А. В. МОКРОУСОВ
В ГОРАХ КРЫМА
ЗАПИСКИ О КРАСНО-ПАРТИЗАНСКОМ ДВИЖЕНИИ В ВРАНГЕЛЕВСКОМ ТЫЛУ
КРЫМСКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
1940


ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Записки „В горах Крыма“ воскрешают в памяти героические эпизоды борьбы трудящихся нашей родины против иноземных захватчиков и белогвардейщины в годы гражданской войны.
Автор записок Алексей Васильевич Мокроусов являлся командующим красно-партизанскими отрядами в тылу у белых с августа 1920 года до полного разгрома врангелевщины и взятия Крыма Красной Армией. Правдиво и просто рассказывает он о том, как в неимоверно трудных условиях, преодолевая многочисленные препятствия, небольшой группе товарищей по заданию большевистской партии удалось прорваться в белогвардейский тыл и организовать там из мелких распыленных партизанских отрядов мощную красно-партизанскую армию. Боевые действия партизан немало способствовали доблестной Красной Армии в окончательном разгроме последнего оплота контрреволюции-врангелевщины и в установлении Советской власти в Крыму.


ЗАРОЖДЕНИЕ ПЛАНА
В начале лета 1920 года пишущий эти строки настоял на командировании из Мариуполя в Харьков в распоряжение Командующего Юго-Западным фронтом с тем, чтобы получить назначение в действующую армию на польский или на южный фронт.
Добраться до Харькова было не легко. Остатки разваленного транспорта не могли удовлетворить даже минимальной потребности страны на перевозки войск и продовольствия. Из полуразбитых вагонов с трудом сколачивались на станциях поезда, ветхие паровозы еле-еле тянули переполненные составы. Расстояние Мариуполь  — Харьков покрывалось неделями, а иногда и месяцами. Пассажиры претерпевали массу лишений, главная из которых  —  невозможность спать.
Идя на вокзал, мы заранее предвкушали „прелести“ поездки с нудными суточными стоянками на станциях, давкой в вагонах, вшами и адской бессонницей. К нашему счастью с отходящим составом в отдельном товарном вагоне ехала группа матросов, к ней нам и удалось присоединиться. Вагон был чист. Вымытый пол был устлан зеленой травой, а нары, сколоченные самими матросами, и стены теплушки были украшены ветками пахучей акации и пучками полевых цветов, преподнесенных матросам провожавшими их девушками.
Молодые, здоровые, шумливые, в белых, чистых форменках, с лихо надвинутыми на затылок фуражками матросы только что закончили приведение вагона в порядок. Теперь одни из них „нажимали“ на коменданта станции, требуя чтобы быстрее отправлялся поезд. Другие прощались со своими возлюбленными, призывая их
5


не терять надежды на скорую встречу, клянясь им в верности и бесконечной любви.
...Наконец поезд, запряженный старым облезлым паровозом, тронулся. Наши спутники ехали в Балтику за катерами, которые надо было доставить в Мариуполь. В числе двух десятков матросов были люди разных специальностей. Были среди них мотористы и рулевые, комендоры, несшие службу пулеметчиков и боцманы. Начальником группы был боцман Мирошниченко, служивший много лет на одном из крейсеров Черноморского флота.
Поезд шел медленно. Часто, почти на всех подъемах, останавливался, пыхтел, выпуская шипящие струи пара.
В таких случаях пассажиры высыпали в поле, собирали цветы, ругали контрреволюцию, смеялись, пели, а некоторые, растянувшись на земле, пригретые ярким солнцем, безмятежно засыпали.
Матросы же, во главе с Мирошниченко, каждый раз шли к паровозу узнавать, „в чем дело“, хотя причина остановок им была вполне понятна. Подходя к машинисту, Мирошниченко деланно суровым тоном спрашивал на своем родном украинском языке:
— Шо, знов пар растеряв?
— Из такой коробки картошку растеряешь,  —  сердито отвечал машинист.
— Може тобі кочегара нужно? А ну, хлопці, хто поможе товаришам?
Матросы лезли на паровоз, умело заправляли топку, но помощь их должного эффекта не давала. Старый испорченный уголь плохо горел, и пар поднимался медленно- часами.
Вечером на четырнадцатый или пятнадцатый день пришли в Лозовую. Обшарпанный, грязный вокзал был пуст. По большим залам изредка проходили железнодорожные служащие да чекисты, стуком сапог нарушая мрачную тишину больших помещений.
Множество разношерстного народа толпилось на платформах, путях и больше на базаре, запасаясь продуктами в долгий, голодный путь.
Оставив в вагоне дневального, мы пошли на „разведку“. Пошатавшись около двух часов по поселку, вернулись
6


обратно. Вагон был освещен двумя рублевыми церковными свечами, повитыми „золотом“. Посредине вагона между лар стоял круглый низкий стол, заваленный жареными курами, украинской колбасой, салом и рыбой. На чемоданах, матрацах и на деревянных чурбанах матросы с раскрасневшимися лицами сидели вокруг стола и о чем-то громко разговаривали. Справа на нарах сидело пять молодых миловидных женщин. Они молча что-то ели и украдкой, с затаенным любопытством прислушивались к разговорам матросов.
...На второй день приехали в Харьков.
Город был грязен и неприветлив. Большой вокзал и прилегающая к нему площадь, запружены оборванным, неумытым народом. Люди лежали на грязных полах и мостовой с котомками под головами или суетливо толпились у выхода на перрон и у подъездов.
У будки на площади, недалеко от главного подъезда, стояла длинная очередь в ожидании получения пропусков на поезд.
Из соседнего с вокзалом большого здания Управления Южных железных дорог, занятого под госпиталь, суетливо выходили сестры милосердия, угрюмые, с усталыми лидами врачи и выздоравливающие раненые. К зданию часто подходили санитарные автомобили, из которых на носилках выносили раненых красноармейцев; люди с любопытством и жалостью всматривались в лица раненых и проклинали одни вслух, другие про себя польских панов и русских белогвардейцев.
Рядом с вокзальной площадью у небольших ларей шел «обмен платья на продукты; тут же между ларями за большими, покрытыми грязными клеенками столами сидели люди и с жадностью уплетали борщ с красным, горьким перцем. Бывшие барыньки продавали его по сто рублей за тарелку.
В грязном, неуютном номере Европейской гостиницы, где я остановился, стояли две большие кровати с поблекшей никелировкой и дырявыми пружинными матрацами. Простынь не было. Пол, покрытый рваным шершавым линолеумом, производил жалкое впечатление.
Паек из столовой штаба  —  фунт черного хлеба и тарелка супа с таранью или ржавой селедкой,  —  мы с женой
7


съедали в один присест в скверике, разбитом рядом со штабом, а потом рыскали по городу в поисках еды. Но поиски в большинстве случаев заканчивались неудачно, и мы ложились спать в ожидании следующего пайка.
Обстановка на фронтах складывалась напряженно. Антанта развертывала свой третий поход на нашу страну. Полякам удалось прорвать наш Юго-Западный фронт и захватить Киев. Одновременно с поляками перешел в наступление и Врангель. К этому времени Врангелю, при. помощи англо-французских интервентов, удалось организовать из остатков деникинской армии, переброшенной с Северного Кавказа в Крым, новую, довольно мощную- армию, снабженную в изобилии всеми видами оружия, снарядами и одеждой. Полякам и Врангелю не малую- помощь оказывали разные банды, оперирующие в тылу наших войск. Среди них были довольно крупные, как например, банда Махно.
Мне хотелось скорее попасть в боевую часть. Однако в ожидании назначения я поневоле провел несколько- дней в городе.
Как-то в приемной Совнаркома Украины меня остановил незнакомый человек и обратился ко мне с вопросом:
— Скажите, вы не работали в Крыму в 1917—18 годах?
— Да, работал. А что?
Человек посмотрел по сторонам, затем, быстро измерив- меня большими черными глазами, сказал:
— Видите ли, товарищ Мокроусов, я кое-что слыхал о вас, давно желал с вами познакомиться, но мне это не удавалось. Не сможете ли вы сегодня вечером уделить мне несколько минут? Я хочу переговорить с вами по важному делу.
Жил он где-то в районе вокзала в большом дворе, обнесенном полуразвалившимся деревянным забором. Двор, поросший большим бурьяном, был пуст, посредине стояло- три покосившихся домика.
Когда я зашел в этот двор, мой новый знакомый еще с одним высоким, худым товарищем прохаживались у домика. Поздоровались. Высокий товарищ был молчалив, говорил отрывисто, в нос, словно был чем-то недоволен.
8


Разговор не клеился; говорили о фронтах, о прошлой революционной борьбе в Крыму, о товарищах, участвовавших в этой борьбе. Я говорил мало и на вопросы, отвечал сдержанно, без всякой охоты. Мне показалось, что меня пригласили просто поболтать. Поэтому мне захотелось побыстрее отделаться от них и уйти домой. Но в дальнейшем беседа стала интересней, и мы заговорились далеко за полночь.
Товарищи рассказали мне, что они работали в Крыму в подполье и теперь приехали в Харьков для налаживания связи. Затем они сообщили мне, что Реввоенсовет фронта предполагает послать в Крым ряд опытных работников для усиления революционной работы в тылу у белых и что в связи с этим называлась моя фамилия.
Я попросил товарищей обрисовать положение во врангелевском тылу. Они рассказали, что недовольство рабочих и крестьян белогвардейской властью растет с каждым днем. Революционное движение, возглавляемое большевиками, ширится, несмотря на кровавый террор контрразведок, несмотря на казни и виселицы. По одиночке и группами товарищи уходят в горы и леса, организуют партизанские отряды и ведут против интервентов и врангелевцев вооруженную борьбу. Таким образом в лесах Крыма,  — говорили мне приехавшие,  —  скопилась масса отрядов, насчитывающих примерно, до 15  000 человек. Но эти отряды, не будучи объединены одним руководящим центром, не представляют для Врангеля большой опасности.
Правда я был убежден, что сведения о количестве партизан во много раз преувеличены, но, понимая всю напряженность обстановки и задачи помощи Красной Армии изнутри, из белогвардейского тыла, я решил немедля отправиться в Крым.
...Ночью не спалось. Поездка в Крым была сопряжена с неимоверными трудностями и немалым риском для жизни. Нужно было все до мельчайших подробностей продумать, составить четкий и стройный план поездки, а затем и борьбы с хорошо вооруженным, сильным врагом. Десятки вариантов, как ледяные глыбы во время половодья, нагромождались один на другой. Наконец начал
9


вырисовываться один стройный план: подобрать группу товарищей, взять оружие, деньги и выехать из Одессы на подводной лодке с расчетом высадки под прикрытием ночи в районе Форос—Симеиза; если же, по каким-либо причинам, нельзя будет воспользоваться подводной лодкой, выехать из Новороссийска на быстроходном катере и высадиться в районе Судак—Алушта.
После высадки предполагалось вначале объединить все распыленные партизанские силы в дисциплинированные отряды, подчинить их штабу и в зависимости от их величины и обстановки на фронтах разрушать и парализовывать тыл Врангеля, оттягивать с фронта на себя силы белых, облегчая этим самым наступление Красной Армии, и затем с помощью восставшего населения и перешедших на нашу сторону войсковых соединений противника захватить Крым изнутри.
С этими мыслями я пошел в штаб Юго-Западного фронта.
Однако хорошо продуманный план был изложен мной на совещании весьма путано и, повидимому, присутствующие его не поняли. К тому же кое-кто отнесся явно скептически к нашей затее. Но все же поездка в Крым была решена положительно.
Стояло лето, самое подходящее время для вербовки партизан и организации армии. Медлить с переправой в Крым ни в коем случае нельзя было. Мне было известно, что в Одессе только что вышла из ремонта подводная лодка и желая сэкономить время, я настаивал на предоставлении нам этой лодки, но в этом нам в штабе фронта категорически отказали. Тогда решено было ехать быстроходным катером.
Начался подбор людей. В Харькове мне рекомендовали несколько товарищей, но я их совершенно не знал. Знакомых, подходящих для этой цели, здесь у меня никого не оказалось. Я тогда решил вовлечь в группу вполне подходящих, находившихся в то время в Ростове товарищей Ефимова, Соколова и Кулиша, которых я хорошо знал. Кроме этого рассчитывал встретить других боевых товарищей в Ростове и других городах по пути следования. На этом и порешили. Как показало будущее, все


подобранные при моем участии товарищи вполне справились с возложенными на них поручениями и оправдали доверие большевистской партии.
Для того, чтобы получить более точные сведения о количестве и деятельности „зеленых“1, я пошел к комиссару штаба фронта. Прежде всего я поинтересовался его мнением о поездке, при этом попросил его „ответить по совести“. Комиссар штаба в упор посмотрел на меня и заявил, что поездка эта связана с большим риском, который вряд ли сможет окупить работа в тылу Врангеля. Что же касается сведений о партизанах, то у них в штабе на этот счет никаких материалов не имеется.
—  Единственное, что я могу сделать,  —  закончил он,  — это порекомендовать вам поговорить с пленным генералом Ревышиным.
Ревышин вместе с одним кавалерийским полковником помещался недалеко от штаба в хорошо обставленной комнате, охраняемой часовыми. Когда я зашел в комнату, они сидели в мягких креслах и что-то читали. При моем появлении они быстро, точно по команде, встали, быстро одернули суконные гимнастерки и вытянули руки по швам. Повидимому, в каждом новом пришедшем человеке они видели большого начальника и потому держали себя, точно в строю.
Я отрекомендовался корреспондентом и предложил им сесть.
„Интервью“ я начал с вопросов об урожае, об отношении крестьян к „земельной реформе“, намеченной Врангелем. Потом перешел к Орловщине и остановился на движении красных партизан. Во время разговора толстый с рябым монгольским лицом полковник молчал. Ревышин плел мне всякую ересь, но все, что касалось движения красных партизан старательно обходил, или пытался представить в ложном свете.
—  Видите ли, я только начальник дивизии, разведывательные сводки в штаб дивизии поступали нерегулярно, и в них совершенно ничего не упоминалось о красных
1 „Зелеными“ белогвардейцы называли красно-партизанские отряды, оперирующие в лесах Крыма. (Примечание автора).
11


партизанах. Между прочим, из частных разговоров мне известно, что в лесу есть какие-то „зеленые“, но они настолько малочисленны и неорганизованы, что на них командование белых почти не обращает внимания и нужно думать, что с наступлением холодов эти одиночки будут принуждены явиться с повинной или же скрываться в горах, что довольно не легко.
Повидимому, я чем-то выдал себя, ибо в конце беседы Ревышин спросил меня:
— Вы, очевидно, собираетесь ехать в Крым, что так интересуетесь „зелеными“?
Услышав мой отрицательный ответ, он все же нашел нужным добавить.
— Из этой поездки ничего не выйдет, а риску много1.
ПОИСКИ СРЕДСТВ ПЕРЕПРАВЫ
Получив мандат, несколько тысяч совзнаков и отношение Реввоенсовета Юго-Западного фронта в Реввоенсовет Кавказского фронта с предложением дать в мое распоряжение катер, я 5 июля выехал в Ростов. Жену, которая очень сердилась за то, что я отказался взять ее с собой, предварительно отправил в Киев к родным.
Один из будущих участников переправы был оставлен в Харькове для получения миллиона рублей романовскими знаками. Он должен был догнать экспедицию в Ростове.
В Ростове пришлось два дня просидеть в приемной Реввоенсовета Кавфронта. Наконец, меня приняли, я передал члену Реввоенсовета Трифонову отношение и изложил цель моего приезда и намеченный способ переправы в Крым. Трифонов отнесся к поездке, как к мальчишеской выходке и категорически заявил, что катера мне не даст, так как жалеет и катер, а главное, меня и моих товарищей.
Мои доводы и уговоры ни к чему не привели. Трифонов и слушать меня не хотел. Он категорически еще раз
1 Впоследствии Ревышин был назначен командиром, кажется, кавалерийской дивизии и на Западном фронте перебежал к полякам. (Примечание автора).
12


заявил, что катера не даст и поднялся, чтобы уйти. Обескураженный отказом я потребовал, чтобы мне был дан письменный отказ.
Услышав это, Трифонов несколько смягчился:
— Ну, хорошо, придете завтра, я вам дам окончательный ответ.
Это „завтра“ продолжалось весьма долго.
Снова встретить Трифонова мне удалось лишь спустя несколько дней. Он уже соглашался дать катер, только не знал, который будет наиболее подходящим. Я указал ему на находящийся в Азовском море катер „Карл Маркс“ типа истребителя.
Мне однажды уже довелось итти на этом катере из Мариуполя в Ростов. Для нашей операции он был хорош: во-первых, на нем можно было бы переправить человек 20 и оружие, во-вторых, он имел быстрый ход—около 18 узлов. Катер никакого боевого значения не имел, и его без ущерба для Азовско-Донской флотилии можно было передать нам. Но под каким-то предлогом Трифонов отказал нам в этом.
Видя его безразличное отношение к делу и уже не доверяя ему, я попросил разрешения осмотреть катера, стоящие в Ростовском порту. Разрешение было дано. Кроме того он обещал со своей стороны запросить Реввоенсовет 9 в Екатеринодаре  —  не имеется ли там быстроходного катера.
Пока длилась эта волокита, мне удалось встретиться с несколькими старыми боевыми товарищами, в том числе с Папаниным—ныне дважды Героем Советского Союза, изъявившими согласие принять участие в подготовляемой мной операции.
Эти товарищи со всей энергией принялись за поиски катера. После долгой беготни нам с помощью матросов удалось в Ростовском порту найти подходящий моторный катер „Потемкин**. Катер этот недавно вышел из ремонта, был исправен, вместителен и имел хороший ход  —  около 12 узлов.
На другой день я пошел в Реввоенсовет и указал на этот катер.
— Подождите, товарищ Савин (я поехал в Крым под


фамилией Савина), узнаем, что ответит Екатеринодар, а то видите ли, перевозка, да перегрузка займет много времени. Как только я получу ответ из Екатеринодара, вы без всяких хлопот поедете в Новороссийск и там получите катер.
Я знал, что значит это „получите“, но считая бесполезным дальнейшие разговоры, вынужден был согласиться на ожидание.
Волокита с катером длилась около двух недель. За это время мы получили оружие, телефонные аппараты, провода и, вооружившись терпением, ждали ответ из Екатеринодара.
В конце июля Трифонов сообщил, что в Екатеринодаре имеется быстроходный, довольно вместительный катер. Желая убедить меня в правоте своих слов, он даже назвал окраску катера. „Выкрашен катер в белый цвет“,  —  сказал он.
Для ускорения получения катера мы командировали в Екатеринодар Ефимова и Папанина. Через два дня, когда из Харькова приехал участник нашей группы, привезший деньги, мы все отправились в Екатеринодар. Там никакого катера не было. Как выяснилось, катер имелся в Темрюке и за ним послали лишь тогда, когда на этом настояли наши товарищи. В Реввоенсовете 9, куда я зашел, мне так же, как и в Ростове на, все лады расхваливали темрюкский катер.
Через два дня катер прибыл. Это был „Гаджибей“ с миноносца „Гаджибей“, геройски погибшего в Новороссийске во время затопления эскадры в 1918 году. К стыду расхваливавших его он был дыряв, ход имел вместо 18 узлов—8 и вместить в него можно было не более 10—11 человек и то с большим риском.
На таком катере можно ходить по Кубани или в пор ту, но выйти в море—было крайне рискованно. Итти на нем в Крым не представлялось возможным, и потому я запросил командира порта Новороссийск—нет ли у них подходящего катера.
Ответ был отрицательный.
Мысль о том, что мы, высадившись в Крыму, организуем отряды и ударим в тыл врангелевцам  —  не давала покоя.
Что оставалось? Бросить начатое дело и ехать обратно в Харьков или же итти на большой, но вынужденный риск?
14


Было решено  —  ехать.
Потребовали грузовой автомобиль, погрузили на него вытащенный из воды катер и отправили его на станцию.
Волокиту встретили мы только в высших военных сферах Ростова и Екатеринодара. В остальных учреждениях наши требования выполнялись быстро и аккуратно. Спустя несколько часов в нашем распоряжении находилась железнодорожная платформа и оборудованный нарами товарный вагон с боченком холодного пенистого пива, сохранившегося на заводе со времени господства здесь белых.
Рядом с нашим вагоном стоял эшелон с красноармейцами, отправлявшимися на польский фронт. Молодые бойцы в большинстве без фуражек в летних гимнастерках с растегнутыми воротниками, в ботинках с зелеными обмотками, в ожидании отправления поезда прохаживались по путям, пели, лежали на нарах вагона. В некоторых вагонах заливалась традиционная гармошка с проржавленными, от времени хриплыми голосами.
Когда я с несколькими товарищами подошел к вагону один из участников нашей группы краснолицый Александр Васильев, окруженный толпой красноармейцев, вел с ними какой-то разговор. При этом он часто снимал фуражку, обтирал грязной рукой капли пота, катившиеся с бритой большой головы и громко смеялся.
— Ну, братва, айда... Мы его как арбузик перебросим сюда,  —  слышались слова Васильева.
Толпа красноармейцев хлынула к подъезду вокзала, у которого на грузовом автомобиле стоял катер. Через несколько минут на путях показалась странная процессия  —  красноармейцы несли катер, несли его легко и так же легко уложили на площадку вагона. Васильев суетился больше всех. У него откуда-то появился топор, он быстро, большими взмахами, затесал несколько клиньев, подбил их под борт катера и, убедившись в прочности крепления, обратился к красноармейцам:
— Ну, что... Не говорил я, что мы его как арбузик перебросим. А теперь пойдем, ребята, холодненькой водички выпьем.
Красноармейцы недоумевали. Пить им, повидимому,
15


не хотелось, но задорный смех Васильева и ударение на слове „холодненькой“ заинтриговали их и они пошли за ним.
— А ну, Митя, дай ведро,  —  обратился он к Соколову,  — вишь, ребята на водопой пришли.
Красноармейцы с любопытством заглядывали во внутрь вагона. Митя достал большую жестяную кружку из проржавевшей черной жести и подал Васильеву.
— Кати сюда бочку,  —  продолжал командовать Васильев.
Митя подкатил бочку и выбил чеп. Приятный, раздражающий запах свежего пива освежил сухой, пыльный воздух вагона, и белая бархатная пена поползла по бочке на пол. Васильев артистически левым плечом оперся о дверь вагона, высоко, гордо поднял подбородок и, подавая кружку Мите, небрежно бросил:
— Наливай!
Пенистый, холодный напиток наполнил кружку.
— За катер „Гаджибей“ и вас, славные воины, осушаю сей бокал хмельной браги!—произнес он тост.
Красноармейцы в восторге захлопали в ладоши.
— Теперь вам, но смотрите, чтоб чужак не втесался в вашу кампанию.
Кружка пошла по рукам.
— Пей, да знай нашего брата моряка,  —  приговаривал Васильев, подавая кружку за кружкой в протянутые руки.
— Вы у меня молодцы, знаете солидарность, без всяких посул пошли. Вот за эту солидарность и я отвечаю солидарностью—вместе работать, вместе воевать и вместе делить кусок хлеба. Поэтому мы и лупим контрреволюцию...
— А ты куда лезешь, ты не помогал нам,  —  отвел он от кружки руку только что прибежавшего красноармейца.
— Я дневалил, ей же ей дневалил, товарищ!
— А так ли?  —  с напускной суровостью переспросил Васильев нескольких красноармейцев.
Те подтвердили.
— Ну раз дневалил, это все равно, что пер катер. На, опрокинь,  —  с этими словами он подал ему чару.
Содержимое бочки быстро уменьшалось.
Красноармейцы побежали к своим вагонам, а мы остались допивать редкостный по тем временам напиток.
16


В Новороссийске я посвятил в наши планы уполномоченного морскими силами Юго-Западного фронта. Он изъявил согласие дать нам паровой катер „Витязь“ с дредноута „Свободная Россия“, потопленного нами в Новороссийске в 1918 году. В свое время „Витязь“ имел хороший ход. Но сейчас он был крайне изношен и находился на „кладбище“. Мы принялись за ремонт „Витязя“ и „Гаджибея“. Руководство по ремонту было возложено на Папанина и Ефимова.
Низенький, проворный Папанин, постоянно бегал по мастерским в поисках частей, рыскал по городу, добывая пищу для рабочих, занятых на ремонте, присматривал и проверял сборку машин, смену колосников и пробу котлов. Благодаря его энергии и стараниям „Витязь“ через несколько дней был отремонтирован, а на „Гаджибее“ заделали пробоины в корме и перебрали мотор.
Пошли на пробу в Геленджик. Проба дала такие результаты: „Витязь“  —  8 узлов, „Гаджибей“  —  9. Ход был неудовлетворителен.
Высадка намечалась в районе Алушта—Судак. Предстояло пройти от Новороссийска по прямой линии 210 верст. При ходе катеров в 14 верст в час на переход линии Новороссийск—Судак нужно было 15 часов. Из шести ночных часов три нужно было затратить на выгрузку и отход в лес. Значит мы должны были 12 дневных часов торчать в море, рискуя каждую минуту натолкнуться на корабль противника.
Положение усугублялось еще и тем, что у нас не было штурмана.
Дело складывалось хуже, чем предполагалось, но не бросать же из-за этого начатой работы!
На наше счастье, потом оказавшееся несчастьем, знакомые товарищи в Новороссийске порекомендовали мне некоего Жоржа, которого они называли „капитаном“. За его честность они ручались. Единственным по их словам недостатком Жоржа была его слабость к выпивке. Это меня не смущало. Нам он нужен был только на одни сутки. В море он напиться при всем его желании не смог бы.
Переговорили с Жоржем. Он согласился.
17
2 Мокроусов


В Новороссийске получили необходимые вещи. Жорж взял хорошенький английский компас, для которого пришлось потом выписывать спирт, и мы бодрые, с верой в свое дело вышли в море.
ПЕРВАЯ ПОПЫТКА
День был ясный. Кавказские горы, одетые в зелень лесов, освещенные золотыми лучами солнца, напоминали о Крыме, который так манил к себе.
„Витязь“ тихо разрезал спокойное море. Но вот с запада стал подыматься свежий ветерок. Он усиливался номере нашего продвижения вперед.
Море забеспокоилось, точно желало преградить нам дорогу. Подымались волны. Наконец море взъерошилось, покрылось белой пеной и стало подбрасывать катера.
Ветер все усиливался. Волны начали переливаться за борт „Гаджибея“, уменьшая и без того малый его ход. Мы вынуждены были повернуть к берегу и отстаиваться в маленькой бухточке у Утрижского маяка.
За ночь ветер улегся, но итти в море нельзя было. Уголь плохо горел, и „Витязь“ не давал больше шести узлов. Нужно было итти в Анапу и там сменить уголь.
Получив в Анапе макуху вместо угля, мы 13 августа 1920 года после полудня вышли в море.
Со мной было 10 человек, из них четверо —  члены партии большевиков. Кроме того на „Витязе“ было два кочегара, машинист и старшина катера. На „Гаджибее“  — моторист и рулевой. Штурманом был Жорж.
Настроение у всех было бодрое, лишь команды катеров, не знавшие цели похода, молчаливо смотрели в бесконечную даль моря.
Когда перед вечером пересекали фарватер Батум—Феодосия, старшина „Витязя“ матрос-черноморец, все время стоявший у штурвала, нерешительно сказал мне:
— Товарищ Савин! Батумский фарватер прошли уже.
— Ну, хорошо!  —  ответил я.  —  Ближе к цели.
— А мы куда идем?  —  тихо спросил он, глядя на меня удивленными глазами.
— В Крым.
18


— А разве там наши?
— Нет, белые.
Упершись взором в горизонт на носу, он спокойно проговорил:
— А я думал, что мы идем на Батумский фарватер ловить пароходы белых.
Команды катеров, узнав, что мы идем в Крым, насторожились и с особым напряжением продолжали свою работу.
Потеряли на корме Ннапу. Справа по борту показались желтые берега Крыма. Жорж, с целью удалиться от Керчь-Феодосийского фарватера, взял на зюйд-вест. Этого курса он держался, пока не скрылись берега, после чего он сменил курс на вест. Справа, далеко от „Витязя“, шел маленький бойкий „Гаджибей“, наблюдая по носу и справа по борту за появлением судов противника.
С заходом солнца „Витязь“ поравнялся с „Гаджибеем“. Я спросил Жоржа, не пора ли брать вправо. По моему определению мы слишком далеко уклонились на юг и если теперь не повернем к берегам Крыма, темнота скроет от нас горы, и нам не по чем будет ориентироваться. Измерительных приборов, с помощью которых при частой смене курсов можно определить свое местонахождение в море, у нас не было.
К тому же ни в Новороссийске, ни в Анапе нам не удалось достать морской карты с обозначением огней маяков; впрочем никто из нас не знал, горят ли маяки вообще. Единственным ориентиром для штурмана являлись горы Крыма.
Катера взяли на норд. Этим курсом прошли несколько времени. Стало вечереть. Мгла, постепенно сужавшая горизонт, своим черным покрывалом окутывала море. Ориентировка затруднялась. До наступления темноты берега не открылись.
„Эскадра“ не имела возможности по ходу катера определить пройденное расстояние, она не знала точки своего нахождения.
На заданный вопрос  —  где мы находимся, Жорж ответил:
19


