роя, были типичны для многих «генералов» May May.
Мужественным и самоотверженным людям не хватало
организованности и опыта. Движение May May было
подавлено. В контексте творчества кенийского проза­
ика, раздумывающего о судьбах родины, уместен не
высказанный прямо, но ощутимо присутствующий в
данной повести вопрос: оправдало ли последующее
развитие страны принесенные на алтарь независимос­
ти жертвы? Нынешняя действительность страны спо­
собна породить в этом сомнения. Вот почему тональ­
ность произведения Мванги не столь оптимистична,
как казалось бы естественным в повествовании о ге­
роической эпохе.

399

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

Значительных успехов в жанре детектива африкан­
ские писатели пока не достигли. В этом отношении
примечательна повесть Мванги «Часовые саванны».
Заповедник в саванне — слоны, львы, другая коло­
ритная живность. Уголок нетронутой природы, каких
осталось не так уж много на нашей планете.
Но вот раздаются выстрелы — егеря стреляют в
браконьеров, те открывают ответный огонь. Банду
преступников удается разгромить. Однако на сердце у
егерей неспокойно. Сколько еще головорезов, кем-то
отлично вооруженных и организованных, бродит по
саванне? Слоновьи бивни, шкуры львов — их добы­
ча, ради нее они готовы на все. В заповеднике идет
война, может быть, незаметная для посторонних, но
ожесточенная и кровопролитная. «Если мы в этой войне
потерпим поражение, то министерству туризма и за­
поведников — крышка! Страна лишится миллионов в
иностранной валюте. Вы останетесь без работы, я ос­
танусь без вас»,— говорит старший егерь своим под­
чиненным.
Тема охраны природы в повести «Часовые саван­
ны» выходит за рамки локальной проблемы береж­
ного отношения к природным богатствам. Ущерб, на­
носимый заповеднику браконьерами,— лщпь малая
толика того, что Кения теряет в результате бесконт­
рольного хозяйничания дельцов типа Аль Хаджи,
фиктивного владельца фирмы «Африка Интернешнл»,
а на самом деле ставленника американской мафии.
Лихо закручена интрига. Преступники все активнее
проникают в легальный бизнес.
Американские боссы подрядились поставить гон­
конгским клиентам несколько десятков тонн слоно­
вой кости. Аль Хаджи обязан обеспечить поставку.
400

Дом пол соломенной крышей

Он финансирует операции браконьеров, снабжает их
необходимым снаряжением. Контрабандный вывоз сло­
новой кости, так же как торговля наркотиками, брил­
лиантами, приносит колоссальную прибыль. Аль Хад­
жи не брезгует и традиционной формой вымогатель­
ства — нанятые им бандюги еженедельно взимают дань
со столичных лавочников. Не хочешь, чтобы твой
магазинчик сгорел, гони монету. Надежды на поли­
цию — никакой. «На Грогэн-роуд давно разуверились
в блюстителях закона»,— язвительно замечает один
пострадавший торговец.
Подкуп и угрозы — вот методы, которыми Аль
Хаджи владеет в совершенстве. «В Найроби, где кор­
рупция стала прямо-таки образом жизни», для него
нет закрытых дверей. Таможенный чиновник, поли­
цейский чин, ответственный работник министерства —
везде свои люди, каждый получает от «щедрот» ма­
фии. Однако, как ни могуществен Аль Хаджи, дей­
ствующий при попустительстве продажных властей,
он оказывается бессильным там, где ему противосто­
ят честные люди, не приемлющие циничного убежде­
ния, что «все и вся имеет свою цену». Именно такими
людьми являются егеря заповедника Фрэнк Бэркелл
и Джон Кимати. Выразительная картина крепкой
дружбы этих парней — белого и черного — несомнен­
ная удача прозаика.
Трудно припомнить другое произведение африканс­
кой литературы, где о взаимном уважении, преданно­
сти друг другу людей с различным цветом кожи гово­
рилось бы столь вдохновенно и тепло. За годы совме­
стной работы в заповеднике Баркелл и Кимати не раз
приходили на выручку друг другу, каждый из них мог
бы сказать, что обязан жизнью товарищу. Когда Ки-

401

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

мати попадает в беду (его грозят убить наемники Аль
Хаджи), Бэркелл не может остаться в стороне. Нет
нужды пересказывать содержание повести. Сюжет раз­
вивается по законам приключенческого жанра. Дру­
зья побеждают в схватке с гангстерами, добро торже­
ствует над злом.
Что же, традиционный хэппи-энд! Аль Хаджи и
его шайка уничтожены, Бэркелл с Кимати завладева­
ют крупной суммой денег, которые хотят передать на
содержание заповедника. Все благополучно? Если бы
так! Нет никакой гарантии, что Джузеппе Делори,
глава нью-йоркского клана мафии, в скором будущем
не пришлет вместо Аль Хаджи нового управляющего
фальшивой фирмой «Африка Интернешнл». И тогда
снова засвистят пули в заповеднике.

«К р о в а в ы е

л еп естки »

В июле 1977 года в Найроби на собрании обще­
ственности по случаю выхода в свет романа «Крова­
вые лепестки» Нгуги Ва Тхионго представил собрав­
шимся свою мать, пожилую крестьянку. «Я счастлив,
что она сегодня здесь,— сказал он.— Счастлив не толь­
ко тем, что мама видит результат моего учения; ее
присутствие символично, поскольку кенийское крес­
тьянство во многих отношениях является главным
героем этого романа. Превращение крестьян в проле­
тариев вследствие отчуждения их от земли — один из
важнейших социальных сдвигов XX века, чреватый
непредсказуемыми осложнениями в будущем».
Судьба крестьянства — судьба всей Африки, где
стремительный рост городов начался не так давно.
402

Дом под соломенной крышей

Безземельные земледельцы покидают родные деревни,
чтобы попытать счастья на чужбине. Что их ждет в
городе и ждет ли их город? Наверное, об этом думал
писатель в Америке, когда в 1970 году, в городе Эван­
стон, штат Иллинойс, начал писать роман об обездо­
ленных кенийских крестьянах, становящихся не ме­
нее обездоленными рабочими. Книга писалась более
пяти лет. После годичного пребывания в США Нгуги
вернулся в Лимуру. Там создано большинство глав
этого самого объемного произведения писателя. А точка
поставлена в Ялте, в доме творчества, где прозаик
отдыхал по приглашению Союза советских писателей.
Разные страны, разные обстоятельства жизни, раз­
ные люди вокруг, но единая мысль не дает покоя:
почему Ухуру не принесла счастья трудящимся Ке­
нии? Один из персонажей романа, бывший партизан,
с болью рассказывает своим друзьям, как после про­
возглашения независимости он месяц за месяцем и
год за годом ждал земельной реформы, работы, от­
крытия памятника Дедану Кимати — да так и не дож­
дался. Его угнетает мысль о напрасно пролитой кро­
ви. Сколько еще Деданов Кимати должны умереть,
чтобы восторжествовала справедливость? Причины
неосуществимости мечты о подлинной свободе очевид­
ны, они в неоколониальной зависимости страны от
империализма. По завершении книги Нгуги так и ска­
жет: «Я стремился показать в «Кровавых лепестках»,
что империализм не может способствовать развитию
нашей страны или развитию нас, кенийцев». Но если
истина столь проста, зачем исписывать сотни стра­
ниц? В том-то и дело, что общих слов об угнетении
человека человеком недостаточно. Нужно показать
конкретных людей и конкретную ситуацию — кений­
403

Нгуги За Тхионго. Нисхожление с креста

скую, которую знаешь досконально. Показать так, как
не показывал никто до тебя. В твоей книге должны
быть не только рассуждения, но прежде всего ощуще­
ния: запах илморогской пыли, вкус кукурузной по­
хлебки, единственной батрацкой пищи за день, тоска
крестьянина, потерявшего надежду на спасительный
ливень, и его же ликование, когда после засухи пер­
вые дождинки падают на сухую землю, резь в глазах
от едкого дыма вечернего костра и жесткость камени­
стых троп под босыми ногами; тогда тебе будут ве­
рить, тогда разговор о бедах сегодняшней Кении пой­
дет начистоту.
В романе рассказана история превращения захолу­
стного селения Илморог в современный капиталисти­
ческий город, полыхающий огнями реклам, рвущийся
ввысь небоскребами банков, неподалеку от которых —
кварталы трущоб. Не только деревенские жители ухо­
дят в город, сам город наступает на деревню, возника­
ет на месте прежних разрозненных поселений. Так
было везде, и Африка не исключение. И драматизм
урбанизации, меняющей образ жизни людей, уже ис­
пытало человечество на других континентах. В XIX
веке английский карикатурист изобразил наступление
Лондона на деревню в виде баталии: промышленная
столица обстреливает из фабричных труб обложивши­
еся пшеничными скирдами сельскохозяйственные ме­
стечки. В «Кровавых лепестках» орудием, предопре­
делившим исход битвы, стала пролегшая через засуш­
ливые равнины автомагистраль.
Строительство дороги ускорило неудержимый про­
цесс, трансформирующий облик страны, пробуждаю­
щий от сна дремлющие местечки, которые раньше, ка­
залось, не знали времени, а теперь живут в лихорадоч­
404

Дом под соломенной крышей

ном темпе перемен, вот только сразу не разберешь, к
лучшему или худшему ведут эти перемены. Место дей­
ствия знакомо по предыдущим романам. Все те же ок­
рестности Лимуру. Нгуги дает новое описание Камириитху, уже не селения, мимо которого пролегала тро­
пинка в начальную школу, а уродливо расползшегося
по холмам городка. «Еще недавно это была просто боль­
шая деревня. Деревня расползлась, превратилась в бы­
стро растущий торговый центр с изрядным количеством
пивных баров и чайных. На улицах жестянщики —
сами себе хозяева или нанятые людьми немного более
состоятельными — превращали листы гофрированного
железа в различные изделия: громадные резервуары для
воды, угольные печки, кормушки для цыплят. Все выше
и выше поднимались две громадные горы, одна — из
обрезков металла, вторая — из деталей брошенных гру­
зовиков и автобусов. Безработные механики лежали на
траве, глядя на проезжающие мимо автомобили в на­
дежде, что один из них вдруг сломается и водителю
потребуется их помощь».
Илморог не очень далеко отсюда, можно доехать
на велосипеде. Но пейзаж там другой: девственная
пустошь, раскаленная солнцем земля. Таким увидел
Илморог учитель Мунира, вспоминающий о событиях
двенадцатилетней давности. Тогда местные крестьяне
глазели на «железного коня» Муниры как на чудо.
Наверное, они были удивлены этой диковинкой не
меньше, чем в свое время обувью белого человека.
Старики помнят, как первый белый появился в этих
местах. Когда он присел, чтобы разуться, люди в страхе
разбежались, решив, что колдун оторвал себе ногу.
Крестьяне настороженно относятся к редким при­
шельцам. Никто из чужаков не уживался здесь долго,

405

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

уж слишком тяжела жизнь в неприветливом крае. Косо
поглядывая на Муниру, так непохожего на них, илморогды перешептывались: «Совсем не старый, уж не
тронутый ли он? А может, он носитель зла?» Живу­
щие в изоляции от внешнего мира люди ко всему от­
носятся с опаской. Мунира вопреки ожиданиям не
уехал, застрял в Илмороге и хромой торговец Абдул­
ла, откуда-то приехавший на осле. Этот осел особен­
но раздражал старожилов. Им казалось, что прожор­
ливая скотина ест слишком много травы, которой и
без того не хватает коровам и козам.
Изображение Илморога до строительного бума, слов­
но по волшебству преобразившего округу, несет в ро­
мане важную смысловую нагрузку. Удачен выбор рас­
сказчика, через восприятие которого мы знакомимся с
патриархальной Африкой, вдруг перешагнувшей че­
рез столетия в современность. Последствия такого скач­
ка — одна из главных тем «Кровавых лепестков».
В центре повествования Мунира. Кто он такой?
Роман начинается со сцены ареста Муниры, Абдул­
лы, проститутки Ванджи и профсоюзного активиста
Кареги. Они задержаны по подозрению в убийстве чле­
нов правления фирмы «Тенгета лимитед» Мзиго, Чуй
и Кимерии. В полицейском участке Мунира пишет
подробную записку, которая выливается в рассказ о
том, как он приехал в Илморог двенадцать лет назад,
как на его глазах был построен Новый Илморог и
какие обстоятельства предшествовали гибели уважае­
мых в городе промышленников. Мунира — сложная
личность, человек, так и не нашедший своего места в
жизни, а потому горько разочарованный. Он как бы
пишет исповедь, изливая душу в полицейском прото­
коле; воспоминания о прошедшем для него не просто

406

Дом пол соломенной крышей

формальность, но попытка (возможно, обреченная на
провал, как все, что он когда-либо предпринимал) ра­
зобраться в собственной изломанной судьбе.
Двенадцать лет — не такой уж продолжительный
срок, однако в нем спрессовано многое. По сути дела,
это целая эпоха, виток бытия от первобытного состо­
яния до космической эры. Для жителей Нового Илморога Мунира— старожил из старожилов, свидетель
почти незапамятного прошлого. «Двенадцать лет в
этой пустыне!» — изумляются полицейские, узнав,
сколько лет здесь живет задержанный. Да и сам Му­
нира кажется себе патриархом, живой реликвией по­
лузабытого вчера, накрепко вросшего в скоротечное
сегодня.
Сын богатого землевладельца, одного из тех афри­
канцев, которые в стремлении к богатству фактичес­
ки отреклись от своего народа, Мунира бежал в илморогскую пустошь подальше от отца, от цинизма при­
обретательства, отравлявшего атмосферу в родном доме.
Он не приемлет ничего из того, что свято для Ваверу,
его отца, он не хочет быть соучастником грабежа, ведь
вся жизнь родителя — беззастенчивое обворовывание
соплеменников. Кусочки воспоминаний складывают­
ся в пеструю мозаику душевных терзаний, неудовлет­
воренности, тоски.
Ваверу — активный персонаж на сцене историчес­
кого действа, возникшего при столкновении Туземца
и Миссионера. Именно так Нгуги определяет суть глав­
ного конфликта кенийской истории. Ощущением тя­
жести времени, давящей на современников, пронизан
роман. Илморог, скопление жалких хижин, где жен­
щины ждут к скудной вечерней трапезе мужей-скотоводов, прежде был, оказывается, процветающим рын­

407

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

ком. Старуха Ньякинья могла бы многое рассказать о
славном прошлом деревни, о ее основателе Ндеми, за­
точившем топор, чтобы расчистить лесную поросль для
посевов. У каждого за плечами собственная история.
Мунира вспоминает об отце, уносится мыслями в то
время, когда святая троица чужеземцев: Библия, День­
ги, Винтовка — покорила Кению. Тот, кто не поко­
рился, погиб. Остальные приспособились. Самым удач­
ливым из приспособившихся был Ваверу. Он воспри­
нял христианство, получив новое имя — Эзекиель.
Добился разрешения разводить на своем поле пирет­
рум и продавал его белым перекупщикам. Он посте­
пенно прибирал к рукам земли соседей, пока не стал
крупнейшим плантатором.
Фотография отца производила на Муниру странное
впечатление: «Ваверу стоит возле граммофона, а на
граммофоне картинка: собака, сидящая на задних ла­
пах, лает; Голос Владыки Его. На отце куртка и бри­
джи для верховой езды, сапоги, под курткой на жи­
летке поперек живота — цепочка от часов. На голове
пробковый шлем, в руках Библия». Сыну стыдно за
отца, больно смотреть на самодовольное сытое лицо.
Если бы не черная кожа, Ваверу сошел бы за европейца-колонизатора. И этот пес, тявкающий голосом сво­
его хозяина,— горький символ!
Наверное, Муниру следует назвать сознательным
беглецом, именно беглецом, а не бунтарем, как может
показаться со стороны, если учитывать его уход в глу­
хую деревню, упорное преодоление трудностей, само­
отверженную работу в школе. Но в том-то и суть, что
требующая настойчивости деятельность — как бы скор­
лупа, в которой Мунира хочет уберечься от сложнос­
тей жизни. Он сам признается, что ему нет ни до кого
408

Дом под соломенной крышей

дела, он хочет только покоя и избегает всего, что
может нарушить этот драгоценный покой. Мунира
слаб. Он идет по самому легкому пути. Таким людям
не дано обрести уверенность в себе. Его угнетает «вина
неучастия».
Отец Муниры — циник, всегда твердо знавший, чего
добивается. Открыто сотрудничая с белыми, он отка­
зывается помогать May May. Его выбор ясен. Парти­
заны грозят убить коллаборациониста, отрезают ему
ухо. Ваверу не дрогнул, остался верен своим, не ли­
шенным последовательности убеждениям.
Не то сын. У него нет твердых убеждений. Он от­
вергает хищническую философию отца, но не примы­
кает к лагерю патриотов. Когда вспыхнула война за
свободу, Мунира учился в Сириане. Многие его соуче­
ники ушли в леса. Мунира не решился на смелый
поступок, и до сих пор чувство стыда за проявленную
слабость не покидает его. «Я был счастлив,— не вполне
искренне говорит он,— в своем добровольном заточе­
нии в Илмороге, по крайней мере до приезда Ванджи». Но и любовь к женщине не вывела Муниру из
его сонного, обособленного мирка. Встреча с Ванджей
страшит отшельника, ибо заключает в себе угрозу спо­
койному отчуждению. Мунира нравственно деградиру­
ет. Он становится религиозным фанатиком. И когда
его допрашивают в полицейском участке, он испове­
дуется как человек, у которого не осталось ничего,
кроме слепой веры в призрачные истины.
В чем притягательная сила затерянного на пышу­
щей жаром равнине Илморога? Здесь ищет спасения
не только Мунира. После скитаний по стране в ни­
щем селении остается странный торговец Абдулла. Он
как будто вовсе не стремится разбогатеть, его лав­
409