— Вероятно против Судака. Но ни в коем случае не ближе Двуякорной бухты. Я думаю,  —  продолжал он,  —  скоро откроется Меганом.
— А если маяк не горит, тогда что?  —  перепросил я.
— Упремся носом в берег где-либо около Меганома, процедил он сквозь зубы.
Это нас не устраивало, но делать было нечего, пришлось положиться на авось.
Ночь была темная, прямо на носу стояла черная стена, прорезаемая местами тонкими, как шелковые нити, лучами звезд.
Отдано распоряжение не курить. Люди притаились и с напряженным вниманием, зорко всматривались в темную стену ночи, стараясь уловить мерцание огонька или силуэт Крымских гор, но кроме тьмы и фосфористого блеска воды у бортов катера ничего не было видно. Прошло несколько томительных часов, как вдруг на воде, покачиваясь точно фонарь рыбака, показалось маленькое пятно света. Его заметили все сразу, но никто не крикнул  —  огонь. Только Жорж, стоявший на штурвале, проговорил:
— Наверное огонь какой-либо дачи.
Огонек качался на воде, то исчезал, то появлялся, каждый раз увеличиваясь. Наконец Жорж заявил:
— Это маяк.
— Какой?  —  спросил я.
— Наверное Меганом,  —  ответил он.
— Какой огонь Меганома?
— Белый.
— Длинный или короткий?
— Мигающий, белый.
— А ты хорошо знаешь?
— Ну еще бы, мне тут каждый камень знаком.
Не доверяя ему, я переспросил старшину катера.
— Будто бы Меганом. Я там не знаю,  —  ответил тот.
— Какие в этом районе кроме Меганома есть маяки?  — обратился я к Жоржу.
— Чаудский, но там огонь красный и белый,  —  ответил тот.
Мы приближались к маяку. Точка огня то скрывалась, то показывалась вновь. Через короткий промежуток вре-
20


мени после белой точки огня показался красный свет. Маяк имел красный и белый огни.
Приняв первоначальный огонь за маяк Меганома, мы при виде этого смутились, не зная куда попали. Что это был за маяк, ни Жорж, ни старшина катера не знали. Но Жорж все-таки набрался нахальства и соврал, что это маяк Меганом.
Ночь постепенно уходила. Нам нужно было под ее прикрытием подойти к берегу и высадиться, а мы точно в заколдованном кругу не знали своего местонахождения.
Маяк стал на траверзе. Катера подходили к берегу. Неожиданно один кочегар заболел. Топки „Витязя“ засорились, пар сел. Другой кочегар матрос-черноморец, черный, мокрый, выбиваясь из сил, тщетно старался удержать пар. Нужно было пустить вентилятор, но тогда в трубу огненными снопами полетели бы искры и сейчас же выдали бы нас.
Все знали, что по носу берег, но какой? Решили приготовиться к высадке. Навьючили на себя вещевые мешки с деньгами и патронами и ждали берега. „Витязь“ медленно полз к нему.
По носу, кроме темной стены, ничего не было видно. На катерах воцарилась гробовая тишина. Через несколько минут вдруг показался силуэт извилистого низменного берега. Сомнения рассеялись  —  берег не Судакский горный, а низменный. Не туда попали. Пришли почти к деревне Дальние Камыши. Маяк, которого все с таким нетерпением ждали, оказался не Меганом, а Чауда.
Приближался рассвет.
Люди молча ждали распоряжений. Потеряв всякую ориентировку и не имея представления о расположении противника и характере местности, они могли рассчитывать только лишь на знание, способности и решение своего старшего начальника. А мне в таком чертовски запутанном, рискованном положении трудно было на что-либо решиться.
Предстояло, либо высадиться под носом противника в открытом поле, либо итти к Судаку, либо поворачивать оглобли обратно на Анапу.
Первый вариант был неприемлем, потому что выса-
21


диться в открытом поле было равносильно добровольному желанию надеть на свою шею петлю... Итти в Судак — поздно. При наступлении дня нас безусловно заметил бы противник...
Оставался последний вариант  —  итти обратно в Анапу. Этот вариант тоже был почти безнадежным, ибо от места нашей стоянки до Анапы пришлось бы итти открытым морем целый день, в условиях когда в районе Феодосия—Керчь находилось большое количество военных судов Врангеля и Антанты. Но все-таки при этом варианте, у нас из ста был один шанс на спасение, поэтому я принужден был принять решение итти в Анапу.
И когда я об этом решении заявил товарищам, против него возражал только Курган, настаивавший на высадке в поле. Обманным путем пробравшийся в ряды подпольщиков, он думал только о себе и не был заинтересован в общем деле. Имея безукоризненный паспорт, штатский костюм и солидную валюту, он мог без особого риска, под прикрытием ночи, высадиться в голой степи, отделиться от группы, благополучно добраться до Феодосии и там смешаться в общем людском потоке. Кургана мне рекомендовали в Харькове в качестве проводника- связиста. Он незадолго перед тем приехал в Харьков из Крыма и должен был опять вернуться туда.
Все остальные были совершенно в другом положении: кроме военных костюмов, оружия и денег, мы ни черта не имели. Поэтому, невзирая на протесты Кургана, мое решение было принято.
„Витязь“ спокойно и мерно покачивался на тихой поверхности моря и как усталый, но верный конь, ждал зова своего хозяина. Маленький „Гаджибей“ терся об его стальной борт.
Бриллианты звезд начинали постепенно исчезать с бархатного фона неба. На востоке левее двух цветных огней Чауда, точно огонь железнодорожного семафора, выросла яркая зарница, сдернувшая с неба черное покрывало.
— Приготовиться на Анапу!  —  вполголоса было отдано распоряжение.
Но „Витязь“ распоряжение выполнить не смог. Он
22


был без паров, а засорившиеся топки отказывались без помощи вентиляционной машины пожирать макуху.
— Пускай вентилятор, чорт с ним,  —  скомандовал я кочегару.
Вентилятор зашумел, и тысячи искр, как сигнальные ракеты, посыпались из трубы вверх, точно указывая противнику наше местонахождение.
Наконец „Витязь“ тронулся. Через несколько минут из машины выбежал Ефимов и торопясь попросил разрешения зажечь в машине огонь.
— Подшипники горят, — сказал он. — Если сейчас не смазать их, они могут сгореть, и мы отсюда не уйдем, а без света ничего не сделаешь.
Я разрешил. Машинные люки без глухих иллюминаторов осветились как люстра, еще раз преступно выдавая нас.
Пока зажгли огонь, один подшипник расплавился. Машина стала, и „Витязь“, как подстреленная птица валялся в водах противника, ожидая каждую минуту появления врага.
Я приказал „Гаджибею“ взять „Витязя“ на буксир, и катера медленно, как черепахи поползли назад в Анапу.
Усталый я лег спать. Когда я проснулся было часов 10 утра. Катера шли в кильватер. На „Витязе“ поправили подшипники, и он уже не нуждался в помощи „Гаджибея“
Близко, прямо по носу были берега. У руля стоял спокойный молчаливый старшина. Жорж в бинокль смотрел на берег.
— Это какие берега?  —  спросил я у Жоржа.
— Кавказские,  —  ответил он.
Я переспросил старшину. Тот ответил то же самое. Посмотрел на компас. Курс был на норд-ост.
— Почему на норд-ост держишь?  —  спросил я старшину.
— Потому что мы далеко уклонились в море, — ответил он.
Берега показались мне подозрительными.
Я взял карту и, приказав старшине взять на зюйд-ост, перешел на „Гаджибей“, на котором пошел прежним курсом с целью определить наименование берегов.
Вдали виднелся мыс с пологим скатом от моря, высту-
23


павший углом вперед. Это был мыс Такил. Я догнал „Витязь“, пересел на него, указал курс и начал думать об осуществлении намеченного плана.
Товарищи, определенно узнавшие, что курс взят на кавказские берега, повеселели. Неудача высадки их огорчила, но они, привыкшие ко многому за время трехлетнего пребывания на революционных фронтах, реагировали лишь тем, что подтрунивали над Жоржем и струсившим кочегаром.
По корме на горизонте показался дымок. Веселость моментально сменилась настороженностью, лица у всех вытянулись. Дымок все приближался и из воды вынырнула труба какого-то корабля. Все решили, что мы открыты. За нами погоня. Выход один  —  смерть. Однако- труба, проторчав с полчаса на горизонте, исчезла, оставляя за собой полосу черного дыма. Все успокоились.
Катера медленно ползли, приближаясь к своим берегам. Шутки и смех появились вновь, но они опять были прерваны. Из кочегарки выскочил ошпаренный паром кочегар и испуганно заявил, что сгорел котел. Оказывается, он забыл напитать котел водой. Обнаружив это, он, чтобы сберечь котел, быстро выгреб жар из топки, в панике- схватил ведро воды и вылил воду на огонь. Образовавшимся паром ему обварило лицо и руку. Котел все-таки сгорел, и бедному „Гаджибею“ вновь пришлось тащить „Витязя“ на буксире.
При нашем приближении к кавказским берегам наши войска приняли нас за белых и открыли по катерам огонь из береговых батарей. Чтобы не быть расстрелянными, мы остановились. „Витязь“ стал на якорь, а на „Гаджибее“ я послал Григорьева к берегу, дав ему свой мандат.
У берега было мелко, пристани не было. Для того, чтобы попасть на сушу, Григорьеву пришлось раздеться и по воде итти предъявлять мандат, но мандат был просрочен и Григорьева на берегу задержали. К счастью у других документы оказались в порядке. На берегу убедились в том, что мы свои, отпустили Григорьева и передали в Анапу и по береговым батареям о нашем следовании.
Вся эта поездка была сплошь неудачной. При входе в Анапскую бухту „Витязь“ сел на мель, и нам пришлось ночью раздеваться и лезть в воду, чтобы столкнуть его с мели.
24


В АНАПЕ
Анапа небольшой городок. С запада своими улицами и небольшим парком он уперся в крутой обрывистый берег моря. Восточные окраины городка, усаженные садами и виноградниками, тянутся в беспредельную степь, пестрящую разноцветным ковром бахчей с большими сочными черноморскими арбузами и дынями, рослой кукурузой, солнечными головками подсолнуха и колосовыми хлебами.
Тяжелые, напряженные дни переживала тогда Анапа. Противник, обладающий мощным флотом, ежеминутно угрожал городку обстрелом или высадкой десанта.
Тревожное положение в особенности усиливалось по утрам, когда белогвардейские аэропланы, вооруженные пулеметами, нагруженные бомбами, появлялись над городком. В таких случаях при первом звонком звуке пропеллера жители выбегали из своих домов, напряженными взорами искали стальную птицу, а при ухании сброшенной бомбы и при первых тресках пулемета бежали в погреба или под надежные прикрытия.
Когда наш Митя ходил с корзинкой по базару, закупая продовольствие, он наблюдал, как казачки, торгуясь за крынку молока или же назначая цену за курицу, тревожно поднимали голову к небу по направлению к северо-западу. Добродушно улыбаясь, Митя спрашивал:
— Что смотрите, гроза что ли собирается?
— Та, яка у черта гроза, ты рапланы хуже усякой грозы. Ты дывись, як кони их Лякаются, як чертяк.
Неожиданно звонкий звук прорезал воздух, лошади, в
беспокойстве похрапывая, застригли ушами. Казачки впопыхах быстро схватывали с земли свои товары. Бомба, сброшенная на базар, рвала с места возы, пулеметные очереди бичами подхлестывали лошадей, и на базаре происходило невероятное замешательство. Люди, успевшие сесть на возы, забыв про свое имущество, наклонившись точно от дождя, втягивали голову в плечи, натягивали вожжи, стараясь направить испуганных лошадей на дорогу. Через минуту по опустевшей площади с корзинкой в руках ходил Митя с двумя или тремя красноармейцами и „покупал“ брошенных гусей, кур, яйца и прочую снедь.
25


Паника продолжалась недолго —  минут 15—20. Сбросив пару бомб и выпустив из пулеметов несколько очередей, аэропланы, со звоном удалялись в Крым, оставляя позади себя тонкую длинную ленточку сизого дыма. Тогда люди вылезали из своих нор, завтракали, отправлялись на службу, приступали к своей повседневной работе.
По вечерам, как ни в чем не бывало, жители гуляли по бульвару, собирались группами у домов, спрашивали, „когда все это кончится“, а молодежь, разбившись на пары, проводила время в укромных уголках.
Днем мы купались, ходили к рыбакам смотреть, как они подымали из воды сети с бьющейся серебристой жирной кефалью, а вечерами гуляли по бульвару.
В ожидании захода рыбы в сети мы долго беседовали с рыбаками о политике, о революции.
В политике не все рыбаки хорошо разбирались, революцию любили, с восторгом отзывались о геройской борьбе Красной Армии и безбожно ругали продразверстку.
— Ну, воюем, скажем, три года, без этого, пожалуй, обойтиться нельзя,  —  цедил сквозь зубы старый загорелый рыбак Пантюша,  —  ясное дело у буржуев трудно без боя отнять их хоромы, это все равно, что вырвать масол из зубов собаки...  —  Когда он говорил, его серые мутные глаза смотрели Вдаль моря,  точно следили за появлением кефали.  —  А вырвать награбленное непременно надо, иначе зачем же было огород городить...
Он на минуту смолк и протянул к морю большую корявую руку.
На караве прокричали:  —  Айосса!
— Айосса-а-а-а,  —  повторил Пантюша.
Рыбаки с проворностью, присущей людям моря, вскочили в ялики. Через полчаса лодки были полны крупными жирными еще трепетавшими лобанами.
Когда рыба была переложена в корзины и на дрогах отправлена в город, Пантюша, пропахший морской водой, с искрящейся чешуей на коричневом, засаленном костюме, подошел к нам и лег на прежнее место. Мокрыми, липкими руками он долго сворачивал папиросу из местного горького, как перец, табака, обводил нас загадочным взглядом и, закурив, стал продолжать прерванный рассказ.
26


— А кроме этого и буржуев нужно выбить, потому, если их сейчас не выбить, другого такого подходящего момента не дождешь, а если их, паскуд, оставить в целости, пропала каша, зря масло лили. Всю жизнь будут на нашей шее сидеть... Верно, сынок?  —  хлопнул он меня по плечу тяжелой ладонью и засмеялся, показав большие выщербленные зубы.
Мы охотно с ним согласились.
— Эй, Филька,  —  скомандовал Пантюша худому оборванному мальчишке,  —  перекинь-ка кранец за борта ялика, не видишь, чорт, бортом о привал бьется.
— Все хорошо,  —  продолжал он,  —  а вот разверстки я никак не понимаю  —  у мужика берут, от казака везут, и нас рыбаков тоже не забывают... а взамен что? А что, товарищи, разве нельзя было как-нибудь без той разверстки обойтись?  —  обратился он к нам.
В каждом слове рыбака была видна кровная заинтересованность революцией, жгучая злоба на буржуазию и наряду с этим полное непонимание политики Советской власти. В нем была сильна психология мелкого собственника, обладателя утлого ялика, пуда рваных, но бамбуковых сетей и домика величиною со спичечную коробку, слепленного с помощью жены и детишек из глины где- то на окраине города.
—  У тебя-то что, папаша, берет эта разверстка?  —  спросил его наш Кулиш.
— Многого-то она, сказать правду, не берет, а вот улов-то аккуратно сдавай продотделу,  —  медленно сквозь зубы процедил Пантюша.
— Эх ты, голоштанник,  —  с сердцем заговорил наш Кулиш.  —  Разве раньше, когда не было продотдела, ты не сдавал рыбу? А что ты имел с этого? Вот гляжу я на твои штаны и без ошибки скажу, что ты их носишь с 1914 г., а до них, небось, таскал штаны с 1905 года.
— Вот, чорт, узнал, точно в воду глядел,  —  хрипло закашлявшись, рассмеялся Пантюша.
У ворот бухты, кувыркаясь в прозрачной воде, показались дельфины. Все замолчали,  увлеченные красивым зрелищем.
— Кефаль, дьяволы, гонют,  —  обрадовался Пантюша и прокричал:
27


— На каравах, не раззевай ртов!
— Так вот, папаша, и скажи,  —  вновь обратился к Пантюше Кулиш,  —  что не знаешь, куда идет твоя рыба. А я тебе скажу. Революция, папаша, берет, революция матушка. Ей мы все отдаем и твою кефаль и хлеб и все ей мы, большевики, с радостью, отдаем. А отдаем затем, чтобы потом, когда покончим с буржуазией, наладить жизнь, дать все, что нужно рыбаку, мужику и рабочему. Одним словом, папаша, революция даст нам настоящую жизнь с дворцами, с фабриками и заводами, с тракторами. Я тебе, батенька, революция сменит музейные штаны, — он подошел к улыбающемуся Пантюше и пожал его руку.
— Ну если так, тогда, пожалуй, и рыбу сдавать нужно...
— Айосса!  —  донеслось с каравы.
— Айосса,  —  весело скомандовал Пантюша и быстро, молодцевато побежал к яликам.
Мы пошли к „Гаджибею“, который снова приводился в порядок, починялся. Наблюдали за ремонтом и сами участвовали в исправлении мотора Ефимов и Папанин — „машинисты флота его величества“, как их шутя величали товарищи. По пристани мерными шагами, с винтовкой на ремне, шагал наш часовой, охраняя катер с его ценным грузом. Папанин и моторист, вымазанные грязным маслом, перебирали мотор. Остальные гуляли в городе.
Дежурства у катера несли все по очереди, причем караульный обязан был, кроме охраны ценностей, лежавших в кубрике в вещевых мешках, следить за мотористом. Молодой двадцатидвухлетний моторист в опасные минуты был отчаянно труслив и поэтому вызывал всеобщую неприязнь.
Однажды, после нашего возвращения из неудачного похода в Крым, я объявил команде, обслуживающей катера, что поездка наша не удалась и теперь итти в Крым незачем и рискованно. Всем, кроме моториста, который должен был перебрать мотор „Гаджибея“,  —  было разрешено отправиться в Новороссийск.
Говорил я это в интересах конспирации. Команда должна была понять, что в Крым итти мы больше не собираемся.
На второй день после того, как команда покинула катера, оставшийся моторист, своим трусливым инстинктом,
28


повидимому, почувствовал, что я сказал неправду. Осунувшийся, с серым лицом, точно приговоренный к смерти, он долго ходил по пристани около меня, силясь о чем- то заговорить. Товарищи заметили это и стали над ним подтрунивать.
Моторист делал вид, что не замечает ни смеха, ни шуток. После нескольких минут хождения, он вдруг встрепенулся, вытянул вперед руки, быстро подбежал ко мне и упал на колени:
— Товарищ Савин, дорогой мой, пусти меня, пусти ради бога, — неестественно по-белужьи завыл он, хватаясь молодыми сильными руками за мои ноги.  —  У меня мать старушка, пожалейте мою молодую жизнь.
Стоя на коленях, он сквозь слезы бормотал еще какие-то непонятные слова.
Все свидетели этой отвратительной сцены опешили и молчали.
— Отпустить не могу, ты должен остаться на катере,  — со злобой сказал я.
Он встал, грязными руками размазал катившиеся по красным щекам крупные слезы, с минуту молча трясся точно в лихорадке, а потом как-то нетвердо проговорил:
— Я все равно с вами не поеду!
Я вынул из кобуры маузер. При виде револьвера он быстро, с ловкостью обезьяны прыгнул в катер, сел на банку и по-детски заплакал, вытер паклей лицо и начал автоматически вытирать грязные части мотора.
— Отпустите его ко всем чертям, все равно из него толку не будет,  —  посоветовал мне Папанин.
— А кто будет управлять мотором?  —  спросил я Папанина.
— Мы с Колей Ефимовым на пару будем следить за ним.
— Пойди еще поплачь, он отпустит, уверяю тебя отпустит,  —  насмехаясь говорил в это время мотористу Ефимов.
Моторист молчал. Поведение его заставило меня отнестись к нему с подозрительностью.
В числе несших охрану катера был и Курган. Как-то я возвратился на катер часа в два ночи. Приближаясь к пристани, я заметил часового, мирно стоящего у „Гаджибея“.
29


— Молодец, бодрствует, честно охраняет добро революции,  —  с гордостью подумал я.
Подхожу ближе. Слышу окрик.
— Кто идет?
Голос не Кургана. Что такое? Может, ослышался?
Всматриваюсь в часового, узнаю улыбающуюся физиономию поднадзорного моториста.
— Где Курган?  —  сердито спросил я.
— Они спят, а я за них на часах стою,  —  ответил моторист.
Кровь прилила к голове. Я схватил винтовку с плеч часового и прыгнул в катер, намереваясь принять суровые меры к Кургану, предательски поручившему охрану ценностей ненадежному мотористу, могущему забрать один вещевой мешок с деньгами и спокойно уйти на все четыре стороны.
Но ведь все мы, ехавшие в Крым, были новичками, леса не знали, а также не знали расположения партизан. Убрать в тот момент Кургана, значило лишиться проводника и тем самым затруднить нашу операцию.
УДАЧНЫЙ РЕЙС
Перед нашим уходом из Новороссийска распространился слух, что туда с севера идут истребители. Основываясь на этом, я вызвал к аппарату командира порта и спросил его об истребителях. Он ничего не знал. Слух оказался вздорным.
Нам оставалось ехать на одном катере. „Витязь“ из-за сожженного котла окончательно вышел из строя.
Команда катеров, исключая трусливого моториста, уехала в Новороссийск. Компас, правда уже сухой (Жорж успел выпить из него спирт), я оставил у себя, намереваясь привести „Гаджибея“ в порядок и итти на нем.
Никто из группы против этого не возражал. Только Митя Соколов, простак, душа-товарищ, большой любитель острить, заметил:
— Как бы нам, Алексей Васильевич, не пришлось с „Гаджибеем“ ловить на дне моря жемчужины.
Через пару дней „Гаджибей“ пошел на пробу. Катер легко шел по зеркальной глади моря. Мотор работал мерно, без перебоев.
30


Когда катер возвращался с пробы в Анапу, Ефимов подошел ко мне и проговорил:
— Ну, Алексей Васильевич, теперь можно смело итти через все Черное море, „Гаджибей“ вывезет,  —  при этом он похлопал засаленными руками по мотору.
Проба дала хороший результат.
Утром 16 августа мы снова вышли в море. Моториста с собой не взяли. Его заменили Папанин и Ефимов. Вести катер взялся я, предварительно раздобыв морскую карту с обозначением огней крымских маяков. Каждому было дано задание. Я на руле, Папанин и Ефимов по очереди у мотора, два участника группы должны были отливать воду в случае шквала или свежей погоды, остальным вменялось в обязанность наблюдать по носу и бортам.
Когда „Гаджибей“ поравнялся с неуклюжими каравами рыбного завода, Пантюша встал во весь рост на площадке каравы, снял засаленную фуражку и долго махал ею в воздухе, посылая нам прощальный привет.
По мере удаления анапских берегов, на катере стихали смех и шутки, лица людей становились серьезными, спокойный блеск глаз устремлялся вдаль горизонта. Все были охвачены одной думой.
„Доберемся ли до берегов Крыма, удастся или нет выполнить важную задачу, возложенную на нас партией большевиков?“
Гарантий на успех благополучной переправы в Крым было очень мало. Флот белогвардейцев и иностранных интервентов, блокировавших берега Азовского моря и Черноморского побережья, мог в любую минуту заметить наш малоходный, с деревянным бортом катер и затопить его вместе с пассажирами.
Спокойное море у берегов Анапы могло разбушеваться и поглотить в своих волнах наш „Гаджибей“. Кроме этого, не зная расположения кордонов береговой охраны белых, мы могли при высадке попасть в лапы врагов. Но мы твердо верили в полное осуществление намеченного плана. Именно эта вера и желание во что бы то ни стало выполнить задание партии, воодушевляли нас и вселяли уверенность в победе.
Море было тихое. Горизонт чист. Ни дымка. Кораблей противника не видно. Люди повеселели. „Гаджибей“ шел
31


геройски. Часам к пяти вечера на северо-западе показались очертания Чатырдага, образующего седловину с горой Демерджи.
Наметив румб курса на седловину Чатырдаг—Демерджи, мы приближались к берегам Крыма.
Стало темнеть. Горы постепенно покрывались мраком. Подул низовой ветер. Море забеспокоилось. Перегруженный „Гаджибей“ начал захлебываться. Для того чтобы мотор не залило водой, его закрыли палаткой. Налетел шквал, волны одна за другой накрывали катер, пронизывая нас до костей. Двое товарищей с трудом успевали отливать воду.
Устав сидеть за рулем и следить за компасом, я передал руль Папанину. Ефимов мокрый, закрывшись платком, следил за мотором и пригретый его теплотой, видимо задремал.
Все напряженно следили за каждой надвигающейся волной. „Гаджибея“ бросало как скорлупу. Создалась опасность быть затопленными.
Вдруг Папанин почувствовал запах гари. Он быстро оставил руль, кинулся к мотору и остановил его. Оказалось, Ефимов проглядел, что испортилась водяная помпа. Мотор стал гореть.
Люди смолкли. Наступила жуткая тишина. Свирепые волны тотчас же после остановки мотора покрыли катер своей холодной тяжестью и бросали его во все стороны, сбивая людей с ног, не давая возможности исправить мотор.
Папанин с Ефимовым, покрытые палаткой, шопотом переговаривались и точно алхимики возились с загадочным для нас мотором. Каждый раз, когда мы задавали вопрос  —  скоро ли, они неизменно отвечали  —  „не мешайте“. Этот неопределенный ответ бил прямо по сердцу и порождал в голове многие неприятные мысли. Наше положение походило на положение альбатроса, по роковой ошибке севшего на палубу корабля. Окруженная веселыми смеющимися матросами большая птица с саженными крыльями не может оторваться от ненавистной палубы, чтобы унестись в безоблачную высь неба...
— Помпа готова,  —  высунувшись из-под палатки, весело
32


заявил весь мокрый Иван Дмитриевич. Его слова всех ободрили. Люди выпрямились, и с их лиц сошло выражение тяжелой напряженности.
— Но не знаю, удастся ли пустить мотор, кажется магнето промокло,  —  уже угрюмо добавил Папанин.
„Пойдем ли?“—  пронеслось в головах товарищей.
— Щупай свечи, —прошептал Папанин Ефимову и, взявшись за рукоятку мотора, быстро вращал ее. Ефимов не отвечал.
— Есть?  —  переспросил Папанин.
— Нет,  —  хрипло ответил Ефимов.
— Есть?  —  с остервенением вращая ручку, спрашивал Папанин.
— Нет.
— Есть?
— Нет.
— Есть?  —  потный, красный от напряжения спрашивал Папанин.
— В одной есть,  —  крикнул Ефимов.
Папанин полез под палатку. Оттуда к нам донесся тихий шопот.
Время шло. Компас, заделанный в ящик из-под гвоздей, описывал круги около катушки в течение минуты, показывая все направления света. Море, точно придавленное темнотой ночи, начало успокаиваться, бросая все меньше и меньше воды в нутро „Гаджибея“. После часовой возни мотор пыхтел, но работать отказывался. Беспомощные мы молча сидели. Весел не было, и нам предстояло ждать, пока пойдет мотор.
Рукоятку закрутили вновь. Каждый поворот ее точно сверлил в голове  —  „пойдет  —  не пойдет“. Наконец мотор „чихнул“ раз, еще и еще несколько раз и наконец плавно заработал, отбивая клапанами чистую глухую дробь. Люди ожили, на лицах их заискрились улыбки, а когда „Гаджибей“ дрогнул и корпусом начал резать волны, все про себя прокричали „ура“.
Катер, подбрасываемый мертвой зыбью, шел по курсу норд-вест. Темная ночь, стоявшая гигантской стеной по носу, заслоняла от нас силуэты гор и не позволяла определить расстояние до берегов.
3 Мокроусов
33


Огней не было видно, и мы без всякого расчета, не зная расстояния до берега, шли на авось.
Через несколько минут темную стену ночи прорезал яркий качающийся свет, принятый нами сперва за штаговый огонь корабля. Огонь то приближался и показывался, то удаляясь исчезал. По мере нашего продвижения лучи огня становились ярче и длиннее. Карта говорила, что это маяк Меганом.
Итак первая трудная часть задачи выполнена. Теперь предстояла высадка, может быть даже с боем, но эта никого не пугало.
Море успокоилось. „Гаджибей“, освещенный тонкой полосой света маяка, приближался к цели, заканчивая свой длинный, тяжелый путь.
Пройдя почти вплотную мимо маяка, мы заметили огни Судакской бухты и самого городка. В компасе мы уже не нуждались. Перерезав бухту Судака, мы прошли над берегом к Капсихору.
Силуэты гор со сказочно причудливыми скалами ясно вырисовывались перед нами и давали возможность ориентироваться в местности.
Прошли „Новый Свет“, показались редкие огоньки Капсихора. Пройдя Капсихор, я резко положил руль право на борт. „Гаджибей“ в нескольких шагах от берега ударился о камень.
К высадке все было готово. Первым двум высадившимся была дана задача занять посты справа и слева от места высадки. Над берегом проходило шоссе. Это заставило нас торопиться.
Разбившись на две группы, мы начали разгружаться. Одна группа с катера носила вещи на шоссе, другая с шоссе в близлежащую лощину. Когда катер был разгружен, было приказано потопить его. Катер оттащили от берега, в нем пробили дыру, и наш любимый „Гаджибей“, точно не желая с нами расстаться, медленно стал крениться на правый борт, захлебываясь водой. Но дыра была мала, он не затонул и, тихо покачиваясь, словно прощаясь с нами, подгоняемый прибоем, стал подходить к берегу. Тогда я приказал оттолкнуть катер от берега на глубокое место и затопить. Так и сделали. Утопающему „Гаджибею“ мы послали прощальный привет.
34