Нгуги 5а Тхионго. Нисхождение с креста

ка — не средство наживы, скорее, способ хоть как-то
помочь товарами местным беднякам. Сюда же возвра­
щается Ванджа, безнадежно мечтавшая устроить лич­
ную жизнь в большом городе, да так и не устроившая
ее. Школу нравственного мужания проходит в Илмороге Карега, прежде побиравшийся на улицах Найро­
би. Все они беглецы, мятущиеся души, отторгнутые
обществом, признающим лишь власть чистогана. «Это
новая Кения, здесь ничего не дается задаром»,— та­
кую фразу, произнесенную с циничным высокомери­
ем, можно услышать от нуворишей; с сарказмом разо­
чарования произносят ее обездоленные. Грустным реф­
реном в романе звучат слова о «новой Кении»,
вкладываемые автором в уста разных персонажей.
Страшно признаться себе, что ты беспомощен из­
менить что-либо в собственной судьбе, что, словно
невесомую былинку, тебя влечет куда-то слепой вихрь
обстоятельств. Еще труднее признаться в этом дру­
гим. Ванджа допытывается у Муниры: «Я хочу ска­
зать, что у нас у всех искалечена душа и все мы ищем
исцеления. Оно, наверное, одно для всех... Ты тоже
беглец. Что заставило тебя бежать в эти края? Скажи
честно. От чего ты бежал?» Мунира не в силах отве­
тить убедительно: «перемена места... перемена кли­
мата... если долго жить на одном месте, вши заведут­
ся...» Он избегает прямого ответа, потому что не хо­
чет казаться слабым. Плыть по течению — что это:
слабость или инстинкт? Причина не покидающей Му­
ниру тревоги коренится в ощущении подспудно возра­
стающего волнения в стране. От него не скрыться даже
в Илмороге. Что-то сдвинулось, поломалось. После
получения независимости торжественно провозглашен
лозунг «Харамбе!» — «Все вместе!» А на деле — ра­

410

Дом пол соломенной крышей

зобщение, раскол нации. Каждый сам по себе. Силь­
ный пожирает слабого.
Ванджа интуитивно чувствует настроения Муни­
ры. Она не склонна к размышлениям на социальные
темы, ей хватает личного опыта и наблюдений, чтобы
прийти к проницательным выводам. Ложный старт в
никуда — так она расценивает свою попытку найти
счастье в городе, жить по законам буржуазного обще­
ства. Эту оценку можно отнести ко всей стране. Му­
нира смирился с обстоятельствами, Ванджа сопротив­
ляется им. Она и сама не знает, к чему приведет такое
сопротивление, возможно, ни к чему, возможно,
опять — фальстарт. Но даже обреченное на неудачу
усилие лучше полной апатии. Вокруг этой женщины
создается поле притяжения. Ванджа заряжает людей
энергией, она поддерживает в окружающих веру в ко­
нечную справедливость.
Девушка работает в лавке Абдуллы, и это место
становится центром социальной жизни Илморога. Сюда
приходят крестьяне со всей округи — не столько ради
того, чтобы утолить жажду бутылкой пива, сколько
ради общения, откровенного разговора, после которо­
го на сердце легче и привычные беды как будто забы­
ваются. Нежная дружба связывает Ванджу с хромым
Абдуллой, бывшим партизаном. Абдулла бережно хра­
нит память о боевом прошлом. Карега, помощник
Муниры в школе, с нетерпением ждет рассказов тор­
говца о Дедане Кимати, других командирах May May.
Абдулла — единственный из персонажей романа,
непосредственно участвовавший в вооруженной борьбе
с колонизаторами. Болит простреленная в давнем бою
нога, но еще больнее ветерану видеть, как предаются
идеалы, во имя которых бойцы поколения Ухуру не

411

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

щадили жизни. Уж не потому ли Абдулла остался в
Илмороге, чтобы не видеть торжествующего в стране
предательства? Он горд причастностью к героическому
прошлому и страдает от этой причастности.
Мунира, Ванджа, Абдулла, Карега ищут в Илморое духовного исцеления; словно страждущие палом­
ники, они пришли к святыне, каковой им представ­
ляется этот укромный уголок, еще сохранивший пер­
возданную нравственную чистоту. Здесь истоки, корни
народности, прикосновение к ним очищает измучен­
ные души от скверны лжи и лицемерия. Так им ка­
жется. В этом они идеалисты, ведь в реальности Ил­
морог — вовсе не заповедник умиротворения. Точно
так же, как и в других городах континента, здесь
разыгрывается драма, которую переживает вся изме­
няющаяся Африка.
Великая сушь поразила округу. Вымирает скот,
чахнут на корню посевы. Как и многие африканские
писатели, Нгуги использует изображение засухи как
символ общественного бедствия. Старый Илморог об­
речен. Он погибнет, если не приспособится к переме­
нам. От губительных лучей солнца человек может ук­
рыться в шалаше или пещере, минимум влаги для
утоления жажды отыщется даже в пустыне. Но жить
патриархальной жизнью, когда меняется все вокруг,
нельзя. Альтернатива движению вперед вместе со вре­
менем — смерть. Спасти гибнущее селение должны
те, кто нашел в нем прибежище. Эти люди — исцеля­
емые и целители, они — новая кровь, омолаживаю­
щая старый организм. Из четверых только Ванджа —
уроженка этих мест, да и она вернулась домой после
долгого отсутствия. Чужаки, сроднившиеся с суровой
землей, вдохнут в нее новую жизнь.
412

Дом //од соломенной крышей

Когда-то, гласит легенда, страшная засуха порази­
ла илморогские равнины и кряжи. Не было спасения
ни людям* ни животным. Пылала трава, обнажилось
дно рек. Тогда длиннорогие горбатые коровы сброси­
ли свои рога и горбы, чтобы принести их в жертву
богам. Живительный дождь хлынул на землю. Древ­
нюю сказку часто вспоминают крестьяне. Кто сегодня
принесет жертву разгневанным богам? Откуда ждать
помощи?
Карега предлагает направить делегацию в Найроби
к депутату парламента Ндери Ва Риере. Идти за помо­
щью в город, в тот самый город, откуда бежали в спа­
сительную глушь! Ванджа страдает при воспоминании
об унижениях, которые она претерпела в столице.
Сходные чувства испытывают Абдулла и Мунира.
Тем не менее они поддерживают мысль Кареги. Свои­
ми силами крестьянам не совладать с засухой.
Тема города раскрывается в произведении Нгуги
неоднозначно. Город— губитель, он сложен из «ме­
таллических иллюзий и пустых надежд», в нем уби­
вают искренность, от него веет духовной засухой. Так
его воспринимают Мунира, Ванджа, Абдулла и Каре­
га. Их разочарование — это ощущение поколения,
«затерянного в городском хаосе». Мунира, тот просто
боится общественного брожения, так явно ощутимого
в городе, его оглушает горячечный пульс тамошней
жизни: «Бастуют школьники, запирают в темных чу­
ланах косных, властолюбивых учителей; рабочие бро­
сают инструменты, отвергают временное утешение,
которое им сулят так называемые трехсторонние со­
глашения; домохозяйки выходят на улицы, выкрики­
вают лозунги, сопровождая их непристойной руганью,
и протестуют против высоких цен на продукты; воо­
413

Нгуги JЗа Тхионго. Нисхождение с креста

руженные грабители среди бела дня под шумное одоб­
рение толпы захватывают банки; женщины не жела­
ют принять уготованный им удел — постель и кухню,
требуют равных прав с мужчинами, требуют своей доли
власти и привилегий — все это взвинчивает нервную
систему тех, кому правящие классы мира сего поручи­
ли поддержание закона и порядка».
Таково отношение к городу тех, кто его видел вбли­
зи, жил в нем и не сумел к нему приспособиться. Тем
не менее в сознании этих беглецов город ассоциируется
не только с чем-то беспощадным, механически перема­
лывающим людские судьбы. Город обладает созидатель­
ной мощью, он неотделим от прогресса — мучительно­
го, но и обнадеживающего; там невозможен застой,
который душит патриархальный Илморог. Там, толь­
ко там можно рассчитывать на действенную помощь.
По-иному воспринимают город крестьяне. Их мыс­
ли выражены в словах старухи Ньякиньи, чей автори­
тет в Илмороге неоспорим. Она долго жила на свете,
на ее глазах некогда цветущее селение превратилось в
малолюдную деревню. Она помнит славные времена,
когда соплеменники сами сочиняли слова своих песен
и танцевали, распевая их — никто им не указывал,
что петь. Потом свободу отняли белокожие пришель­
цы. Они построили железную дорогу, вырубив леса.
Забрали молодежь сначала на одну войну, потом на
другую. Чужаки приходили из города. Город — нена­
сытное чудовище, оно только берет, ничего не отдавая
назад. Чувство безысходности заглушает вековечный
страх крестьян перед колдовской силой города. Ньякинья призывает илморогцев отправиться к чудищу.
«Мы должны осадить город и потребовать, чтобы нам
вернули нашу долю»,— говорит она, ее призыв нахо­

414

Дом пол соломенной крышей

дит горячий отклик в душах людей. У них нет иной
надежды. Если город отдаст хотя бы малую толику
того, что прежде взял, они спасены. Но отдаст ли?
Странно, однако, не только крестьяне, но и иску­
шенные горьким знанием Карега, Мунира, Абдулла и
Ванджа питают иллюзию, что город поможет. Сколь­
ко же раз нужно пройти дорогой разочарований, что­
бы избавиться от иллюзий? Надежда на милосердие
жестокого города, как и все прежние беспочвенные
упования, изошла в горечь. «Это путешествие,— на­
пишет потом Мунира,— этот переход через равнину в
Самый Большой Город, явилось началом медленного,
почти десятилетнего путешествия в глубины моего
сознания, которое окончилось открытием, что челове­
ческое существо порочно в своей сути».
Мунира сделал ложное открытие, потому что по­
рок закрался в его собственное сердце. Это станет оче­
видным позднее. Не исконная порочность человечес­
кого существа повинна в бедах народа. Тут что-то
иное, чего участники похода пока не понимают.
После многих дней пешего пути измученные илморогцы достигли Найроби. Ханжество, лицемерие, же­
стокость — вот что предстояло им встретить. Они по­
стучались в дом черного священника — тот попотче­
вал голодных странников притчей о хлебах Иисусовых.
В районе богатых особняков их травили собаками.
Когда же они добились приема у депутата парламен­
та, Ндери Ва Риера, услышав о засухе в Илмороге, не
придумал лучшего, как посоветовать бедствующим
крестьянам создать фольклорные ансамбли. Туристы
любят смотреть народные танцы, они будут толпами
съезжаться на представления, а где туристы — там
деньги. Еще лучше организовать детский хор. Пусть

415

Нгуги Da Тхионго. Нисхожленис с креста

поют патриотические песни. Харамбе! Все вместе! До­
лой врагов нашей свободы, завоеванной кровью! Это
говорит хапуга, обворовывающий бедняков! Он настоль­
ко уверовал в свою безнаказанность, что демонстра­
тивно издевается над просителями. Вот она, новая
Кения.
Абдулла прибегает к выразительному сравнению.
Он рассказывает сказку о том, как заяц и антилопа
угодили в глубокую яму. Заяц предложил антилопе
путь к спасению: «Давай я заберусь тебе на спину,
выпрыгну, а потом тебя вытащу». Антилопа подста­
вила спину. Заяц выбрался из ямы и пошел прочь.
«Эй, а про меня ты забыл?» — крикнула вдогонку
антилопа. «Позволь дать тебе совет, моя милая,—
ответил заяц.— Ведь я попал в одну с тобой яму по
ошибке. Твоя беда в том, что ты все прыгаешь и ска­
чешь вместо того, чтобы твердо ступать по земле и
смотреть, что у тебя под носом. Прости меня, но ты
сама во всем виновата». Ндери Ва Риера по-своему
понимает смысл сказки. И делает свои выводы: поли­
тические противники посягают на его прибыльное ме­
сто в парламенте. Ходоки из Илморога подосланы с
целью опорочить его доброе имя. Он позаботится о
том, чтобы от них поскорее отделаться.
Нгуги называет депутата парламента Ндери Ва Риеру человеком из народа. Вслед за опубликованием в
1966 году романа Чинуа Ачебе «Человек из народа»
это словочетание в Африке стало нарицательным. Об­
раз Нанги оказался столь точным, что появился даже
термин «нангизм». После изгнания колонизаторов во
многих получивших независимость странах образова­
лась бюрократическая прослойка, зараженная корруп­
цией. Она состоит из людей, в прошлом принимав­

416

Дом под соломенной крышей

ших участие в антиколониальной борьбе или сумев­
ших выдать себя за активных участников этой борь­
бы и путем махинаций проникших на ответственные
государственные должности. Почти все они — выход­
цы из народных низов. Однако, получив власть, эти
люди забыли о нуждах народа. Свое новое положение
они используют для личной наживы. Проблема зло­
употреблений властью, продажности высокопоставлен­
ного чиновничества остается весьма острой в совре­
менной Африке. Неудивительно, что тема политичес­
кой коррупции, зиждущейся на извращении идеалов
справедливости, занимает в африканской литературе
видное место.
Однажды друг Ачебе в одной восточноафриканской
стране на Рождество преподнес каждому министру пра­
вительства по экземпляру книги «Человек из наро­
да». Смысл жеста был понятен каждому. Ачебе, упо­
мянувший об этом эпизоде, не назвал ни страны, ни
имени своего приятеля. Возможно, он имел в виду
кенийского прозаика.
Как бы то ни было, в романе «Кровавые лепестки»
Нгуги Ва Тхионго продолжает тему, затронутую Аче­
бе. Помимо члена парламента Ндери Ва Риеры мы
знакомимся с другими людьми из народа — Чуй, Кимерией, Мзиго. Все они принадлежат к одному клану
имущих, той самой «мерседесовской семейке», о кото­
рой неоднократно писал Нгуги. Они очень похожи друг
на друга, хотя каждый из них добивался богатства и
власти по-своему. Стиль жизни нуворишей одинаков:
внешняя респектабельность, стремление отгородиться
от простых людей в шикарных закрытых клубах, пре­
клонение перед иностранщиной, полнейшая неразбор­
чивость в средствах, когда дело касается наживы.
14 Два портрета

417

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

Политическая карьера Ндери Ва Риеры начиналась
с выступлений на митингах в период, когда уход анг­
личан из Кении стал неизбежным. Он красноречиво
говорил о необходимости ограничений на частную зе­
мельную собственность, призывал к национализации
промышленности и торговли, ратовал за ликвидацию
неграмотности и безработицы. Прогрессивные лозунги
не сходили с его уст. Добившись места в парламенте,
он собирал с избирателей средства на разные нуж­
ды — разумеется, не свои, а народные. Однако полез­
ные начинания странным образом не осуществлялись.
Хотел построить водопровод, денег не хватило. Зато
приобрел акции нескольких фирм, обзавелся круп­
ными земельными участками. Его приглашали занять
пост руководителя то одной, то другой принадлежа­
щей иностранцам компании. Делать ничего не при­
ходилось. Ему платили за африканское имя. Нацио­
нализация обернулась сменой вывесок. Но уж в этом
вопросе Ндери Ва Риера был принципиален. «Он на­
стоял на том, чтобы большинство компаний, в ко­
торых он был директором или председателем прав­
ления, отказались от европейских наименований и
стали называться «Ухуру», «Вананчи», «Таифа»,
«Харамбе», «Афро», «Пан-Африка», что, по его мне­
нию, придало этим предприятиям определенный аф­
риканский колорит».
Вот так, потихоньку, незаметно для посторонних
глаз произошла зловещая метаморфоза. Делегацию
илморогских крестьян встретил не человек, готовый
помочь, а паразит, сосущий кровь доверившихся ему
бедняков. Ндери Ва Риера — любитель выступать пе­
ред толпой. Он ведет просителей на митинг в городс­
кой парк. «Ухуру! Ухуру вместе с КАНУ! Долой вра­
418