В КРЫМУ
На берегу было тихо. Лишь приглушенные всплески волн, наползающих на камни, нарушали тишину. На востоке светлело небо. С гор постепенно спадала пелена облаков, открывая на севере сказочные силуэты гигантских скал. Холодный горный воздух до костей пронизывал и без того продрогших от морской воды людей.
У места высадки, начиная от шоссе, тянулся вверх в горы широкий водосток с крутыми обрывистыми берегами; дно его, устланное смесью шифера с глиной, было мягкое и вязкое. Тяжелый груз из двух пулеметов „Льюис“, 20 дисков к ним, 10 ящиков патронов и различных ценностей затруднял наш путь. Для удобства и облегчения ноши патроны пришлось рассыпать по вещевым мешкам, а ящики, чтобы замаскировать высадку и не оставить следов, мы закопали в землю.
Расположения береговых кордонов врангелевцев мы не знали. Поэтому, чтобы не попасть в лапы белых необходимо было уйти вглубь от берега. Но сильная усталость не позволяла это сделать. Ноги вязли в грунте, вещевые мешки, набитые жесткими патронами, до крови резали спины, пулеметы набивали синяки на плечах.
Отойдя от берега не более версты, измученные, мокрые от морской воды и пота, мы остановились на отдых за высокой стеной, перегораживавшей глубокий овраг. Хотелось есть, но еды не было. У Папанина сохранилась фляжка анапского вина; целительная влага на время согрела нас и все, за исключением часовых, заснули мертвым сном.
Через некоторое время я проснулся от сильного холода. Прямо передо мною, на скале, виднелась голова часового. На востоке, невысоко над морем, висел багровый шар еще холодного солнца и далеко вверху на севере зеленел молчаливый лес, подернутый редкой дымкой тумана. Вскоре проснулись остальные товарищи. Каждый из них, прежде чем начать разговор, предварительно жестикулировал, прыгал и проделывал другие различные движения, чтобы как-нибудь себя согреть.
35


Покуда товарищи согревались, я взобрался на скалу, чтобы определить по карте место нашей высадки. После долгих усилий удалось определить, что мы находимся в водостоке между Ярпатской и Шеленской долинами, в двух верстах западнее деревни Капсихор.
Между тем, солнце поднялось высоко и своими яркими горячими лучами согревало пологий уступ, выделявшийся на правом берегу водостока. Сюда на уступ и перебрались все товарищи.
— Вот бы сейчас кефальку по-гречески с помидорчиками,  —  с расстановкой говорил Митя.  —  Много не надо, мы люди не гордые, ну, штуки по три на каждого. Я думаю, хватило бы, а ты как думаешь, Саша?  —  толкнул он в бок Григорьева.
— А может быть и по паре хватит и без помидор?  — усмехаясь мотнул головой Григорьев.
— Митя, на пару не соглашайся, не наешься,  —  вмешался кто-то.
— Барашек, я думаю, лучше всякой кефали...
— А может вам жирного дельфина на касторовом масле?  — загоготали другие.
С кефали, барашка и жирного дельфина разговор перешел на обсуждение плана перехода в лес.
В это время вверху, над оврагом, шли два молодых татарина и о чем-то громко, весело разговаривали. Обогнув колено оврага, они неожиданно увидели нас и, быстро повернувшись, намеревались бежать. Мы их остановили и начали расспрашивать о расположении белых, о „зеленых“. Расспросы, однако,  ни к чему не приводили. Татары обводили нас пристальным загадочным взглядом и на все вопросы неизменно отвечали:
— Моя не знает, моя ничего не знает.
Во время этого разговора подошли еще двое старых крестьян-татар. Они несли ящик от наших патронов. Седые, с изможденными лицами, покрытыми сетью морщин, с черными мозолистыми руками, в широких шароварах, украшенных множеством разноцветных заплат, они сразу внушили нам доверие. Бояться бедняков-крестьян у нас не было основания.
— Садитесь,  —  пригласили мы их.
36


Они сели по-восточному, поджав под себя ноги, обутые в старые постолы, сняли черные смушковые шапки с истертыми полумесяцами наверху, вытащили из-за поясов грязные лоснящиеся кисеты и предложили нам закурить. Курящие с жадностью набросились на табак и с каким-то особенным удовольствием затягивались горьким ароматным дымом.
Приход стариков подбодрил молодых парней. После разговора со стариками на родном языке они присели к общей кампании и тоже закурили.
— Это ваш лодка тонул?  —  после некоторого молчания спросили старики.
При высадке на берег наш катер „Гаджибей“ был нами потоплен. Мы были уверены, что он уже давно на дне морском. Поэтому вопрос стариков нас несколько удивил и обеспокоил.
— А вы откуда знаете, что лодка утонула?
— А там одна русский шла через наш деревня и сказал, что лодка тонет. Мы пришли посмотреть, увидели, лодка смотрит из воды, и пошли по ваш след узнать, в чем дело.
Мы переглянулись друг с другом. Значит „следы не заметены“. Наступило долгое молчание. Все хорошо понимали, что в лес с нашим имуществом пешим порядком не дойти. С другой стороны, наши следы и ящик от патронов, лежавший у ног татар, ясно говорили, что спрятать часть имущества где-либо небезопасно, ибо его все равно могут отыскать.
Мы решили во что бы то ни стало подружить с крестьянами, добиться признания нас своими и уговорить оказать нам помощь в переправе в лес.
Нисколько не боясь, мы раскрыли перед пришедшими свои цели, рассказали им, кто мы такие. Но опасаясь того, что перед ними не большевики, а контрразведчики, специально замаскированные для того, чтобы выведать, кто сочувствует большевикам, крестьяне вначале откровенно не отвечали на наши вопросы.
Все же через некоторое время нам удалось узнать от пришедших об отрядах белых, расположенных, к счастью, далеко от нас в Судаке, Кучук-Узене и Чармалыке. Но нам важнее всего было узнать, где находятся „зеленые“.
37


После многочисленных просьб и уверений один из молодых крестьян по имени Абдурахман задумался, долго и пристально смотрел в глаза своих односельчан, точно спрашивая их одобрения и, наконец, прищелкнув языком, на ломаном русском языке произнес, обращаясь ко мне:
— Якши, моя знает, где „зеленый“. Якши, моя поведет вас в лес.
Напряжение сразу улеглось. Все обрадовались, пошли оживленные расспросы, где такой-то товарищ, не знает ли он такого-то, где находится такой-то отряд „зеленых“. Абдурахман, молодой чабан из деревни Капсихор, многое рассказал.
Когда я договаривался со стариками о подводе, Митя, толкая меня в бок, шептал:
— Алексей Васильевич, насчет еды не забудьте, насчет еды, хотя бы хлебца...
Договорились и на счет еды. Старики получили деньги и пошли в деревню нанимать подводу и заготовлять пищу на одиннадцать человек. Абдурахман и его товарищ остались с нами.
Был полдень. Августовское солнце, отражаясь золотистым блеском на темной глади моря, своими жаркими лучами слизывало редкие остатки зелени на изрытом оврагами южном склоне гор... В ожидании стариков мы отдыхали под острым пирамидальным холмом, скрывавшим нас от горячих лучей солнца.
Абдурахман рассказывал о ненависти крестьянской бедноты к врангелевцам, об ее стремлении всеми средствами помешать осуществлению варварских замыслов белогвардейцев, возвративших в деревни урядников и свирепых, алчных мурзаков.
Слушали мы его с большим вниманием, стараясь получше разобраться в обстановке, создавшейся во врангелевском тылу.
Время шло... Товарищи не раз вздыхали:
— Хлеба, чорт знает, как хочется, отчего старики так долго не идут.
В ожидании стариков мы провели часа четыре. Наконец, в узкой складке холмов показались три человека с узелками.
38


— Все хорошо  —  лошадь нашел, скоро гора ехать будет. Кушай немного на здоровье  —  выкладывая на землю хлеб, яйца, брынзу и жесткие „дубовые“ груши, говорили старики, вытирая грязными тряпками катившиеся по лицу крупные капли пота.
С жадностью набросились мы на еду. Ели молча, стараясь не проронить ни крошки хлеба на истертую, перемешанную с крупой шифера, желтую траву. За едой и разговорами время прошло незаметно.
Солнце спускалось за волнистую линию хребта гор, близилось наступление мрака, так необходимого для прикрытия нашего перехода в горы, в чащу дремучего леса.
Прибежал еще один крестьянин и перемолвился со стариками на родном языке. После этого один из стариков, почмокав губами, как-то тихо и очень серьезно сказал:
— Лошадь готов, пойдем на деревня.
Когда мы спустились с последнего бугра к крайним глиняным хатам Капсихора, вечерняя мгла закрыла деревню с ее высокими тополями, виноградниками и табачными плантациями.
У двухэтажного домика, прилепленного к скале точно гнездо ласточки, в укрытом месте стояла пара лошадей, запряженная в крымский дилижанс с колесами, окованными на особый крымский лад.
Через пару минут мы разделились на две группы, образовали редкие цепочки и взяли ружья наизготовку.
Когда отряд проходил по узким извилистым улицам деревни, весь народ Капсихора вышел из своих хижин и приветствовал нас радостными, но приглушенными возгласами:
— С приездом, товарищи!
— Дай бог хорошо, аркадашлар!
Эта радостная встреча и проводы вселяли бодрость в наши сердца.
Крутая дорога, изрытая ручьями от дождей и подземных вод, была покрыта каменистыми глыбами, остро выступавшими из глинистой почвы. Привычные к таким дорогам лошади шли бодро. Мы же, не закаленные в горной ходьбе, с трудом осиливали дорогу, потели и часто спотыкались.
39


— На самый гора приехали. Тут низ дорога деревня Чармалык, отряд белых есть,  —  указывая в темноту густого, черного леса, шептал Абдурахман.
— Там пойдем, там завод близко, место хороший есть, там зеленый бывает,  —  повернувшись на запад, указывал он рукой.
Во тьме ночи, окруженные черной стеной густой чащи, мы совершенно не могли ориентироваться и послушно повиновались указаниям Абдурахмана.
Через полчаса мы сидели у яркого большого костра и тихо беседовали о предстоящих делах. Одолевала усталость, но голод не давал заснуть. Абдурахман побежал с одним товарищем нашей группы к своей, а может быть и чужой отаре за молодым барашком. Ожидать пришлось недолго. Через час над нашим костром висел большой чабанский котел с молодой бараниной и раздражающий запах каурмы все больше возбуждал аппетит.
— А все-таки хорошо жизнь построена, чорт возьми,  — говорил один из наших ребят, укладываясь спать у потухающего костра.  —  То чуть-чуть не пошли ко дну рыбу ловить; прошлую ночь дрожали в сырой канаве, похожей на могилу, а сегодня лежим на пахучей траве с набитым до  отказа желудком, а завтра...
— А завтра опять будем баранину жарить,  —  сказал другой товарищ.
— А может быть и из пулеметов будем жарить,  —  перебил третий.
По черному, усеянному яркими точками небу быстро пролетела звезда. Костер погас. Оставшиеся угли постепенно меркли, сузив круг света над лежащими у костра людьми. Вдали во тьме чиркнула спичка, осветив красное лицо часового, где-то зашумела ночная птица. Все уснули богатырским сном.
Утром 18 августа, после сытного завтрака, Абдурахман сопровождал меня и Григорьева в Алайминскую лесную дачу к лесопильному заводу для установления связи с партизанами.
Небольшой завод расположен был на дне огромной горной расщелины, заросшей столетними дубами, кленом, ясенем и прямым буком. Западнее завода на красивой
40


поляне стояла серая лесная казарма объездчика; недалеко от нее расщелину пересекала дорога, ведущая из Карасубазара на берег моря через деревню Ускут.
Казармы являлись для партизан пунктами питания, связи и точками ориентировки. Впрочем зачастую они превращались в ловушки, ибо белые хорошо понимали роль казарм и всю свою разведывательную работу устремляли на них. Во время операций белых против красных партизан казармы ими использовались как места сосредоточения отрядов. Кроме того казармы часто посещались небольшими отрядами белогвардейских войск охраны тыла, гастролировавших, главным образом, по проезжим дорогам леса с расчетом поимки партизан-одиночек, или чтобы показать начальству свою „верную и прилежную службу“.
Все эти обстоятельства партизаны хорошо учитывали и поэтому подходили к казармам весьма осторожно. Такие же меры предосторожности предпринимали и мы. После того как Абдурахман, посланный нами на разведку, вернулся и сказал, что белых нет, мы вылезли из чащи и пошли к казарме.
Нас встретил объездчик. Выше среднего роста, коренастый, с круглым жирным, красным лицом, он подавал руку с неохотой, сверля нас своими голубыми глазами, спрятавшимися под навесом густых, торчащих седых бровей. Висевшая на его груди овальная медная бляха говорила, что у него все в порядке и службу он несет добросовестно. Он только что приехал из Карасубазара, и мы, не знавшие условий жизни на территории, занятой врагом, засыпали его сотнями вопросов. Он внимательна слушал нас, но отвечал с неохотой и сводил все вопросы или к дороговизне жизни или же к мелким пустякам  —  в роде плохих дорог, драк в кабаках и поджога скирды сена у его знакомого. Когда мы задали вопрос о партизанах, он долго молчал, стараясь незаметно бросить на нас испытующий взгляд, потом с неохотой ответил;
— Шляются тут какие-то голодранцы, а кто они такие, разве я знаю?
— А сын где?  —  спросил я его.
— Какой сын? Он тоже ничего не знает. Он свиней пасет.
41


Мои новенькие шевровые ботинки, новая гимнастерка и галифе, повидимому, вызвали у объездчика сомнение в нашей принадлежности к партизанам. Поэтому он был неприветлив и скуп на слова.
Залаяли собаки. Объездчик пошел в казарму. Мы забежали за угол. В чаще послышался свист: собаки приветливо замахали хвостами, а через пару минут на поляне показалась фигура молодого парня. Это пришел сын объездчика.
Вышли к нему навстречу. Абдурахман заговорил с ним по-татарски. Беседовали они долго, часто кивали головами в нашу сторону. А парень все время щупал нас своими черными орлиными глазами. Но он давно знал Абдурахмана, верил ему и поэтому после разговора с ним подошел к нам и крепко по-товарищески пожал руки.
Через несколько минут мы сидели под кустом закрасневшего кизиля, пили холодное душистое молоко с пахучим мягким хлебом и вели разговор о Ленине, о социалистической революции, Советской России, о „зеленых“ и о порядках во владениях Врангеля.
Сын объездчика рассказал, что вчера через их казарму прошел в деревню за хлебом отряд партизан из тринадцати человек, прибывший сюда из-под деревни Улу-Узень. Я написал записку командиру отряда, в которой сообщил о нашем приезде и просил его, чтобы он завтра утром явился в штаб для переговоров. Записку я передал парню Распрощавшись мы пошли в свой лагерь.
Наступила ночь, Абдурахман легко и быстро шел по незнакомым для нас тропинкам. Мы вспотели, задыхались, часто спотыкались, цепляясь за колючие кусты, раздиравшие до крови лицо и руки, едва поспевали за его легким бесшумным бегом.
Когда пришли в лагерь, люди уже спали.
ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ПАРТИЗАНАМИ
Молчаливый лес ожил. Птицы, разбуженные наступившим утром, оживленным пением приветствовали приближение дня. Люди, спавшие у костра, покрытые тонким слоем росы, походили издали на белых медведей, только что вылезших из воды. Сырость, утренняя горная про-
42


хлада не располагали к тому, чтобы нежиться на жестком ложе сырой земли, покрытой тонким слоем зеленого папоротника, веточками лиственных деревьев и пахуче-пряного чибиря. Проснувшиеся лениво разминали дрожащие от холода тела и поругивали дежурного за то, что он поздно начал разводить костер.
— Эх, ты, хозяйка... Хороший муж согнал бы тебя со двора за такую нерадивость.
— Тебя, дуру, никто замуж не возьмет.
Дежурный раздувал огонь, кашляя от густого едкого дыма и, чувствуя свою вину, предпочитал не отвечать на шутки.
После завтрака перешли в другое место, ближе к лесопильному заводу.
Часов в двенадцать наш часовой услышал треск веток в чаще леса и чьи-то шаги.
— Кто идет?  —  окликнул часовой.
Стало тихо. Ответа не последовало. Все схватились за винтовки.
Через короткий промежуток времени из чащи леса высунулась худая фигура с винтовкой на ремне. Настороженность, с которой он осматривал незнакомых людей, его вид и потрепанное обмундирование не вызывали никакого сомнения  —  он был „зеленый“.
Я с присущей в боевой обстановке осторожностью пошел к нему навстречу.
— Партизан?
Пристально вглядываясь в меня, человек молчал.
— Партизан!  —  повторил я.
Из чащи высунулось несколько насторожившихся голов, заблестели стволы винтовок.
— А вы кто такие?  —  наконец спросил он.
Я представился.
— Вы записку оставили?
— Да.
— А кому вы ее оставили?  —  стараясь убедиться, с нами ли он имеет дело, допрашивал человек.
— Сыну объездчика.
— А что вы в ней писали?
В напряженной обстановке память человека хладно-
43


кровного, работает с математической точностью. Я в точности передал содержание записки.
— Ну теперь, здравствуйте!  —  нерешительно пошел он ко мне навстречу.
Вслед за ним из чащи вылезло человек 12 партизан в разнообразной, изодранной одежде, преимущественно в английских шинелях и порванных постолах, привязанных тонкими ремнями к ногам, обмотанным в грязные тряпки- портянки.
К лагерю они подходили также боязливо, осторожно, озираясь по сторонам. Эта осторожность и угрюмая сосредоточенность их лиц преобразилась лишь тогда, когда они уселись у большого котла, наполненного жареной, горячей бараниной.
Командир отряда молодой парень, лет 23, выше- среднего роста, с худым белым лицом, покрытым мелкими рябинками, был уроженец Ставропольской губернии. Мобилизованный белыми во время их господства на Кавказе, он при отступлении Деникина был перевезен с остатками белой армии в Крым и здесь был причислен к какой-то конной части. Не желая вести войну „против своих братьев рабочих и крестьян“, как командир сам объяснял, он с начала весны 1920 года бежал в лес, присоединился к отряду Пети, нашумевшему в свое время лихими наскоками на отряды белых. А потом, когда их отряд, расположенный около деревни Ени-Сала, был ночью окружен и разбит, он собрал из остатков этого отряда 12 человек и с ними оборванный, голодный рыскал по лесу.
Вчера в деревне Сартаны они не могли добыть хлеба, потому что там стоял отряд белых. Партизаны были голодны и с жадностью уплетали жирную баранину с белым хлебом, доставленным нам из Капсихора.
Хорошая еда, вид пулеметов, веселые смеющиеся лица товарищей, а главное факт нашего приезда из Советской России, подбодрили их. Ребята расправляли плечи и в один голос говорили:
— Ну, теперь посмотрим!
Сами по себе, мы как боевая единица были не очень- то сильны, но путь, тянувшийся от нас к могучей силе
44


Красной Армии, богатырски сражающейся на нескольких фронтах, рисовал нас в воображении партизан тоже могучей силой, способной смести с лица земли ненавистные банды белогвардейцев.
Командир этого отряда ни с одним другим партизанским отрядом связи не поддерживал, не имел представления об их количестве и численности, он только лишь понаслышке знал, что в Тавеле есть какой-то штаб, о котором он не имел ни малейшего понятия; связи с ним не держал и не получал от него никаких распоряжений.
Что же касается других отрядов красных партизан, то командир знал только один, находившийся около Улу-Узеня.
В ПОИСКАХ ШТАБА
Получив эти сведения, я назначил в отряд комиссаром т. Васильева и разрешил им действовать по своему усмотрению, но не разбиваясь и не теряя людей и оружия. Кулишу и Соколову было дано задание: связаться с отрядами „зеленых“, оперирующих в районе Судака, и объединить их в один отряд. Сам с Папаниным и еще несколькими участниками группы, в сопровождении одного товарища из встреченного нами партизанского отряда, знавшего лес, как свои пять пальцев, 20 августа пошел разыскивать Улу-узеньский отряд.
Перед выступлением приступили к распределению ноши: мешка с бумажными деньгами, пулемета „Льюис“ с 12 дисками к нему, 3000 патронов. Кроме того, у каждого были свои личные вещи и по одной винтовке. Патроны были распределены поровну, пулемет и диски условились нести по очереди. Нагрузка была сверх всякой нормы, установленной уставом службы для пехотинца. Эту тяжесть нужно было пронести около 50 верст по козьим тропинкам густого леса, пересеченного глубокими с крутыми обрывистыми скатами лощинами и скалистыми, трудно проходимыми горами.
Когда все было распределено и товарищи надевали на плечи ремни, Курган стоял в стороне, держал в руках винтовку и о чем-то разговаривал с сопровождавшим нас бойцом из партизанского отряда.
45


— Ну тронулись, Курган!  —  обратился я к нему.
— Я сейчас,  —  быстро, не поворачиваясь ко мне, ответил он и стал торопить бойца.
Тот помялся и неохотно, лениво завернул правую полу шинели, достал из кармана покрытый ржавчиной черный браунинг и передал Кургану. Взамен Курган отдал ему винтовку и подошел к нам.
Было ясно  —  они обменялись оружием.
— Ты что, винтовку отдал партизану?  —  спросил я его.
— Д-а,  —  последовал решительный ответ.
— А с чем ты будешь итти?
— С браунингом.
Это было преступление. Итти в дальний путь с одним браунингом, рискуя ежеминутно подвергнуться нападению противника, означало быть невооруженным вообще. Для нас, маленькой группы, каждая лишняя винтовка представляла огромную ценность.
— Возьми винтовку!  —  приказал я Кургану.
Остальные зло, брезгливо посмотрели на него.
Курган вызывающе ответил:
— Это мое дело!
Все смолкли в ожидании, чем кончится эта история.
Я рассвирепел. Вторую пакость устраивает, подлец, да еще перед новыми людьми, которые с первого же дня должны воспитываться в духе сознательной, железной дисциплины. Убить подлеца  —  пронеслось у меня в голове. Я положил руку на рукоятку маузера.
— Бери винтовку!  —  повторил я.
— Не возьму.
— Не возьмешь?
— Нет.
— Значит не пойдешь с нами. А если пойдешь, застрелю на месте. Пошли, ребята,  —  обратился я к товарищам.
Тронулись. Курган долго, как вкопанный, молча стоял на одном месте, потом подошел к бойцу, взял у него винтовку и, опустив вниз голову, пошел вслед за нами.
Верст пять шли по узкой тропинке, тянувшейся длинной извилистой лентой по дну глубокой лощины, поросшей лесом, потом начался крутой подъем на плоскогорье Караби.
Здесь уже тропинок не было. Приходилось итти по
46


диагонали обрывистого ската гор, с отвесными шпилями каменных глыб справа и пропастью слева. Без привычки часто спотыкались. Временами, чтобы не сорваться в пропасть, хватались за стволы деревьев или же за колючие кустарники боярышника, кизиля и шиповника, разрезая до крови руки. Тяжесть груза тянула вниз, в пропасть, приковывала ноги к каменистой почве, покрытой тонким слоем скользкой гнили.
Больше всего давал себя чувствовать пулемет. Вещевые мешки, торчавшие на спинах, не позволяли надеть его на ремень, а нести на плече было невыносимо трудно. Движения сковывались, терялась возможность балансировать руками. Несмотря на то, что мы часто передавали пулемет друг другу, мы сильно устали и по горячему телу лился крупный пот.
Когда дошла очередь до Кургана, он отказался нести пулемет. Папанин, рассерженный его позорным поведением, взял пулемет вне очереди. На крутом обрыве он потерял равновесие и упал. Желая спасти пулемет, Папанин не выпустил его из рук и, ударившись о камни, раздробил палец руки. Это еще более усугубило наше положение, увеличило тяжесть ноши.
Взяв крутой подъем градусов в 15, мы вышли на опушку леса, к краю усеченного плато  —  это была Яйла Караби. В шагах в десяти от леса у отвесной серой скалы находился чабанский кош, рядом с которым блестел источник хрустальной ледяной воды.
Было часа три дня. Солнце освещало плоскогорье, покрытое мелкими камнями, кое-где поросшее низкими травами и лиловыми цветами чибиря. На западе от нас виднелась мрачная башня метеорологической станции. Она,  точно пирамида в пустыне, выделялась на ровном плоскогорье. Мимо башни проходила дорога, идущая от Куру-Узеня до Феодосийского шоссе. Это позволяло отрядам белых часто навещать пустынную башню с расчетом поимки „зеленых“. Партизаны знали эту „хитрость“ белых и поэтому днем здесь не проходили. Знал об этом и наш проводник, посоветовавший нам отсидеться до наступления ночи у горного источника.
До наступления темноты время прошло незаметно. Мы
47


спали или слушали красочные рассказы балагура проводника о его тяжелом, извилистом жизненном пути.
Наступила ночь. Мы набрали воды во фляжки, условились на яйле не курить и громко не разговаривать и двинулись в путь с расчетом до темноты дойти до деревни Малые Казанлы, недалеко от нее в лесу выспаться, раздобыть там еды, а к вечеру следующего дня, отыскать партизанский штаб.
Яйлу параллельно нашему пути прорезали сотни узких тропинок. Они часто пересекали одна другую, что затрудняло ориентировку и создавало угрозу наткнуться во тьме ночи на башню обсерватории. Но проводник, шедший впереди нас, путь свой знал и шел вперед уверенно и твердо. Для новичков путь этот был не легок, ибо тропинки были сплошь покрыты камнями, образовавшими расщелины разных размеров. Люди без привычки во тьме ночи попадали в эти расщелины, отчего хрустели суставы, обувь рвалась, и острие камней резало ноги до крови.
Десятиверстная дорога по Яйле казалась бесконечной. Шли без отдыха, отдыхать не позволяла все та же проклятая башня. Едва вышли на лесную деляну, поросшую молодыми побегами, буйно растущими от старых пней срубленного строевого леса, мы с какой-то особенной поспешностью свалились на густую траву и быстро уснули.
Проснулись на заре от холода, но подняться было трудно, не хотелось отрываться от мокрого, но теплого земляного ложа.
Когда взошло солнце, к нам пришел гость. Он оказался немцем, жителем деревни Малые Казанлы. Мы были голодны, и приход его был очень кстати. Его изможденное лицо с кожей, покрытой тонкими складками морщин, старая поношенная одежда и порванные постолы делали его непохожим на здоровых, упитанных немцев-колонистов. Молоко и свежий, только-что испеченный хлеб он принес нам не для того, чтобы заработать несколько рублей, а потому что он, бедняк, ждал прихода в Крым Советской власти и помогал чем мог тем, кто боролся против белых. Он хорошо знал, что если врангелевцы узнают о его поступках, они сдерут с него три шкуры, но он этого не боялся и с радостью сидел в нашем кругу.
48


Он сообщал новости, позволявшие нам хотя бы приблизительно ознакомиться с обстановкой.
— Вчера отряд белых проходил здесь, сегодня их не будет, и вам нечего бояться.
Товарищи задали ему вопрос, как это немцы, богатые, по обыкновению владеющие большими участками земли, попали в эту лесную дыру и вместо плодородной земли живут на камнях. Он недоумевающе посмотрел на нас и ответил:
— А вы думали, что в Крыму живут только богатые немцы? И бедных немцев есть много, батраков тоже много, в Казанлах все бедные и батраки и все такие изможденные, как я. Как волы работаем на колонистов- немцев. Вола хоть на мясо зарежут, а из батрака всю кровь, все соки выжмут. Мы ждем Советскую власть, придет она, и нам легче будет...
Целый день мы лазали по лесу в районе Долгоруковской и Демерджинской яйлы в поисках партизанского отряда.
Чабаны, которые встречались нам, были незнакомы нашему проводнику и поэтому на все наши вопросы они отвечали: „Моя не знает“. Лишь перед вечером один чабан указал нам лагерь отряда и сообщил при этом, что партизаны ушли в дер. Улу-Узень за хлебом. Когда мы пересекали лощину с проточным ручьем чистой горной воды, у ручья оказалась большая протоптанная поляна, на ней валялось много окурков первосортных папирос и десятка два пустых банок из-под английских консервов, это говорило за то, что, повидимому, здесь недавно прошел отряд белых, которых чабан не видел.
Мы попросили чабана, чтобы он отыскал партизан, а сами расположились на утоптанной поляне.
Пришла ночь. Чабана не было. Потеряв надежду найти его, улеглись спать.
Часов в двенадцать ночи на горе кто-то сильно в два пальца свистнул. Мы не ответили. Свист повторился, а скоро вслед за ним эхо прорезало местность:
„Э-э-э го-го-гоо-о-о-о“
Мы ответили свистом.
— Кто-о-о в-ы-ы-ы та-а-а-кк-и-и-и-и-е?
— А тт-ы-ы-ы кт-о-о-о?  —  послышалось уже ближе.
4 Мокроусов
49


Голос по мере переклички все приближался, и через несколько минут мы удостверялись друг в друге, называя имена партизан, припоминая боевые эпизоды и т. п.
Еще через несколько минут пять неразличимых в темноте партизан крепко жали нам руки.
Командиром этого отряда был бывший сотник 10-го донского казачьего пулеметного полка. Во время разложения деникинской армии его полк стоял в Саках. Убедившись в преступности борьбы против красных, сотня казаков ушла в лес искупать свою вину перед революцией. Командир этого партизанского отряда был настроен скверно. Голодное существование не радовало его. Приближение зимы не сулило ничего хорошего. Движение развивалось слабо.
Наш приезд ободрил его. Он встряхнулся, покрутил длинные русые усы и крякнув проговорил:
— Ну, теперь поживем.
На другой день, плотно пообедав, мы взяли с собой казаков, знающих дорогу в Тавельский лес, и перед вечером пошли разыскивать штаб. Тяжело ходить долга лесом в особенности без привычки. Но еще тяжелей ходьба в лесу с пулеметами и большой ношей да еще к тому же в лесу, занятом отрядами противника.
Представьте себе узкую тропинку, идущую через густую чащу терна, кизила и шиповника, перерезанную глубокими лощинами с обрывистыми скалистыми склонами. Ночь. Сильная роса или дождь сделали листья мокрыми, и когда идешь, тебя точно холодными и влажными вениками хлещет в лицо, по рукам, одежде. Тропинка подходит к лощине и, извиваясь как змея, тянется вниз в пропасть, а потом вверх, точно на колокольню. Ноги скользят. Временами приходится падать и ползти вниз точно на салазках. Пока осилишь змеистую тропинку, делаешься мокрым от пота. Глаза вылезают из орбит...
Нам пришлось переходить Алуштинское шоссе между имениями Гроттена и Баранова, занятыми отрядами белых. Как на зло, тропинка, ведущая к шоссе, проходила через аллеи парка Гроттена.
Вечером мы, с пулеметом и винтовками после узких, цепких тропинок шли по ровной, усаженной тополями
50


аллее Гроттенской усадьбы, а находившиеся там белые и не знали, что так близко от них проходят красные партизаны. Белогвардейцы играли на гармонике, горланили песни.
Наш проводник, казак, был словоохотлив. Привыкнув за 5 месяцев лесной жизни к ходьбе по диким тропам, он шел быстро, на ходу рассказывал о том, как нужно вести себя в лесу, чтобы легче делать большие переходы, а главное чтобы привыкнуть не потеть.
— Не потеть во время ходьбы, этого непременно нужно добиться, иначе пропадешь, потом весь изойдешь; он, этот пот, такой скаженый, что с ним прямо беда, одежа от него мокнет и делается соленой, и получается, как будто тебя в рассоле купали.
На эту тему он прямо лекции читал.
Он любил также рассказывать о тропинках и дорогах, какая из них куда идет и откуда берет свое начало. А
когда мы сидели у шалаша угольщика, пережидая время для перехода через Симферополь—Алуштинское шоссе, он завел разговор о том, как попал в лес.
Длинный рассказ свой он начал с „конца“.
— Дураки мы были,  —  начал он и, сказав это, надвинул на глаза свою фуражку с красным околышком и перевел взгляд своих больших серых глаз на тлеющие угли костра.
— А кроме этого жадность наша, к земле жадность. Вот  с этого-то и началось. Помню, еще при Каледине было. Собирает станичный атаман сход и говорит:  —  „Донцы, лихое время настало, какие-то большевики, подкупленные немцами, захватили Петроград и Москву, восстановили друг против друга весь русский православный народ и идут они с севера на юг, на наши донские земли с немцами в союзе, и на пути своем уничтожают огнем и мечем всех, не щадя ни старых, ни молодых, ни малолетних детей“. И когда он говорил это, антихрист, слезы у него на глазах блестели, текли по ожирелой морде и капали на седую бороду.
— Умел обрабатывать,  —  перебил один из партизан.
— Еще как умел,  —  согласился с ним казак. Он взял палку поправил ею ветки в костре и продолжал:
— Но мы, говорил атаман, не дадим нашу землю на
51


поругание, станем грудью на защиту Тихого Дона и казачьих вольностей, „Грудью ляжем“,  —  заревели старики, а им насупротив закричали молодые: „Еще проверить нужно, правду ли говорит атаман“. „Что там проверять, на мобилизацию нужно, а не проверять“, —  напирали старики. И пошла тут, товарищи, свалка. Старики кричат: „Мобилизация, по коням“,  —  а молодые  —  „Проверить, делегацию нужно послать, —  узнать, кто идет на Дон, —  если немец идет, пойдем все супротив него, а если нет, что ж тогда итти против своих што ли, с русскими, значит, войну затевать...“. Ну кричали, кричали и аж к ночи договорились  — „Послать делегацию на фронт“. А в эту делегацию выбрали пять стариков  —  самых степенных и пять молодых  — самых разумных. И вот утром на другой день глядим  —  по одной дороге на Миллерово 10 человек поехало, а по другой на Новочеркасск  —  две сотни на конях, при ружьях и шашках, под предводительством сына атамана есаула Денишева. И получилось, товарищи, раздвоение народа. Вот проклятые, как обманывали нас...
Он умолк, взял палку и разгреб пепел. Красные потухающие огни раздвинули полог ночи и осветили красные лица слушателей и часть серой крыши шалаша.
— Приехала делегация. Собрали сход. Выступил делегат  —  самый степенный старик. Он пользовался хорошей славой на станице, и всегда станичники ходили к нему на совет. Когда он вышел, все замерли  —  „что скажет?“ „Братцы станичники“,  —  сказал он,  — „были мы у этих войск большевистских, ходили по штабам, ходили по вагонам ихних эшелонов и нигде мы немцев не нашли“.
„Как раз они вам покажут“, — крикнул из угла управления поп.
„Держи крепче, а то упустишь“,  —  поддерживали попа два десятка богатеев.
„Окромя этого мы балакали с большевистскими комиссарами,  —  продолжал, не отвечая на выкрики, старик,  —  балакали на русском языке с красногвардейцами и матросами, и все они отвечают: „Нет, не идут с нами немцы. Нет между нами таких, мы сами против немцев“. „А земля? Как с землей то будет?“  —  закричала вся толпа. „Землю казачью отдавать разе будем?“  —  зашумело человек пятьдесят.
52


„Про землю ничего толком не скажу“,  —  ответил старик и сел на скамью.
Спать нельзя было, и мы с удовольствием слушали рассказ казака-партизана.
— Поднимается с места атаман и говорит: „Может быть и правда под Миллерово нет немцев. Но, братцы казаки, разве фронт только под одним Миллеровым находится? Фронт-то большой и на этом фронте как раз и идут немцы, а если бы даже немцы и не шли, что ж разве мы должны отдать на разграбление наши станицы и наши земли?“  —  „Не отдадим“,  —  закричали богачи. „Костьми ляжем, а не отдадим“. И при этом шуме читает атаман обращение Каледина к войску донскому и все время подпускает слезу. А когда закончил читать, то и говорит: „Братцы станичники, две сотни детей наших уже пошли на защиту Дона, и мы не должны оставить их беспомощными, а поэтому я предлагаю мобилизоваться“. „Мобилизоваться“,  —  закричали богатеи.  —  „Сами мобилизуйтесь.“— кричали мы. И пошла опять свалка и в свалке этой, товарищи, мы молодые взяли верх и провалили эту мобилизацию; и с тех пор пошло: каждый день воззвание и приказы, каждый день собрание и крик... И сделались люди в станице словно как сумасшедшие. И дома, и на улице, и на сходе, и у колодцев  —  всюду грызлись люди, как псы. Одни за мобилизацию, другие за...нит...нит...
На последнем слове он замялся, забыл его произношение и пытаясь выговорить его, давился. Слушатели подсказали ему.
— Вот именно за нитралитет...
Он замолк, долго молча возился с рваными постолами, стараясь замотать растрепанные грязные портянки, и о чем-то со вздохом думал.
— А тут еще чорт кайзера принес. Провалились бы они. И какая штука, братцы, эта политика: когда большевики на Дон шли, атаман кричал: „Немцы идут. Россию заполонили“,  —  и призывал на войну с большевиками, а когда взаправду немцы заполнили Украину и подходили к донским землям, он шептал: „Ничего, крепитесь, кайзер с нами союз заключил и идет нам на помощь“.
Взбаламутили наши головы и пошли, мы,  тюри, за ата-
53


манами. Когда уж пошли, остановиться трудно было. А как, бывало, одумаешься, волосы на голове рвешь.
— Дураки, что рвали. Нужно было вместо волос к нам „рвать“, в Красную Армию,  —  обрезали его слушатели.
— Думали об этом, товарищи, и не раз думали. А как ты перебежишь? Скрутили нас, окаянные, да так скрутили, как бы цепью железной связали, и цепь эта сковала тебе и руки и ноги, думки даже сковала твои. Ведь дошло до того, что думать даже боялись о перебежке, как бы думки на лицо не перешли и не выдали тебя.
— Вот и довоевались  —  хозяйство разорилось, семьи рассеялись, и неизвестно что делается с родными. А земля лежит себе на месте в Донской области  —  никуда не убежала и поросла она теперь, матушка, ковылем и дикой колючкой и проливает может быть слезы по дуракам-пахарям своим.
— Но чему быть, тому значит не миновать, все это пройдет, и земелька-матушка дождется своего пахаря не сегодня, так завтра, а дождется.
Он смолк, еще раз тяжело вздохнул, посмотрел вверх на звезды и проговорил:
— Пора подниматься, на шоше теперь пусто.
На месте костра чуть серела небольшая куча пепла. Люди лежали вокруг. Покрытые росой, они походили на большие кочки, какие бывают на торфянистых болотах.
Нам предстояло пройти самый трудный отрезок пути  — спуск от последнего привала к шоссе и подъем на плоскогорье, что севернее подножья горы Чатырдаг. Близость отряда белых не позволяла итти по тропинкам, ведущим к шоссе по обрывистому шифферному краю глубокой лощины, поэтому пришлось во тьме ночной на  ощупь спускаться на дно пропасти-лощины. Каждый шаг, каждое движение вперед грозило опасностью сорваться в пропасть. Мягкие сыпучие шифферные края лощины были обманчивы, часто точка опоры ног или рук уползала вниз, и только случайно попадавшийся при падении уступ, тоже мягкий и ненадежный, или куст дикого растения на секунду задерживал стремительный полет вниз. Падая и поднимаясь с уступа на уступ, поднимаясь и опять падая, мы, наконец, мокрые, в разорванной одежде, с ис-
54


кровавленными руками и исцарапанными лицами доползли до мягкого дна пропасти, по которому протекал горный ручей с холодной, быстро текущей водой.
Подъем от шоссе на плоскогорье у западного подножья Чатырдага был так же тяжел, с той лишь разницей, что при подъеме приходилось цепляться за более устойчивый, но острый гранит.
Когда мы утром шли по протоптанным мягким тропинкам плоскогорья, густо поросшего зеленой, увядающей от жары травой, казак-партизан рассказывал нам об орловщине, а когда сели на отдых на ровной поляне, обросшей кустарником и окруженной десятком больших скал, он, указывая на эту поляну, говорил:
— Вот тут на этом месте была „решена“ орловщина, тут его добил отряд немца Шнейдера... Очень много тут пролито кровушки нашего брата.
Краткая история „Орловщины“ такова.
Осенью 1919 года Красная Армия, как известно, разгромила деникинские полчища, и белые неудержимо покатились на юг. В начале 1920 года уже был очищен от белогвардейских войск весь Северный Кавказ. При отступлении генералу Слащеву с остатками добровольческой армии удалось улизнуть в Крым и спрятаться за естественными укреплениями Сиваша и Перекопа. Вот в этот-то период и произошло выступление белогвардейцев, известное под названием „орловщины“.
В декабре 1919 года в Симферополе, по поручению командования белых, капитаном Орловым был сформирован 1-й добровольческий полк. В его составе были по преимуществу молодые офицеры.
Орлов и его единомышленники, как и многие другие в то время офицеры, считали, что разгром белогвардейских войск произошел только в результате ошибок верховного командования. Они полагали, что стоило бы, например, генерала Деникина заменить генералом бароном Врангелем, и дело поправится  —  „Единая неделимая“ будет спасена.
В конце января 1920 года произошло выступление этого полка под руководством капитана Орлова. Были произведены аресты некоторых лиц из городской администра-
55


ции. Город Симферополь по существу находился несколько дней в руках „орловцев“. Это выступление только наделало много шума, но ничего существенного не изменило. Капитан Орлов по требованию генерала Слащева освободил арестованных, а сам с полком из Симферополя ушел в Ялту, где надеялся сговориться с бароном Врангелем. Но из этого ничего не вышло, Врангель тогда находился не у дел и сам еще только торговался со своими хозяевами  —  англо-французскими интервентами.
Командующий белогвардейскими войсками в Крыму Слащев приказал Орлову выступить на фронт, обещая за это ему прощение. Орлов подчинился. Но Слащев и не думал прощать мятежников. Полк был вовлечен в засаду и разгромлен. Орлову с небольшой группой удалось бежать в горы, где их вылавливали карательные отряды белых.
К восставшим орловцам в Симферополе и в Ялте примкнули некоторые солдаты из других частей, которые наивно верили, что орловцы смогут их освободить от белогвардейских цепей.
В мятеже, руководимом капитаном Орловым, отнюдь не было ничего революционного. Это был просто протест части белого офицерства против в конец скомпрометировавшего себя руководства генерала Деникина и его сторонников. Восставшие требовали ухода в отставку обанкротившихся генералов и замены их другими генералами, способными организовать новую армию для продолжения борьбы с Советской властью.
„Орловщина“ являлась отражением разложения, происходившего в рядах остатков белогвардейских войск.
По обыкновению спокойный, выдержанный казак при воспоминании об Орлове, Пономареве и прочих рассвирепел и клял их самыми отборными словами.
Заинтересованные дальнейшей судьбой казаков, оторвавшихся от отряда белогвардейца Пономарева, в котором был и рассказчик, мы просили его поведать, что с ними было дальше. Он немного поупорствовал, ссылаясь на то, что у него горло пересохло, а потом пожевал языком, глотнул воды и начал снова.
— Мы от Пономарева ушли из-под Медведь-горы. На-
56


правились прямо в горы, в лес, на Палат-гopy. В лесу мы, братцы, никогда не были, да и мало видели его, мы больше к степи широкой привыкли. И вот когда зашли в лес  —  не знаем, куда попали и где находимся: кругом деревья, кустарник, а дальше что  —  неизвестно. Блудим день, блудим два, блудим три и все это в лесу и без куска хлеба. И доходились до того, что дальше итти больше никак не могли. Вот мы сели, вон под тот кустик,  —  он указал на большие молодые побеги будняка  —  и думаем, что же нам делать? Командир наш и говорит: „Что же делать, пойдем в ближайшую деревню и раздобудем хлеба, а дальше видно будет“. И вот когда мы разговаривали так, перед нами появился высокий человек с длинными черными волосами и корзинкой в руках. Ровно он, братцы, из земли вырос. А по виду походил на ученого.
— Здравствуйте, „братцы“,  —  поздоровался он с нами и присел к нам на землю.
— Здравствуйте, добрый человек,  —  отвечаем мы.
— Откуда и куда бог несет?
— Да я,  —  говорит,  —  ботаник, цветочки в лесу собираю. Для науки значит.
— А вы кто такие будете?  —  спросил он нас, а сам прищурил глаза и мерит нас исподтишка.
А мы, как народ неискушенный в политике, да вдобавок боязливый и начали ему брехать невпопад. Вот он слушал, слушал нашу брехню, да и говорит так строго:
— Что вы брешете, ребята, не те вы, за кого вы себя выдаете, ведь я когда под кустом ландыш рвал, слыхал, что вы говорили. Вы прямо скажите  —  вы казаки из отряда полковника Пономарева?
Мы переглянулись между собой и говорим:
— А ведь вы отгадали, господин-ботаник  —  мы донские казаки.
— Так и скажите, а брехать нечего,  —  строго пожурил он нас.  —  Я еще слыхал, что вы голодные,  —  спросил он нас.
— Да,  —  говорим,  —  трое суток не жрамши в лесу ходим.
— Так и скажите,  —  говорит.  —  А теперь вы скажите, где вас можно будет завтра найти, и вы получите хлеб.
Мы сказали ему, где будем завтра, а сами думаем,
57


„не подвел бы каналья“. Он распрощался с нами за руку и ушел. А мы, братцы, до самого утра не спали, все боялись, как бы вместо хлеба он свинец не принес нам.
Когда глядим, с восходом солнца мужик лошадь в руках ведет, на лошади вьюк. Мы к нему с радостью:
— Ты нас ищешь?
Он остановился, будто ничего не знает, спрашивает:
— А кто вы такие, я вас не знаю.
— А высокого черного знаешь?
— Знаю.
— Так вот он обещал нам хлеба доставить.
— Ну если это вы, значит я вас искал, берите  —  это вам.
Мы получили муку, печеный хлеб, сала с полпуда и с тех пор зажили.
Когда казак кончил рассказ, солнце стояло уже высоко, и мы тронулись в путь.
23 августа перед обедом мы пришли к казарме, что у Голого Шпиля, служившего явочной квартирой. Недалеко ют казармы был расположен штаб партизан.
В ШТАБЕ ПАРТИЗАН
На свежепротоптанной тропинке, идущей в чащу, у небольшой речки стоял часовой с винтовкой. Часовой был одет в шинель и желтые ботинки. Это сразу бросилось в глаза. „Значит, они живут хорошо“,  —  подумали мы. В глубокой лощине, окруженной густой чащей леса, на ровной поляне было выстроено во фронт человек 50 партизан.
При моем появлении кто-то, как видно, командир полка, скомандовал:
— Смирно!
Люди замерли. Я поздоровался. Товарищи дружно по- военному ответили.
Этот день был праздником для всех. Мы радовались тому, что достигли своей цели и наступил конец мытарств. Они же, усталые от борьбы, потеряв надежду достигнуть победы, радовались нашему приезду, как дети радуются неожиданному подарку.
58


После торжественной встречи мы на скорую руку СКОЛОТИЛИ себе шалаш из свежих жердей. Спустя некоторое время мы слушали информацию. Сведения были неутешительные.
Революционная работа, широко развернувшаяся к весне 1920 г., постепенно замирала. Остро давала себя чувствовать „деятельность“ провокатора Акима Ахтырского. Десятки активнейших товарищей были выданы Ахтырским контрразведке и замучены там или после нечеловеческих пыток повешены на фонарных столбах городов Крыма.
Провал подпольной Коктебельской конференции большевиков Крыма сильно подорвал партийные организации. Небольшое количество подпольщиков переселилось в лес и находилось там без помощи и руководства.
Пролезший тогда к руководству подпольного областного комитета большевиков Крыма и штаба партизанского движения провокатор Бабахан проваливал подпольные большевистские организации, распылял партизанские отряды, присваивал себе ценности.
Сведений о количестве людей в лесу штаб не имел. Фактически к моменту нашего приезда во всех лесах Крыма было не больше 200 партизан. Необходимо было приступать к налаживанию связей и работы в городах и на селе.
Вечером было проведено совещание подпольного областного комитета.
Когда разбирали организационные вопросы, Бабахан сообщил о своем решении ввести в руководящую тройку по руководству партизанским движением кроме себя и меня, Кургана. Я с этим предложением не согласился и категорически возражал против того, чтобы Курган входил в тройку. Этот вопрос явился началом раздора между мной и Бабаханом, который потребовал, чтобы я изложил в письменной форме мотивы отвода Кургана. Я указывал на поступки Кургана в Анапе, на его отказ нести винтовку и пулемет, чем он показал, что дорожит своей шкурой, а не революционной работой. Каким авторитетом будет пользоваться штаб,  —  спрашивал я,  —  если во главе его будут стоять такие люди?
Вопрос о хранении кассы вызвал еще больше прере-
59


каний. Бабахан предлагал передать кассу Областному комитету, который по намерению Бабахана должен находиться в лесу „обособленным от штаба“. С этим предложением ни в какой степени нельзя было согласиться. Я настаивал на том, чтобы касса была общая и всегда находилась при штабе. При таком положении облегчалась работа штаба. Для охраны ценностей при штабе должна быть комендантская команда, подобранная из храбрых и надежных товарищей; с их помощью штаб всегда мог бы при внезапных нападениях отрядов белых, не рискуя гибелью кассы, отойти в более спокойное место.
После долгих споров было решено  —  ценности, привезенные нами, оставить при штабе, а остальные средства, на сумму около четверти миллиона рублей, остаются при Областном комитете и должны расходоваться на нужды политической работы. Как выяснилось впоследствии, эти средства были разграблены Бабаханом и его сообщниками.
Третий вопрос, вызвавший разногласия, заключался в методах предстоящей борьбы. Надо было вести единую, неразрывную работу как политическую, так и боевую. Из этого само собой разумеется вытекала необходимость постоянной совместной работы руководства. Однако не заинтересованный в развертывании партизанского движения Бабахан предпочитал находиться отдельно от штаба, который по условиям боевой обстановки не мог находиться на одном месте.
Тогда у меня и у многих других товарищей вызвало большое недоумение поведение Бабахана и его друзей. Но у нас не было прямых улик его предательской деятельности. Он очень искусно прикрывал свои преступные действия под флагом подпольной конспирации. Всякая попытка его критиковать им и его друзьями изображалась как склока, подсиживание и т. п.
С совещания разошлись в весьма натянутых отношениях, которые в дальнейшем все более обострялись.
Наш шалаш был сколочен на бугре с ровной, точно отрезанной по шнурку, верхушкой. Огибающие бугор небольшие речушки с высокими обрывистыми берегами придавали ему вид азиатской крепости, обнесенной глубоким рвом. Внизу с западной стороны бугра красова-
60


лись десятка два шалашей, сколоченных из свежих жердей молодого ясеня, покрытых смесью сухих листьев с серой глиной. Недалеко от шалашей желтела уродливая, печь для выпечки пресных лепешек; рядом стояли деревянные треножки с подвешенными, черными от копоти, ведрами для варки пищи.
Партизаны, одетые в одежду всех цветов и покроев, бродили без дела от шалаша к шалашу, ходили в „гости“ друг к другу, спали, растянувшись на траве, чинили одежду, стирали без мыла грязное, ветхое белье.
А ночью этот городок, освещенный десятками гигантских костров, пожиравших груды сухого валежника, оглашенный песнями, никак не походил на военный лагерь в военной обстановке.
Пригретые ласковым теплом огня от костра, горевшего у входа в нашу хижину, мы вели тихую беседу с двумя партизанами.
Несмотря на то, что они при штабе играли небольшую роль, осведомленность их о количестве партизан, о подпольной работе и о политической и военной ситуации врангелевщины была гораздо шире, нежели та, которой располагал штаб.
Мы заинтересовались „ученым ботаником“, о котором рассказывал казак партизан. Оказывается, собеседники мои его хорошо знали. Этот „ботаник“ имел небольшое хозяйство в деревне Арутак, был связан со штабом партизан и помогал им в работе. Потом на личной почве между ним и Бабаханом произошел какой-то скандал. Бабахан этому скандалу придал, политическую окраску, объявил „ботаника“ „вне закона“ и запретил ему показываться в лес. Но так как не нашлось исполнителя этого опереточного приказа, „ботаник“ мирно здравствовал в своей деревне, расположенной недалеко от штаба, и вел, какую мог, революционную работу среди крестьян ближайших деревень.
Судя по всему, „ботаника“ необходимо было привлечь к нашему делу.
Утром я рассказал о своем намерении Бабахану. Он стал на дыбы.
— Но ведь мне говорили, что вся история с изгнанием
61


этого человека из леса произошла на личной почве,  — перебил я его.
— Кто тебе сказал?
— Большевик Вася.
— Вот сукин сын. Его нужно из партии за это гнать,  — выругался Бабахан и ушел.
Утром, вновь сформированным штабом был разработан план реорганизации партизанских отрядов и создания единой Крымской краснопартизанской армии под единым командованием. Вся местность предполагаемых действий партизан была разбита на три района: Феодосийский, Карасубазарский и Симферопольский. В каждом из этих районов намечено было сформировать по одному пехотному партизанскому полку. За основу предположено было взять имеющиеся в этих районах мелкие партизанские отряды.
Всем отрядам и отдельным лицам, находившимся в лесах, было приказано влиться в формируемые полки этого района, где они находились. Не подчинявшиеся приказу объявлялись бандитами, подлежавшими наказанию.
24 августа был издан приказ № 1 по Крымской повстанческой армии, в котором говорилось:
„Постановлением революционного Совета Юго-Западного фронта я прислан в Крым для руководства крымским партизанским движением. Прибыв в крымские леса, я заметил, что здесь масса разрозненных отрядов, часть которых не зарегистрирована в штабе армии. Считаю это явление ненормальным, вредящим делу революции, приказываю:
1.  Всем не зарегистрированным отрядам влиться в зарегистрированные в штабе армии отряды, не влившиеся полки или не зарегистрированные в течение двух недель со дня опубликования настоящего приказа будут считаться бандитскими и разоружаться.
2.  Командиром 3-го Симферопольского партизанского полка назначается т. Макаров.
3.  Командиром 2-го Карасубазарского партизанского полка назначается т. Галько.
62


4.  Начальником хозяйственной команды и казначеем штаба назначается т. Папанин.
5.  Армейским врачом назначается т. Фальк...“
Если в Симферопольском и Карасубазарском районах у штаба были связи с некоторыми отрядами, которые сразу же были объединены в полки, то в Феодосийском районе никаких связей не было. Туда был послан т. Кулиш, которому поручалось связаться со всеми действовавшими там партизанами и сформировать Феодосийский полк.
Комиссарами полков были назначены т. т. Григорьев, Васильев и Кулиш. Все коммунисты также были распределены по полкам и отрядам. Кроме того, начата была работа по организации восстания татарского населения в деревнях, находившихся по берегу моря в районе Алушта—Судак. Группе командиров было поручено формирование конного полка в районе деревни Улу-Узень, а „ботанику“ поручили вести вербовку добровольцев в Подгородне-Петровской волости.
Тогда же были созданы три подрывные группы в районе железных дорог—Севастополь—Симферополь, Симферополь—Джанкой, Джанкой—Феодосия. Намечалось также организовать группы подрывников в городах Севастополе, Симферополе, Феодосии. В их задачу входило разрушение складов противника и промышленных предприятий, работавших для белой армии.
Было выработано и напечатано воззвание к солдатам, казакам и офицерам белой армии. Были также посланы письма рабочим завода „Анатра“ в Симферополе и рабочим Севастопольского морского завода.
Работа закипела.
Как-то я спросил Бабахана, подчиняются ли приказу штаба партизанские отряды. Он ответил:
— Да, исключая Алминский отряд.
Командир этого отряда по каким-то причинам не хотел поддерживать связи со старым штабом.
— В Алминском отряде  —  все бандиты! Их не надо принимать в свои ряды,  —  сказал Бабахан.
1 Авиационный завод, ныне там находится Кожкомбинат. (Прим. авт.).
63


Когда же навели справки, оказалось, что бабахановская характеристика алминцев совершенно не соответствовала действительности. Двенадцать товарищей-алминцев, среди которых было два стойких большевика, были храбры и часто своими вылазками беспокоили белых.
Я послал командиру Алминского отряда официальное письмо с просьбой прибыть в штаб.
На другой день в штаб явились два представителя отряда, которым был показан приказ № 1. Так же, как  и все „зеленые“, алминцы очень обрадовались нашему приказу, изъявили желание объединиться и беспрекословно подчиняться всем распоряжениям штаба.
НАЧАЛО БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ
Общая обстановка Советской страны требовала быстрейшего окончания гражданской войны. По инициативе товарищей Ленина и Сталина был создан специальный фронт для борьбы с засевшими в Крыму врангелевцами. Командующим фронтом по предложению товарища Сталина был назначен талантливейший полководец М. В. Фрунзе. На уничтожение последнего белогвардейского логова, окопавшегося в Крыму, были брошены лучшие силы.
Наш приезд (о чем штаб Врангеля уже знал) и связанное с ним начало боевых действий, вне всякого сомнения, должны были внести некоторую нервозность в работу штаба белых. Они принуждены будут выставить против нас войска и, следовательно, перебросить ряд частей с фронта. Все это, само собой понятно, должно было ослаблять силы противника и облегчить действия Красной Армии, наступавшей с севера.
На совещании нашего штаба было решено, не дожидаясь окончания объединения всех партизан в единую армию, начать активные боевые действия по дезорганизации врангелевского тыла с имеющимися силами.
30 августа наш штаб вместе с третьим Симферопольским полком выступил из лагеря на соединение с Алминским отрядом. Из членов руководящей тройки с отрядом пошел лишь автор этих строк, двое других членов (они же являлись и членами областного комитета) остались в своих шалашах.
64


Часов в одиннадцать вечера после команды: „В ружье, стройся“, бойцы построились в две шеренги. Когда была подана команда: „Смирно“  —  и я подошел к середине фронта, сотни глаз устремились на меня, точно стараясь найти в них план предстоящего важного дела.
Я объяснил бойцам, какое значение имеют Бешуйские шахты для Врангеля, указал на то, что остановка добычи угля лишает врага единственной топливной базы, а это внесет дезорганизацию в работу железных дорог, играющих колоссальную роль в военном деле.
— Мы должны сегодня, во что бы то ни стало, разгромить отряд белых в количестве 80 человек, охраняющий Бешуй, и разрушить шахты.
Двинулись повзводно  —  гуськом. Под ногами хрустели ветки. Тарахтели навьюченные на лошадей ведра, дребезжала наша кухня.
Впереди длинной, живой лентой шла разведка с проводником-объездчиком. По мере приближения к шахтам говор и шум стихали. Когда голова колонны вошла на проезжую дорогу, спереди по цепи передали:
„Тише, не курить“.
Люди, лезшие через густые кустарники, старались не шелохнуть ветки и шли точно по мягкому ковру.
Шахты были уже близко. Обозу отдали распоряжение остановиться. Вокруг царила мертвая тишина, изредка нарушаемая криками ночной птицы.
Изгибаясь лентой, отряд бесшумно двинулся вперед. Вдруг в нескольких шагах от передового разведчика— храброго спокойного человека,  —  раздался окрик часового отряда белых:  —  Кто идет?
Эхо окрика часового ударилось в стволы деревьев и заглохло. Часовой выстрелил. С криками „ура“ мы начали наступать. Мимо меня побежали вперед, щелкая затворами, силуэты бойцов. Затрещал пулемет  —  один, другой. Перебивая их, заговорили ружья. Где-то недалеко ухнула ручная граната.
Отряды белых, расположенные в лесу, взять было трудно, в особенности без артиллерии и ручных гранат. По обыкновению белогвардейцы занимали какой-нибудь каменный дом, делали в нем бойницы, уязвимые места
5 Мокроусов 65