Дом под соломснной крышей

гов нашей свободы, завоеванной кровью! Харамбе!» —
с наигранным энтузиазмом обрушивает он на слуша­
телей потерявшие смысл лозунги. Однако старый трюк
не спасает демагога. Еще несколько высокопарных
фраз — и в болтуна летят гнилые фрукты. Оратор
бежит. Но посланцам голодающего Илморога от этого
не легче. Если и раньше они сомневались в успехе
своего похода, то теперь всем ясно, что их замысел
провалился.
Изображая действия политического авантюриста,
автор романа отмечает важную особенность современ­
ной Африки: тесное переплетение архаики и новизны
во всех сферах жизни. В городе клубок противоречий
от вторжения пережитков прошлого в сегодняшний
день особенно запутан. Ультрасовременные небоскре­
бы высятся среди допотопных лачуг, в транспортном
потоке новейшие модели иностранных автомобилей
теснят примитивные гужевые и ручные повозки, люди
в традиционных одеждах шагают по улицам вместе с
теми, кто предпочитает европейский костюм, на лице
выпускника университета нередко племенные шрамы.
Кричащий контраст между бедностью и богатством —
тоже знак времени.
Столкновение нового со старым преображает созна­
ние общества и индивидуума, что является, пожалуй,
одним из наиболее существенных по своим послед­
ствиям моментов нынешней ситуации в развивающихся
странах. Приобщение к современной цивилизации,
включение еще недавно живших патриархальной жиз­
нью людей в единый ритм планеты влекут за собой
немало отрицательных последствий. В значительной
мере это связано с тем, что в период, когда ускоренно
деформируется традиционная культура, человек ли­
14*

419

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

шается ощущения гармоничности мира, ему неуютно
в новой для него реальности, совершенно не соответ­
ствующей прежним условиям жизни. Можно одевать­
ся по последней парижской моде, ездить в шикарном
лимузине, даже получить ученую степень по филосо­
фии в самом престижном университете, но при этом
оставаться в плену архаичных традиций. Так и про­
исходит со многими африканцами. Человек оказыва­
ется как бы на границе между двумя несовместимыми
мирами. Старые условности мешают ему жить, но пол­
ностью отказаться от них он не может, ибо индивиду­
альное мировоззрение неотделимо от общественного,
а последнее изменяется медленно.
С наибольшим драматизмом такая внутренняя кол­
лизия проявляется в среде так называемых лидеров —
образованной имущей прослойки, которая стоит у руля
государства. Ведь им доступны все материальные бла­
га, которые может предложить научно-промышленная
цивилизация. Потребитель этих благ не вполне под­
готовлен нравственно, культурно, эстетически — как
угодно — к их естественному восприятию, поэтому
духовная травма неизбежна. Это одно из следствий
слишком быстрого перехода от старрго к новому. Ис­
пуг должен чувствовать человек, на которого вдруг
обрушились технические и Интеллектуальные новин­
ки современности. Такой человек находится в смяте­
нии. Он принимает решения, руководствуясь старыми
представлениями. Эти решения не соответствуют из­
менившимся условиям жизни. Например, руковбдители многонациональных государств проводят полити­
ку на основе личных племенных привязанностей, при
них процветает трайбализм. Пагубность подобных дей­
ствий очевидна.
420

Дом под соломенной крышей

Однако лидер может сознательно играть на указан­
ном противоречии, что опять-таки будет выгодно лич­
но ему, но вредно для общества. Ндери Ва Риера в
«Кровавых лепестках» — именно такой лидер. Чтобы
устранить своих политических конкурентов, он дела­
ет ставку на Культурную организацию клятвоприношений (КОК) Создание этой организации — уловка
для того, чтобы посеять среди избирателей иллюзию
некоего основанного на племенной солидарности един­
ства богатых и бедных. Практически данное меропри­
ятие приняло следующую форму. Эмиссары Ндери Ва
Риеры заставляли нужных людей — кого уговорами,
кого шантажом — принять участие в церемонии «чае­
пития». Каждый из участников вносил в общую кассу
двенадцать шиллингов пятьдесят центов и принимал
присягу. Такими людьми легко было манипулировать.
Среди кикуйю сильна традиция клятвоприношения.
Человек, связанный клятвой, уже не принадлежит сам
себе. Не все поддались на обман. Бандиты, подослан­
ные руководителями КОК, устраивали кулачную рас­
праву над строптивыми. Мунира был одним из «чае­
вничающих» и произносит «клятву общенациональ­
ного предательства». Он интуитивно чувствовал, что
позволяет вовлечь себя в авантюру. Но у него не хва­
тило решимости отстраниться от позорного фарса.
Если рядовым членам КОК суть этой организации
не вполне понятна, то Ндери Ва Риера со временем
все более уясняет для себя выгоды, которые сулит ему
спекуляция на племенных предрассудках. «Сначала
КОК в его представлении была чем-то расплывчатым.
Мысль о ней родилась из его веры в самоценность
культуры, и это принесло ему немалые выгоды в дело­
вом сотрудничестве с иностранцами. Почему бы не ис­

421

Нгуги Da Тхионго. Нисхожлснис с креста

пользовать культуру как базис этнического единства?
Он^где-то вычитал, что в странах Западной Африки
некоторые видные деятели являются членами тайных
обществ, которые культивируют колдовство и другие
пережитки доколониальных культов, а также партий,
которые держат своих последователей в страхе и по­
виновении» .
Тайные общества существуют у многих африканс­
ких народов. В прошлом их роль в общественной жиз­
ни была исключительно велика. Они следили за под­
держанием порядка в племени, организовывали риту­
альные действа, такие, как обряды инициации,
похоронные церемонии, маскарады в честь богов и ду­
хов предков. Они же карали преступников, вершили
суд. Деятельность тайных обществ всегда связана с
религиозным культом, верой в переселение душ. Не­
редко члены тайных обществ считали себя родствен­
никами каких-либо животных. Жуткие рассказы о
людях-леопардах, людях-крокодилах, людях-змеях,
которые слышали приезжающие в Африку европей­
цы, имеют прямое отношение к этому явлению. Чле­
ны тайных обществ придерживаются особых обрядов,
тщательно скрываемых от непосвященных. Влияни­
ем пользуются прежде всего вожди и жрецы (собствен­
но, в интересах племенной верхушки и функциониру­
ет эта специфическая форма социальной организации
внутри племени). Однако членами тайных обществ
могут стать и рядовые люди, часто — крепкие моло­
дые парни, сильные руки которых нужны для наведе­
ния порядка в деревнях, принуждения непокорных,
наказания провинившихся. Быть принятым в такое
общество — большая честь, мечта каждого уважаю­
щего себя человека. Помимо личных заслуг кандидат
422

Дом под соломенной крышей

должен обладать немалым состоянием, так как всту­
пительный взнос значителен. Бывали случаи, что для
его оплаты вступающий продавал в рабство жен и
детей. Человек, не являющийся членом тайного об­
щества (их могло быть несколько в одном племени,
каждое со своими специфическими функциями), как
правило, не претендовал на значительный престиж и
влияние среди соплеменников.
В современных условиях элитарный характер тай­
ных обществ еще более укрепился. Их членами явля­
ются многие африканские политики и промышленни­
ки. В «Кровавых лепестках» Нгуги Ва Тхионго срав­
нивает их с масонскими ложами. Продажный
парламентарий Ндери Ва Риера не случайно решил
взрастить подобную организацию на кенийской почве.
По сути дела, КОК — разновидность тайного обще­
ства, которым в своих корыстных целях манипулиру­
ет компрадорская буржуазия. Делать это не так слож­
но, коль скоро сохраняется межэтническая рознь и
пережитки архаичного сознания еще сильны в людях,
по-прежнему верящих в колдовство, в сосуществова­
ние реального и мифического миров.
Борьба за социальную справедливость, таким об­
разом, является частью борьбы за ликвидацию куль­
турной отсталости. В этом процессе роль города, ак­
кумулирующего в себе передовые элементы общества,
огромна. Паломников, пришедших в Найроби за по­
мощью, постигло разочарование. «Мы спасались от
засухи, а принесли домой духовную засуху»,— гово­
рит один из участников похода. Обида на тех, кто
должен был помочь и не помог, преобладает над дру­
гими чувствами. А ведь в городе илморогцы встрети­
ли не только равнодушных к людским бедам цини­
423

Игуги Da Тхионго. Нисхожлсние с креста

ков. Там им повстречался человек иного склада, при­
нявший близко к сердцу их горести.
В романе этот безымянный человек, по профессии
адвокат, упоминается всего несколько раз. Однако его
взгляды и судьба примечательны. В разговоре с на­
шедшими в его доме приют илморогцами он высказы­
вает свою точку зрения на происходящее в стране.
Это точка зрения либерального интеллигента, стремя­
щегося хоть как-то облегчить участь бедствующего
народа. Он говорит о растраченных силах, упущен­
ных возможностях, о том моменте после получения
независимости, когда страна встала на неверный путь.
Откровения достаточно банальны, но слова адвоката
подкупают искренностью. Он не демагог, то, о чем
говорит, им выстрадано. «Мы, лидеры...»,— произ­
носит он без всякой бравады. Он размышляет об от­
ветственности лидеров перед народом и не может не
признать, что они, а значит, и сам он, не справляют­
ся с этой ответственностью. Двойственность собствен­
ного положения осознается им вполне отчетливо. Он
пытается помогать беднякам юридическими средства­
ми, но ведь система законов ущемляет интересы на­
родных масс и оберегает привилегии имущих. «Я пред­
почел защищать тех, кто этот закон нарушает, от
кого общество хочет себя оградить». Такая деятель­
ность благородна, однако она заведомо ведет к пора­
жению. В голосе адвоката слышится интонация обре­
ченности. Он предчувствует собственную гибель. Силь­
ные мира сего не простят ему разоблачений. Позднее
до Илморога дойдет весть, что адвокат убит. Благо­
дарная память об этом человеке сохранится в людях.
С теплотой и признательностью будет думать о нем
Карега. «Карега так и не разобрался в нем до конца:
424

Дом под соломенной крышей

адвокат искренне любил простых людей, а кроме того,
мало кто умел, как он, видеть и анализировать про­
исходящие события. Однако Кареге казалось, будто
адвокат зачарован собственностью, той общественной
властью и авторитетом, которую она ему давала... То
был человек отличной породы... при всех своих недо­
статках он воплощал в себе лучшие черты самых сме­
лых сыновей и дочерей Кении, выходцев из имущего
класса».
В африканской литературе мало произведений, рас­
крывающих роль пролетариата в борьбе за социальную
справедливость. Наиболее значительными из них яв­
ляются «Тростинки господа бога» сенегальца Сембена
Усмана и «Улица Ривер-роуд» Меджи Мванги. В обо­
их романах протагонистами выступают кадровые рабо­
чие. Сембен Усман пишет о забастовке железнодорож­
ников, Меджа Мванги — о строителях. И в том и в
другом случае мы видим уже сформировавшихся проле­
тариев. В «Кровавых лепестках» Нгуги анализирует
процесс формирования пролетариата из крестьянства.
В этом отношении его произведение — едва ли не един­
ственное в литературе Тропической Африки.
Рабочая тема здесь связана прежде всего с образом
Кареги, который становится профсоюзным вожаком и
возглавляет стачечное движение на фабрике по произ­
водству алкогольных напитков «Тенгета лимитед».
Правда, сам Карега никогда не был крестьянином.
Как социальный тип он эволюционирует в пролета­
рия из интеллигента. Карега учился в колледже в
Сириане, откуда был исключен за участие в студен­
ческих волнениях. Мунира привел его, нищенствую­
щего юношу, в Илморог и устроил своим помощни­
ком в школе. Несколько лет Карега учительствовал.
425

Нгуги J3a Тхионго. Нисхождение с креста

После памятного похода в Найроби, где произошла
встреча с адвокатом, отношения между коллегами ис­
портились. Мунира ревновал к своему помощнику Ванджу и вынудил Карегу покинуть Илморог.
В романе очень хорошо показано, как постепенно
меняется мировоззрение этого человека. Карега — на­
пряженно думающая личность. Ему хочется понять,
в чем смысл африканской истории и есть ли вообще у
истории смысл. Он жадно слушает легенды о прошлом,
которые мастерски рассказывает Ньякинья, не упус­
кает случая расспросить Абдуллу о времени борьбы за
независимость. Пока это досужий интерес, инстинк­
тивная работа пытливого ума. Но она плодотворна.
Карега, например, уясняет, что «у Африки нет едино­
го прошлого, у нее несколько прошлых». Именно Ка­
рега предлагает илморогцам пойти в Найроби за по­
мощью. Но о чем они там будут просить, он, как и все
остальные, представляет себе крайне расплывчато.
Эклектическая начитанность, поверхностные пред­
ставления о законах общественного развития не по­
зволяют ему на первых порах выработать для себя
сколько-нибудь стройную систему убеждений. Сказы­
вается и отсутствие наставника; рядом нет никого,
кто помог бы разобраться в действительности новой
Кении. Карега объявляет себя сторонником «африкан­
ского популизма». Спроси его, что это такое, он зат­
руднится ответить.
Встреча с адвокатом в Найроби помогла Кареге ос­
вободиться от некоторых заблуждений. Адвокат рас­
смотрел в молодом учителе ччеловека нового поколения. Он слышал о забастовке студентов в Сириане,
той самой, участником которой был Карега. Для него
Карега — представитель молодежи, «свободной от по­

426

Дом под соломенной крышей

зора и унижений нашего прошлого и потому не иска­
леченной духовно». Адвокат с готовностью отклика­
ется на просьбу нового знакомого руководить его чте­
нием. Он присылает в Илморог книги по истории, эко­
номике, литературе Африки. Карега штудирует их...
и откладывает с разочарованием. В них много инфор­
мации, но ученые авторы (почти все африканцы) под­
черкивают примитивность африканских культур, на­
стаивают на том, что только с появлением европейцев
началась подлинная история Африки. В этих книгах
нельзя найти ясных ответов на волнующие вопросы
современности. Карега вернул их адвокату, сопрово­
див единственным вопросом: «Почему вы прислали мне
книги, в которых ничего не говорится об истории и
политической борьбе кенийского народа?» Вскоре он
получил из Найроби пространный ответ. Указывая,
что наука и литература всегда пристрастны, адвокат
призывал своего корреспондента учиться самому ви­
деть, что делается вокруг, не ограничиваясь книжны­
ми знаниями.
Наделив романного героя безусловно критическим
взглядом на африканистскую литературу, Нгуги Ва
Тхионго, видимо, излишне категоричен. Действитель­
но, многие труды африканских и неафриканских уче­
ных не свободны от предвзятости. Однако при жела­
нии адвокат мог бы снабдить Карегу исследованиями,
более глубоко и объективно освещающими проблемы,
которые того интересуют. Достаточно указать на такие
книги, как «Лицом к горе Кения» Кениаты или «Пле­
ненный боец May May» Кариуки. В своих публицисти­
ческих статьях Нгуги высоко оценивает их.
Карега тянется к знаниям, он хочет постичь смысл
происходящего, чтобы помочь людям выбиться из нуж­

427

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

ды, указать им путь к счастью. Работа в школе дос­
тавляет ему большое удовлетворение, но вскоре он
понимает, что для коренного улучшения народной
жизни одного образования недостаточно. В «Крова­
вых лепестках» Нгуги последовательно проводит мысль
об ограниченности просветительства.
Адвокат говорит, что образование, которое получа­
ет африканец в школе и университете, призвано за­
маскировать расизм и угнетение. Для Кареги это не
абстрактная истина. Он учился в Сириане. По сравне­
нию с колониальными временами мало что измени­
лось в порядках и методах преподавания. В 50-е годы
директором колледжа был англичанин Фродшем, вы­
зывавший ненависть учащихся своим неприкрытым
расизмом. Против него взбунтовались. Фродшем ушел
в отставку. На его место назначили директора-африканца. Им стал Чуй, в прошлом выпускник Сирианы,
кумир молодежи. С чего же начал свою деятельность
новый директор? Он пригрозил, что исключит всех
смутьянов, требующих введения в программу обуче­
ния африканской истории, литературы и языков:
«Важны хорошие учителя и разумная учебная про­
грамма — история есть история, литература есть ли­
тература, и они никак не связаны с цветом кожи.
Задача школы, как сказал один великий педагог, по­
стичь все лучшее, что было написано и придумано во
всем мире. Расизм погубил многие школы, многие го­
сударства, многие народы; Сириана верит в мир и брат­
ство людей».
Изъятые из конкретного контекста данные утвер­
ждения не вызывают никаких возражений. Они пра­
вильны. Однако в устах демагога любая истина пре­
вращается в свою противоположность. Если история
428

Дом п о а соломенной крышей

и литература не связаны с цветом кожи, зачем же
исключать из программы историю и литературу Афри­
ки? Демагогией прикрываются неправедные дела. «Пат­
риот» Чуй ничем не отличается от «колонизатора»
Фродшема. Добро и зло перемешались, белое стало
черным. Как разобраться в этом хаосе? Карега при­
нял участие в забастовке против директора, которую
подавила полиция. В числе других он был исключен
из колледжа.
Илморог стал для Кареги школой жизни. Здесь
сформировались его убеждения, здесь он «начал со­
мневаться в том, что образование может быть един­
ственным средством полного освобождения народа».
Как видим, в «Кровавых лепестках» явно произнесе­
но то, что в предыдущих романах не получило четко­
го определения. Нгуги окончательно расстается с ве­
рой в просветительство как самый действенный спо­
соб решения социальных проблем.
Поссорившись с Мунирой, Карега уходит из Илморога. Пять лет он скитается по всей Кении. Грузчик в
порту Момбасы, сезонный рабочий на плантациях,
кладовщик на сахарном заводе — он нигде не задер­
живается надолго. Отовсюду гонят Карегу хозяева,
ведь он участник рабочего движения. И вот снова
Илморог.
Не узнать прежней деревни, изменились и люди.
Согнанные с земель крестьяне превратились в рабо­
чих. Многие работают на заводе «Тенгета лимитед»,
принадлежащем англо-американской корпорации. Во
главе правления директоров — Чуй, Кимерия, Мзиго.
Часто приезжает сюда и Ндери Ва Риера, он владелец
нескольких магазинов и баров. Карега с ностальгией
вспоминает давние вечера, когда жители старого Ил429