окапывали и затягивали колючей проволокой. Во время наступления они запирались в такой миниатюрной крепости и, зная, что противник долго осаждать их не сможет, отстреливались до прихода подкрепления, расположенного в какой-либо близлежавшей деревне.
Был отдан приказ прекратить стрельбу и залечь впредь до особого распоряжения. Стрельба стихла, и лес, разбуженный ружейной трескотней и татаканием пулеметов, затих снова.
Расположение шахт в темноте узнать нельзя было. Как правило, я это хорошо знал из опыта работы в Донбассе,  —  у шахт где-либо поблизости от ствола или штольни обычно хранится динамит. Я с несколькими товарищами отправился его разыскать. В шагах десяти от штольни вырисовывались силуэты каких-то построек. В одной из них взломали двери и осветили помещение спичкой. Здесь мы обнаружили груду наваленных в беспорядке лопат, ломов, кирок и прочего инвентаря. В другой такой же землянке на стенах висело несколько новых керосиновых ламп, толстые круги бикфордова шнура, на полу в деревянных ящиках лежало пудов 25 гремучего студня, а в углублении, проделанном в земляной стене, стоял индуктор.
—Все есть!  —  проговорил один из бойцов. Но он ошибся. Самого главного не было. Несмотря на самые тщательные поиски, мы не смогли найти пистонов, т. е. того, без чего динамит представлял из себя простое месиво.
Покуда мы возились в кладовых, другие товарищи зажгли барабан. Пламя его осветило местность вокруг шахты с грудами черного угля, наваленного штабелями на ровной земляной площадке.
Подожгли и кладовки. Тонкие языки огня ползли по сухим веткам плетеной стены и лизали деревянную дверь, постепенно подкрадываясь к страшной силе  —  динамиту.
Отряд тихо, медленно отходил от шахт, а когда мы неподалеку залегли, раздался оглушительный взрыв и с неба на голову бойцов посыпался дождь из мелких камней, раздробленных силой взорвавшегося динамита. Шахта была взорвана.
66


На другой день, 2 сентября, отряд отдыхал на ровной поляне Узун-Алан с южной стороны Чатырдага, а штаб подводил итоги боевой операции и намечал новые планы.
3 сентября мной был подписан следующий приказ:
„Ввиду того, что крымские леса и каменный уголь являются достоянием граждан Российской Советской Социалистической Республики и принимая во внимание, что уголь и леса являются ценным подспорьем авантюристскому правительству Врангеля для ведения войны с рабочими и крестьянами России, приказываю:
1.  Все лесные заготовки и разработки угольных шахт считать приостановленными, рабочих и служащих, занятых в указанных предприятиях, распущенными.
2.  Захваченных в лесу или шахтах на работах после опубликования настоящего приказа административных лиц, начиная с конторщика и выше, считать агентами Врангеля и расстреливать на месте.
3.  Рабочих разгонять и брать на учет для предания Военно-Революционному Трибуналу по приходе в Крым Красной Армии.
4.  У крестьян, захваченных на работе по перевозке угля или леса, отбирать лошадей в пользу повстанческой армии.
Примечание. Отговорка о незнании приказа или же ссылка на принуждение со стороны добровольцев не будут приниматься во внимание.
5.  Лес разрешается вывозить бедному населению лишь для пользования...“
Этот приказ, который нам удалось широко распространить среди населения, возымел свое действие.
Внизу на границе блеклой осенней зелени и зеркально- яркого блеска гладкого моря виднелись дома Алушты. Разноцветные крыши, окаймленные высокими тополями и зелеными, стройными кипарисами, придавали этой местности сказочно красивый вид.
В этом городе нам нужно было быть обязательно. Нам пригодилось бы оружие белогвардейского гарнизона, а
67


главное, в алуштинской типографии представлялась возможность отпечатать воззвание.
Послали туда партизанского разведчика, которому поручили выяснить силу гарнизона и его расположение.
Ночью к нашему посту подошел подпольщик Бродский, низенький, худенький еврей. Английское обмундирование с мягкими узкими погонами из сукна сглаживало его черты. Прямой, красивый нос, большие черные глаза, делали его похожим на молодого юнкера-аристократа. Обладая при этом чистой речью, он вполне подходил для работы среди вражеских войск.
Он вместе с дегерменкойским работником-татарином только что пришел из Гурзуфа. Штаб поручил им расширить работу в Гурзуфском районе среди крестьян и войсковых частей, с целю приобретения как можно больше оружия для партизанской армии. В помощь им был придан матрос Ваня.
Вскоре возвратился разведчик из Алушты. Из полученных сведений о силе гарнизона и его расположении было ясно, что с малым отрядом в 60—70 человек Алушту занять не удастся. Тем временем белогвардейцам через своих шпионов удалось обнаружить наших агитаторов в Алуште. Белых особенно беспокоило наше влияние на татарское население, которое действительно нам сочувствовало и помогало. Вот что доносил белогвардейскому прокурору один из шпионов 14 сентября 1920 года.
„Доношу, что на днях приехал из г. Алушты с каким-то важным секретным поручением некто Ариф Аджи Рамазан Оглу, который является одним из главных агентов штаба зеленых. Он сам открыто заявляет, что он в очень близких отношениях с главарем зеленых  —  Мокроусовым.
Рамазану известны все наиболее деятельные лица из шайки зеленых, а также и все их посты и планы. Из его рассказов видно, что все горские татары стоят на стороне зеленых и всеми силами помогают им, а также многие из татар охотно поступают в штаб зеленых, и никто из горских татар не пожелал итти навстречу Добровольческой армии.
Сам же Ариф Рамазан не называет их зелеными, а
68


большевиками и агитирует в их пользу, говоря, что у них очень хорошо и они поступают очень честно,  —  за все расплачиваются николаевскими деньгами; по численности их очень много и среди них масса офицеров“.
Штаб принял решение пройти через деревню Шумы и Куру-Узень в деревню Кучук-Узень, захватить там пристава с тридцатью хорошо вооруженными стражниками, оттуда через деревню Ускут направиться к лесопильному заводу на соединение с тамошним партизанским отрядом. Там же предполагалось получить более обширную информацию о расположении и численности гарнизона городов и отрядов, действующих против партизан, а также о подпольной работе в городах, настроении крестьянства и т. п.
После этого, в зависимости от обстановки, намечалось начать более широкие боевые действия. Можно было выйти у деревни Сартаны в степь, сесть на коней и на тачанки и бить белых по наиболее уязвимым местам, одновременно с этим пополняя свои ряды новыми партизанами. Был и другой вариант  —  заняться уничтожением отрядов белых, расположенных в лесных районах, и временно захватывать мелкие степные поселки и курортные места. Не упускалась одновременно задача углубления подпольной работы и расширение деятельности подрывников.
Вечером, обогнув с южной стороны Чатырдаг, отряд отправился в путь.
Деревню Шумы прошли ночью. Мы рассчитывали к утру подойти к Куру-Узеньской долине, но из-за усталости нам это сделать не удалось.
К рассвету следующего дня с трудом пришли к шестой версте от Алушты по Судакскому шоссе. Дальше итти никто не мог. Мокрые от пота, не спавшие, голодные, многие с растертыми до крови ногами, мы буквально изнемогали. Во время коротких привалов усаживались на землю и моментально засыпали. Сидеть до вечера в шести верстах от Алушты на лишенных растительности горах было рискованно. Наш проход через Шумы незамеченным для белых быть не мог. Встревоженные взрывом шахт они вне всякого сомнения должны были принять экстренные меры к тому, чтобы изловить партизан.
69


В Шумах они могли напасть на наш след. Что им стоило выслать один отряд наперерез нам по Судакскому шоссе, а другим через Демерджи занять Улу-Узень и отрезать нас таким образом от леса?
Этого я крайне боялся и потому, несмотря ни на что, торопился. Но люди дальше итти не могли, да и мое состояние было не лучше,  —  щегольские ботинки, полученные в Ростове, от частой ходьбы по скалам растрепались, торчащие из них пальцы, были порезаны до крови. Расставив часовых, я сел и, не успев обдумать все, уснул.
Меня разбудил демерджинский татарин. Он заметил стоянку нашего отряда и пришел узнать, кто мы такие. В руках у него был янтарный виноград, он протягивал его мне, улыбался, поздравлял с приездом, и рассказал о расположении белых в этом районе.
Солнце уже было высоко над морем. Я приказал будить людей. Оставив татарину две прокламации, напечатанные на машинке, отряд выступил к Судакскому шоссе. На шоссе порубили телеграфные провода. По дороге на Куру-Узень захватили двух спекулянтов. В хорошем экипаже с зонтом, запряженном парой красивых упитанных лошадей, они ехали закупать табак для врангелевской армии. Экипаж нам был весьма кстати.
К обеду наш отряд уже оцепил именье Козлова и захватил его сына гардемарина, приехавшего в отпуск. Пользуясь покровительством белогвардейцев, помещик Козлов, как паук, в своем именьи, обирал крестьян, а пленных красноармейцев нещадно избивал.
Имущество помещика Козлова все без исключения было приказано забрать. Кучук-Узень мы заняли без выстрела. Пристав Голяков со стражниками, окруженный со всех сторон, сдался. Бойцы с помощью стражников выносили на двор винтовки и патроны.
Когда я подошел к приставу, он узнал меня. Оказывается, он встречался со мной еще в 1917 году в Александровске. При моем появлении пристав испугался еще больше, что-то начал мне говорить, называя то господин, то товарищ, вместо „да“  —  „нет“, отвечал по-военному „так точно“ и „никак нет“. В общем был смешон и жалок.
70


Когда я, улыбаясь, сказал Голякову, что мы не тронем его, потому что он сдался, не отстреливаясь, он немного успокоился.
— Снимите ваши погоны.
— Слушаюсь!  —  ответил он и трясущимися руками неумело начал срывать их.
Кучук-Узеньские татары встретили отряд с радостью. Все, как один, собрались к дому пристава. Здесь был устроен митинг. После митинга крестьяне пригласили «бойцов к себе на ужин.
Из Кучук-Узеня отряд выступил в Туак, а оттуда, рано утром на следующий день, через деревню Ускут—на лесопильный завод, где мы соединились с находившимся там партизанским отрядом.
В Арзаматском лесу имелся отряд партизан человек в 30. Посланный штабом т. Кулиш прочел им приказ Крымской повстанческой армии № 1-й. Отряд с большой радостью подчинился приказу и в полном составе явился к лесопильному заводу.
Во время нашего отсутствия Жеребцов с приехавшими со мной товарищами произвел удачный налет на отряд, расположенный в имении князя Кугушева в деревне Сартаны и разбил отряд белых, проходивший по дороге Ускут-Ени-Сала. Партизаны захватили один пулемет, несколько винтовок и несколько лошадей с седлами.
Наши активные действия сразу же дали свои результаты. Белогвардейское командование серьезно стало беспокоиться за свой тыл.
О нервозности белых можно судить хотя бы по той переписке, которую они тогда вели. Вот одна из телеграмм, разосланных по всем районам Крыма исполняющим обязанности крымского губернатора Ладыженским.
„Всем начальникам уездов, начальникам районов, копия комвойск.
Борьба с зелеными принимает затяжной характер, что до крайности осложняет приведение тылового района армии в положение, котором сама армия могла бы спокойно выполнять свои задачи точка Такое положение отчасти объясняется недостатком средств борьбы, но глав-
71


ным образом несогласованностью действий гражданской военной администрации точка Предлагаю начуездов по всем вопросам оперативного характера борьбы с зелеными иметь постоянную связь начрайонов оказывая последним полное содействие всеми имеющимися вашем распоряжении средствами и аппаратом действий через ком- стражи и подчиненный ныне вам непосредственно уголовный розыск точка Прошу генерала Климовича об установлении более тесной работы вами чинов объединяющих государственный розыск точка. Прошу во всех случаях необходимости объединения деятельности гражданской администрации Крыму обращаться ко мне 27 августа № 5041 и. д. губернатора Ладыженский“1.
Все партизанские отряды, сгруппировавшиеся у лесопильного завода, за исключением 3-го Симферопольского полка, были сведены во 2-й Карасубазарский полк. Кавалеристы же были выделены в 1-й конный полк.
Измученные длительным переходом отряды расположились на отдых. Застучали топоры, затрещали сучья срубленных деревьев и через несколько часов на скате большого бугра, поросшего густым лесом, вырос городок шалашей, освещаемый и обогреваемый сотнями костров.
Бойцы ели молодую баранину, доставленную нашим старым знакомым чабаном Абдурахманом, сушили одежду, стирали, чинили белье и обувь. Было шумно и весело. А вокруг „городка“ на скалах, высоко выступавших из леса, и на тропинках, ведущих к проезжим дорогам, зорко смотрели по сторонам часовые, бдительно охраняя отдых товарищей.
Долго отдыхать нельзя было. Нужно было снять Сартанский отряд, мешавший нашему выходу в степь. На этом особенно настаивал приехавший со мной Александр Васильев.
О нем надо сказать особо. В то время как я командовал 3-й бригадой 58-й дивизии, Васильев был комендантом штаба. В октябре 1919 года, во время знаменитого налета частей 58-й и 44-й дивизий на Киев, я с одним
1  Все белогвардейские документы датированы по старому стилю.
72


пехотным полком, не уведомленный об отступлении наших из Киева, был окружен белыми на посту Волынском.
Храбрые замечаются в критическую минуту. Васильев  — здоровый, краснощекий  —  был рядом со мной; он, как всегда, улыбался, показывая два ряда широких крепких зубов.
— Ничего, товарищ Мокроусов,  —  улыбаясь говорил он мне.  —  Мы им сейчас ножку подставим.
В это время бронепоезд белых, сбив нашу артиллерию, медленно подходил к стрелкам; остановить его мы, казалось, были бессильны.
Васильев взял свою команду и под пулеметным и артиллерийским огнем отогнал за стрелки товарный вагон, разобрал путь и свалил вагон с рельс. Этим он дал возможность полку отойти от поста Волынского.
Александр Васильев отличался редким спокойствием. Он улыбался, когда Жорж привел катера вместо Судака к Дальним Камышам, когда по корме у нас показалась труба неизвестного корабля и когда остановился мотор „Гаджибея“.
Он улыбался, когда мы шли в наступление на Сартаны.
— Вы только мне кольт дадите, товарищ Мокроусов, когда я захвачу его.
Пулемет „Кольт“, стоявший в имении Кугушева, не давал ему покоя, он все время мечтал о нем.
7 сентября я подписал выработанный штабом следующий приказ:
„Разведка, высланная в деревню Сартаны, выяснила: солдаты отряда противника в количестве 50 человек настроены панически и определенно высказывались за переход на нашу сторону. Для скорейшей ликвидации этого отряда и занятия дер. Сартаны, как исходного положения армии, приказываю:
1.  3-й Симферопольский полк, комполка тов. Макаров и 2-й Карасубазарский полк, комполка т. Галько, ночью на 8-е сего сентября подвести полки под деревню Сартаны и занять позиции: 3-му Симферопольскому с юго-западной окраины, 2-му Карасубазарскому с юго-восточной. Одновременно с этим сделать засады: 3-му Симферо-
73


польскому по дороге Ени-Салы—Сартаны и Сартаны—Султан-Сарай, 2-му Карасубазарскому Сартаны—Баша. С рассветом повести наступление на расположение противника и во что бы то ни стало захватить его целиком.
2.  По занятии Сартанов избрать опорные пункты и укрепиться по вышеуказанным дорогам.
3.  Комполкам строго следить, чтобы бойцы не расходились по хатам, а главное пресекать в корне мародерство и пьянство.
4.  Я буду находиться при 2-м Карасубазарском полку. Заместителем моим остается Наштарм...“
Когда перед рассветом партизаны окружили белых, засевших в имении, я видел, как кто-то в белой гимнастерке с криком „ура“ бежал к высокой каменной стене двора имения. Затрещал пулемет, боец в белом упал и остался лежать на поляне.
Бой длился недолго, около двух с половиной часов. Наши подошли вплотную к стене дома, но белые не сдавались: стены были высокие, перелезть через них нельзя было, и бойцы принуждены были отступить, оставив на месте трех убитых.
Когда после отступления мы собрались на горке, недалеко от Сартанов, мне доложили, что Васильев убит. Храбрец,  —  он был убит пулей, пущенной тем самым „Коль- том“, который он так хотел захватить.
Вечная память тебе, дорогой товарищ Шура, пусть славная смерть твоя послужит примером, как надо умирать за дело народа!
ЗАХВАТ СУДАКА
Командование белогвардейцев отлично знало, что у лесопильного завода бывают партизаны. Но до последнего времени они себя ничем особенным не проявляли и поэтому белые ограничились лишь тем, что заняли небольшими отрядами деревни Сартаны и Чармалык. Укрепившись в помещичьих домах, белые, повидимому, из боязни редко выходили в лес. Это давало возможность парти-
74


занам свободно разгуливать по лесу и спокойно спать под носом у противника.
Но теперь, когда партизаны начали боевые действия, белые забеспокоились. Их беспокойство особенно усилилось после взрыва Бешуйских шахт, захвата Кучук-Узеньского приставства и наступления на Сартаны. Они решили окружить завод и уничтожить партизанские отряды.
Эта операция была поручена начальнику тыла Карасуба-зарского района полковнику Дуднику. Ему подчинили несколько карательных отрядов, гарнизон Карасубазара и Судака и пулеметную школу Старого Крыма. Белогвардейский полковник действовал неумело. Вместо того чтобы одновременно всеми отрядами занять Сартаны, Чермалык, Шелен, Арпат и Ени-Салы, он почему-то приказал всем отрядам разными путями стянуться в д. Сартаны, в том числе начальнику пулеметной школы полковнику Боржковскому было приказано выступить с учениками школы из Старого Крыма через Салы и Судак, там подчинить себе часть Судакского гарнизона и следовать через Капсихор—Ускут и Ени-Салы также на Сартаны.
Этот маневр погубил всю их операцию. Когда Боржковский пришел в Ускут, крестьяне татары сейчас же сообщили о движении белых штабу партизанской армии. За ними было установлено наблюдение, но, к сожалению, мы прозевали время выступления их из Ускута и заметили отряд, когда он уже приближался к лесопильному заводу.
Отряд имел отличительные белые повязки на левом рукаве. Во главе его, несколько выдвинувшись вперед, ехал верхом полковник Боржковский. Неожиданно для себя он наскочил на двух наших разведчиков—Павла Ляшенко и члена большевистской партии Поцелуева. Пока отряд белых успел дойти, разведчики сняли полковника с лошади, обезоружили и доставили в штаб.
При допросе он держался спокойно. Только редкое поддергивание века левого глаза и еле уловимая дрожь губ выдавали волнение, переживаемое им. Смотря на мой грязный, потрепанный костюм и рваные ботинки, Боржковский, повидимому, считал меня дурачком, не имеющим
75


никакого понятия в военном деле и ни малейшего представления о дислокации белых войск, сосредоточивающихся в дер. Сартаны. Поэтому он, делая вид откровенного человека, желающего говорить только правду, плел околесицу и старался изобразить движение школы, как обыкновенный учебный поход. Выслушав его пространное вранье, я спросил:
— По-вашему  —  вы со школой попали сюда, выполняя часть учебной программы пулеметной школы, не имея на этот счет никаких указаний от полковника Дудника?
— Совершенно верно.
— Ваш маршрут?
— Салы, Судак, Ускут, Ени-Салы, Карасубазар, Старый Крым.
— А не Ускут—Сартаны—Карасубазар?
— Нет.
— У вас в кармане какие-либо бумаги имеются?
При этом вопросе лицо его побледнело, пальцы левой руки вытянулись и задрожали.
— Покажите все бумаги, имеющиеся у вас,  —  предложил я ему.
Он автоматически, медленно начал выкладывать содержимое карманов. У него оказался оперативный приказ по окружению и уничтожению „зеленых“ в Айляминской лесной даче у лесопильного завода и составленный на несколько дней пароль. Приказ был подписан Дудником и Боржковским.
— Оказывается, полковник, вместо правды вы плели разную ерунду.
— Служба...  —  это слово он произнес тихо, дрожащим голосом.
Спокойствие с его лица сошло, губы часто задергались и глаза забегали быстрыми маслянистыми шариками. Он съежился и забормотал:
— Простите,  я не знал, с кем имею дело... Я полагал, что попал в плен к уголовной банде...
Полученные от него документы были очень ценны. Было решено преподнести противнику „сюрприз“  —  внезапно захватить Судак.
76


11  сентября я издал следующий приказ о наступлении на Судак:
„1.  Сведениям полученным отряды противника из Карасу- базара, Старого Крыма, Судака сосредоточены в районе Сартана с целью облавы в лесу Алминского лесничества. Пользуясь отсутствием в Судаке сил противника, для пополнения боевых припасов и обмундирования Армии необходимо занять Судак для чего приказываю 3-му Симферопольскому и 2-му Карасубазарскому полкам 10 часов 12-го сего мес. выступить из деревни Ай-Серес и занять Судак следующим порядком: За полчаса перед выступлением Симферопольскому полку выслать 10 человек, которым поручить порвать телефонную связь между Судаком, Салы, Феодосия—Феодосия—Судаком. Сделать засаду 5 человек по шоссе Феодосия—Судак и 5 по дороге Судак—Козы, остальным полком подходить к Судаку с запада.
2.  2-му Карасубазарскому полку выслать 10 человек в засаду в деревню Таракташ и полком подходить к Судаку с северной стороны, стараясь левым флангом схватить город с востока. По занятии города засады оставить на месте.
3.  2-му Карасубазарскому полку по занятии города выставить заставу в окраине города на шоссе Судак— Алушта.
4.  Для сбора одежды среди буржуазии выделить из полков по три надежных товарища-коммуниста, которым отвести районы, для чего город разделить на 2 района: западный и восточный.
5.  Комполкам строго следить, чтобы бойцы не заходили в дома без дела и следить, чтобы не было пьянок, замеченных пьяных расстреливать на месте...“
Отряды белых тянулись в Сартаны с целью повести на нас наступление, а мы вечером, 11 сентября, спокойно вышли от горы Сахарная головка на Судак.
Отряды пополнели. В полках насчитывалось уже по сотне человек. По пути к нам присоединялись деревенские жители. Ночью пришли в дер. Айсерес.
Рассчитывали захватить Судак перед вечером, пробыть
77


там до глубокой ночи, перед утром выйти из него и к рассвету добраться до леса.
Утром в Айсересе был проведен митинг, на котором сельский писарь прочел жителям приказ штаба, запрещающий заготовку леса и вывоз его в город.
Бойцы после трудного перехода хорошо отдохнули и с нетерпением ожидали приказа о наступлении на Судак.
Итти пришлось голыми горами  —  лишь изредка попадались лощины, поросшие небольшим редким лесом, но бойцы, знавшие, что белые производят на нас облаву у завода, распустив знамена, спокойно, бодрым шагом шли к намеченной цели.
Конную разведку штаб выслал вперед, чтобы порвать телеграфную связь с Судаком. К нашему приходу в Судак это уже было сделано.
Полки были разделены на три группы. Одной группе было приказано, охватить город с востока; другой—с запада и третьей  —  с севера по фронту. Обозы были отведены в Таракташ. По дорогам, ведущим в Судак, были высланы небольшие заслоны.
При вступлении на окраины Судака знамена свернули, и жители приняли нас за белых. Пойманные офицеры при виде погонов полковника на моих плечах, тянулись, брали под козырек и именовали меня „господин полковник“. Уже одно это свидетельствовало о том, что наш налёт на Судак был совершенно неожиданным. Без боя мы захватили большую часть города. Начальник белогвардейского гарнизона полковник Емельянов удрал на шлюпке в море, оставив в своем управлении много обмундирования, винтовок и патронов.
Если бы партизан, несший знамя 3-го Симферопольского полка, не развернул его в городе, нам удалось бы, вне всякого сомнения, занять весь Судак без боя и выловить весь гарнизон и офицеров, находившихся на отдыхе.
Увидев же красное знамя, белые, бывшие до этого в недоумении, начали быстро группироваться и засели в домах в разных концах города, откуда выбить их не удалось. Собственно, Судак нам нужен был для того, чтобы захватить в гарнизоне и у местных богачей необходимое
78


количество одежды. Самое же главное  —  необходимо было нанести сильный моральный удар противнику, заставить его отвлечь на нас большие силы с фронта.
Всех этих результатов мы достигли. Белогвардейские учреждения, расположенные в южной части Крыма, были охвачены исключительной паникой. Командир государственной стражи Феодосийского уезда в рапорте, адресованном симферопольскому окружному прокурору, писал:
„B дополнение к телеграмме от 2 сентября за № 3129, доношу, что 29 августа сего года в 7 час. вечера, зелено- армейцы в пешем и конном строю, в количестве около 300 человек, вооруженные винтовками, бомбами и пятью пулеметами, одетые в английское и штатское обмундирование, воспользовавшись отсутствием чехо-словакского отряда, напали на м. Судак. Нападение было совершено со стороны: немецкой колонии, д. Малого Таракташа и долины Айсова. Головной отряд зеленых, вступивший первым в Судак с красным флагом впереди, в первую очередь занялся вылавливанием по улицам Судака военных, расстрелом таковых, а левый и правый фланги зеленых наступлением на берега, где сгруппировались оставшиеся в Судаке вооруженные силы: чины чехо-словакского отряда, государственной стражи, уголовного розыска, комендантского Управления и пограничной стражи. После трехчасового боя зеленые отступили по двум направлениям  —  в лес Карагач и деревню Малый Тарахташ и по сведениям последнего группируются в лесу около имения Суук-Су графа Мордвинова. Зеленые оставили убитыми 4 человека, которые по распоряжению местного начальника гарнизона преданы земле. Число раненых зеленоармейцев не выяснено, в виду увоза таковых на пяти подводах.
С нашей стороны в бою убитых: охотник чехо-словакского отряда и тяжело ранен поручик того же отряда Иосиф Куровский. Фамилии убитых зеленых неизвестны. Зелеными были захвачены на улицах Судака и расстреляны: адъютант штаба Донской дивизии полковник Усачев, мичман Карл Перчели, поручик Товстолес, чиновник в. в. Яков Каплинский, вольноопределяющийся Бруно
79


Нефф, вольноопределяющийся Штуцер, фельдфебель чехо-словакского отряда Корчагин...
Кроме того, подверглось обыску много офицерских квартир, выяснить которые пока не представилось возможным за отсутствием офицеров. Телеграф поврежден, ввиду чего своевременно донести не представилось возможным, аппарат телефонной станции разбит. Зеленые пытались ограбить кассы почтовой конторы и местного об-ва взаимного кредита, но ввиду отсутствия специалистов касс отпереть не могли.
Ввиду предупреждения за несколько минут до прихода зеленых к участку все секретные бумаги, реестры, патроны и бомбы были спрятаны в соседнем винограднике, а канцелярия заперта на ключ. Зеленые заезжали во двор участка, но благодаря отвлечению их внимания флагом, висевшим на парадных дверях соседней дачи, где помещалась канцелярия керченского инженерного отряда по заготовке дров, оставили участок без всякого разгромления, направившись к указанной даче, где произвели разгром.
При наступлении зеленых на участок пристав подвергался обстрелу со стороны банд. Вр. И. д. пристав Коновалов.
Полковник (подпись).
Пом. Командира Кол. Ассесор (подпись).
Делопроизводитель (подпись).“
Занятие Судака заставило штаб Врангеля зашевелиться. Повидимому, полагая, что Судак занят десантской группой Красной Армии, он снял с ореховского направления вторую конную дивизию и походным порядком форсированным маршем направился через Арабатскую стрелку на Судак. Сюда были также брошены все военные школы Крыма, в том числе Севастопольская школа гардемаринов.
Если план полковника Дудника, с его наступлением на лесопильный завод, в то время когда мы были в Судаке, был глуп, то мероприятия штаба Врангеля были во сто раз глупее, ибо он не сообразил того, что в Судаке нам долго сидеть не было никакого смысла.
80


Ночью того же дня мы отходили от Судака по Симферопольскому шоссе и по пути захватили 8 белых, квартировавших в имении Мордвинова, около деревни Суук-Су.
Расположившись в 1  1/2 верстах от Суук-Су и предполагая, что на Судак потянутся войска из деревни Салы, штаб решил сделать им засаду. 3-му Симферополь- <кому полку было приказано занять высоты, прилегающие к западной стороне шоссе.
Пока полк, спрятавшись за складами, сидел в ожидании появления противника, остальные жгли заготовленный белыми лес в количестве около 300 куб. саж. Лес был сырой и для того чтобы его зажечь, потребовалась почти целая ночь.
Утром начхозы отрядов пошли в дер. Суук-Су и захватили там белого разведчика-солдата одного из полков конной дивизии. На допросе разведчик рассказал, что вслед за ним из Салы выступил полк, который должен -скоро подойти к Суук-Су. Нужно было предупредить нашу часть, находившуюся в засаде. Я послал туда начальника подрывных групп. Через несколько минут после -его ухода послышался треск пулеметов и стройный залп ружейных выстрелов...
Позже выяснилось, что когда голова колонны полка была засадой пропущена до середины, наши в упор по колонне открыли ружейный и пулеметный огонь. Белые в панике разбежались, оставив подводы с убитыми и ранеными.
После Судакской операции отряды отдыхали в дер. Суук-Су, а ошалелые белые со всех городов Крыма тянули войска в Судакский район. Шли юнкера и гардемарины из Севастополя, Симферополя и Феодосии. Тавельский лес тоже был переполнен войсками, снятыми с фронта. Почти все деревни, расположенные в лесу и прилегающие к нему, были заняты белыми. Берег Феодосия— Алушта охранялся цепью сторожевых судов, освещавших по ночам прожекторами гористые берега. Врангель не на шутку забеспокоился; Это беспокойство увеличилось еще тем, что подрывные группы произвели несколько взрывов полотна железной дороги, подготовляли крушение поездов на ст. Грамматиково и т. д.
Должной разведки штабу Врангеля установить не уда-
6 Мокроусов 81


валось. В лес никто не хотел и не мог итти. От крестьян ничего нельзя было узнать, они умышленно давали неверные сведения о наших силах. Оставалось судить о красных партизанах предположительно.
Предположения же были не в пользу Врангеля, ибо ни в коем случае нельзя было допустить мысли, чтобы в течение каких-нибудь двух недель один и тот же отряд мог взорвать Бешуйские шахты, взять приставство, произвести налет на Сартаны и потом на Судак. А расстояние от Бешуй до Судака и краткость времени, отделявшего нападение от нападения, говорили о том, что действует несколько многочисленных по составу отрядов, руководимых одним центром.
Вот что доносил начальник Феодосийского уезда в своем рапорте от 4/17 сентября 1920 года таврическому губернатору:
„Прилагая при сем выписки из рапорта, адресованного на имя начальника Феодосийского гарнизона, и рапорт начальника уголовного розыска за № 2969 от 1 сентября с. г., доношу, что, по моему мнению, нападение зеленых на Судак и налеты на различные населенные пункты, указанные в рапорте начальника уголовного розыска, является попыткой к выступлению местных большевиков и зеленых, организованных комиссаром Мокроусовым, стремившимся использовать уход трех отрядов, борющихся с зелеными, в район Карасубазара, последствием чего было оголение части местного района: Старый Крым, Судак и Салы, т. е. место сосредоточения двух шаек, из которых одна в 25 человек скрывалась в волчьем яру, в казенной лесной даче, недалеко от Салов, а другая скрывалась в Шах-Мурзинском лесу, в Темной Балке, вблизи имения Лазаревых и состояла из 150  человек, причем среди них, повидимому, находились большевистские комиссары, Мокроусов и другие, приехавшие сюда для организации зеленых и употребившие для этой организации большие денежные средства, платя зеленым „царскими“ деньгами и ведя среди них самую широкую агитацию.
Эти сведения были собраны лично мною на местах в Салах и Старом Крыму, куда я ездил 28,  29 августа, при-
82


чем по дороге заезжал в деревни Карагезы и Османчик. Шоссейная дорога Старый Крым и Салы была обследована мною лично при объезде этих пунктов и ничего подозрительного замечено не было. Только в Салах, лицо, заслуживающее доверия, сообщило мне, что в день моего приезда в Салы было замечено, что много местных молодых парней с узелками отправились из Салов в направлении горы Б. Аргамат. На другой день я возвратился в Феодосию, а вчера был налет на Салы и получены агентурные сведения о готовящемся нападении на Старый Крым.
Вчера в Цюрихталь направилась ремонтная комиссия, которая, не доехав, вернулась назад, предупрежденная каким-то поручиком Овсянниковым, назвавшим себя чином уголовного розыска, о том, что Цюрихталь занят зелеными. 30 августа вечером командир уездной стражи заявил, что из Цюрихталя вечером какое-то неизвестное лицо передавало, что Салы заняты зелеными в числе 800 человек. На проверку оказалось: никакого поручика Овсянникова в уголовном розыске нет, а в Салах были 31 августа 12 зеленых, как видно из прилагаемого рапорта. Из Цюрихталя ответа пока что нет, но есть сведения, что оттуда под влиянием общей паники уехали все начальствующие лица. Для проверки положения в Салах и Цюрих- тале я отдал необходимые распоряжения. Кроме того в Салы пошел наш отряд в 14 часов.
Сопоставляя все вышеизложенное на основании данных, полученных от разных лиц, полагаю, что приехавшие большевики стремились, с одной стороны, использовать отсутствие у нас здесь войск, посеять панику в тылу, в целях нарушения правильной работы и отвлечения сюда новых войсковых частей, чтобы таким образом помешать мобилизации человеческой и мобилизации конской. Повидимому, план их потерпел крушение, хотя полная неосведомленность в Феодосии и нарушение связи по уезду тормозит окончательную успешную ликвидацию, но кроме того, помимо военных мер, необходимо в дальнейшем принять меры к устранению тех дефектов, которые дали возможность нашим врагам создать панику. В числе главных мер необходимо начать борьбу с дезертирами на
83


основании последнего приказа Главкома; не останавливаясь на полумерах, которые только раздражают население, но применить приказ Главкома в полном объеме. Кроме того необходимо обратить внимание на возчиков дров и рубщиков леса, о которых имеются определенные сведения, что многие из них забронировались свидетельствами, полученными от представителей „Дровтопа“, а между тем многие из них подозреваются в дезертирстве и бандитизме.
В согласии с военными частями, я решил, испросивши согласия B/Превосходительства, немедленно применить последние приказы Главкома, представивши родственников известных бандитов к выселению, а имущество их к секвестрованию. Представление об этом будет мною сделано, а злостные дезертиры, уличенные в этом, будут преданы военно-полевому суду с приведением приговора на месте.
Начальник уезда (подпись).
Секретарь (подпись).“
По правде сказать, белым действительно было от чего волноваться. Тыл стал ненадежен. Многие мероприятия у них стали срываться. Так, например, белые окончательно лишались дров и угля. Никто из крестьян не хотел ехать подводчиками в лес. Намеченная мобилизация лошадей была нами сорвана почти во всех районах Южного Крыма.
Белые были принуждены посылать вооруженную силу по всем деревням для проведения мобилизации лошадей, но и это мало помогало. Крестьяне, чувствуя за собой поддержку партизан, не давали лошадей.
На имя таврического губернатора летели далеко не утешительные донесения. Вот некоторые из этих донесений:
16 сентября начальник Феодосийского уезда сообщал губернатору:
„На телеграмму № 1324 доношу, что в целях успешного проведения конской мобилизации были приняты все зависящие меры, причем мной было своевременно донесено о необходимости в целях успешности мобилизации откомандирования в распоряжение командира уездной
84


стражи конного резерва Феодосийской стражи, целиком находящегося в распоряжении нацрайоне и ведущего борьбу с зелеными. К моменту начала мобилизации большевики использовали зеленых, и большевистский комиссар матрос Мокроусов, при помощи зеленых и бандитов, открыто выступил против нас, сорвав конскую мобилизацию в Цюрихтале, причем подкомиссия под председательством полковника Ольховского, следовавшая туда, возвратилась в Феодосию, не выполнив своей задачи...“
Телеграмма нач. Ялтинского уезда Таврическому губернатору от 14 сентября 1920 г. гласила:
„3145/1130. С 19 по 23 сентября поступлений лошадей не было. Комиссия выехала в Кучук-Узеньскую волость производить прием содействием вооруженных сил 24/7 сентября № 8302 Врид. Начуезда Ялтинского Долинец“.
Много подобных же сообщений получал в те дни и барон Врангель.
Ввиду того что белые стягивали большие силы в район леса, в скученном виде нам больше оставаться нельзя было. В тот же день был отдан оперативный приказ, по которому 2-й Карасубазарский полк отводился в Арзаматский лес, в район Кизилташа. Ему поручалось снять береговые кордоны по берегу Судак—Феодосия, взорвать трубы субашского водопровода и производить засады и налеты на отряды белых.
3-му Симферопольскому полку приказано перейти в Тавельский лес и тоже засадами и налетами беспокоить противника. 1-му конному полку  —  совершить рейд: Орта- лан—Сабах-Эли с последующим выходом к Малым Казанлам с целью захватить лошадей и седла и пополнить свои ряды новыми партизанами. Штаб переходил на Бурульчу около Улу-Узеня.
Двух товарищей командировали в Севастополь. Им ставилась задача связаться с местной подпольной большевистской организацией и вести усиленную работу среди рабочих морского завода и гарнизона.
По одному товарищу послали в Керчь, в Симферополь, Феодосию и Карасубазар. В Симферополе было поручено вести работу среди рабочих завода „Ннатра* и гарнизона.
85


Папанин был направлен в Харьков с обширным докладом, содержавшим в себе, кроме информации о нашей работе, план переброски второго десанта и оружия в Крым на истребителях.
Отряды выступили из лагеря по назначению. Штаб с 3-м Симферопольским полком пошел на Орталан. Здесь устроили митинг и прошли дальше к Дикой Бурульче.
Когда мы подходили к лесному заводу, белогвардейские отряды Дудника только что закончили „облаву“ и уходили по направлению к Судаку, вероятно намереваясь изловить нас.
Наш штаб с комендантской командой в 15 человек расположился над деревней Улу-Узень у скалистого хребта Демерджинской яйлы.
Люди спокойно грелись под теплыми лучами осеннего солнца. Фруктов и мяса было вволю. Сидели босые, в одном белье. Играли в шахматы, строчили на машинке приказы, прокламации, которые тут же рассылались по городам.
Провокатор Бабахан под разными предлогами не пошел со штабом еще из Тавеля, и неизвестно было,  —  где он находился и что делал. Наконец получил письмо, в котором презренный предатель писал, что он уезжает в Советскую Россию.
„Зачем?  —  думал я,  —  в такое горячее время бросать революционное дело, это преступление. „С докладом“ — прочел я дальше.  —  С каким?  —  С докладом я только что послал Папанина, он знает обстановку и конечно лучше чем Бабахан сделает то, что необходимо было сделать“.
Позорное бегство Бабахана и его сторонников в такой ответственный момент вызвало возмущение партизан. Но скоро мы убедились, что их отъезд кроме пользы партизанам ничего не принес. Подпольные большевистские организации городов держали с партизанским штабом тесную связь. Коммунисты, находившиеся в партизанских отрядах, вели большую партийно-политическую работу среди партизан и окружающего крестьянского населения.
Через три дня штаб решил переменить место. Это сделано было под вечер. Выбрали удобное и красивое место, недалеко от дороги Улу-Узень—Гроттен; устроили постели,
86


чабан принес нам два освежеванных барашка, из города принесли чай, сахар, кофе; настроение у всех было бодрое. Поужинали и, напившись кофе, легли спать. У меня была хорошая, подбитая ватой, тигровая шкурка, подушка и одеяло. Я разлегся по-домашнему.
Успех дела радовал. Движение только началось, а уже приняло значительные размеры. Партизанская армия пополнялась людьми и оружием; работа в городах налаживалась; снабжение поставлено великолепно  —  чабаны гнали к нам стада овец, отнятых у мурзаков. Мы обмундировали, вооружили их и они с гордостью пасли жирных баранов, выдавая их на убой по распоряжению начальника снабжения.
От места расположения штаба в гору тянулась узкая, поросшая мелким кустарником тропинка. Своим верхним концом она упиралась в красный камень, сваленный природой на лесную дорогу. Из-под камня била ключом холодная вода. Путники, проходившие тяжелую лесную дорогу, всегда останавливались на отдых у этого камня и утоляли жажду прохладной влагой. Рядом с камнем, на небольшой поляне, поросшей густой, зеленой сочной травой, спокойно пасся обоз штаба  —  белая лошадь с редким коротким хвостом и мирный кривоногий ишак, прозванный „Антон Иванович“. Лошадь и ишак  —  наши трофеи, захваченные у помещика Козлова. Прозвище „Антон Иванович“ было дано ишаку в честь генерала Деникина.
У камня непрерывно стоял часовой, охраняя покой штаба.
Однажды ночью „Антон Иванович“ направился по знакомой дороге (он по ней когда-то возил древесный уголь) в имение Козлова. Отряд белых, рыскавший по лесу в поисках партизан, встретился с этим ослом. Офицер опознал его и по свежим следам, оставленным на влажной поверхности дороги, направил свой отряд к роднику.
От крепкого, сладкого сна меня разбудил испуганный часовой.
— В чем дело?  —  спросил я.
— Белые около фонтана, — ответил часовой.
Я быстро вскочил, все уже были на ногах.
87


Большой камень, пологим скатом выходивший на поляну, был опорным пунктом штаба.
— Кто одет  —  в ружье! Залечь на камень!  —  скомандовал я.
Быстро оделся, обмотки сунул в карман, скатал постель, хотел итти к камню, но этого сделать не удалось. Бойцы уже бежали от камня  —  этот поток захватил и меня.
Отстреливаясь, мы подошли к Малым Казанлам. Лошадь, пишущая машинка, бараны, хлеб и кофе достались белым.
Простояв два дня у дер. Малые Казанлы, штаб перешел в Дикую Бурульчу.
В первых числах октября на Долгоруковскую яйлу прибыл конный полк. Он пополнился, приобрел лошадей и седла. Конному полку было дано задание выйти из леса в районе Алмы и совершить рейд до Сак. Полк эту задачу блестяще выполнил. Выйдя от Тырков на Шумхай, он пошел к Алме, а оттуда к Ивановке и возвратился к месту своей стоянки через Мангуш-Биши и Шумхай. Во время рейда полк посетил несколько имений, захватил продовольствие, обмундирование, седла и лошадей. Этот рейд, совершенный на сравнительно небольшой территории Крыма, заполненной белыми войсками, своей дерзостью еще больше встревожил противника и серьезно заставил его призадуматься об охране тыла.
ПЛАН ЗАХВАТА КРЫМА
В средних числах октября штаб разработал план захвата Крыма. Население к востоку от линии Ялта—Симферополь было подготовлено к выступлению. Остановка была за оружием, за десантом, который должен был высадиться в районе Алушта—Двуякорная бухта. План организации десанта Папанин повез, как уже было сказано, через Турцию в Харьков в Реввоенсовет Юго-Западного фронта.
В Евпаторийском уезде во многих деревнях уже были организованы ячейки, которые при начале восстания должны были сгруппировать вокруг себя революционное крестьянство. Такие же ячейки удалось создать и в Подгородне-Петровской волости. Успешно развивалась под-
88


готовка к восстанию среди рабочих завода „Анатра“; они были готовы выступить в любую минуту. Штаб имея также в виду концлагери пленных красноармейцев. Кроме того предполагалось подготовить к выступлению рабочих и революционно-настроенных солдат воинских резервных частей, расположенных в Евпатории и Джанкое. Работа среди этого резерва была поручена группе работников, в числе которых находился бывший капитан одного из донских полков, участник партизанского движения в лесу.
Оперативный план заключался в следующем: 1) Высадка десанта; десантная группа вооружает крестьян, сколачивает из них внушительный отряд и перебрасывается в Севастопольский район; отряды, действовавшие в лесу, выделяют из своего состава небольшие группы и отвлекая на себя отряды белых лесного фронта Карасубазарского и Феодосийского районов, в массе своей сосредоточиваются в Симферопольском районе. 2) В момент активного выступления десантная группа с помощью рабочих занимает Севастополь. Отряды партизан присоединяют к себе крестьян Подгородне-Петровской волости и с помощью рабочих завода „Ннатра“ занимают Симферополь. 3) Евпаторийская группа освобождает лагерь пленных красноармейцев, форсированным маршем двигается на север для занятия Перекопского перешейка, группируя вокруг себя революционных трудящихся по пути следования. Джанкойская группа освобождает лагери пленных красноармейцев и занимает Сивашский и Чонгарский мосты. 4) Гарнизоны других городов Крыма должны быть парализованы. 5) Усилившиеся подрывные- группы разрушают телеграфную связь по главным линиям и разрушают железные дороги: Симферополь— Севастополь, Симферополь—Джанкой и Джанкой—Феодосия.
Ко дню выступления предполагалось в лесу установить радио, присланное из Очакова для связи с Реввоенсоветом Южного фронта.
Наш посланец в Евпаторию через несколько дней прислал в штаб записку, в которой писал, что связь с подпольной организацией большевиков установил и привлек на нашу сторону начальника Евпаторийского
89


офицерского резерва, который дал согласие работать среди офицеров.
Активность партизанских отрядов, с одной стороны, способствовала их пополнению людьми и вооружением, а с другой,  —  расшатывала армию противника, расстраивала его планы, вносила панику в его среду, поднимала дух недовольства врангелевщиной.
Все это заставило штаб приказать отрядам и товарищам, работавшим в городах, проявить максимум энергии, усиленно выпускать печатные прокламации, устраивать взрывы и налеты на учреждения и отряды противника, не допускать налаживания добычи угля на бешуйских копях, заготовку и вывоз дров из леса.
Командованию и партийно-комсомольской организации много пришлось поработать, чтобы установить дисциплину, повысить политико-моральный уровень партизан. Помимо политико-воспитательной работы приходилось порой применять крайне суровые меры. Без этого нельзя было создать дисциплинированную партизанскую армию в тылу у белых.
Привожу один из изданных мной приказов:
„§ 1. В третьем Симферопольском полку, по моему приказанию, расстрелян красноармеец 1-го Крымского конного партизанского полка Антон Кубанец за дезертирство с казенными деньгами, а главное за агитацию против краснопартизанской Армии. Пусть этот случай послужит примером тем, кто старается вносить в наши ряды дезорганизацию и подговаривает товарищей не подчиняться своим начальникам, а отколоться от армии с целью образовать мелкие банды для грабежей и наживы; пусть каждый член нашей армии знает, что Крымские леса служат для революционеров, а не для бандитов, которые ради личной наживы своими бандитскими поступками подрывают авторитет нашей армии и революции. Кто хочет грабить, пусть идет из лесу, в лесу кроме революционеров никому не должно быть места. Приказ прочесть в ротах, командах и эскадронах.
§ 2.  Несмотря на неоднократные предупреждения служащих и рабочих военно-обязанных, работающих по заго-
90


товке леса, прекратить работы, последние все-таки продолжают заготовку. Для окончательной приостановки рубки леса для добармии приказываю, во изменение § 5 приказа № 33, расстреливать всех захваченных на работах в лесу и шахтах. Командирам частей строго следить за проведением в жизнь настоящего приказа.
§ 3.  По прибытии моем в Крым я широко оповестил лиц „Русской Армии“ и стражу о том, что перешедшим на нашу сторону гарантируется неприкосновенность; несмотря на это, а также на сотни случаев, когда взятых в плен отпускали, многие до сих пор продолжают служить в рядах наших врагов. Ввиду вышеизложенного и отсутствия в Крымской красно-партизанской армии концентрационных лагерей приказываю всех взятых в плен расстреливать, исключая перебежчиков и добровольно сдавшихся до боя.
§ 4.  Из приказов ком. полков видно, что в некоторых частях еще до сих пор не вывелось горлопанство и разгильдяйство, приказываю командирам частей с корнем вырывать всякое „митингование“ и выражение какого бы то ни было недовольства бойцами.
§ 5.  В армии появились случаи дезертирства, причем дезертируют исключительно местные жители, которые иногда уходят с винтовками. Дабы пресечь подобное явление, приказываю всех пойманных дезертиров расстреливать без суда.
§ 6.  Некоторые бойцы жалуются на невозможность в частях стирать белье и отсутствие мыла. Командирам частей озаботиться о том, чтобы в частях всегда имелось мыло для белья...“
„ПОПУТЧИКИ“
На смену прохладному бархатному сентябрю, пришел слякотный холодный октябрь. Увядшие листья деревьев и поблекшая трава теперь не высыхали от частых сильных дождей и обильной серой, холодной росы. Светлосерые облака, кокетливо украшавшие острые макушки гор, и прозрачные, похожие на серую вуаль, дымки, окутывавшие по утрам Крымские горы, теперь сменились свинцово-серыми густыми тучами и непроницаемой стеной
91


тумана, насыщенной режущим, острым запахом кислятины.
Бойцы почти не высыхали от лесной сырости. Все свободное время они просиживали у костров, а по ночам ежились и дрожали от холода. Когда шли по мокрой чавкающей траве, расталкивая телами своими кусты с тяжелыми обвисшими листьями, дырявая обувь и старые, разбухшие от времени и сырости разноцветные шинели, как губки, впитывали влагу травы и листьев, отчего одежда и обувь набухали и наливались свинцовой тяжестью.
В один из таких октябрьских дней мы сидели в пещере. Выдолбленная восточными ветрами, свободно разгуливавшими по Карабинской яйле, пещера походила на винный погреб. Черной пастью своей висела она над крутым обрывом Дикой Бурульчи. Большой костер, разложенный у входа в штаб, обогревал холодные гранитные стены пещеры и сидевших людей.
Работники штаба разбирали сводки, писали приказы и прокламации, некоторые играли в шахматы.
На узкой извилистой тропинке, между столетними деревьями дуба, граба, клена и ясеня, стоял часовой. На остром каменном шпиле, каланчей упиравшемся в небо, резко выделялась фигура наблюдателя. Внизу на берегу быстро текущей горной речки, в шалашах сидели бойцы комендантской команды. Они тянули бесконечную песню:
Эх страдала я, зачем меня мать родила
Не на луне, а на земле...
Эх, страдала я не на луне, а на земле,
Зачем меня мать родила..
Щуря глаза от дыма, ловко изгибаясь, в пещеру неожиданно вошло 4 человека. Один из них был наш знакомый из 3-го Симферопольского полка, трое других в офицерской форме с погонами. Бледные лица выдавали их волнение. Щеголеватое офицерское обмундирование, немного помятое и кое-где покрытое зеленью травы, шикарные шевровые сапоги, со следами царапин о сучья и ветки, говорили о том, что они попали в лес недавно.
Держали они себя связанно, неловко. Незнакомая обстановка и чужие люди смущали их, и они не знали, как начать разговор. Выработанная привычка тянуться перед
92


начальством не покидала их, но низкая пещера не позволяла этого сделать с подобающей манерой: попытки „тянуться“ в пещере были неуклюжи и смешны.
Один из товарищей, сообразив в чем дело, толкнул меня в бок. Видя неловкость их положения, я указал им на мягкую помятую траву и предложил сесть.
— Курите,  —  добавил я.
Сопровождающий подал мне письмо, в котором сообщалось, что в мое распоряжение направляются три офицера  —  есаул Сычев, полковник Шулькевич и капитан Осипов, которые бежали из симферопольской гауптвахты. Далее указывалось, что в партизанском отряде они уже „испытаны на деле* и что им можно дать назначение.
Пока я читал письмо, офицеры успели освоиться. Они растянулись на мягкой траве, усиленно курили душистый табак и оживленно разговаривали с нашими товарищами.
Офицеры нам нужны были не только как военные специалисты, они были ценны в работе по разложению армии противника. Поэтому я заявил им, чтобы они чувствовали себя как дома, что же касается назначения, то оно последует в ближайшие дни. Вечером офицеры наравне со всеми таскали валежник, у костра рассказывали эпизоды из своего прошлого и вместе с общим хором подтягивали:
Эх, страдала я не на луне, а на губе,
Зачем меня мать родила...
Сычев был выше среднего роста, стройный. От постоянного ношения кавказского пояса у талии его образовался как бы тонкий перегиб. Его красивый прямой нос, раздраженный кокаином, чуть подергивался и при свете, исходящем от костра, походил на тельце бабочки, вздрагивающей от холода, а голубые глаза, вставленные в большие орбиты, были покрыты еле заметной пленкой мути, порожденной каким-то глубоким душевным переживанием. Когда он говорил, левый глаз его щурился. Во время получения приказания и во время отдачи распоряжения подчиненным он выпрямлялся, бледное лицо его делалось неподвижным, глаза еще больше покрывались мутью, отчего становились холодными и жестокими.
93


На второй день вечером, когда тишину пещеры нарушил треск пожираемых огнем поленьев и свистящий храп спящих товарищей, Сычев рассказывал мне про свою авантюристическую изломанную жизнь.
Я хорошо запомнил эту „исповедь“.
— Даю честное слово, Алексей Васильевич,  —  начал он,  —  я почти ни черта не понял из того, что вы говорили мне в течение этих двух дней. Ну, скажите ради бога, разве можно в моей голове, напичканной собственностью, „честью“, богом и тому подобной чертовщиной, вместить такую громадину мировой величины, как коммунизм с равенством, братством и т. п. Конечно, нет, может быть, это на первых началах, ведь я только одним больший пальцем моей ноги вступил в другую, новую для меня жизнь,  —  поправил он себя.
— Мой побег к вам, вы извините меня за откровенность, вызванный принуждением, насильно втискивает в мой мозг новые мысли и новые думы. Голова болит... Может быть это получается от того, что старый хлам в мозгу забрыкался и больно бьет по черепу, плюс гауптвахта, но как бы там ни было, а отказывается мыслить. Размышлять о бытие человеческого общества куда тяжелее, чем бои в Пинских болотах, чем Ледяной поход, спекуляция сахаром при разрушенном транспорте и...  —  он на минуту смолк, левый глаз его прищурился, а прозрачные, красноватые от костра ноздри быстро затрепетали. Он тяжело вздохнул и быстро прибавил:
— И тяжелее, чем убить свою любимую жену... Несравненно тяжелее,  —  как бы разговаривая сам с собой, повторил он.
— Когда я наметил план побега из гауптвахты, я думал об одном  —  удрать, удрать, во что бы то ни стало  —  удрать к вам и, совместно с вами „искупать свою вину перед народом“, как теперь выражаются грешники от контрреволюции. Я буду откровенен, в этих идеальных словах скрывается нечто большее, чем добывание себе местечка в неведомой для тебя жизни.
— Я, признаться, до разговора с вами, не знал маленькой пустяковины, или вернее не додумался до нее: а какое же место я займу в этой жизни? Имений-то нет,
94


лакея-то, подававшего по утрам кофе в постель, не будет, а ведь руки мои к сохе или к молоту не привыкли... И результат налицо—я две ночи не спал и теперь чувствую себя хуже, нежели после 3—4 бессонных ночей на фронтах, а ведь впереди еще не одна такая ночь, ибо новые думы только что стучатся в мой мозг.
Он поднялся. Остановившимися стеклянными глазами долго смотрел на потухающее пламя костра, подложил в него валежника и молча лег на свое место. После этого- долго молчал, сильно затягивался папиросой. Повидимому, он, действительно, в первый раз в жизни переживал тяжелое душевное страдание.
Я говорил ему о том, что в Советской стране всякий честно работающий человек найдет себе место... Люди, тем более образованные, нужны для Красной Армии, для культурного фронта, на фронте хозяйственном. Когда я
смолк, он долго не отвечал на мои слова и казалось, что он заснул.
— Все это так, Алексей Васильевич, но ко всему этому необходимо приучить свое нутро,  —  наконец проговорил он.  —  А чорт его знает, может и приучу, перспективы широкие,  —  быстро вскочив, засмеялся Сычев. Немного позже- он рассказал мне свою автобиографию.
Предки Сычева были дворянами Харьковской губернии, имели поместье с несколькими сотнями душ крепостных. Во время завоевания Северного Кавказа его дед остался со своей частью, переведенной на положение казаков в теперешней Терской области, где ему и отцу Сычева удалось приобрести солидное имение. Так что отец Сычева имел два имения: на Тереке и в Харьковской губернии.
Воспитание молодой Сычев получил в каком-то кадетском корпусе, военную службу нес в одном из терских казачьих гвардейских полков. На фронт империалистической войны попал в чине сотника, где выслужился до есаула. За храбрость был награжден тремя георгиевскими крестами, несколькими медалями. Был раз восемь продырявлен немецкими пулями и помечен сабельным ударом, красовавшимся большим шрамом на левой лопатке.
Февральскую революцию встретил неприязненно. С ра-
95


достью выполнял распоряжения Корнилова о движении казачьих войск на Петроград, и когда его эшелон остановился на одной из станций, недалеко от Пскова, он во время митинга застрелил казака, пытавшегося разложить казачьи части, и бежал в другую часть, где выполнял роль корниловского эмиссара.
Октябрьскую революцию встретил с ненавистью, а узнав о предстоящем побеге Корнилова из Быхова, пробрался туда и вместе с текинцами пробрался на Дон к Каледину, где участвовал в боях против наступающих на Дон красных войск.
После поражения калединщины совершил с Корниловым Ледяной поход, за что имел значок с изображением тернового венка, перекрещенного мечом. Все лето 1918 года командовал отрядом кубанских казаков, действовавших против Красной Армии в районе Тихорецкой. А когда красные войска временно отступили с Северного Кавказа на Астрахань и на арену белогвардейщины выступил Шкуро, Сычев получил в его корпусе Волжский казачий полк.
Когда корпус Шкуро окончательно разложился, не без участия, видимо, и Сычева, отличавшегося не только боевой храбростью, но и разнузданностью и бесшабашными кутежами, Сычев сошел с военной сцены.
После отстранения от должности командира полка он за несколько безумных ночей прокутил все, что у него имелось, вплоть до наградного оружия в золотой оправе, наградных золотых часов, усыпанных драгоценными камнями, и браслета, колец и серег жены, и ударился в спекуляцию сахаром.
В короткое время кампания Сычева завоевала господствующее положение на железной дороге, в интендантских и продовольственных ведомствах. Сахар погружался в поезда, гнался в тыл и на ходу повагонно продавался.
Сычев и К° хорошо знали цену деникинским „колокольчикам“. Они требовали не „колокольчики“, а иностранную валюту, вина, ценности, смотря по тому, что выше котируется.
Обычно после безумных попоек Сычев, остававшийся с пустыми карманами, летел в штабном поезде (чтобы бы-
96


стрей доехать) в какую-либо сахарную базу, грузил сахар, получал валюту, снова кутил и так беспрерывно.
Когда белые еще удерживались на небольшом клочке западной и юго-западной части Кубанской области, Сычев с несколькими английскими фунтами стерлингов и парой долларов в кармане еле уселся с женой на отходящий из Новороссийска пароход и прибыл в Севастополь. Оттуда он переехал на отдых в Гурзуф и поселился в небольшой квартирке, недалеко от Пушкинского парка.
Выброшенный волной революции, как рыба из озера, на Крымский полуостров, Сычев первые дни после приезда в Гурзуф ходил по шумному городку одинокий, пришибленный.
Когда он окунался в омут спекуляции сахаром, он имел определенный, заранее обдуманный план  —  „драпануть“ за границу. Теперь этот план рушился, ибо Шкуро на заранее приобретенной шхуне уехал в Константинополь, бросив на произвол судьбы своего боевого товарища и приказчика, сбившего ему за короткое время колоссальное состояние.
Находясь в Крыму на положении офицера резерва, он знал, что карьера его, как офицера, закончена, итти же на фронт, во имя защиты „единой, неделимой“, он считал не нужным. Это положение отщепенца усугублялось отсутствием средств и товарищей и сильно било по самолюбию. Он мысленно собирался рассчитаться с непризнающим его начальством и когда узнавал о каком-нибудь поражении белых на фронте, злорадно кричал:
— Так им и надо, мерзавцам. Молодцы „товарищи“,  —  при этом он громко, безумно хохотал, схватывал наган и палил в окна.
Был какой-то праздник. Красные лучи поднимавшегося июньского солнца пробивались сквозь занавеску окна. Часов в шесть утра у открытого окна затрубила металлическая сирена автомобиля. Сычев слышал этот отрывистый резкий металлический звук, но проснуться не мог. Сигнал трубил сильнее и настойчивее. Он проснулся и увидел у окна зеленый „Фиат“. К переднему стеклу были привязаны два букета, рядом с офицером за рулем
7 Мокроусов
97