Нгуги Da Тхионго. Нисхожление с креста

морога собирались вместе, чтобы спеть народные пес­
ни и отведать тенгеты, настоянной на лепестках крас­
ного степного цветка. Старуха Ньякинья была масте­
рицей приготовлять этот древний напиток мудрости и
единства. Теперь тенгету гонят промышленным спо­
собом и продают в пластиковых пакетах. От прежней
тенгеты осталось только название.
Ньякинья умерла. Мунира пристрастился к спирт­
ному, потом ударился в набожность. Запил и Абдул­
ла. В редкие минуты просветления он думает об Иоси­
фе, которого усыновил несколько лет назад. Мысли о
нем поддерживают в старике желание жить. Иосиф
учится в Сириане. Мунира, Чуй, адвокат, Карега, те­
перь Иосиф — Сириана стала этапом в судьбе каждо­
го из них. И каждый усвоил в колледже собственный
урок; кто — благородства, кто — предательства.
Ванджа организовала в Новом Илмороге публич­
ный дом для богачей. Она приняла правила жестокой
игры. «Ешьте вы или вас съедят»,— часто произно­
сит она с вызовом. Она больше не хочет быть жерт­
вой, ей по душе роль хищницы. Но по душе ли? Втайне
Ванджа глубоко несчастна. Она мечтает о ребенке, о
близости с любимым человеком. Простое человеческое
счастье оказывается недостижимым. И Ванджа, как
может, мстит сильным мира сего, всем этим чуй, кимериям, мзиго. Она требует с них баснословные сум­
мы за свидания, тем самым только распаляя их по­
хоть. Кто имеет возможность хоть каждый день ме­
нять мерседесы, легко сорит деньгами. Ванджа для
них — дорогая вещь. Обладание дорогим предметом
льстит самолюбию. Однако унижение Ванджи продол­
жается. Власть этой несчастной женщины над нена­
вистными ей людьми иллюзорна.
430

Дом под соломенной крышей

И все-таки месть совершится. Ванджа не может не
отомстить — за себя и за всех униженных новой Ке­
нии. Она зазывает в свое заведение Чуй, Кимерию и
Мзиго. Каждый ждет ее в отдельной комнате. Она
придет к ним — в последний раз, чтобы расквитать­
ся. Первым погибает от ножа любовницы Кимерия.
Двое других заживо сгорают в пламени пожара. Аб­
дулла, помогавший заманить в ловушку ненавистных
клиентов, спасает Ванджу. На следствии выясняется,
что дом свиданий поджег Мунира. В слепой ревности
он хотел уничтожить женщину, которую безнадежно
любил все прошедшие годы. Так заканчивается эта
многолетняя драма.
Карега не имел отношения к убийству в доме Ванджи. Однако его арестовали. Следствие пыталось.именно ему инкриминировать организацию преступления.
«Карега и иже с ним, проповедуя радикальный тредюнионизм и коммунистические идеи, бросают вызов
самой сути капитализма, а стало быть, они опаснее
самых закоренелых убийц»,— размышляет инспектор
Годфри, ведущий дело о поджоге.
С появлением Кареги в Новом Илмороге шаткий
мир между предпринимателями и трудящимися был
нарушен. Карега устроился на фабрику тенгеты, но
вскоре был уволен как агитатор, подстрекающий ра­
бочих к неповиновению. Тогда рабочие избрали его
освобожденным руководителем местного профсоюза.
Самая большая трудность, с которой пришлось стол­
кнуться профсоюзному активисту, заключалась в ра­
зобщении рабочих. В недавнем прошлом крестьяне,
они кичились языковой и родовой обособленностью.
Этим людям было трудно внушить, что их общим вра­
гом являются не выходцы из чужих племен, а хозяе­
431

Пгуги 5а Тхионго. Нисхожление с креста

ва, эксплуатирующие их труд, пусть даже соплемен­
ники.
Хозяева делали все, чтобы разжечь национальную
рознь. Использовались и религиозная пропаганда, и
предоставление льгот отдельным служащим, прибе­
гали к тактике запугиваний. Тем не менее созна­
тельность трудящихся росла. Было намечено прове­
сти забастовку. Гибелью членов правления фирмы
власти воспользовались, чтобы запретить ее. Так
что действия Муниры, поджегшего дом Ванджи, мож­
но расценить не только как неконтролируемое дей­
ствие маньяка, но и как политическую провокацию,
направленную против стачечников. Мунира занимал­
ся в рабочей среде проповедью христианского терпе­
ния и непротивления. Он был убежден в порочности
мира и тщился навязать эту веру всем, прежде всего
Кареге, в котором видел главного своего соперни­
ка — в любви к Вандже, убеждениях, жизненных
целях.
Мунира раздавлен обстоятельствами, его сжигает
ненависть к человеку, эти обстоятельства победивше­
му. Так слабый завидует сильному, больной — здоро­
вому, неудачник — счастливцу. Неудачи и разочаро­
вания прошлого лишают Муниру душевного покоя.
Он ищет забвения в религии. Акт поджога для него —
искупление вины неучастия и окончательная гибель.
Как человек, обладающий волей и нравственностью,
Мунира умер. «Он, Мунира, действовал в согласии с
волей божьей. Ликуя, он упал на колени: наконец-то
он причастился, доказал свою преданность Вере».
Фанатизм— не вера, а ослепление, когда все вокруг
погружается во мрак; человек становится рабом на­
важдения. Родственники, навестившие Муниру в тю­
432

Дом под соломенной крышей

ремной камере, увидели впавшего в религиозный эк­
стаз безумца.
Но и после разоблачения Муниры власти не спе­
шат выпустить на свободу Карегу. Но выпустить при­
дется. Рабочие фабрики готовы заступиться за своего
лидера. Они намерены провести новую забастовку и
демонстрацию, выдвигая теперь уже политические тре­
бования. Такого в Илмороге еще не бывало. Карега
счастлив сознанием того, что его деятельность среди
рабочих приносит плоды. Этой оптимистической но­
той кончается роман.
Все произведения Нгуги Ва Тхионго жизнеутверж­
дающи. Наверное, иным и не может быть творчество
писателя, верящего в созидательные силы народа.
В этом отношении «Кровавые лепестки» — наиболее
завершенное произведение из всего написанного Нгу­
ги до сих пор. Говоря о значении романа в своей твор­
ческой судьбе, писатель отмечал: «Как кениец, я не
стыжусь говорить и писать о крестьянах и рабочих,
которые создали Кению и которые кровью и потом
начертали историю величия, достоинства и бесстраш­
ного сопротивления иностранному экономическому,
политическому и культурному давлению, историю,
которой всем нам надо гордиться. Если «Кровавые
лепестки» донесут до нас, кенийских читателей, эту
мысль, я буду удовлетворен. Давайте надеяться, что
среди кровавых лепестков нам удастся выбрать лепес­
тки революционной любви».

Томные
О «Я

й бу к н

р о с тн о м

м орнм
ливне»

Мануэла Л о п ес а

То, что африканская литература едина тематичес­
ки и в то же время разнообразна в подходах к общим
проблемам и местному колориту, можно продемонст­
рировать, упомянув в разговоре о книгах Нгуги Ва
Тхионго литературу столь географически далекой стра­
ны, как Кабо-Верде.
Людей всегда очаровывала поэзия древнего мифа.
В античную эпоху верили, что души героев после смерти
улетают на острова, затерянные в океане, где садится
солнце. Хозяйки этих островов, прекрасные нимфы
Геспериды, дочери Атланта, охраняют там яблоню с
золотыми плодами.
Говорят, когда в 1445 году португальский капитан
Жоао Фернандес впервые увидел близ африканского
побережья остров с выступающим в море куском суши,
на котором росли баобабы, он воскликнул: «Cabo Ver­
de! — Зеленый мыс!» Издали мыс показался ему зеле­
ным пятном на фоне белого песчаного берега. Так с
тех пор и называют эту землю — Острова Зеленого
мыса. Они как бы затонули между морем и небом.
434

Томные звуки морны

Эти острова обжили португальцы. Они вывозили с
материка чернокожих рабов — в смешении рас посте­
пенно формировался новый народ, соединивший в себе
африканские и европейские истоки.
В романе «Яростный ливень» уроженца Кабо-Вер­
де, известного писателя Мануэла Лопеса упомянут
некий эмигрант. Встретив в далеком Бостоне соотече­
ственника, он с ностальгией восклицает: «Знаешь,
Джек, мне безумно хочется три вещи: поболтать покреольски, станцевать морну и поесть кашупы!». Кре­
ольский язык, морна, кашупа — символы самобыт­
ности островитян.
Креольский язык возник на основе архаичного пор­
тугальского языка и заимствований из различных аф­
риканских языков. Первоначально это был жаргон,
на котором общались португальцы и африканцы. Он
стал языком креолов, не выродился, но развивался
параллельно с португальским и уже к концу XIX века
обрел литературные формы. До сих пор основной сфе­
рой его применения в литературе остается поэзия, преж­
де всего такой близкий к фольклору жанр, как морна.
Морна — это песня, которую поют во время медлен­
ного танца, напоминающего вальс, в ней соединены
поэтическое слово, музыка и движение исполнителя.
Морне присущ элегический настрой, умение пере­
дать душевное состояние легко отдающегося во власть
чувств человека. Тональность морне придают сама при­
рода островов — эти скалы, солнце, безбрежное море,
едва виднеющаяся на горизонте полоска далекого бе­
рега,— и томящее предчувствие того, что в один «пре­
красный» день придется покинуть все это.
У Мануэла Лопеса есть рассказ «Петух пропел в
бухте», в котором таможенник Той называет этот жанр

435

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

«философией» и нисколько не преувеличивает: в морнах воплощаются чаяния простых людей, их разду­
мья о жизни. Тут и меткие наблюдения за повседнев­
ностью, и устремленность в будущее, и трепетное от­
ношение к прошлому. В сознании Тоя — выходца из
народа — морна связана с представлением об идеале
красоты, которая лежит в основе нравственности.
Морна нужна всем, ее с нетерпением ждут, она де­
лает жизнь людей светлее и чуточку счастливее. «Ах,
как хорошо жить на свете, если морна трогает до глу­
бины души»,— с чувством произносит одна из геро­
инь новеллы, и ее воодушевление разделяют все жи­
тели небольшого городка: ведь морна — часть их внут­
реннего мира, благодаря поэзии они сильнее чувствуют
близость друг к другу.
«Морна для души, кашу па для тела»,— гласит
пословица. Национальная кухня тоже характеризует
народ. Острое густое варево, где сладкий картофель
соседствует с недозрелым бананом и в общем котле
томятся цветная капуста, маниок, тыква, жирная сви­
нина — все вместе, тесно, как соседи на маленьких
островах. Немудрено, что вдали от родины эмигран­
там так не хватает миски дымящейся ароматной кашупы.
Эмиграция... Уроженцам Островов всегда прихо­
дилось искать счастья за морем. Образы людей, по­
кидающих отчизну или давно живущих на чужбине,
встречаются у Мануэла Лопеса не только в «Ярост­
ном ливне». Тема отъезда, вынужденного прощания с
родиной — одна из доминирующих в литературе. Об­
ращение писателей к этой теме закономерно — их не
может не волновать судьба соотечественников, ото­
рванных от родных мест,— достаточно сказать, что

436

Томные звуки морны

сейчас по свету разбросано вдвое больше кабовердианцев, чем их проживает на самом архипелаге. В пос­
ледние годы, утверждает статистика, эмиграция из
Республики Кабо-Верде несколько снизилась. Но про­
блема остается нерешенной. Земля не может прокор­
мить всех, едоков становится все больше — только за
последние тридцать пять лет население страны увели­
чилось вдвое и составило внушительную для малень­
кого государства со скудными ресурсами цифру 350
тысяч человек. Тесно. Голодно. А когда из Сахары
дует испепеляющий ветер — жди настоящей беды.
Не раз бывало, что год за годом запаздывали или
вовсе не выпадали дожди и беспощадное солнце вы­
жигало все до единой травинки. Проклятье свирепой
засухи довлеет над Островами. Люди не хотят поки­
дать родную землю, но они не могут и остаться. Се­
годня прошел дождь, а завтра — снова засуха, голод,
нужда. Многие с детства привыкают к мысли, что
придется уехать. Это порождает в душе болезненное
ощущение: ты сын этой земли, но изначально обречен
на разлуку с ней.
Мучительная истина, безысходная, как обжигаю­
щий суховей. Не оттого ли в большинстве морн, этих
поэтических откровениях, преобладает грустная нота?
В них слишком часто поется о расставании. Тоска по
дому, лишившись которого теряешь частицу собствен­
ного «я», сплавлена воедино с сыновьим предощуще­
нием вины за муки истощенной матери-земли. «Души
почернели до самого мозга костей»,— выразил это чув­
ство поэт Овидио Мартине.
Мане Кин, герой романа «Яростный ливень», тоже
страшится разлуки с родиной и неизбежной душевной
раздвоенности. Узы, связывающие его, как и других

437

Uryvn Da Тхионго. Нисхожление с креста

героев сборника, с этой бедной, но бесконечно дорогой
землей, неразрывны. Вечное «быть или не быть» для
деревенского парня с острова Санто-Антао заключено
в дилемме «уехать или остаться».
Там, где раньше зеленели луга, ныне потрескав­
шиеся от зноя глинистые пустоши, пересыхают не­
когда весело журчавшие речушки, все потускнело.
Жокинья — из тех неплохо устроившихся за грани­
цей эмигрантов, которых влечет назад, но которым
уже не жить на прежнем месте. Выкорчеваны корни,
утрачена кровная связь. Стареющий Жокинья, кото­
рый когда-то приехал на Острова из Бразилии, хочет
вернуться туда и увезти с собой крестника. «Счаст­
лив, кто может уехать отсюда»,— повторяет он.
Счастлив? Но почему столько горечи в его словах?
Он словно бы оправдывается перед самим собой,— и
Мане Кин интуитивно чувствует его неискренность.
Впрочем, есть в словах Жокиньи и доля истины: за­
суха не оставляет беднякам выбора. Если влажный
бриз не нагонит облаков — прощай, надежда, людям
придется плыть за море в поисках дождя. Вот и смот­
рят крестьяне на небо с тревогой.
И все-таки живительный ливень омывает Острова.
Мане Кин остается, его корни не будут выкорчеваны.
Покинуть эти горы и долины для него «все равно что
потерять душу» — мысль, неоднократно повторяюща­
яся в романе.
Острые противоречия зримы в романе Лопеса: рас­
слоение крестьянства на землевладельцев и батраков,
хозяев и арендаторов. Засуха не страшна богатым,
таким, как ростовщик Жоан Жоана. Да, есть о чем
подумать Мане Кину, размышляющему о том, уез­
жать или нет.
438

Томные SB/КИ морны

Не только земля удерживает крестьянского парня.
Любовь к Эсколастике, дочери ньи Тотоны, воспламе­
няет его сердце: ее чуткость, терпение, способность
даже в самую тяжкую минуту не растеряться, выдю­
жить.
Эсколастика — девушка крепкая, ее ноги не знают
усталости, она вынослива, как вынослива простая
кабовердианская женщина, привыкшая с детства к
изнурительному физическому труду. Тяжка ее женс­
кая доля, короток девичий век. Девушка, жених ко­
торой вот-вот отправится искать счастья на чужбине,
мать, провожающая за море одного сына за другим,—
сколько таких женских судеб! Сухонькая, бесплот­
ная, как тень, матушка Жожа сгибается под бреме­
нем «бесполезной» жизни — Мануэл Лопес находит
верное слово: ибо в чем смысл жизни матери, если ее
покидают дети?
Как почти везде в мире, на Островах Зеленого Мыса
город начинает теснить деревню, что порождает новые
проблемы. Трудности трудностями, однако жизнь идет
своим чередом, в ней хватает и горького, и радостно­
го. Мане Кин не уедет — может быть, наконец будет
прервана бесконечная цепь убивающих материнскую
душу отъездов!
Потому что трудом и счастьем живы люди на Ост­
ровах. И какие бы беды ни обрушивались на них, они
не перестанут мечтать о лучшем и танцевать сладост­
ную морну.

К икуйю ПРЕКРАСНЫЙ МОН Я&ЫК

Конец 70-х годов для Нгуги Ва Тхионго — слож­
ные, трагические, разнообразные этапы жизни Это и
счастье самозабвенного труда, и кошмар тюремного
застенка, и изнурительная борьба с бюрократической
машиной за восстановление в университете после ос­
вобождения Предвидел ли писатель собственную участь,
когда в начальную главу «Кровавых лепестков» вво­
дил сцену ареста Кареги? Декабрьской ночью 1977-го
полицейские, пришедшие арестовать Нгуги, действо­
вали словно по сценарию, заимствованному из романа
Внешнее сходство вымышленной и реальной ситуа­
ций случайно, их внутренняя связь закономерна. В стране, где торжествовала реакция, людям, подобным
Нгуги Ва Тхионго, не было места на свободе. Убит
Кариуки, и он — не единственная жертва насилия.
Разгромлены профсоюзы, неоднократно закрывается
университет, репрессии властей обрушиваются на всех,
кто осмеливается протестовать,— будь то члены пар­
ламента, рабочие, студенты, писатели Многострадаль­
ный Сизиф вновь толкает тя желую глыбу в гору.
Десятилетие драматических перемен «К концу его,—
пишет Нгуги,— я перестал быть учителем и стал уче­
440

Кикуйю —прекрасный мои язык

ником у ног кенийского крестьянина и рабочего» Это
сказано не для красного словца, тут не просто декла­
рация желаемого, но факт творческой биографии По­
пытаемся его прокомментировать После англоязыч­
ных «Суда над Деданом Кимати» и «Кровавых лепес­
тков» на кйкуйю пишутся «Я женюсь, когда пожелаю»
и «Распятый дьявол», повести для детей «Нджамба
Нене и летающий автобус », «Пистолет Нджамбы Нене »
Выходит еще одна книга публицистики — «Писатели
в политике».
Ее тема навеяна размышлениями о взаимосвязях
литературы и действительности Сколько об этом на­
писано, сколько дебатов велось и ведется на эту без­
граничную тему, охватывающую, по сути дела, все
стороны общественного бытия Однако каждый, кто
касается этой темы, наделяет ее очерченными им са­
мим гранями, той конкретикой событий и судеб, к
которой обращается Нгуги, в частности, участвовал в
дискуссии о преподавании литературы в кенийских
школах Его выступление на конференции учителей в
1973 г и после-дующие обсуждения положены в осно­
ву статей «Литература и общество» и «Литература в
школе» В них он отстаивает необходимость ознаком­
ления учащихся прежде всего с произведениями афри­
канских авторов В публицистический сборник также
включены материалы, содержащие отклик писателя
на злободневные явления кенийской и международ­
ной жизни. Среди них — некролог на смерть Кариуки
и рецензия на книгу этого политического деятеля
«Плененный боец May May», статья о попытках вла­
стей помешать постановке «Суда над Деданом Кима­
ти», выступление по случаю выхода в свет «Кровавых
лепестков», речь на форуме афро-азиатских писателей
441

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

в Алма-Ате, обличительное эссе о политических пре­
следованиях в Южной Корее.Здесь же две принципи­
альные для понимания его творческой позиции ста­
тьи — «Писатели в политике» и «Возвращение к кор­
ням», в которых наиболее полно и последовательно
изложены взгляды автора по основным для сегодняш­
ней африканской литературы вопросам.
Литератор не может стоять в стороне от политики,
утверждает Нгуги Ва Тхионго Башни из слоновой ко­
сти, в которой писатель мог бы укрыться от насущ­
ных проблем современности, не существует. Это реп­
лика в адрес тех авторов, которые объявляют себя
сторонниками чистого искусства. Занятия литерату­
рой, по мнению Нгуги, только тогда обретают смысл,
когда способствуют социальному прогрессу. Он со всей
определенностью выражает свое кредо в предисловии
«Я назвал книгу „Писатели в политике», поскольку
литература неотделима от классовых структур влас­
ти, формирующих нашу повседневную жизнь. Здесь у
писателя нет выбора.Осознает он это или нет, его
работы отражают какой-либо один или ряд аспектов
напряженной экономической, политической, культур­
ной и идеологической борьбы в обществе.Что ему дано
выбирать, так это чью сторону принять на поле бит­
вы: сторону народа или сторону тех социальных сил и
классов, которые стремятся подавить народ. Что он
не может сделать, так это оставаться нейтральным.
Каждый писатель является писателем в политике.
Единственный вопрос — какой и чьей политики?»
Эти мысли он развивает в статье, давшей название
всему сборнику. Нгуги Ва Тхионго призывает к реа­
листическому изображению действительности. Он за­
являет о приверженности марксизму, с энтузиазмом
442

Кикуйю —прекрасный мои язык

излагая главные принципы исторического материализ­
ма, а в статье «Возвращение к корням» даже цитиру­
ет «Немецкую идеологию». Он имеет моральное право
призывать к активному участию писателей в борьбе
за освобождение угнетенных народов, в его устах это
не конъюнктурный лозунг. Однако нельзя не отме­
тить и того, что статьи сборника не свободны от упро­
щений. Подчас оценка творчества того или иного пи­
сателя слишком жестко привязана к социальному про­
исхождению художника. Это приводит к излишне
категоричным заявлениям типа «Конрад оказался не­
способным осудить британский империализм».
Но ведь задача литературы не сводится к деклара­
циям, к прямолинейному осуждению или похвале.
Социологизаторские схемы в оценках творчества ху­
дожников противоречат той самой исторической объек­
тивности, на которой настаивает Нгуги Ва Тхионго.
«Человеческое сострадание», «вечные и универсаль­
ные ценности» — для кенийского писателя все это
пустые фразы. По его мнению, ими оперируют лишь
недобросовестные критики. Но ведь понятно, что со­
страдание, милосердие, внимание не только к массе,
но и к каждому конкретному человеку в этой массе не
должно отодвигаться на задний план рассуждениями
о классовой справедливости, иначе литература теряет
человека, извращается самый смысл понятия «гума­
низм».
Проблема выбора языка национальной литературы
не перестает волновать африканских писателей с того
самого времени, когда ими были написаны первые
книги. Почти все шедевры африканской литературы
написаны по-английски, по-французски или по-пор­
тугальски. Благодаря этому они широко известны в
443

Нгуги За Тхионго. Нисхождение с креста

мире, их читают люди на разных континентах. Имен­
но с помощью европейских языков африканцы приоб­
щаются к богатствам общечеловеческой культуры, эти
же языки позволяют им донести до всех народов мира
собственные идеи и чаяния.
Вместе с тем зависимость от иностранного языка
нередко вызывает в душе африканского писателя чув­
ство неудовлетворенности. Что-то унизительное кро­
ется в том, что ты должен изъясняться на наречии
чужаков, непрошеных гостей, угнетавших твой на­
род, что о самом сокровенном ты вынужден говорить
языком колонизаторов. Раздражение так велико, что
появляется желание вовсе отказаться от творчества,
лишь бы не находиться в кабале чужих слов и зву­
ков. Возникает искушение мистифицировать европей­
ские языки, приписать им несуществующие свойства,
узрев в них дьявольское орудие духовного насилия.
Обмолвился же однажды Нгуги, что «расизм заложен
в самой структуре английского языка, возможно, са­
мого расистского из всех человеческих языков». Это
произнесено им в 1973 г. на конференции преподава­
телей литературы. В то время он работал над «Крова­
выми лепестками». Можно представить себе, какие
сомнения обуревали писателя, создававшего на «са­
мом расистском» языке свое самое антирасистское и
антиимпериалистическое произведение. А ведь всего за
семь-восемь лет до того он выступал по радио, расска­
зывая слушателям о преимуществах литературного
английского. Одно из этих преимуществ, справедливо
указывал он, состоит в более обширном по сравнению
с местными языками словарном запасе.
В июле 1979 г., выступая перед собравшимися в
столичном пресс-клубе с докладом «Возвращение к
444

Кикуйю —прекрасный мои язык

корням», Нгуги Ва Тхионго изложил глубоко проду­
манную, хотя и спорную в нескольких моментах, по­
зицию по вопросу о языке африканской литературы.
По его мнению, национальную культуру можно стро­
ить только на основе национальных языков. Преоб­
ладание европейских языков в африканской литера­
туре нельзя считать нормальным явлением, следует
прилагать усилия к тому, чтобы изменить создавшее­
ся положение. Уже выбор средства художественного
выражения предопределяет ответ на главный вопрос,
стоящий перед любым писателем: для кого я пишу?
«Если кенийский писатель пишет по-английски, то,
каким бы радикальным ни было содержание его про­
изведений, он не сможет напрямую обращаться к кре­
стьянам и рабочим Кении».
Подобными высказываниями Нгуги, по сути дела,
зачеркивает все сделанное им самим в национальной
литературе. Он приходит к мучительному для себя вы­
воду: раб иностранного языка и заимствованной куль­
туры, он чужд собственному народу. Покаянные инто­
нации отступника ощущались еще в «Возвращении
домой», в эпоху изменения имени. Теперь они слышны
еще более явственно. Самоуничижение растерявшегося
интеллигента или трудное признание искателя, решив­
шего все начать сначала? Нгуги вспоминает одну де­
вушку из Камириитху, которая два года провела в Ан­
глии на курсах медсестер и, вернувшись на родину,
разговаривала с односельчанами через переводчика. На
память приходит и другая встреча, происшедшая в
Накуру, в гостях у однокашника по Макерере. Ма­
ленькая девочка, дочь приятеля, бойко читала вслух
английскую детскую книжку. Потом выяснилось, что
она не знает кикуйю, своего родного языка, о чем с
445

Нгуги Da Тхионго. Нисхожлсние с креста

гордостью поведала ее мама. Может ли забвение родно­
го языка быть предметом гордости? Ответ категоричен:
конечно, нет. Этого надо стыдиться. Однако насколько
сильно травмирующее воздействие аккультурации, если
в сознании современного африканского интеллигента
представления о духовных ценностях столь искаже­
ны? Нгуги заостряет этот вопрос и обращает его в пер­
вую очередь к себе. Вот и я таков, я тоже оторвался от
родных корней — этот подтекст легко обнаруживается
в его реминисценциях.
Нгуги не одинок в подобного рода высказываниях.
Его позиция не может не импонировать любому афри­
канцу, искренне заинтересованному в развитии наци­
ональных культур. Однако слабая сторона этой пози­
ции заключается в очевидной недооценке реальных
условий современной Африки, где для населения боль­
шинства стран характерна этническая дробность и
отсутствие местного языка, способного быть приемле­
мым для всех. Правда, в ряде восточноафриканских
государств распространен суахили. Нигериец Воле
Шойинка мечтает, чтобы именно он выполнял функ­
цию общеафриканского языка. Но такие мечты неосу­
ществимы, поскольку для большинства африканцев
суахили чужд, тогда как европейские языки давно ста­
ли интегрирующим фактором культурного развития в
Африке. Нгуги Ва Тхионго безапелляционно отрицает
национальный характер европоязычных произведений
африканцев, называя их афро-европейской литерату­
рой. Позднее, в одном из интервью английскому жур­
налу «Уэст Эфрика» он еще более заострил свою пози­
цию, заявив: «Спешу добавить, что традиция написа­
ния африканскими авторами произведений на
английском, французском и португальском языках —

446

Кикуйю —прекрасный мои азык

это традиция меньшинства народа». Здесь с ним хо­
чется поспорить, поскольку аргументация, которую
он приводит в защиту своего утверждения, бумеран­
гом бьет по нему же.
Итак, Нгуги Ва Тхионго со всей определенностью
говорит, что все написанное кенийскими авторами поанглийски вовсе не имеет отношения к африканской
литературе, а является афро-саксонской литературой,
частью упомянутой афро-европейской. «Кенийская
литература преимущественно должна создаваться на
национальных языках. Она может черпать силу и энер­
гию в богатых традициях культуры и истории, вопло­
щенных в языках кенийских народностей. Иными сло­
вами, кенийская национальная литература должна
опираться на языки, культуру и историю крестьян­
ства, составляющего самый многочисленный класс
каждой из кенийских народностей».
Но разве в своих книгах Нгуги не обращался к
культуре и истории родного народа? Разве он не был
понят соотечественниками? Да, неграмотные крестья­
не и рабочие кикуйю не могут прочитать его англо­
язычных книг, но необразованные люди не читают и
на родном языке. Это уже иная проблема, проблема
образования народных масс. Тогда как звучащее поанглийски глубоко национальное творчество писате­
ля доступно любому образованному кенийцу, и не толь­
ко кенийцу, вне зависимости от языковой принадлеж­
ности. Имели бы произведения Нгуги Ва Тхионго такой
резонанс в мире, будь они написаны на кикуйю? Ко­
нечно, нет. Показательно, что последние его произве­
дения на кикуйю — пьеса «Я женюсь, когда поже­
лаю», роман «Распятый дьявол», а также детские
повести — были переведены на английский (первые

447

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

две вещи самим автором) и только тогда стали явле­
нием большой литературы. Это понятно, ибо кениецлуо, камба, масаи, лулухия или суахили может озна­
комиться с тем, что написал кениец-кикуйю, только
через посредство английского языка. Поэтому утверж­
дение Нгуги: «Если кенийский писатель обращается
к крестьянам или рабочим, он должен писать на их
родных языках, т. е. на языках кенийских народно­
стей или на всекенийском языке суахили», на наш
взгляд, следует воспринимать в качестве желаемой
цели, а не реального положения.
Проблема языка художественной литературы не
сводится к противопоставлению: писать на местных
языках или на европейских. Взаимосвязи тут слож­
нее. Не надо игнорировать нюансы. Неоспорима выс­
казываемая Нгуги истина, что «никакие иностранцы
не будут за нас развивать наши языки, наши литера­
туры, наш театр». Усилия писателя в деле развития
словесности кикуйю можно только приветствовать.
Однако это вовсе не значит, что европоязычные лите­
ратуры Африки лишаются перспектив, теряют свое
значение.
Убедительно мнение Чинуа Ачебе. В своей извест­
ной статье «Английский язык и африканский писа­
тель» он говорит о гармоничном единстве нацио­
нальных и этнических литератур. «Национальная
литература — это литература, создаваемая на нацио­
нальном языке и располагающая уже существующей
или потенциальной аудиторией по всей территории
страны. Этническая литература доступна только од­
ной этнической группе внутри страны, поскольку она
создается на языке данной группы. Национальная
литература Нигерии, по моему мнению,— это литера­
448

Кикуйю —прекрасный мои а&ык

тура на английском языке; а литература хауса, ибо,
йоруба, эфик, эдо, иджо и т. д.— это этнические ли­
тературы». Данное высказывание полностью приме­
нимо к ситуации в Кении. Возможно, в будущем какой-либо местный язык — скорее всего, действитель­
но суахили — станет там общенациональным, пока
же эту функцию выполняет английский.
В защиту английского языка единодушно высказы­
вались южноафриканские писатели. При апартеиде пра­
вительство ЮАР поощряло местные языки в школах
для африканцев. Эзекиель Мпахлеле, живущий в эмиг­
рации прозаик, критик и публицист, по этому поводу
писал: «Цель, очевидно, состоит в том, чтобы снизить
уровень образования черного человека, так как при
прежней системе, когда в первых шести классах обуче­
ние велось на английском языке, из стен выходили
хорошо подготовленные люди, которые позднее выдви­
гали из своей среды сильных политических руководи­
телей, встававших во главе неплохо образованных пос­
ледователей — а это создавало реальную угрозу прав­
лению белых». Цитируя эти слова Мпахлеле, Нгуги
Ва Тхионго не соглашается с мнением последнего. Он
считает, что Мпахлеле приписывает английскому язы­
ку некие мистические политические качества. Это не
вполне понятное возражение. Сам Нгуги говорит, что
главная причина нежелания южноафриканских влас­
тей поощрять изучение коренными африканцами анг­
лийского языка связана с попытками препятствовать
доступу этих людей к прогрессивной литературе. Но
ведь, по сути дела, об этом же говорит и Мпахлеле,
однако он трактует этот вопрос шире, не замыкает его
только на англоязычной общественно-политической
литературе. В поддержку этого мнения можно привес­
15 Два портрета

449

Нгуги fie Тхионго. Нисхождение с креста

ти высказывание крупнейшего африканского прозаика
Алекса Ла Гумы. Анализируя состояние отечественной
литературы в условиях апартеида, он однозначно гово­
рит, что «английский язык — это язык черного насе­
ления Южной Африки, язык политики и литературы,
средство связи с внешним миром».
Возвращение к корням для Нгуги Ва Тхионго озна­
чает прежде всего борьбу за культурную самобытность
против империалистического духовного насилия. Отри­
цание европейских языков видится ему одним из важ­
нейших направлений этой борьбы. Увы, в пылу дискус­
сии он не всегда корректен. Скажем, в качестве примера
империалистического давления на национальную кений­
скую культуру он указывает на... приезд бразильского
профессора для обучения студентов португальскому язы­
ку. Это уже явный полемический перебор. Можно смело
утверждать, что со стороны португальского языка и пре­
подающего его бразильского профессора никакой опас­
ности языкам народов Кении не исходит.
Сколько ни теоретизируй о преимуществах и недо­
статках тех или иных языков в развитии литературы,
только африканские писатели своей практической ра­
ботой могут доказать истинность или ошибочность
любых заключений. Почти все народы мира в тот или
иной период своей истории сталкивались с проблемой
выработки литературного языка. В раннесредневеко­
вой Европе процветала литература на латинском язы­
ке, и потребовались столетия, чтобы ситуация изме­
нилась в пользу местных языков. В самой Англии на
определенном историческом этапе французский язык
конкурировал с английским в области литературы.
Литературы на чужих и местных языках подолгу в
разных странах существовали как бы параллельно,
450

Кикуйю —прекрасный мои язык

вытеснение последними первых было постепенным.
Ныне нечто подобное наблюдается в Индии. В то же
время в Африке есть примеры, когда национальные
литературы успешно существуют на местных языках.
Это не только на арабском в Северной Африке, но и
литература Эфиопии на амхарском языке.
Позиция в вопросе о языке кенийской литературы,
занятая тогда Нгуги, вряд ли многообещающа. В конце
1984 г. в Лондоне состоялась конференция по совре­
менным африканским литературам. Нгуги Ва Тхионго
выступил на ней с большим докладом, в котором по­
вторил свои мысли относительно языковой проблемы.
Некоторые делегаты конференции, приехавшие из раз­
ных стран Африки, в ходе дискуссии называли его
позицию «слишком упрощенной», а его уверенность в
том, что переход африканской литературы на местные
языки приведет к культурному возрождению в Афри­
ке, «излишне оптимистической».
Есть люди, которые действуют вопреки несокру­
шимым обстоятельствам. Сколь спорны ни были бы
высказывания Нгуги, они превращают неперспектив­
ное в перспективное. К мнению Нгуги Ва Тхионго
нельзя не прислушиваться, поскольку этот писатель
не ограничивается риторикой. Подобно уверенному в
своих силах мастеровому, он работает засучив рукава,
стремясь делом доказать собственную правоту.