сидела красивая блондинка, кроме них в автомобиле сидел войсковой старшина и две женщины.
Сотник И., стоя на одной ноге около шофера, нажимал набалдашник сигнала:
— Сережа, скорей одевайся, в Симферополь едем, везем чемодан войскового старшины с „колокольчиками“. Одевай Надежду Гавриловну.
Сычев разбудил жену, но она под разными предлогами ехать отказалась. Тогда он быстро оделся, вскочил в машину, и „Фиат“ мощно рванул вверх на Симферопольское шоссе.
У Кастель-горы остановились и сели на зеленую поляну, окаймлённую молодым дубняком. Появился коньяк, портвейн.
Войсковой старшина пил много и после каждой стопки кривил свое красное с синими жилками лицо, крутил головой, нюхал хлеб и ругал французов за изготовление крепкого коньяка. Опьянев, он разгладил свои усы и басом запел:
Ах. Кубань, ты наша родина...
Сотник не пел, он как-то сморщился, часто дергал носом, быстро моргал глазами и плачущим голосом просил:
— Господа... Ради бога, оставьте... Прошу вас перестаньте... Не теребите ран истерзанной души...
Его не слушали и слова песни, сотрясая воздух, неслись ввысь:
Шлем тебе, Кубань родимая,
До сырой земли поклон...
Когда в воздухе замерли последние нотки, сотник заревел детским плачем:
— Ра-а-ади-и бога, не-е-е на-адо-о...
Сычев сидел молча, брал стопки, давил их в своей руке и с остервенением бросал в кусты осколки стекла. Шофер выхватил наган и с последним аккордом песни начал стрелять вверх.
Их песня и стрельба разбудили прохожего татарина, спавшего под кустами, недалеко от компании. Напуганный стрельбой, он быстро вскочил и побежал от них к шоссе.
98


— Стой!  —  зычно закричал шофер, заметив его, и, изменяя направление нагана, начал стрелять по убегающему. В кустах что-то шарахнулось и застонало. Шофер побежал туда. Через несколько минут он тащил раненого татарина.
— Господа... Зеленого поймал,  —  смеясь, говорил он.  — Подслушивал мерзавец, и хотел бежать...
Татарин с искаженным от испуга и боли лицом стонал и часто что-то говорил. Его правая рука, простреленная в плече, висела плетью, сильной струей с нее стекала темная кровь; он был без шапки, худое изможденное лицо, поросшее редкими колючками бороды, было измазано кровью.
— Так ты, мерзавец, „зеленый“,  —  поднялся войсковой старшина, его усы стали дыбом, большие глаза забегали и налились кровью, по толстой бычачьей шее забегали желваки.  —  Подслушивать, поганка...
— Мой не „зеленый“... Мой из деревни... дер...
— Не „зеленый“... полковник сильным ударом кулака в переносицу не дал ему закончить.
Татарин, как подкошенный, упал на офицера, тот ударом нагана по голове поставил его в прежнее положение.
Оглушенный ударами татарин шатался и еле держался на ногах, часто моргал глазами.
— Беги, подлец...
Татарин, как-то неловко повернулся и, не видя пути, шатаясь, побежал к кустам.
— Господа, что вы!  —  вскочил бешеный Сычев, но два револьверных выстрела заглушили его голос. Убитый татарин неловко повис на колючем кусте шиповника.
Этот случай оставил какой-то тяжелый осадок. Бросив недопитое вино и фрукты, компания поехала дальше. При въезде в Алушту пьяный шофер на одном из крутых поворотов дороги на бешеном ходу машины переключил скорость, в машине что-то затрещало, и она, добежав по инерции до мостика, что рядом с гостиницей, остановилась. Другой машины в Алуште не удалось найти, и компания пошла в гостиницу.
Сычев много пил, но не пьянел и, не скандалил. Перед вечером он незаметно покинул пьяную бушевавшую ком-
99


панию и пошел на пристань. Подошел катер. И когда дали третий гудок, он стремительно перепрыгнул через борт и в одно мгновение был на катере.
— Какие мы все-таки мерзавцы,  —  прохаживаясь по палубе, думал Сычев,  —  бросить жену одну... Бедная Надя... как она там страдает. Ну, ничего, я скоро буду, обрадую ее своим приездом, извинюсь, мало извинюсь, попрошу прощения и дам слово, честное слово, что этого больше не повторится.
Но катер, как на зло, полз медленно, причиняя Сычеву адскую боль. Наконец пристань. Сычев, не дожидаясь, покуда положат сходни, быстро вскарабкался на пристань и побежал наверх. У ворот парка он остановился, купил большой букет из роз, гвоздик и магнолий.
— Застану ли дома,  —  тихо вставляя в скважину английский ключ, подумал он. А когда бесшумно вошел в комнату, у него потемнело в глазах: в столовой перед зеркалом стоял комендант города...
Сычев швырнул в угол цветы и, не помня себя, рванулся в спальню. Посреди комнаты стояла Надежда Гавриловна. Быстрым движением рук она поправляла волосы, держа в зубах по старой привычке маленькие шпильки-невидимки.
Быстро выхватив из кабуры наган, он бросился в столовую, но там никого не было, только на столе лежала фуражка капитана с большой белой кокардой. Сычеву показалось, что кокарда смеется над ним,  —  он выстрелом смел ее со стола. Из столовой опять побежал в спальню. Надежда Гавриловна бледнея, стояла, стараясь сохранить спокойствие, на прежнем месте.
— Надя...  —  тихо проговорил Сычев.  Он выпрямился, точно отдавал приказание, левый глаз его сощурился, правый сделался стеклянным, неподвижным, а бровь изогнулась в кривую дугу.
— Изменила...
— Нет...  —  тихо спокойно ответила Надежда Гавриловна.
— Изменила...
— Нет...
— Опозорила и не сознаешься...
Сычев взвел курок, раздался сухой треск.
Надежда Гавриловна попятилась назад, потом ноги ее
130


остановились носками к Сычеву, туловище медленно поворачивалось к креслу, и она свесилась на него, пучок волос сбился на бок и повис у левого плеча, руки плетью свисли по краям кресла.
С дымящимся наганом он побежал в комендантское управление, но коменданта там не застал. Расстреляв все патроны в его кабинете, он сдался.
Сычев сидел в маленькой комнатушке комендантского управления с одним окном, затянутым решеткой из квадратного железа. В голове у него была пустота. Он чувствовал себя каким-то особенно легким, точно сотканным из паутины. Временами он замечал яркий свет,  лившийся в его камеру через решетчатое окно, на котором туманно вырисовывался силуэт жены в белом платье.
Первый день ареста его не беспокоили, не вызывали на допрос и он, предоставленный самому себе, ходил из угла в угол по камере. На третий день его попытались допросить, но он, грязно ругаясь, прогнал следователя.
Убийство жены особо тяжелой кары за собой не повлекло бы, самое большое Сычева могли бы присудить к покаянию, разжалованию в рядовые и отправке на фронт, но он постепенно из простого бытового преступника превращался в преступника политического. При допросах он ожесточенно ругался. Обвинял пришедших к руководству генералов в жульничестве, в измене, называя их выскочками и грозил расправой.
Спустя несколько дней, его под конвоем отправили на симферопольскую гауптвахту.
Делу, повидимому, был дан другой ход и оно затянулось.
Пребывание на гауптвахте отразилось на здоровье Сычева, у него открылись старые раны, и он был переведен в изолятор военного госпиталя, где познакомился с капитаном Осиповым, сидевшим на гауптвахте за „свободный образ мыслей“.
В камере офицеры вели себя свободно, вслух, даже в присутствии санитаров и сестер милосердия, осуждали врангелевские порядки, говорили о бесцельности войны с красными и т. д.
101


Сычев сдружился с Осиповым. Они сошлись в своем стремлении бежать из изолятора.
Как-то ночью, когда все больные спали, они разговорились о будущем и оба пришли к выводу, что контрразведки им не миновать. Сычев предложил бежать, Осипов согласился и они начали разрабатывать план побега. Перед ними встал вопрос  —  куда бежать? В Крыму оставаться рискованно,  —  без связей быстро поймают, бежать за пределы Крыма не представлялось возможным. Оставалось уйти в лес, но они не знали расположения „зеленых“, а главное боялись их. Имея солидный контрреволюционный стаж, они не могли допустить мысли, что „зеленые“ пощадят их.
— Чорт с ними  —  не съедят, а если убьют, не хуже будет, чем сидеть здесь или в контрразведке...
Они готовились к побегу. Достали кусок железного прута, связали простыни, и в два часа начали выламывать решетку, но скрип железа разбудил старого жандармского офицера, сидевшего за какие-то темные дела.
— Господа... Я не позволю... Как угодно, но я не позволю...  —  Осипов подскочил к нему с ломиком.
— Кричать буду, честное слово, заору...
В коридоре послышался шум шагов. Побег сорвался. Утром о неудавшемся побеге знал весь госпиталь. Раньше обыкновенного пришла медицинская сестра Ната измерять температуру. Она подошла к Сычеву и, молча засовывая под мышку термометр, сунула ему в руку записку и наган: „Когда будете бежать, бегите за старое кладбище, что в конце Старо-Кладбищенской улицы, там есть пещера, вы в ней отсидитесь, потом пойдете на Кладбищенскую улицу дом номер такой-то, квартира такая-то, спросите такого-то, он проводит вас в лес к партизанам“ .
Сычев прочел записку и почему-то, даже не зная правил конспирации, порвал ее, но содержание хорошо запомнил.
Вскоре они уже были на гауптвахте. В камере, куда их привели, на дырявых нарах лежал высокий офицер в погонах полковника, сидевший за присвоение чина. Он оказался полковником Шулькевичем. Дело Сычева и
102


Осипова было передано в контрразведку. Им был учинен соответствующий допрос.
...Было около 12 часов ночи. Через открытую дверь караульного помещения доносился здоровый храп спящего караула. По коридору мерно раздавался стук шагов часового.
— Пора...  —  тихо проговорил Сычев. Он поднялся с нар, оправил выбившуюся из-под пояса гимнастерку и подошел к двери. У дверей он вытянулся, лицо приняло то выражение, когда он отдавал приказание. Сычев постучал в дверь.
— Что угодно?  —  послышался голос за дверью.
— Откройте, в уборную.
Жестко загремел засов у дверей, и показалось молодое лицо юнкера, он в правой руке держал винтовку, а левой отодвигал засов. Сычев схватил левой рукой за ружье.
— Братцы...  Господа... Что вы...  —  испуганно прокричал юнкер и обеими руками рванул ружье. Раздался оглушительный выстрел, юнкер взмахнул руками и свалился на пол. Его ружье брякнулось об пол и больно ударило по пальцам правой ноги Сычева. Из караульного помещения выскочил второй юнкер и выстрелил, пуля просверлила левую руку Сычева. Второго выстрела юнкеру не удалось произвести. Осипов быстро поднял из-под Сычева ружье и уложил юнкера на месте. Юнкер падал медленно, сползая по стене, держа винтовку в окаменелых руках. Когда он упал, Шулькевич подбежал к двери караульного помещения и поднял ружье. Стрельба разбудила охрану, и из дверей караульного помещения высунулась стальная щетка штыков. Арестанты из двух ружей и нагана дали залп. Послышался металлический звук пуль, ударившихся о железо, двери караульного помещения громко захлопнулись.
Когда арестанты с винтовками наперевес вышли во двор, ворота гауптвахты были открыты, часовой, испугавшись стрельбы бежал с поста. Тюрьма молчала. У стен казарм часто мелькали силуэты людей. Выйдя за ворота, Сычев почувствовал холод, оказывается он забыл в камере шинель.
103


— Минутку, — сказал он своим спутникам и пошел в камеру.
В помещении гауптвахты была мертвая тишина. С улицы слышно было, как мерно раздавались шаги Сычева. Через пару минут он, надев шинель, подошел к своим товарищам, и они с винтовками на плечах ровным, неторопливым шагом пошли мимо казарм бредовцев1. Когда проходили мимо ворот казарм, часовой окликнул:
— Кто идет?
— Офицеры...  —  громко крикнул Осипов и трое громко, весело засмеялись.
На Пушкинской улице Осипов забежал в магазин, купил коньяк, еды. В полуверсте южнее кладбища они разыскали пещеру, указанную в записке, и в ней остались ночевать. Утром Осипов по адресу разыскал квартиру одного товарища, поддерживавшего связь с нашим штабом, а вечером отвел их в Тавельский лес в 3-й Симферопольский полк. В скорости Шулькевич был назначен командиром 2-го Карасубазарского полка, а Сычев принял командование конным полком.
В ОЖИДАНИИ ДЕСАНТА
Конному полку было дано задание совершить рейд в район Табулды-Чату  —  снять там приставство, завербовать новых бойцов и захватить лошадей.
Сычев выступил в рейд. С Долгоруковской Яйлы он пошел на Малые Казанлы и, сделав петлю: Аргин-ЧатуКишлав-Ускут-Малые Казанлы, вернулся к месту прежнего расположения.
Наиболее крупные стычки имели место в Джанкое, северо-западнее Карасубазара, в Чату, Симене и Османчике. В результате боев отрядом были захвачены пленные, оружие и продовольствие.
1 Генерал Бредов видный офицер армии Деникина. В 1919 г. Бредов защищал Киев с запада. После разгрома Деникина он с бригадой перешел в Румынию, а оттуда в Польшу. По договоренности Врангеля с Пилсудским в 1920 г. бригада Бредова была переброшена из Польши в Крым, где в описываемый момент переформировывалась и несла гарнизонную службу.
104


Около Барагана отряд встретил генерала Сахарова, спокойно ехавшего с женой в сопровождении пяти солдат. Они были задержаны, а взятые ценности поступили в штабную кассу.
Когда полк уже подходил к Малым-Казанлам, было обнаружено, что деревня занята отрядом белых. Решили их выбить. Завязался бой. После небольшого сопротивления белые бежали из деревни.
В этом бою был убит молодой партизан Костылев. Костылев являлся активнейшим участником партизанского движения. Он своим молодым задором, веселостью поддерживал настроение партизан.
Вообще молодежь партизанских отрядов отличалась особой храбростью и выносливостью. Комсомольцы, направляемые в партизанские отряды из городов, являлись надежной опорой и помощниками командиров и политработников. Они всегда безотказно выполняли любое поручение и во всех боях успевали быть впереди. Среди комсомольцев были и девушки, которые наряду со всеми беззаветно несли все тяготы партизанской жизни.
Одновременно с действиями конного полка 3-й Симферопольский полк совершил рейд через Коуш на Коккозы, здесь был ранен пристав, взят в плен его помощник и еще два или три офицера и несколько стражников.
По пути полк разрушил лесопильный завод около Мангуша и посетил постройку узкоколейной железной дороги. Работа на постройке была приостановлена в расчете, что ее закончат после того, как мы займем Крым. По дороге командование полка решило напасть на отряд белых, засевший в Тавельском помещичьем имении. Произошел бой.
В этом бою был убит Лука Гой. Это был молодой человек, лет 22, немного выше среднего роста, русый с типичным русским лицом. Замкнутый в себе он мало говорил, а если и говорил, то больше о житейском, о религии, о социализме, который он представлял себе туманно, как некое мирное, спокойное сожительство людей, делящих, как голубки, по-братски зерно. Он отождествлял социализм с небесным раем, на котором был воспитан с детства. Рожденный в семье рабочего-баптиста, он с
105


колыбели был напичкан сказками о религии, непротивлением злу и т. п. ерундой.
Он часто ходил на проповеди, видел как проповедник, возводя очи к небесам, плакал о грехах своих и своих братьев во христе, заражался психозом комедианта и плакал так же горько и искренно, как большинство молящихся. Но недоверчивый, пытливый по натуре он присматривался к пастве, к проповедникам, к попам и не мог найти социальной разницы между православными и евангелистами. Он видел, что поп и проповедник живут материально не хуже друг друга, а порой проповедники были богаче попов. На молебнах баптистов и  православных в церкви он встречал богатых купцов, помещиков и кулаков, цену которым хорошо знал его отец-столяр и начинал узнавать Лука. Однажды он спросил об этом проповедника, тот зло посмотрел на Луку и изрек:
— Дурак!  —  и удалился.
На вопрос, почему люди друг друга убивают на фронтах мировой войны, проповедник ответил:
— Христос испытывает людей.
Но Лука читал и из прочитанного знал, что войны между народами христианами были на протяжении всего существования христианства, поэтому перед ним все чаще и чаще возникал вопрос: „...Что же это за Христос такой? Почему он так долго и так жестоко испытывает людей?“
Началась гражданская война... Лука видел, что эта война классов, война бедных с богатыми, он также видел, как поп и проповедник объединились и стали на сторону богачей. Он замечал, как свободно и радостно чувствовали себя рабочие и беднота при власти Советов. Даже его отец при большевиках был веселей, ласковей к детям, меньше читал евангелие и часто расправлял свои искривленные трудом члены. С приходом же белых беднота сжималась, притихала, с испугом поглядывала в окна, а на улицах озиралась и походила на забитую клячу. Отец почти не замечал детей, часто вздыхал и подолгу молился. Зато вовсю начинали работать кабаки, кафешантаны, на уличных столбах появлялись повешенные большевики, среди которых были товарищи детства Гоя  — рабочие. Однажды Лука ехал с группой молодежи за
106


город на юношескую проповедь. С ним на линейке сидел проповедник. Когда они подъехали к тюрьме, перед ними открылось жуткое зрелище: на столбах висели трупы. У Луки волосы стали дыбом. Долго ехали молча. Только проповедник под нос гнусавил псалмы. Выехали в поле. Лука спросил его:
—  Кто это висит на фонарях?
—  Разбойники, брат мой, разбойники большевики,  — весело со злорадством ответил проповедник.
—  Разве Христос повелевал вешать?  —  со злобой спросил Лука.
—  Нет, но тогда не было большевиков, а если бы были, то повелевал бы.
—  Значит, по-вашему, и по вере вашей можно вешать? —  Да, брат мой.
—  А откуда вы взяли, что большевики разбойники?
Попу надоели вопросы Луки, а последний рассердил его, поэтому он зло, изменившимся голосом ответил:
—  Ты что, в контрразведку захотел?
—  Подлец!  —  выругался Лука и, спрыгнув с линейки, скрылся в садах.
Лука пришел на квартиру рабочего, связался через него с подпольщиками большевиками. Он разбрасывал прокламации, принимал участие в освобождении арестованных товарищей, был связистом города с лесом. Контрразведчики разыскивали его, ему часто приходилось менять квартиры, часто он спал на кладбищах, скрывался в пещерах. Однажды контрразведчики застали его в доме рабочего в Подгородне-Петровской. Когда пять человек зашли в комнату, Лука выхватил из-за пояса наган, одного убил, двух ранил, после чего выскочил в окно и убежал в лес. Он хорошо знал местность, хорошо ориентировался в лесу, был храбр и энергичен, т. е. обладал качествами разведчика, поэтому он был назначен в разведку Симферопольского полка. Во время переходов, в наступлении Гой всегда был впереди. Когда было решено захватить тавельский отряд белых, Лука со своей группой разведчиков хорошо изучил местность, подступы к каменному дому, занятому отрядом. На основе его донесений Симферопольский полк разработал план нападения.
107


На рассвете отряд партизан подошел незамеченным к дому. Белые, после ночного дежурства, не ожидали нападения партизан: умывались, брились, приготовляясь к завтраку. Партизаны залегли в овраге. По плану Лука со своей разведкой должен был во главе отряда отбросить межи проволочного заграждения и ворваться в дом-крепость. Он это сделал.
Разведчики ворвались в дом, в котором завязался бой. В этой схватке погиб славный, храбрый Лука Гой.
2-й Карасубазарский полк снял несколько кордонов на побережье Судак—Феодосия и произвел налет на отряд юнкеров, охранявший Субашский бассейн; в этом бою с нашей стороны был всего один убитый и несколько раненых. Хроме этого полк устроил удачную засаду на эскадрон белых и разбил его на-голову. В бою были взяты пленные, лошади с седлами и оружие.
Начавший тогда формироваться 1-й Феодосийский полк, расположенный у Баксана, разрушил Баксанский лесопильный завод и произвел неудавшийся налет на отряд, расположенный в Шумах.
Вновь сформированный 5-й татарский полк в районе Ускута устроил засаду на отряд белых. Два офицера были убиты и самый отряд рассеян. Татарский полк действовал, главным образом, по прибрежным деревням в районе Алушта-Судак, призывая население вступать в ряды партизан.
Каждый из полков жег, где только мог, заготовленные для белой армии дрова, разгонял работников, заготовлявших дрова, и не давал вывозить их из леса.
В городах усиливали деятельность подпольные большевистские организации. В Симферополе была произведена попытка взорвать здание контрразведки, сожжена паровая мельница, обслуживавшая нужды интендантства, взорваны в ряде мест железнодорожные пути и т. д.
Врангель, убедившись в бесплодности борьбы с нами с помощью наступления на лес большими частями, перешел к методу блокады. К описываемому моменту белогвардейские гарнизоны городов были увеличены частями, снятыми с фронта. Все военные школы, учебные команды и части охраны тыла были брошены в лес. Они
108


заняли все деревни, расположенные в лесу и прилегающие к лесу, для того, чтобы парализовать наши действия и взять нас измором. Берег Судак—Феодосия охранялся усиленным нарядом сторожевых судов.
Наш штаб ждал прибытия десанта. Все отряды были расположены в определенных местах и находились наготове, чтобы в нужный момент можно было немедленно направить их в бой.
5-му татарскому полку было приказано наблюдать за морем и в случае появления нашего десанта спешить к месту высадки, уведомив об этом штаб.
Наши полки постепенно вырастали, приводились в порядок.
В Зуях в то время стоял ремонтный конный полк противника. Солдаты полка с точки зрения белых были неблагонадежны; некоторые из них являлись пленными красноармейцами. Было решено произвести налет на Зую силами 1-го конного полка.
Налет этот был совершен в последних числах октября. Кроме ремонтного полка в Зуе стоял сильный отряд стражников под командой пристава. Стражники и полк были расквартированы в разных частях села.
1-й конный полк обошел Зую с севера, спешился за полверсты от села и с проводником, местным крестьянином, пошел к сельской околице. Заставу, стоявшую за селом, сняли без шума. Командир конного полка Сычев с несколькими бойцами подошел к воротам дома, занятого стражниками, и стал стучать. Ему открыли, думая, что это пристав. Как только ворота приотворились, один из наших бойцов в упор выстрелил и этим выстрелом все испортил.
Стражники моментально убежали в дом и там заперлись. Длившаяся несколько часов осада дома ни к чему не привела.
Перед утром полк, взяв с собой несколько плененных белыми красноармейцев, отступил от Зуи, оставив одного убитого.
Незадолго до этого рейда в штаб пришел из Евпатории наш посланец с представителем офицерского резерва полковником Поповым. Попов был в поношенном, цвета
109


хаки кителе, в таких же брюках и старых, давно не видавших щетки и крема ботинках. Вид он имел не офицера, а забитого чиновника из департамента полиции.
Его небольшие, серые, мутные глаза ничего не говорили. При разговоре он смотрел на меня так же безразлично, как на каменный свод нашей пещеры или на свои обшарпанные ботинки.
— Вы видите, я старый артиллерийский полковник,  — медленно говорил Попов,  —  все здоровье отдал службе в русской армии и что в результате?.. Мы офицеры резерва все такие. А ведь среди нас есть храбрые, умные люди.
— А как вы думаете, полковник, пошли бы офицеры с нами при условии гарантии их неприкосновенности при занятии нами Крыма?  —  задал я ему вопрос.
— Видите ли, за всех ручаться не могу, но многие да, пошли бы.
— Я как вы думаете, работа по подготовке выступления среди резерва сопряжена с большим риском или нет?
— Мне кажется, это будет не так трудно, потому что у нас в столовке и на квартирах каждый день открыто поговаривают о беспорядках в белой армии, о том, что не плохо было бы с красными помириться, т. е. не помириться,  —  поправился он,  —  а капитулировать.
Из разговоров было видно, что Попов посвящен в суть дела. В результате ему было поручено работать в Евпаторийском резерве и установить связь с фронтовыми частями.
В ожидании результатов работы в резерве и прибытия десанта штаб усиленно занялся подготовкой выступления в городах. Частям было приказано приобретать оружие и вербовать добровольцев. Евпаторийцам было приказано усилить работу среди крестьян уезда.
Работа закипела. Городские организации направляли в лес оружие, переправляли людей. С помощью бежавшего в лес солдата удалось установить связь с отрядом, охранявшим Сарабузский склад огнеприпасов. Это давало возможность при выступлении захватить склад без боя.
С нетерпением ждали десанта. Но десанта не было., несмотря на то, что нам было известно, что Папанин,
110


посланный с докладом, благополучно прибыл в Харьков. Оснований для уверенности в успешном осуществлении нашего плана было достаточно. Солдаты, перебегавшие к нам из частей врангелевской армии, передавали радостные вести: настроение белой армии было скверное, солдаты фронтовых частей, несмотря на тщательное умалчивание начальства о „зеленых“, знали, что последние существуют и действуют. Настроение солдат было в нашу пользу.
Настали холода. В горах выпал глубокий снег; отряды приступили к постройкам землянок. Штаб тоже обеспокоился. Мы выбрали большую пещеру в непроходимых дебрях Бурульчи, выход из пещеры заложили толстым слоем листьев и земли. Стены обвешали коврами, купили лампу и железную печь. Словом „нору“ обставили с комфортом. Внизу на речке комендантская команда выстроила небольшой городок шалашей.
В целях предохранения от провокации штаб с отрядами и с товарищами, работающими в горах, поддерживали связь следующим образом. В команду службы связи штаба были выделены самые надежные товарищи, которые помещались в верстах двух от штаба в хорошо замаскированной местности. Квартиру службы связи знали товарищи, выделенные полками для связи со штабом и работавшие в городах.
Все донесения с периферии и распоряжения штаба поступали к начальнику службы связи, который направлял их по назначению в штаб с людьми службы связи штаба, а в полки  —  с людьми службы связи полков. Люди допускались в штаб с особого на то распоряжения. Таким образом командиры полков, товарищи, работающие в городах, и даже люди, обслуживающие связь с полками, знали лишь район расположения штаб-квартиры, но не точное место его нахождения.
Днем в пещере получали сводки, донесения, письма, газеты. Писались и рассылались приказы и прокламации, кипятили чай и играли в шахматы. Внизу в шалашах комендантской команды пели песни, рисовали карикатуры и думали о том,  —  скоро ли настанет время выхода из леса.
Когда мы в пещере работали, лили чай или играли в шах-
111


маты, к нам молча заходил кто-нибудь из товарищей, подмечал что-либо смешное и уходил вниз, а через некоторое время там уж пели:
Хотя в штабе стоят две печки,
Там все гнутся как овечки...
Журавель мой, журавель,
Журавушка молодой...
Однажды ребята заметили, что в штабе в кружках грели чай; в шалашах уже появилась песня:
Если хочешь чай пить,
Нужно в кружках кипятить,
Журавель мой журавель,
Журавушка молодой.
Глубокий снег парализовал наши действия. Если летом партизаны могли свободно разгуливать по лесу, то теперь этого делать нельзя было. При переходах приходилось выбирать летние тропинки, заваленные снегом или же лесные проезжие дороги, что удлиняло пути перехода и увеличивало риск.
Пехота еще могла преодолевать лесное бездорожье, но конница этого не могла. Конный полк поэтому был принужден остановиться в двух верстах от деревни Кизил- Куба, в которой находился большой отряд белых.
Шалаши, построенные по типу юрт чукчей, плохо грели. Неугасимые костры своим огнем прожигали шинели людей, жавшихся к теплу. В результате большинство бойцов ходили в шинелях без пол или с большими дырами на спинах и боках.
Мы связались с тюрьмой. Сотни товарищей, томившихся там, взывали о помощи. Это толкнуло штаб на мысль освободить Симферопольскую тюрьму.
Как-то разговаривая с Сычевым, прибывшим в штаб по делу, я завел разговор о тюрьме.
— Да, там хороший резерв сидит,  —  закуривая папиросу, проговорил он.
За время пребывания в лесу Сычев поздоровел, на бледных щеках его появился румянец. При разговоре об арестованных он быстро вскочил и предложил:
— Давайте, Алексей Васильевич, попробуем освободить
112