«£3 ЖЕНЮСЬ, КОГДА ПОЖЕЛАЮ»
Со времени детства и юности Нгуги деревня Камириитху сильно разрослась, став большим поселком с деся­
титысячным населением, примыкающим к Лимуру. Но,
15*

451

Нгуги Da Тхионго. Нисхожление с креста

как и прежде, здесь царствует бедность. Люди за гроши
нанимаются на раскинувшиеся по соседству чайные и
кофейные плантации, которые после ухода англичан в
большинстве своем принадлежат теперь черным хозяе­
вам. Работы на всех страждущих не хватает. Многие
перебиваются случайными заработками; сегодня пове­
зет с работой — сыт, а завтра видно будет. Кто-то поки­
дает родные места в поисках пропитания. Неподалеку
от Лимуру находятся изобилующие дичью охотничьи
хозяйства, куда съезжаются толстосумы со всей Кении
и из-за границы. Иногда безработным парням удается
подзаработать, прислуживая приезжим охотникам или
посетителям фешенебельного гольф-клуба Тигони, еще
одной местной достопримечательности.
В пятидесятые годы в Камириитху было создано не­
что вроде молодежного клуба, где собирались на танцы
юноши и девушки. После того как специально для этого
клуба было построено помещение, здесь организовали
плотницкие курсы. Прошли годы, из-за нехватки средств
полезное начинание угасло. Деревянный барак из четы­
рех комнат ни разу не ремонтировали, он пришел в вет­
хость: с разбитыми окнами и зияющими щелями стена­
ми, он словно бросал укор забывшим его людям. Сюда
забредали коровы и козы, чтобы пощипать травку на
прилегающем к развалюхе участке, деревенские ребятишки
забегали по нужде. Правда, в 1976 г. о бывшем моло­
дежном клубе вспомнили. Кое-как привели в порядок
здание, убрали нечистоты и мусор с участка.
Любительская труппа «Фри трэвеллинг театр» из
столичного университета сыграла здесь несколько спек­
таклей. Среди прочего жители поселка увидели отрыв­
ки из «Суда над Деданом Кимати». Примерно в то же
время несколько энтузиастов задумали возродить быв­
452

Кикуйю —прекрасный мои аш к

ший молодежный клуб. Был образован комитет, за­
нявшийся созданием культурно-просветительного цен­
тра Камириитху. Население с готовностью поддержало
это начинание. С самого начала было решено, что куль­
турно-просветительный центр будет подлинно народ­
ным учреждением. Люди добровольно приходили, что­
бы отремонтировать и оборудовать помещение, удалось
собрать немного денег на первоначальные расходы. Каж­
дый помогал, чем мог. Решения, касающиеся общего
дела, принимались сообща. Здесь не было начальников
и подчиненных. Работа во вновь созданном центре ве­
лась по нескольким направлениям. Для взрослых орга­
низовали курсы грамотности. С июня по декабрь 1976 г.
пятьдесят пять человек научились читать и писать на
кикуйю. Большую пользу приносил кружок рукоделия
и ремесел. Его члены мастерили нехитрую мебель, пле­
ли корзины, готовили различный инвентарь, шили ко­
стюмы для участников художественной самодеятель­
ности. Кружку художественной самодеятельности при­
давалось особое значение. Самодеятельные актеры
намеревались ставить популярные пьесы.
Замысел был таков: спектакли должны быть раз­
влекательными и поучительными, увязанными с про­
граммой обучения на курсах грамотности для того,
чтобы овладевшие чтением и письмом люди могли зак­
репить приобретенные навыки, почувствовать вкус к
литературе. Кроме того, эти спектакли должны были
стать средством получения необходимых центру де­
нег. Ведь нужно оплачивать счета за электричество,
покупать мел, бумагу, письменные принадлежности.
Сборы от платных спектаклей направлялись бы на
эти нужды. Сложность заключалась в том, что подхо­
дящих для народного театра пьес на кикуйю не было.

453

Нгуги Da Тхионго. Нисхожление с креста

Вот тогда-то сотруднику университета в Найроби
Нгуги Ва Мирии1 и писателю Нгуги Ва Тхионго было
поручено написать такую пьесу. Это было именно об­
щественное поручение, задание, к которому соавторы
отнеслись со всей ответственностью. Оба активно уча­
ствовали в работе культурно-просветительного центра
в Камириитху. Нгуги Ва Мирии руководил курсами
грамотности, а Нгуги Ва Тхионго был избран предсе­
дателем комитета, занимавшегося художественной са­
модеятельностью. Подобного рода деятельность пол­
ностью отвечала внутренним устремлениям писателя,
была конкретным воплощением провозглашаемых им
идей. Он был среди единомышленников. Наверное, в
это время он, как никогда прежде, испытал счастье
художника, творящего для народа.
Пьеса писалась нелегко. Ее просили закончить к
марту 1977 г., но точка была поставлена только в
апреле. Потом в течение двух месяцев рукопись обсуж­
дали вместе с самыми разными людьми. Крестьяне Ка­
мириитху предлагали что-то добавить, что-то изменить.
Поправки вносились в текст. В июне начались репети­
ции. Премьеру спектакля наметили на 2 октября, ког­
да исполнялось двадцать пять лет со дня введения чрез­
вычайного положения и начала вооруженной борьбы
против британских колонизаторов. «Шесть месяцев с
июня по ноябрь 1977 года были самыми захватываю­
щими в моей жизни, именно тогда началось мое под­
линное образование. Я заново постиг родной язык. Я от­
крыл для себя созидательную природу и силу коллек­
тивной работы»,— писал об этом времени Нгуги.
1 Сходство имен не подразумевает родства соавторов Нгуги
Ва Мирии (буквально Нгуги-сын-Мирии) родился в 1951 году
в Лимуру. Получил высшее образование в Найробинском уни­
верситете. По специальности педагог.

454

Кикуйю - прекрасный мои язык

Коллективная работа. Что значит она для писате­
ля, привыкшего к уединенному сосредоточению? Не
противоречит ли она самой сути творчества, не грозит
ли уничтожить индивидуальность художника, ту са­
мую авторскую неповторимость, за которую мы ценим
произведения искусства? В памятные месяцы работы
над пьесой «Я женюсь, когда пожелаю». Нгуги владе­
ло особое настроение. Он был знаменитым автором,
признанным авторитетом, но в прошлой жизни, как
ему казалось, он не был по-настоящему близок с теми
людьми, которые были ему дороги, ради которых он
писал свои книги. Было понимание их проблем, со­
чувствие их бедам. Но все это — слишком рассудоч­
но, без непосредственного прикосновения. У них своя
жизнь, у него — своя. Грязные улочки Камириитху,
если повезет — работа до кровавых мозолей на план­
тациях и фабриках, полуразрушенная хибарка на ме­
сте молодежного клуба — это их мир, их боль и забо­
та. Они не имеют ничего общего с его существовани­
ем, протекающим как бы в иной плоскости, рядом, но
за непроницаемой перегородкой. Книги, университет,
заграничные поездки, вечеринки в дорогих гостини­
цах, на которых хорошо одетыми мужчинами и жен­
щинами ведутся вежливые беседы об искусстве,— при­
меты его мира. Нет, он не идеализирует нищету, но в
собственной достаточно благополучной жизни он ощу­
щает какую-то фальшь, должно быть, так чувствует
себя праздный гость в доме тружеников. Подготовка
к предстоящей премьере излечила его от тягостного
ощущения отчужденности.
Вместе с Нгуги Ва Мирии он был автором пьесы,
однако, едва рукопись вышла из их рук, произведение
стало детищем всего коллектива. Руководил постано­

455

Нгуги Ва Тхионго. Нисхожленис с к р ест

вочной частью Кимани Гекау, но, как и в период об­
суждения сценария, на репетициях царил дух обще­
ственной инициативы. Актеры и даже зрители, при­
ходившие на еженедельные репетиции в субботу и вос­
кресенье, активно вмешивались в процесс создания
спектакля. Странным образом это не приводило к анар­
хии, все шло по плану, беспорядка не допускалось.
Напротив, атмосфера сознательной дисциплины, ус­
тановившаяся во взаимоотношениях всех причастных
к народному театру, оказывала влияние на жизнь во
всем поселке. Изменился нравственный климат Камириитху. Летом и осенью того года здесь редко случа­
лись пьяные драки, в иные времена являющиеся не­
пременным «развлечением» подвыпивших в дни по­
лучки дебоширов. Задавленные нуждой люди меньше
пили, они словно воспрянули духом, им незачем было
искать забвения в вине. А началось с того, что заня­
тые в спектакле женщины ввели для себя «сухой за­
кон» на весь срок подготовки пьесы. Хороший пример
оказался заразительным. Кое-кому участие в общем
деле буквально спасло жизнь. Нгуги вспоминает од­
ного безработного юношу, четырежды покушавшегося
на самоубийство. Парень трагически переживал свое
положение. У него оказался хороший голос. Он стал
солистом, исполняющим в спектакле песни. К нему
вернулось ощущение полноты жизни, отчаяние сме­
нилось надеждой. Впервые он был кому-то нужен. Его
не гнали. Спасительная сила коллективного труда!
На площадке перед зданием культурно-просвети­
тельного центра соорудили сценку, под навесами рас­
полагались раздевалки для актеров, на скамьях перед
сценкой могли разместиться до двух тысяч человек.
И все-таки всем зрителям, собравшимся на генераль­

456

Кикуйю —прекрасный мои язык

ную репетицию 25 сентября, не хватило мест. Каза­
лось, все жители Камириитху от мала до велика при­
шли в тот день сюда. Для большинства из них это
было первое посещение театра. В «Задержанном» Нгу­
ги так описывает свои ощущения накануне премьеры:
«Что касается меня лично, я узнал многое. Мне дове­
рили роль посыльного и носильщика, бегающего тудасюда с мелкими поручениями. Однако у меня остава­
лось время, чтобы наблюдать, что происходит вокруг.
Я видел, как люди в ходе репетиций переделывают
текст, исправляя стиль, привнося новые эпизоды, улуч­
шая метафоры; в итоге пьеса, которую показали пуб­
лике на платном представлении в воскресенье 2 октяб­
ря 1977 г., значительно отличалась от предваритель­
ных неуклюжих набросков, первоначально сочиненных
нами с Нгуги Ва Мирии. Я чувствовал себя заодно с
народом. Вместе с ним я вновь открывал в людях их
коллективную мощь и способности, мне передавалось
их радостное ощущение, что они могут свершить все,
даже преобразовать поселок и свою жизнь без унизи­
тельной благотворительности; я видел, как актеры за­
ряжают своим радостным чувством зрителей, которые
уйдут домой с просветленными сердцами».
Содержание пьесы «Я женюсь, когда пожелаю» не­
сложно. Крестьянин Кигуунда имеет маленький учас­
ток земли, доходов с которого хватает только на то,
чтобы еле-еле сводить концы с концами. Кигуунда с
женой Вагечи и дочерью Гатхони живут в убогой хи­
жине. Гатхони, строптивая девушка, мечтает о бога­
том возлюбленном. Она сердится на родителей, ставя
им в вину их бедность. Гатхони знакомится с Джоном
Мухууни, сыном состоятельного землевладельца Киои.
Весело проводит с ним время и даже, ослушавшись

457

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

родителей, уезжает с ним на несколько дней к морю,
в Момбасу. Киои хочет завладеть участком Кигуунды.
Он предлагает последнему заложить землю в банк,
обещая использовать свое влияние, чтобы крестьяни­
ну выплатили хорошую ссуду. После серьезных коле­
баний Кигуунду, соблазненный деньгами, следует со­
вету алчного Киои. Получив ссуду, Кигуунду обзаво­
дится массой новых вещей. Теперь он может позволить
себе то, о чем раньше и не мечтал.
Тем временем Гатхони продолжает встречаться с
Джоном. Родители надеются, что сын Киои женится
на их дочери. Семья Кигуунды все более сближается с
семьей землевладельца. Киои советует Кигуунде и Вангечи, которые не являются христианами, совершить
обряд бракосочетания в церкви. Кигуунда было согла­
шается и на это, хотя в душе считает отказ от веры
предков позорным. Но тут происходит неизбежное.
Гатхони объявляет Джону, что она от него ждет ре­
бенка. Тот, не долго думая, прогоняет девушку. В его
планы вовсе не входит породниться с нищим семей­
ством. Кигуунда идет к Киои в надежде выяснить от­
ношения. Происходит бурное объяснение, завершаю­
щееся скандалом. Кигуунду с побоями выталкивают
вон из дома богача. Вскоре банк требует от него воз­
мещения ссуды. Тот не в состоянии заплатить. Землю
конфискуют за долги. Семейство Кигуунды разорено.
Крестьянин спивается. «Киои похоронил нас зажи­
во!» — восклицает в финале Вангечи.
Пьеса много выигрывает в сценическом воплоще­
нии. Здесь использованы те же зрелищные приемы,
что и в «Суде над Деданом Кимати». Средствами танца,
пантомимы, песни актеры воспроизводят сцены из ис­
тории страны, откликаются на проблемы сегодняшне458

Кикуйю - прекрасный мои язык

то дня. Сюжет о разорении бедного крестьянина богачом-мироедом является как бы связующей нитью, на
которую нанизаны эпизоды более общего содержания.
Участниками театрального действа выступают то
партизаны May May, то колониальные солдаты, то
бастующие рабочие. Например, в завязке пьесы груп­
па нищих подходит к дому Кигуунды, распевая:
Мы — секта обездоленных,
Тех, у кого нет земли,
Тех, у кого нет крова,
Тех, у кого нет одежды.
Мы построим наш собственный храм.

Они просят у хозяина пожертвования на строитель­
ство храма обездоленных. Кигуунда отказывает им.
Ему невдомек, что скоро он сам станет таким же бро­
дягой, как эти люди. По ходу действия певцы то и
дело появляются на сцене, каждый раз с новыми пес­
нями — воинственными, зажигательно веселыми, на­
вевающими грусть. В название пьесы положена фраза
из надрывной песни одного пьянчуги, оплакивающего
свою загубленную жизнь.
Авторы рассчитывали на живую реакцию зрителей.
Жители Камириитху должны были увидеть в персо­
нажах пьесы самих себя. Эта цель была достигнута.
Всякий мог оказаться в положении Кигуунды. Кому
из мужчин и женщин поселка не была знакома хотя
бы следующая ситуация (неудержимый рост цен на
продукты питания не обошел и Камириитху): Кигу­
унда недоволен тем, что жена, по его мнению, тран­
жирит деньги. «Ты знаешь, что раньше суммы, кото­
рую я тебе дал, хватило бы на три килограмма саха­
ра»,— произносит он с упреком. «Разница между
прошлым и настоящим в том, что сейчас мы незави­
459

Нгуги Da Тхионго. Нисхожление с креста

симы»,— парирует Вангечи. Одна короткая реплика,
но как точно она выражает разочарование простых
людей, так и не дождавшихся после обретения стра­
ной независимости облегчения своей участи. В пьесе
много откровенных высказываний в адрес черных бо­
гатеев. Бедняки называют их кровососами, прихвост­
нями иностранных грабителей. Один из персонажей,
рабочий, говорит: «Эксплуатация и угнетение отрави­
ли нашу землю». Кигуунда, еще до того как соблаз­
ниться посулами Киои, вторит ему: «Венец победы
нужно отнять у предателей и вернуть патриотам».
Пьеса получилась злободневной и обличительной.
После премьеры в течение полутора месяцев состоя­
лось еще десять представлений. Каждый раз откры­
тая площадка перед сценой была заполнена народом.
Слава о любительском театре в Камириитху быстро
распространилась по всей стране. В Лимуру приезжа­
ли посланцы других городов, где тоже хотели создать
нечто, подобное культурно-просветительному центру.
Вскоре сценарный репертуар пополнился еще несколь­
кими произведениями на кикуйю, написанными мест­
ными авторами. Одним из авторов был рабочий, дру­
гим — учитель школы.
Административная буря не замедлила разразиться
над народным театром. В середине декабря власти зап­
ретили дальнейший показ пьесы под предлогом, что
она якобы представляет угрозу общественной безопас­
ности. Спустя две недели, как мы знаем, Нгуги Ва Тхи­
онго был арестован. Окончательный удар по театру ра­
бочих и крестьян Камириитху власти нанесли спустя
четыре года, в марте 1982-го. Тогда в поселок нагрянул
большой отряд вооруженных полицейских — они при­
ехали на трех грузовиках. Полицейские разрушили те­

460

Кикуйю —прекрасный мои язык

атральные подмостки под открытым небом, пригрозили
арестовать самодеятельных актеров. Труппа была офи­
циально распущена. Последней пьесой, которую репе­
тировали актеры и разрешение на показ которой так и
не было получено, стала музыкальная драма «Плачь по
мне, мама», созданная теми же двумя Нгуги.

«Р

аспяты й д ь я б о л »

Большая часть этой книги написана в тюрьме на
клочках бумаги, выдаваемых заключенным для туа­
летных нужд. Мысль о романе на кикуйю не покида­
ла Нгуги в течение нескольких лет. Но приступить к
такой работе было боязно. Получится ли? На кикуйю
еще никто не писал романов. Работа над пьесой для
народного театра вплотную подвела писателя к осу­
ществлению этого замысла. Первая проба пера на род­
ном языке вселила уверенность — справлюсь! Посте­
пенно исчезала робость, но учиться нужно было еще
многому. Учеба продолжалась и на воле, и в заключе­
нии. Он записывал пословицы и поговорки, характер­
ные словечки, стремился уловить смысловые оттенки
обиходных фраз. Появилось чувство языка, ощуще­
ние его стихии и власти над этой стихией, без чего
невозможно литературное творчество.
Днем в камере он много читал, делая пометки на
полях книг, а вечером после ужина (вечернюю еду
надзиратели приносили рано, уместнее было бы назы­
вать ее обедом, после которого камеру запирали до
утра) «разворачивал» эти пометки в предложения и
абзацы своего произведения. Так рождалась книга.
Она была средством выживания — помогала вытер­
петь унижения и издевательства тюремной жизни, раз­

461

Нгуги 5а Тхионго. Нисхожлсние с креста

веивала тоску. Начальник тюрьмы предупредил, что
Нгуги Ва Тхионго не имеет права писать ничего, кро­
ме официальных просьб и подлежащих цензуре писем
домой. Впоследствии почти готовая рукопись была кон­
фискована при обыске, и лишь после долгих хлопот
ее удалось получить назад.
«Кенийцам, борющимся против неоколониализма»,—
гласит посвящение, которым начинается это произведе­
ние. Нгуги Ва Тхионго придал роману черты притчевого сказа, что подразумевает значительную степень ус­
ловности и абстракции при художественном отображе­
нии действительности. Этим данный роман сильно
отличается от реалистически точных англоязычных про­
изведений писателя. Гротескная символика, по авторс­
кому замыслу, должна выпукло, в убедительных для
привыкшего к фольклорной образности читателя фор­
мах, показать силы зла, от которых страдает народ.
Традиционный африканский резчик по дереву на­
меренно искажает естественные пропорции человечес­
кого тела ради большей экспрессивности скульптуры.
Если он хочет подчеркнуть в человеке ум, он создает
фигуру мыслителя с непомерно большой головой —
вместилищем разума; фигура кормящей матери пора­
зит вас громадной грудью — деталь, аллегорически
выражающая идею материнства и плодородия. Обра­
зы «Распятого дьявола» основаны на том же принци­
пе преувеличения. Словно скульптор-сюрреалист, Нгуги
творит свои причудливые фигуры, добиваясь странно­
го, не всегда понятного, тревожащего эффекта.
Основная метафора — Дьявол неоколониализма,
выступающий в разных обличьях. Дух зла может быть
персонифицирован. В кошмарно-фантастическом виде­
нии он представляется Вариинге, героине романа, карикатурно-нелепым господином в шелковом сюртуке и

462

Кикуйю - прекрасный мои язык

с тростью в виде складного зонтика. «На его голове
семь рогов, семь труб для исполнения инфернальных
гимнов хвалы и славы. У Дьявола два рта, один на
лбу, другой на затылке. Живот отвис, как будто из
него вот-вот выродятся все беды мира. Его кожа рыже­
ватая, как у свиньи». Чудище смертельно перепугано.
Толпа разгневанных людей тащит его к кресту, чтобы
распять. У них иссякло терпение — они не хотят больше
мириться с дьявольскими кознями. Дьявол, которого
они казнят, не будет отныне превращать землю в ад
для тружеников, чьими руками созидаются все блага.
Но это сон, мечта, которая сама по себе не осуще­
ствится. В реальности страшный враг еще не побеж­
ден. К борьбе с Дьяволом, «который обрек нас на
слепоту сердца и глухоту разума», призывает Пророк
справедливости. Он рассказывает историю-притчу о ке­
нийской девушке, нашедшей в себе силы бросить вы­
зов обществу бесправия. «Поскольку женщины — са­
мая эксплуатируемая и угнетенная часть рабочего клас­
са, мне захотелось обратиться к образу решительной
женщины, обладающей волей к сопротивлению, не при­
нимающей условия ее нынешнего существования»,—
отмечает Нгуги Ва Тхионго. Прототипы героев взяты
им из жизни.
Такими были крестьянки, помогавшие воинам May
May в период войны за независимость. Многие жен­
щины, участвовавшие в работе культурно-просвети­
тельного центра в Камириитху, также были полны
решимости изменить свою судьбу. Мыслями о труд­
ной женской доле, желанием видеть в женщинах бор­
цов за прогресс навеян образ Вариинги.
Эта девушка из провинции, как многие, приехала
в Найроби, надеясь устроить свою жизнь. В ранней
юности ей пришлось столкнуться с обманом и низос­

463

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

тью. Когда она училась в старших классах школы, ее
обхаживал богатый делец. Банальная, но оттого не
менее горькая участь соблазненной и покинутой по­
стигла Вариингу. Оставив родившегося вне брака ре­
бенка на попечение пожилой матери, девушка ушла
из дома. В столице она хотела устроиться секретар­
шей в какую-нибудь фирму. Куда бы она ни обраща­
лась, ее вежливо выслушивали, а потом начальник
недвусмысленно намекал, что в городе, где тысячи де­
вушек ищут работу, такие вопросы не решаются в
конторе. Не лучше ли обсудить их вечерком в гости­
нице для свиданий «Современная любовь». Неофици­
альное бюро по трудоустройству симпатичных соиска­
тельниц находится именно там. Босс как раз сегодня
свободен. Он мог бы выделить часок-другой, чтобы
внимательно разобраться в этом трудном деле.
Вариинга предпочитает не понимать намеков. Она
ходит из учреждения в учреждение и везде получает
отказ. Глупышка, так ей никогда не добиться желае­
мого в «нашей новой Кении». Как и в «Кровавых
лепестках», автор вкладывает саркастический смысл
в это словосочетание. Только глупец полагает, что
кто-то облагодетельствует его задаром. В современной
Кении так не бывает. Если хочешь сладко поспать,
сама приготовь постель да пригласи в нее босса.
Метастазы коррупции пронизывают все в столице.
Тем не менее в одной фирме девушка получает место
секретарши. Она безупречно справляется со своими
обязанностями, однако босс Кихара нанимал ее, как
выясняется, не только для того, чтобы она перепеча­
тывала для него деловые бумаги. Песня все та же —
ее снова зовут в гостиницу для свиданий. Кихара не
ограничивается намеками, он требует. Вариинга не
намерена торговать своим телом. Она уволена. Ей не­

464

Кикуйю —прекрасный мои шык

чем заплатить за квартиру. Домовладелец вышвыри­
вает ее на улицу. Вот и все, чего добилась девушка в
Найроби.
Это как бы пролог к фантастическим происшестви­
ям, которые должны случиться. Потрясенная Вариинга бредет по улицам города к автобусной станции,
чтобы уехать к родителям в Илморог. Ей очень пло­
хо. В какое-то мгновение, не в силах совладать с от­
чаянием, она бросается под колеса мчащегося по до­
роге автомобиля. Ее спасает случайный прохожий.
Найдя в нем сочувствующего слушателя, Вариинга
рассказывает ему о своих злоключениях. Она не го­
ворит о себе прямо. В одной народной песне кикуйю
поется о Кареенди, которую отец насильно выдает
замуж за богатого старика «с волосатой грудью» Вайгоко, тогда как девушка любит бедного юношу Камунгони. Эти фольклорные персонажи фигурируют в
рассказе Вариинги. Незнакомец понимает, о чем идет
речь. Он протягивает ей пригласительную карточку:
«Если ты хочешь больше узнать об условиях, кото­
рые порождают современных Кареенди и Вайгоко,
приходи на праздник, когда будешь в Илмороге»,— с
этими словами он исчезает. Вариинга взглянула на
карточку. Это было приглашение на праздник Дьяво­
ла. Там должны состязаться в искусстве грабежа луч­
шие мошенники мира. Не только Вариинге суждено
стать свидетельницей преступного шабаша. Пассажи­
ры автобуса, который везет ее в Илморог, тоже попа­
дут туда. Они увидят и услышат удивительные вещи.
Им откроется то, что обычно скрыто от посторонних
глаз. Механизм эксплуатации и грабежа предстанет
перед ними, словно в учебном разрезе, обнажатся его
пружины, и винтики, и главные рычаги. Капиталис­
ты, помещики, банкиры, продажные политиканы —

465

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

операторы этой дьявольской машины — с циничной
откровенностью будут похваляться друг перед другом
своим умением «делать деньги», обворовывая народ.
Едущие в автобусе люди представляют основные слои
кенийского общества. Помимо Вариинги среди них еще
одна женщина, разорившаяся крестьянка Вангари. Как
и Вариинга, она искала в Найроби работу, но не на­
шла ее и теперь возвращается домой, не имея денег
даже на проезд. Остальные пассажиры собирают ме­
лочь ей на билет, чтобы шофер—владелец автобуса
Мваура, мелкий хищник, готовый служить одновре­
менно богу и черту ради прибыли, не высадил ее по
дороге. Тут и Гатуириа, исследователь народной музы­
ки. Устами этого персонажа автор романа высказывает
свои идеи о культуре. В разговоре со спутниками Гату­
ириа горячо восклицает: «Оглянитесь вокруг!. Где наши
родные языки? Где книги, написанные на них? Где
наша собственная литература? Куда девались мудрость
и знания наших отцов? Почему забыта философия на­
ших предков?» Сын богатых родителей, получивший
образование за границей, он отвергает свое окружение.
Цель его жизни — воссоздание народной культуры,
разрушенной колонизаторами и их преемниками в Ке­
нии. В Илморог едет и рабочий Мутури, и, как потом
выясняется, один из непосредственных участников праз­
дника Дьявола — Мвирери Ва Мукираи, коммерсант,
недовольный тем, что в стране сильны позиции иност­
ранного капитала. Компрадорская буржуазия, считает
он, самая динамичная сила общества, она должна пе­
рехватить инициативу у иностранцев. «Вопрос в том,—
вещает он,— кто является современными героями? Мы,
люди с деньгами. Мы доказали, что способны побить
иностранных воров и грабителей, когда дело доходит
до присвоения денег и имущества».

466

Кикуйю —прекрасный мои язык

В «Распятом дьяволе» сатира достигает наиболь­
шей остроты в главах, посвященных описанию празд­
ника Дьявола в Илмороге. Главным мероприятием этого
праздника является слет воров и грабителей. На нем
происходит своего рода обмен опытом. Участники на­
мерены объединиться в международную организацию.
Стать ее членами смогут лишь те, кто докажет свою
ловкость в деле ограбления трудящихся. Конференция
прислужников Дьявола состоялась в пещере. Вариинга
и другие пассажиры автобуса по пригласительным би­
летам заняли места среди гостей. Что же они увидели?
Церемониймейстер предоставил слово руководите­
лю Международной организации воров и грабителей,
базирующейся в Нью-Йорке. Тот в приветственной речи
призвал делегатов стать полноправными участниками
международного сообщества воров. Вслед за выступ­
лением иностранца было решено, что каждый желаю­
щий принять участие в конкурсе на самого квалифи­
цированного мошенника должен осветить в своем док­
ладе следующие моменты: свои имя и адрес, количество
жен и любовниц, марку собственного автомобиля, а
также автомобилей, которыми пользуются его жены
и любовницы. Если он не обладает всем этим, ему
нечего делать в компании уважающих себя воров.
Кроме того, он должен остановиться на следующих
вопросах: основные этапы своей воровской карьеры,
пути дальнейшего совершенствования системы грабе­
жа и укрепления связей с иностранными коллегамипокровителями. Специальное жюри будет оценивать
каждое выступление по достоинству.
Далее начинается то, что можно было бы назвать
вакханалией цинизма. На трибуну поднимается пуза­
тый Титулу Ва Гатангуру. С самодовольством нувори­
ша он говорит, что у него особняк в Илмороге и не­

467

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

сколько домов в Найроби, Накуру и Момбасе. Сам он
ездит в зависимости от настроения на «мерседесе»,
«пежо» или «рейндж-ровере». Для жены имеется «той­
ота». Одной любовнице он на Рождество подарил «той­
оту», другой — «датсун». «Современная любовь не тер­
пит прижимистого кулака!» Он начинал свой бизнес с
нуля. До наступления «эпохи независимости» у него
не было в кармане ни цента. Но затем настали благо­
датные для инициативного человека времена. Титулу
Ва Гатангуру много думал, как разбогатеть. Во време­
на своей бедной молодости он сочинил песенку:
Это — новая Кения!
Холодал ты или голодал —
Все это старые сказки.
Старые духи не годятся для нового танца.
Разум, породи хитрость!
Хитрость, начинай действовать!

И он начал действовать хитро: занялся земельны­
ми спекуляциями, да так успешно, что в несколько
лет превратился в миллионера. Арифметика здесь про­
стая. Дав взятку ответственному чиновнику, он полу­
чил заем в банке. Приобрел по дешевке бросовую зем­
лю, ухитрился продать ее втридорога. С этого и нача­
лось его восхождение по тропе воровства.
Что касается усовершенствования системы грабежа,
то необходимо искусственно вызвать в стране голод.
Тогда люди с готовностью отдадут последнее даже за
горшок земли, в котором можно вырастить пшенич­
ный колосок. Этого-то нам, земельным монополистам,
и нужно добиваться. Хорошо бы также завладеть всем
воздухом и продавать его нуждающимся за наличные.
О
том, что крайняя нищета народа выгодна для
грабителей, говорит и другой оратор, Кихиху Ва Гатхеека. Этот мошенник приобщился к большим день­

468

Кикуйю —прекрасный мои язык

гам, спекулируя на снобизме «черной» элиты. Он орга­
низовал интернат для детей кенийских богачей. Дети
ничему в интернате не учились, зато фиктивной руко­
водительницей этого учреждения, которое рекламиро­
валось как «прежде только для европейцев, теперь
только для избранных кенийцев», была европейка.
Родителей прельщало то, что в интернате культиви­
ровались иностранные привычки, воспитательница
разговаривала с детьми только по-английски.
Успешная афера с интернатом позволила Кихиху
Ва Гатхееке заняться более прибыльными махинаци­
ями с жильем. Став состоятельным человеком, он ку­
пил себе место в парламенте, чтобы выступить на по­
литическом поприще. Ведь в кенийских условиях по­
литика — самая выгодная сфера деятельности для
ловкачей, не отягчающих себя моральными принци­
пами. Он возглавил комитет по строительству и рас­
пределению муниципальных квартир. Деньги хлыну­
ли в его карман, возместив все расходы на кампанию
по выдвижению в парламент.
Он предлагает довести население страны до такой
степени нужды, чтобы всякий рабочий или крестья­
нин был рад приобрести у добросердечных домовла­
дельцев жилье размером с птичье гнездо. Производ­
ство складных гнезд можно будет поставить на поток.
Еще лучше импортировать их из Америки, Европы
или Японии. Каждый человек, имеющий такое гнездо,
будет днем носить его на плечах, а на ночь расклады­
вать, чтобы положить в него голову, так как все тело
туда не поместится. Вот какая замечательная идея!
«Добрые люди, вручите мне венок победителя»,— при­
зывает членов жюри пройдоха-парламентарий.
Однако он вряд ли удостоится награды. Изобрета­
тельность воров и грабителей поистине безгранична.

469

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

А уж до пронырливости и беспощадности иностран­
ных воротил бизнеса доморощенным наживалам дале­
ко. Возмущение собравшихся вызывает выступление
Мвирери Ва Мукираи. Он подчеркивает, что настала
пора кенийским эксплуататорам освободиться от опеки
иностранных покровителей. В стране имеется дешевое
сырье, например, железная руда, избыток почти даро­
вой рабочей силы. Почему бы не наладить собственное
производство таким образом, чтобы обходиться без по­
мощи чужих наставников? Тогда ни с кем не придет­
ся делить прибыль. «Пусть каждый грабитель возвра­
тится к себе домой и грабит свою мать!» — таким
призывом завершает речь «патриот» Мвирери Ва Му­
кираи. Его выходка оскорбила иностранных делега­
тов, которые пригрозили покинуть пещеру в знак про­
теста. Организаторы праздника поспешили замять
инцидент. Они осудили незрелое и вредное для общего
дела выступление малоуважаемого коллеги. Малоува­
жаемого потому, что у Мвирери Ва Мукираи всего один
автомобиль, да и тот сломался. Этому самолюбивому,
но не слишком преуспевающему дельцу пришлось, как
простому рабочему, приехать в Илморог на автобусе.
Один за другим поднимались на трибуну ораторы.
Каждый говорил о своих способах грабежа, но методы
у всех были одинаковы: взяточничество, подкуп, кон­
трабанда, насилие, нещадная эксплуатация рабочих
и крестьян. Тошнотворные признания этих вурдала­
ков в человеческом обличье потрясли Вариингу и ее
спутников. Крестьянка Вангари бежит в полицию.
Полицейские, вместо того чтобы арестовать преступ­
ников, задерживают саму Вангари. Ей предъявляют
обвинение в распространении ложных слухов с целью
возмущения общественного спокойствия. Рабочий
Мутури отправляется в бедняцкий район города. Тру­

470

Кикуйю —прекрасный мои язык

дящиеся Илморога организуют демонстрацию. Они
приходят к пещере, где заседают грабители, и разго­
няют прислужников империалистического Дьявола.
Вмешивается полиция. Несколько участников демон­
страции убиты, многие арестованы. Так закончился
праздник Дьявола, открывший Вариинге глаза на то,
что раньше ей было непонятно. Это фантастическое
происшествие заставило девушку по-новому взглянуть
на свою жизнь и на жизнь страны.
Финальные главы романа резко отличаются от пре­
дыдущих частей произведения, в которых повествова­
ние о сборище воров и грабителей прерывалось расска­
зом о злоключениях Вариинги — типичной кенийской
девушки, пережившей то, что выпадает на долю тысяч
и тысяч ее сверстниц. В основном это рассказ о разби­
тых мечтах, неудачной любви и разочарованиях безза­
щитного существа во враждебном мире. Теперь, спустя
два года после праздника Дьявола, Вариинга предстает
перед читателем совсем иной. Вот какой долясна быть
современная женщина, утверждает писатель. Вариинга
снова живет в Найроби. Она отбросила бесплодные гре­
зы. Ее не привлекает карьера секретарши при какомнибудь боссе вроде тех, которых она видела на сборище
грабителей. Она работает в гараже автомехаником, а
вечерами учится на инженера. Она стройна и подтяну­
та, ибо регулярно занимается каратэ. Теперь ей не страш­
ны приставания мужчин, она может постоять за себя.
Интеллигент Гатуириа, с которым она познакоми­
лась по дороге в Илморог, предлагает ей выйти за
него замуж. Он везет невесту к своим родителям. Там
происходит неожиданная встреча. Отцом Гатуирии ока­
зывается как раз тот богач, который несколько лет
назад соблазнил и бросил юную Вариингу. После бур­
ного объяснения Вариинга стреляет в старика из пис­

471

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с к р ест

толета. Она убивает его не только за то, что он в свое
время надругался над ней. Девушка мстит не похот­
ливому сластолюбцу, а эксплуататору, повинному в
несчастьях простых людей. Борьба с такими парази­
тами стала смыслом жизни Вариинги. Девушку пыта­
ются задержать, но безуспешно. Она уходит из дома
жениха, полная достоинства — мстительница, жен­
щина новой Кении, осознающая всем сердцем, что глав­
ная борьба еще впереди...
Даже беглый пересказ содержания «Распятого дья­
вола» позволяет ощутить неровность этого произведе­
ния, весьма спорного с художественной точки зрения.
Нельзя не отметить серьезность проблематики рома­
на, остроту сатирического обличения, достигнутого
автором в отдельных эпизодах. Нгуги показывает себя
мастером гротеска, удачны шаржированные, нарочито
окарикатуренные фигуры участников воровского съез­
да, они наглядно представляют типы современной аф­
риканской буржуазии, ненасытно алчной и диковато­
примитивной в этой алчности. Вместе с тем сюжет
романа удручающе бесхитростен, словно книгу писал
не маститый романист, а автор, не обладающий вооб­
ражением. К очевидным недостаткам следует отнести
схематический, лишенный психологической глубины
образ главной героини. Опыт ее жизни банально ме­
лодраматичен. Вариинга в финальной части романа
теряет свою национальность. Перед нами как бы и не
африканка. Конечно, не потому, что она стала рабо­
тать автомехаником и исполнена решимости бороться
за свое достоинство. Неубедительность образа в ином.
Поступки, поведение, внешний облик героини словно
заимствованы, взяты напрокат у кого-то чужого. Преж­
де она стеснялась своей черноты, злоупотребляла от­
беливающими кремами в безнадежной попытке хотя

472

Кикуйю —прекрасный мои язык

бы в чем-то походить на светлокожих девушек с рек­
ламных обложек журналов.
Эта верная, подмеченная писателем в реальности
черточка оживляла образ. Новая Вариинга гордится
цветом своей кожи. Она и не думает подражать инос­
транкам. Но при этом ходит в джинсах, занимается
модным видом борьбы и... становится удивительно
похожей на эмансипированную молодую особу, каких
встретишь в любом уголке промышленно развитого
мира, но реже всего — в Африке. Понятно, что новая
Вариинга — символ желаемого, но он слишком ходу­
лен, в нем нет «изюминки», которой мы вправе ожи­
дать от стержневого образа романа.
Создавая «Распятого дьявола», Нгуги находился в
странном положении писателя, умудренного большим
профессиональным опытом и в то же время не имею­
щего возможности полностью использовать этот опыт,
поскольку опыт этот относится к иной, англоязычной,
сфере творчества и не может быть целиком перенесен в
роман на кикуйю. О своих намерениях Нгуги писал:
«Я не собирался избегать никакого предмета, будь то
наука, техника, философия, религия, музыка, полити­
ческая экономика, при условии, что они будут логичес­
ки вытекать из развития темы, характеров, сюжета,
событий и мировоззрения. Мне пригодились бы навы­
ки моего литературного ремесла, я привнес бы в роман
аллегорию, притчу, сатиру, прозаические описания, ре­
минисценции, вставные эпизоды, внутренний монолог
героев, поток сознания, диалог, драму, если все эти
приемы не противоречат развитию характеров, темы и
сюжета. Но содержание, а не язык и технические при­
емы, должны определить конечную форму произведе­
ния. Каково же будет содержание? Борьба кенийского
народа против неоколониализма и империализма!»

473

Нгуги Da Тхионго. Нисхождение с креста

При чтении романа создается впечатление, что Нгу­
ги действительно не слишком заботился о литератур­
ности своего произведения. Он довольно эклектичен в
средствах художественного выражения. Стиль этого
романа тяжеловесен, язык не слишком гибок (я сужу,
конечно, об авторском переводе на английский; по всей
видимости, он отражает качества оригинала на кикуйю).
Выступая на конференции писателей Азии и Афри­
ки в Луанде в 1979 г., нигерийский критик Име Икидде
говорил о тенденции некоторых писателей заменить
художественное выражение лозунгами и утверждал,
что эта тенденция представляет угрозу искусству. «По
понятным причинам,— справедливо указывал он,—
величайшее искушение скатиться в литературе на уро­
вень газетных заголовков возникает в период нацио­
нально-освободительных войн либо в иных ситуаци­
ях, диктующих необходимость массового призыва к
неотложным переменам».
Судя по роману «Распятый дьявол», подобному
искушению поддается Нгуги Ва Тхионго. Публицис­
тичность этой книги не подкрепляется художествен­
ностью. Написано сердито, хлестко, но при этом както беспомощно. Но ведь автор сам говорил, что в дан­
ном случае для него главное — содержание. Он хочет,
чтобы его идеи были поняты не слишком сведущими
в искусстве людьми, чтобы сложные литературные
ухищрения не затемняли смысла написанного. Он ад­
ресует свою книгу прежде всего крестьянам и рабочим
кикуйю. Возможно, для многих из них она станет
первой прочитанной книгой. Романистика на кикуйю
начинается с «Распятого дьявола». Это по-своему эк­
спериментальное произведение, при оценке его вряд
ли уместны критерии, прилагаемые к произведениям
зрелой литературы.

Н адежда в о р е т с я с о с т ра х о м

Африка 80-х... Природа словно вздумала покарать
людей за их грехи. Больше десяти лет засуха терзает
землю. Нет дождей, пересохли реки, беспощадное солнце
губит посевы. Во многих странах голод. Тысячами
гибнут люди. Когда же настанет конец тяготеющему
над континентом проклятию? Каких заклинаний ждут
боги, чтобы смилостивиться над смертными? Кое-где
на континенте полыхают войны. Им тоже не видно
конца. Страшно думать о будущем, когда вокруг
столько несчастий. Что ждет Африку впереди? На­
дежда борется со страхом. Победит ли надежда?
Из Кении приходит не так уж много известий. На
фоне катаклизмов, сотрясающих некоторые другие
африканские страны, все там вроде бы спокойно. Но
вот в газетах в 1982 г. появились сообщения о беспо­
рядках в армии. Это была попытка государственного
переворота. Несколько офицеров были арестованы по
подозрению в антиправительственном заговоре. Режим
в Кении отличается относительной стабильностью.
Тогда были приняты строгие меры по пресечению лю­
бых беспорядков. Людям запрещали собираться груп­
пами более пяти человек без специального разреше­

475

Нгуги Ва Тхионго. Нисхождение с креста

ния полиции. Силы безопасности совершали рейды на
библиотеки, более года был закрыт столичный уни­
верситет. Но полностью подавить недовольство наро­
да не удалось. В конце 1987 г. информационные агент­
ства сообщают о беспорядках в Найроби. На этот раз
правительство обвинило иностранных миссионеров в
подстрекательской деятельности. Некоторых из них
выслали из страны. Страна, как и прежде, остается
одной из самых бедных в мире. Судьба Нгуги Ва Тхи­
онго после освобождения из тюрьмы складывается труд­
но. Его так и не восстановили в должности профессо­
ра Найробинского университета — ведь писатель ос­
тался верен своим прогрессивным убеждениям и
открыто высказывал их. Такому человеку, по мнению
властей, нельзя доверить воспитание студенчества. Для
власть имущих он стал нежелательным элементом, от
которого необходимо избавиться. Несколько лет дли­
лась борьба с бюрократической машиной. Его выну­
дили покинуть родину. В начале 80-х годов он пере­
ехал в Англию.
Статьи, книги, публичные выступления, участие в
работе прогрессивных общественных организаций —
этим заполнена его жизнь. В 1984 г., в канун тридца­
тилетия начала партизанского движения May May,
много сил отдается новой инсценировке «Суда над
Деданом Кимати». Ее ставил в Лондоне интернацио­
нальный коллектив «Вазалендо-84». При подготовке
спектакля использовался опыт народного театра в
Камириитху. Здесь тоже проводились открытые репе­
тиции, на которых зрители помогали постановщикам
и актерам своими замечаниями и советами. Нгуги под­
черкивает, что пьесу о расправе над кенийским патри­
отом следует рассматривать в контексте противобор­
476

Кикуйю —прекрасный мои язык

ства мировых сил прогресса и реакции. По его мне­
нию, она не теряет актуальности, ее тема не замыка­
ется на специфической кенийской ситуации 50-х го­
дов, в современных условиях она приобретает более
широкое значение.
Его книги стали частью мировой литературы. Это
свидетельство зрелости, относящееся не только к Нгуги
Ва Тхионго, но и к другим крупным писателям Афри­
ки. Судьба почти всех крупных литераторов Африки
драматична, потому что они живут в драматическое
для родины время.
Напряжение времени, скоротечность дней. Казалось
бы, совсем недавно африканские народы стряхнули с
себя колониальные цепи. «Новая заря расцветает над
Африкой»,— говорили тогда, в 60-е годы. Придержи­
ваясь той же аналогии, теперь можно сказать, что
солнце высоко стоит над древней землей. Новый день
принес новые заботы. Не все мечты сбылись. Радуж­
ные надежды сменились разочарованием, безудержный
оптимизм первых лет свободы уступил место более
трезвому взгляду на действительность.
Нгуги Ва Тхионго продолжает жить в эмиграции.
С 1992 года он профессор Нью-Йоркского университе­
та, возглавляет кафедру литературы имени Эриха Ма­
рии Ремарка. Время от времени читает лекции в уни­
верситетах Великобритании, Новой Зеландии, других
стран. И не оставляет надежды «похоронить идола
империализма».

О

с н о в н ы е п р о и зв е д е н и я

Ч инуа Ач еь е

Things Fall Apart, 1958. И пришло разрушение. М., 1964
No Longer at Ease, 1960. Покоя больше нет. М., 1965
The Sacrifical Egg And Other Stories, 1962
Arrow of God, 1964. Стрела бога. М., 1979
A Man of the People, 1966. Человек из народа. М., 1969
Chike and the River, 1966
Beware, Soul Brother, 1971
Girls at War, 1972 . Девушки на войне. М., 1975
How the Leopard Got His Claws, 1972
Christmas in Biafra and Other Poems, 1973
Morning Yet on Creation Day, 1975
The Drum, 1977
The Flute, 1977
Anthills of The Savanna, 1987
Hopes and Impediments, 1989
Nigerian Topics, 1989
Home and Exile, 2000
Н гуги 5

a

Та и о н го

Weep not, Child. L., 1964. He плачь, дитя. М., 1967.
The River Between. L., 1965.
A Grain of Wheat. L., 1967. Пшеничное зерно. М., 1969.
The Black Hermit. Nairobi, 1969.
Homedoming. L., 1972.
The Trial of Dedan Kimathi. (with Micere Mugo). L., 1976.
Суд над Деданом Кимати. М., 1983.
Petals of Blood. L., 1977. Кровавые лепестки. М., 1979.
Detained. A. Writer’s Prison Diary. L., 1981.
I Will Marry When I Want. ( with Ngugi wa Mirii). L., 1982.
Devil on the Cross. L., 1982. Распятый дьявол. М., 1985.

О

главление

Muhya Амеыи. ПЕРЕД ЛИЦОМ РА&РУШ ЕННЯ
Все справедливо......................................................................
7
Боги остаются в долгу.....................................................................
9
Как добраться до О д ж и д и ? .......................................................... 12
Деревня ибо и ее обитател и......................................................... 18
Начало п у т и ............................................................................... ........ 37
«Культурный метис»? ................................................................... 58
Расчищ ающий д ж у н г л и ............................................................... 67
Романы Чинуа А ч е б е ......................................................................103
«И пришло разрушение» ..................................................... 105
«Стрела бога» .......................................................................... 132
«Покоя больше нет» ............................................................. 157
«Человек из народа»............................................................. 182
Футбольные страсти. О «Новом романсе» Анри Лопеса .... 207
Беспокойное в р ем я ........................................................................... 216
«Муравейник в Саванне» ................................................... 238
Все меняется слишком бы ст р о.................................................. 244
Нгуги В а Тхионго. НИСХОЖДЕНИЕ С КРЕСТА
Напряжение времени, драматизм судьбы .................................. 247
У подножия священной гор ы ...................................................... 253
Макерере: писатель р о д и л с я ...................................................... 272
Триптих о близком и далеком п р ош л ом .............................. 282
«Река посередине» .................................................................283
«Не плачь, дитя»................................................................... 306
«Пшеничное зерно»............................................................... 330
Дом под соломенной кры ш ей ...................................................... 358
Тревога в наших сердцах ................................................... 359
Оправдание Калибана.......................................................... 366
Потомки Сизифа ................................................................... 374
Пьеса, для которой припасли наручники ....................383
Младший коллега..................................................................393
«Кровавые лепестки» ........................................................... 402
Томные звуки морны. О «Яростном ливне» Мануэла Лопеса.... 434
Кикуйю - прекрасный мои я з ы к .............................................. 440
«Я женюсь, когда пожелаю»............................................. 451
«Распятый дьявол» .............................................................. 461
Н адеж да борется со страхом ....................................................... 475

М ихаил Вольпе

Д ва п ортрета н а фоне А ф рики

Художник

П. Зайцев

Компьютерная верстка А. Щукин
Корректор Г. Никифорова

Издательский Дом «Зебра Е»
Изд. лиц. № 05017 от 07.06.2001
115597, Москва, Воронежская ул., д. 46/1, к. 77
тел./факс (095) 291-59-34v
e-mail: info@zebrae.ru
htpp://zebrae.ru

Подписано в печать 10.04.2003. Формат 84x108 УзгГарнитура «Школьная книга». Печать офсетная. Бумага для ВХИ.
Печ. л. 25,2. Тираж 1 500 экз. Заказ № 275.
Отпечатано в полном соответствии
с качеством готовых диапозитивов
на ГИПП «Уральский рабочий».
620219, г. Екатеринбург, ул. Тургенева, 13
http: //w w w . uralprint. ru
e-mail: book@ uralprint.ru