тюрьму. Мы сейчас ничего не делаем, бойцы томятся от безделья, а этот маневр оживит их, разомнет кости и при удаче нанесет Врангелю тяжелый моральный удар.
Было выдвинуто несколько вариантов взятия тюрьмы, из которых остановились на следующем: городская организация должна узнать квартиру начальника тюрьмы и время, когда он бывает дома. Конный полк подходит к Симферополю и спешивается в степи, в районе Красной Горки, оттуда в погонах в пешем строю идет к тюрьме. К этому времени приводят с квартиры арестованного начальника тюрьмы, по его приказанию охрана открывает камеры и партизаны выпускают арестованных. Затем в сопровождении части вооруженных кавалеристов намечалось захватить завод „Анатра“, взять там оружие и пулеметы и возвратиться в лес.
Для проведения этого плана в жизнь в город был послан товарищ, которому поручалось проделать первый этап работы, т. е. узнать квартиру начальника тюрьмы.
После большого снегопада, наступили ясные морозные дни. Лес, покрытый белым саваном искристого снега, был молчалив и угрюм. Лесную тишину нередко нарушал скрип дуба или же шорох падающего с ветвей снега.
В один ясный тихий вечер мы с товарищами наверху, над пещерой собирали валежник, заваленный снегом и переплетенный между собой десятками узлов. Раскрасневшиеся от мороза и работы, мы брались за конец старого высохшего дуба, ясеня или граба и под пение „Дубинушки“ с треском разрывали сплетенные и вывороченные кряжи и бросали их со скалы вниз к пещере.
Обеспечив себя на сутки топливом, мы зашли в пещеру. У костра, грея босые мокрые ноги, сидел новый человек. Он что-то рассказывал товарищам и громко ругался. Пришедший был одет в серый пиджак и такого же цвета жилет. Рябое в клетку кепи, небрежно брошенное козырьком к правому уху, украшало его голову с торчащим чубом; толстая короткая шея была опоясана мягким воротничком и шелковым галстуком, а черные флотские брюки-клеш на фоне дорогого заграничного костюма резко бросались в глаза и говорили, что обладатель их — матрос.
8 Мокроусов
113


— Понимаешь, гады, смотрю на Пушкинской зырят за мной,  —  я в пивнушку, они тоже туда, я быстро выпил
кружку пива и на двор, и как рвану... Садитесь, гады...  — при этих словах он сжал кулак, согнул руку в локте и. сильно дернул ею к правому боку. Говорил он быстро, повторяя ругательства за каждым словом.
— Пришел к товарищам на квартиру, рассказываю им, они говорят: „Клеш сними“... Ишь, стервы, разжаловать хотели...
— А ты что, в таком костюме по городу ходил?  —  перебил я его.
Он посмотрел на меня большими глазами и ничего не ответил. Потом тихо на ушко спросил  —  кто это такой? Ему сказали, он быстро вскочил с места и рванулся ко мне:
— Алеша... Браток... Здравствуй... Я из-за тебя чуть к контрам в лапы не попал,  —  он жал мне руку, лез целоваться.
— Не из-за меня, а из-за клеша,  —  сказал я.
Он остановился.
— И ты против меня... Все клюют...  —  он сел на прежнее- место и закурил.
— Когда я еще в Очакове надевал этот костюм, мне ребята говорили  —  клеш сними,  —  а как я сниму... Опозорить свое звание моряка, да никогда... „сними,  —  говорят,  —  зашьешься...“. Ладно, думаю, в Крыму сниму, а сам эти штаны в узел, дескать, в Крыму надену. И ничего, не попался, вот целым и в клеше к вам пришел, и поручение выполнил, и оружие привез, и патроны, и деньги. Нет, брат, морячок не подкачает...
Большую помощь оказывали нам женщины, которые выполняли всевозможные важные поручения. Большинство наших явочных квартир содержались женщинами, и они выполняли обязанности связистов между партизанскими отрядами и городскими подпольными партийными- организациями. Многие женщины работали разведчиками, ухаживали за больными и ранеными партизанами и выполняли другие важные поручения. Женщины и молодые девушки, порой еще совсем подростки, мужественно и стойко переносили все лишения и опасности партизанской и подпольной жизни в белогвардейском тылу.
114


Однажды ко мне в штаб пришла молодая женщина и заявила, что ее послал подпольный комитет большевиков в мое распоряжение.
— Кто же ты такая будешь?  —  спросил я.
— Работница кондитерской фабрики.
— В лесу давно?
— Нет, несколько недель, до этого я работала в городе в подполье.
— Провалена?
— Нет.
— Как тебя зовут?
— Вера.
— Что ты можешь делать?
— Все, что прикажете, хоть борщ варить,  —  смеясь ответила она.
Через несколько дней Вере было поручено держать связь штаба с симферопольским подпольем. Работа тяжелая и опасная.
Объявляя ей об этом, я, глядя на ее щупленькую, чуть сгорбленную фигурку, спросил:  —  выдержишь?
— Кабы не выдержала, не пошла бы.
С этого дня началась ее неимоверно трудная работа. Каждые четыре-пять дней она ходила в город, а так как лес был оцеплен, ей приходилось изыскивать все новые и новые тропинки, дабы избежать белых. Обувь и одежда часто рвались и заменялись новыми. Первые дни на ногах образовались кровавые мозоли, превратившиеся в язвы, а потом в сухую твердую массу. Временами она нарывалась на шпионов или караульный отряд, бегала от них как затравленная лисица и, далеко уклонившись от пути, ночевала в лесу под открытым небом, поливаемая дождем, или засыпаемая снегом. Когда она в таких случаях долго не появлялась, все чувствовали ее отсутствие, и все наперебой высказывали предположения:
— Погода плохая, в такую погоду собаку из дому не выгонишь,  —  говорил один, поглядывая из пещеры на свинцовое небо.
— Я может, дело задержало, ведь это не то, что на базар пойти,  —  говорил другой.
— Может быть что-либо случилось?  —  произносили все вдруг.
115


Наступала тишина и говорившие мысленно продолжали строить всевозможные догадки. Иногда именно в эти минуты ожидания и опасений являлась Вера. Лица преображались. Все вскакивали, бежали к ней, здоровались, разгружали ее тяжелую ношу, засыпали вопросами. Потом, накормив и напоив чаем с сладостями, укладывали ее в теплую постель на скалистом ложе пещеры. Когда она спала, старались не шуметь, разговаривали тихо, все время оглядываясь на спящую женщину-товарища. Выспавшись, Вера докладывала о проделанной работе и рассказывала о мытарствах, претерпеваемых ею за время хождения. Всегда она приносила газеты, чай, сахар, сладости и часто письма товарищей, томившихся в застенках, из которых мы узнавали о судьбе их. Тяжел был труд ее зимой. Зима была ранняя, суровая с глубоким снегом.
Зимой ходить в такой обстановке вообще тяжело, а в особенности на Яйле. Местные жители редко поднимаются туда зимой, ибо это сопряжено с большим риском. Вера не боялась, она ходила, вернее не ходила, а плавала по глубокому рыхлому снегу, выполняя свой долг перед рабочим классом. Товарищи часто ходили навстречу Вере, долго в стужу ожидали ее, иногда кому-нибудь удавалось встретить ее далеко от лагеря, перегрузить на себя ее тяжелую ношу и помочь ей добраться до штаба. В таких случаях к ее приходу приготовлялось чистое сухое белье и платье. Придя в пещеру, она переодевалась за ширмой, специально для нее сделанной, и когда она подходила к ярко горевшей печке, ее укутывали в теплое одеяло и ухаживали за ней как за любимым ребенком.
Много перенесла Вера лишений, не раз ей грозила смертельная опасность, но зато она сослужила великую службу в деле борьбы с врангелевщиной, в деле освобождения Крыма от полчищ белых.
ЗАНЯТИЕ КРЫМА КРАСНОЙ АРМИЕЙ
План захвата Крыма нам осуществить не удалось. Десанта не было.
Работник штаба посланный вслед за Папаниным в Харьков для того, чтобы ускорить отправку десанта, попал
116


около Ялты в руки белых. Направленные в Севастополь два матроса были арестованы и подверглись жестоким пыткам в морской контрразведке.
Активисты евпаторийской организации были арестованы. Но деревенские ячейки уцелели. Уцелела также база оружия, созданная у Бакала. Удачно шла работа в Симферополе на заводе „Анатра“, в госпиталях и среди гарнизона, а также среди крестьян Подгородне-Петровской волости Симферопольского района и в деревнях на Южном берегу между Феодосией—Алуштой.
Посланный по заданию подпольного Областного Комитета в Симферополь Курган был сперва арестован белыми, затем освобожден. Как и можно было ожидать, Курган оказался презренным врагом, жуликом и авантюристом, закончившим свое предательство службой в иностранной разведке.
После того как наш план не был осуществлен и после неудачного наступления на деревню Тавель, в горы из далекой степи стали доноситься глухие раскаты артиллерийской канонады.
Белогвардейские газеты сбавили тон. Они перестали кричать об успехах. Между строк можно было прочесть об их ориентации на бегство из Крыма. Героическая Красная Армия развивала победоносное наступление.
Сидеть сложа руки больше нельзя было. Нужно было помочь Красной Армии взять неприступные твердыни Крымского перешейка.
Штаб сгруппировал все отряды в Малых Казанлах с целью выхода в степь. Предполагалось перейти Карасубазарское шоссе, захватить у богатых немецких колонистов тачанки и двинуться в Евпаторийский уезд, там пополниться и в зависимости от боевой обстановки, ударить на Перекоп или же действовать в тылу  —  производить налеты на тыловые учреждения.
Числа 10 ноября отряды начали стягиваться в Малые Казанлы. В лесу оставался начальник штаба и отделы снабжения частей с небольшими группами бойцов. Делалось это с целью ввести в заблуждение командование белых, заставить их предположить, что отряды остались в лесу. Кроме того, мы не могли терять связи с лесом.
117


Вечером 11-го мы заняли Баксан. Прибывшие из города крестьяне передали нам, что из Феодосии на Симферополь движется много обозов. Я выслал на шоссе разведку. Она донесла, что обозы двигаются из Симферополя на Карасубазар. Конный полк вышел с полком в Розенталь и через несколько времени нам сообщили, что взятые в плен офицеры передают об отступлении белых с Юшуньских укреплений.
Быстро были собраны в Баксане и других деревнях подводы, и утром отряды, разбившись на две группы, вышли на шоссе.
Слева на Розенталь шел конный полк, справа ниже Розенталя все остальные. Был сильный туман. Конному полку удалось в тумане незаметно подойти к самому шоссе и врезаться в колонну 1-го кубанского и 2-го донского конных белогвардейских корпусов.
По ним в упор была открыта ружейная и пулеметная стрельба. Части корпусов расстроились и рассыпались. Другие полки ружейным и пулеметным огнем встретили противника ближе к Карасубазару.
Полки вышли на шоссе, все время преследуя бегущего противника. Остатки конных корпусов группами и по одиночке выходили на шоссе. Их мы забирали в плен. Так было до самой Феодосии.
После занятия Крыма в своей беседе с сотрудником Югфронта, Семен Михайлович Буденный дал следующую оценку этой нашей операции:
„Крымские партизаны под командованием т. Мокроусова оказали большую услугу советским войскам, отрезав путь отступавшим белогвардейцам на шоссе Симферополь—Феодосия и разгромив первый Кубанский и второй Донской корпусы и заняв Карасубазар и Феодосию“.
Большевистские подпольные организации и посланные нами люди, работавшие среди рабочих завода „Анатра“, организовали отряды и заняли Симферополь, а затем преследовали отступавших белых до самого Севастополя.
Татарский полк в это время занял Алушту и оперировал на Ялтинском шоссе. Когда я был с частями в Карасубазаре из Капсихора прибыли товарищи и сообщили, что из Новороссийска пришел пароход с вооруженными
118


матросами. Я понял, что это был десант, на который мы возлагали столько надежд.
Неделю спустя после занятия Крыма, я приехал из Феодосии в Симферополь, где находился штаб партизанской армии. Там я встретил Ивана Дмитриевича Папанина, прибывшего в Капсихор с 40 матросами на истребителе из Новороссийска.
Стало ясно, почему десант не смог прибыть во-время. Оказывается, когда Папанин прибыл в Харьков с докладом, в котором указывалось на возможность переброски в Крым на истребителях небольших отрядов с оружием, в Харькове нашлись люди, которые не сразу согласились на организацию десанта.
Наш проект вызвал много суждений и согласований со всевозможными организациями, пока наконец не получил одобрения. Реввоенсовету 9 (Екатеринодар) был дан приказ организовать десант. Вместо того чтобы направить в Крым на истребителях небольшие группы и оружие, Реввоенсовет 9 задался целью высадить сразу сильный десант, для чего сформировал отряд человек в 900 из отборных бойцов, насытив его большим количеством коммунистов.
Преступно вредительскую работу и в этом деле вел предатель Бабахан, в результате чего отправление десанта затянулось на две-три драгоценнейших недели.
Десантную операцию было поручено произвести И. Д. Папанину. „Спецы“ во главе с бывшим тогда командующим морскими силами не согласились с этим, ссылаясь на то, что рядовой матрос Папанин, не имеющий специального военно-морского образования, этой операции произвести не сможет.
В результате десантную операцию поручили спецу; Папанину же дали только один истребитель.
И вот итог: „спец“ с военно-морской подготовкой, выйдя в море с двумя транспортами, один из них утопил, а с другим вернулся обратно в Новороссийск, а рядовой матрос без специальной подготовки, большевик Иван Папанин, с группой отважных бойцов, добрался до Крыма и выполнил важное революционное задание.
Партизанское движение в Крыму сыграло большую поло-
119


жительную роль в деле ликвидации последнего оплота белых и интервентов на юге нашей страны в 1920 году.
Небольшая по численности армия красных партизан, но организованная в единое целое, объединенная вокруг большевистской партии, сумела в короткий срок, в труднейших условиях, добиться значительных успехов в борьбе с белогвардейщиной на Крымском полуострове.
Значимость Крымской Повстанческой Армии, прежде всего, заключалась в следующем:
1.  Наличие организованных и успешно ведущих борьбу красно-партизанских отрядов в тылу у белых, в сердце Крыма, создавало нервную напряженную обстановку в работе Врангелевских штабов; порождало неуверенность и панику среди всех тыловых учреждений, что не могло- не отразиться на их работе.
2.  Активные, успешные действия партизан воодушевляли и поднимали трудящихся Крыма на борьбу с белогвардейщиной и англо-французскими интервентами и вселяли уверенность в большевистскую мощь и скорую победу над врагами.
3.  Эту мощь чувствовало крестьянство Крыма, которое все больше и больше переходило в лагерь революции и пополняло ряды партизан.
4.  Партизаны своими активными действиями приковали к себе значительные военные силы белых, которые им приходилось даже снимать с фронта и перебрасывать на борьбу с партизанами.
Все это вместе взятое ослабляло противника и способствовало скорейшему разгрому Красной Армией англофранцузского наемника барона Врангеля и окончательному освобождению от иностранного и белогвардейского ига трудящихся Крыма.
120


ПРИЛОЖЕНИЯ
ДОКУМЕНТЫ
О ДЕЙСТВИЯХ КРАСНО-ПАРТИЗАНСКОЙ АРМИИ В ТЫЛУ У БЕЛЫХ
ДОНЕСЕНИЕ В РЕВВОЕНСОВЕТ (Харьков)
Доношу, что выехав 16 августа из г. Анапы, прибыл на Крымский берег 17-го того же месяца и высадился около деревни Капсихор, расположенной на берегу моря у Судака. И из расспросов татар-крестьян удалось узнать приблизительное расположение одного из отрядов „зеленых“. После долгих розысков 19-го отыскали отряд, состоящий из восемнадцати человек, который был расположен в лесу недалеко от дер. Сартана. В этом отряде узнал, что около с. Улузень имеется отряд в двадцать человек. 20 августа направился в упомянутый отряд, с которым соединился 22 числа.
Узнав местопребывание повстанческого штаба, того же числа направился в штаб, куда прибыл 23-го числа. Штаб был расположен у северо-западного подножия горы Чатырдаг. Штаб имел отряд около 50 человек. Из полученных сведений в штабе имелся еще, кроме перечисленных отрядов, один отряд, расположенный у северного подножия Мекензи горы, численностью в 14 человек. В общем, как удалось выяснить по сведениям в штабе и личным посещениям, в штабе было зарегистрировано 4 отряда численностью 120 человек.
Отряды в течение полутора месяца никакой активности не проявляли, а занимались исключительно добыванием
121


средств к существованию путем отбирания денег у проезжающих.
Вступив в командование повстанческой армией, подробно ознакомившись с обстановкой и работой, которая производилась штабом и ревкомом, я установил полную бездеятельность штаба.
Штаб за время своего существования не дал ни одному из отрядов никакого задания и разбросал людей на мелкие отряды на десятки верст. Никаких планов действия штабом не намечено, благодаря чему, разбросанные отряды и вынуждены были выходить на дорогу для добывания средств к существованию. Меры же к снабжению штабом не принимались, и сам штаб довольствовался на средства, добытые по собственной инициативе каким- либо отрядом. Как удалось установить, благодаря такой постановке дела отряды не увеличивались, а с каждым днем уменьшались.
Вступив в командование повстанческой армией и составив новый штаб, мною был намечен план скорейшего объединения мелких отрядов в более крупные, а также скорейшие активные действия. Для этого я сделал следующее: местность, где предполагалось местонахождение отрядов, разделили на три района: Феодосия, Капсихор, Карасубазар и далее на север  —  первый район; Карасубазар, Капсихор, Алушта, Севастополь  —  второй район; Симферополь, Алушта, Севастогголь  —  третий район.
Находящиеся в указанных районах отряды сводились в три полка. Во втором районе  —  второй Карасубазарский полк и третьем райрне  —  третий Симферопольский. Причем до настоящего времени удалось объединить несколько мелких отрядов в два полка, количеством по пятнадцати человек. С мелкими же отрядами, действующими в первом районе, до сих пор связи установить не удалось.
Выделили из отрядов подрывные команды, дав им задачу систематически разрушать железнодорожное полотно, склады, мельницы и заводы, работающие на оборону белых. Каждой команде отведен район  —  первой Симферополь—Севастополь; второй  —  Феодосия—Джанкой; третьей  —  Сарабуз—Джанкой. Сведения о действии отрядов пока не поступают.
122


Нескольким товарищам поручил установить связь со штабом и войсковыми частями добровольческой армии. Связь установлена с солдатами и военнообязанными, работающими в Симферополе на заводе „Анатра“ по ремонту аэропланов и автомобилей, которые обещали нас поддержать на случай налета на город.
Сделав вышеуказанные подготовительные работы, в ночь на первое сентября третьим Симферопольским полком в количестве восьмидесяти человек оттеснил из шахт отряд белых, расположенных в Бешуйском лесничестве, взорвал захваченным у противника динамитом в количестве пятидесяти пудов шахты. Третьего сентября отдал приказ о прекращении вывозки леса и разработки шахт. Приказ проводится в жизнь.
Согласно заранее выработанного плана после взрыва шахт с упомянутым полком отошел через д.д. Шумы, Куру-Узень, Кучук-Узень, Ускут ко второму Карасубазарскому полку, находящемуся в Судакском лесничестве в семи верстах южнее Сартаны. По дороге забрал в плен 15 стражников с приставом, 25 винтовок, 2000 патронов, находившихся в с. Кучук-Узень. Прибыв шестого сентября ко второму Карасубазарскому полку, восьмого сентября повел наступление на деревню Сартана, как исходное положение армии, предполагая с ней выйти в степь с целью захвата обозов и небольших отрядов, состоящих из пленных красноармейцев, охраняющих обозы в дер. Васильевке.
После двух с половиной-часового боя у Сартаны, благодаря своевременному подходу подкрепления противника из дер. Султан-Сарай, Сартаны нам занять не удалось. Понесены потери: трое убитых и трое раненых.
Предполагаемый ближайший план действия: сосредоточиванием в районе Орталан произвести налет на вышеуказанные обозы противника, в случае удачи захватить оружие, пополнить отряды из местного населения и в зависимости от обстоятельств ударить на Симферополь—Джанкой.
Настроение населения:
Исключая крупных кулаков и большинства немцев-колонистов, все население, как русское, так и татарское,  — революционно. Главным тормозом роста партизанского
123


движения является отсутствие оружия и веры в победу, что является результатом действий до сих пор мелких зеленых отрядов и недоверие к руководителям.
Для борьбы с партизанами Врангелевский штаб имеет специальную армию, которой командует генерал Носович; в состав армии входят карательные отряды, составленные из немцев, болгар, юнкеров, казаков и государственной стражи в городах  —  из буржуазии, инвалидов-офицеров. Отряды от 50 до 200 человек хорошо вооружены и расположены в районах: Судак, Старый Крым, Салы, Черепалык, Сартаны, Султан-Сарай, Карасубазар, Розенталь—Зуи, Мазанка, Тавель, Саблы, Бешуи, Мангуши, Бахчисарай, Шахты, Ялта, Гурзуф, Козьма-Демьяновский монастырь, Узенбаш, что в 3 верстах по шоссе юго-западнее Корбека, в Алуште, Кучук-Узени.
Об отрядах, расположенных вне указанных пунктов, сведений не имеется.
Во время проявления активности партизанами белыми перебрасываются для облавы леса регулярные части с фронта, исключительно дроздовцы, марковцы, корниловцы и семеновцы.
Для успешного партизанского движения необходимо доставить из центра оружие следующим образом. Дать в распоряжение т. Папанина один истребитель, если таковой имеется, или же быстроходный катер, на котором можно было бы кроме оружия доставлять так же хотя бы раз в неделю человек по пятьдесят людей, которых свободно можно высадить во всем районе между Алуштой...
Командующий Крымской Повстанческой Армией Мокроусов, Сентября 10-го 1920 г.
ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ШТАБА КРЫМСКОЙ ПОВСТАНЧЕСКОЙ АРМИИ к 17 сентября 1920 года.
24 сентября Комендантской командой было занято с. Кучук-Узень, откуда по телеграфу были разосланы телеграммы частям белых с призывом оставить белогвардейские отряды.
124


30 сентября той же командой разрушен лесопильный завод, что в 5 верстах западнее д. Малые Казанлы и разогнаны рабочие в числе 15 человек.
1 октября 2-й Карасубазарский полк нанес удар посредством засады 4-му Карательному Конному полку, который направипся из с. Салы в лес к месту рубки леса, где также полком были за несколько дней до этого разогнаны рабочие. Нами взяты пленные, 5 лошадей, б английских седел, винтовки, патроны и другие трофеи. Со стороны противника есть убитые и раненые. С нашей стороны потерь нет.
В ночь на 2 октября тем же полком разбит отряд белых, двигавшихся по шоссе.
С нашей стороны потерь нет.
10 октября командир того же полка Шулькевич с несколькими красноармейцами в д. Орталан захватил в плен двух солдат 4-го кавалерийского полка.
16 октября 4-й Крымский полк произвел налет на имение около дер. Аргин. Взято продовольствие и обмундирование.
Ночью 17 октября несколько красноармейцев 4-го Крымского повстанческого полка имели столкновение с разведкой противника в дер. Малые Казанлы.
С нашей стороны один убит. Потери со стороны противника не выяснены.
Командующий Крымской Повстанческой Армией Мокроусов.
СВОДНАЯ ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ШТАБА КРЫМСКОЙ ПОВСТАНЧЕСКОЙ АРМИИ к 8 ноября 1920 г.
12 октября 2-м Карасубазарским полком по Судакскому шоссе была произведена засада, где были разбиты два добровольческих отряда: конный в 60 человек 4-го Кавалерийского полка и пеший того же полка около 80 человек того же наименования; взято в плен 8 человек, изъявивших согласие служить в рядах повстанцев, остальные разбежались. Со стороны противника 25 человек
125


убитых и много раненых. С нашей стороны один не опасно ранен. Захвачено много винтовок и патронов.
20 октября разведкой 2-го Карасубазарского полка в районе дер. Орталан была обстреляна конная разведка юнкеров-константиновцев около 20 человек. Юнкера скрылись в лес; по полученным сведениям среди них  8 раненых.
С б по 10 октября 3-м Симферопольским повстанческим, полком был совершен следующий рейд.
б октября полком была занята д. Лаки и в дер. Керменчик обезоружена стража; того же числа в дер. Коккозы разоружено 12 стражников, 2 офицера и ранен пристав; взяты винтовки, бомбы, 20 цинок патронов и обмундирование.
7  октября полком была занята дер. Албат и обезоружена стража. Двигаясь дальше, полк занял Каралез, где взял в плен 2 солдат, 1 стражника и 12 казаков; в деревне Ай-Тодор полком разогнаны инженеры и рабочие по постройке стратегической линии Джанкой—Перекоп.
8  сентября в экономии Херсонесского монастыря захвачены в плен И солдат авиационного парка, изъявивших согласие стать в ряды повстанцев; того же числа полком разоружена в дер. Алсу команда в 15 человек. Захвачено много винтовок, патронов и обмундирование.
9 октября 3-м Симферопольским полком была занята экономия кн. Юсупова, где захвачено много продуктов и скота.
23 октября тем же полком с боем была занята д. Чок- рак (в 9 верстах южнее Симферополя), где разоружен отряд добровольцев в 15 человек с 2 офицерами. Часть солдат и 2 офицера изъявили согласие служить в рядах повстанцев. Взято оружие и патроны.
24 октября в Мангушанском районе разведка 3-го Симферопольского полка столкнулась с разведкой противника. Произошла перестрелка. Со стороны противника убит один офицер. С нашей стороны потерь нет.
25 октября в том же районе разведка 3-го Симферопольского полка имела перестрелку с разведкой противника. Потерь не имеется.
В ночь на 20 октября 1 Конным крымским повстанческим полком с боем была занята большая деревня Зуя.
126


Находившийся в деревне полк частью разбежался и заперся в помещениях, а часть была перестреляна. Стража во главе с приставом бежала. Взяты винтовки, патроны и несколько пленных. С нашей стороны 1 убит.
20—21 октября комендантская команда Штаба порвала телефонное и телеграфное сообщение между Алуштой и Судаком. Почтово-телеграфные служащие разогнаны, аппараты разрушены.
С 20 по 29 октября 1-м Конным крымским повстанческим полком был совершен следующий рейд:
21 октября полк занимал деревню Тарнаир, где брал фураж; во время стоянки полка на пост наткнулись два конных стражника, один из которых нашими часовыми был ранен, но задержать не удалось.
23 октября на хуторе Малый Джанкой расстрелян поручик 7 Кавалерийского полка, стоявший в г. Карасу- базаре.
Ночью с 23 на 24 октября полк перешел шоссе Карасубазар—Симферополь через дер. Аргинчик и 24 октября стал в дер. Кой-Арак, где были взяты в плен 2 солдата. 19-го Черниговского полка.
25 октября полк занимал дер. Табулды, где были задержаны 1 офицер (поручик князь Сахаров) и б солдат. Офицер и вольноопределяющийся расстреляны, а солдаты изъявили согласие служить в рядах повстанцев и приняты в полк.
Ночью с 25/Х на 26/Х в деревне Бурогель полком была разогнана запасная ремонтная часть 20-го Кавалерийского- полка, взяты седла, лошади и обмундирование; той же ночью полк совершил налет на дер. Читу, где разогнал стражу в 18 человек и захватил седла, лошадей и съестные припасы.
26/Х полк занял дер. Семел; того же числа полк отбил наступление запасной части 1-й Кавалерийской дивизии в количестве 200 человек и, преследуя противника, выбил его из занятой ими дер. Салгир. Ночью с 26/Х по 27/Х полк повел наступление на дер. Азамет, где после 4-часового боя занял деревню и взял в плен 6 солдат 17 Гусарского и 16 Уланского Ново-Архангельского полка; захвачены оружие и бомбы.
127


28 октября полк занял дер. Сартаны, с 28 октября по 2 ноября полк занимал разрушенный лесной завод; 2/XI прошел через деревни Ускут, Туак, Кучук-Узень и 3 ноября занял деревню Малые Казанлы.
1  ноября рано утром 3-й Симферопольский повстанческий полк сделал налет на отряд противника в д. Тавель, численностью в 60 человек при двух пулеметах; бой длился 3 часа; после чего полк отошел на передние позиции, так как из дер. Мамут-Султан стали подходить более крупные силы противника; со стороны противника убито 2 человек (в том числе какой-то начальник дивизии) и 15 раненых; с нашей стороны 4 убитых и 2 раненых;
К 3 ноября 3-м Симферопольским полком сожжены заготовленные для нужд добрармии 8000 шпал, 350 куб. саж. дров, 2000 клепок и 40 бревен для телеграфных столбов.
31 октября 2-м Карасубазарским полком сделан рейд в районе Двуякорной, где на даче Пикарского обезоружен кордон противника; взято в плен 4 человека, изъявивших согласие служить в рядах Повстанческой Армии; захвачены винтовки, патроны и обмундирование. В деревне Акмелья разрушена водокачка. В районе д. Отузы сожжены дрова, заготовленные для железной дороги.
В районе леса Орталан-Сатлы разогнаны рабочие, работающие на оборону. Около дер. Субаш посланный для взрыва водокачки, снабжающей водой железную дорогу и порт, конный отряд 2-го Карасубазарского полка имел перестрелку с разъездом противника, в результате которой со стороны противника убит 1 солдат и 2 лошади. С нашей стороны один пропал без вести.
6  ноября 4-й Крымский повстанческий полк атаковал отряд противника, стоявший в д. Шумы. Со стороны противника есть убитые и раненые, численность которых выяснить не удалось. С нашей стороны потерь нет. 7 ноября полком занята деревня Улу-Узень. 30 октября подрывная команда 3-го Симферопольского полка взорвала поезд в 3 верстах севернее от Алмы. Поезд сгорел. 10 октября 5-м Татарским полком по дороге между Ускутом и Туаком была сделана засада на отряд противника, сопровождавший в г. Симферополь продукты; отряд про-
128


тивника разбежался; со стороны противника убит один полковник и один корнет. С нашей стороны один убит. 18 октября полком сделан налет на экономию в районе Алушты. Захвачены продукты и обмундирование.
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ
6 ноября в районе деревни Мангуш подрывной командой 3-го Симферопольского полка были задержаны 4 солдата: два из них изъявили согласие служить в рядах Повстанческой Армии, а два отпущены. 7 ноября разведкой 3-го Симферопольского полка захвачены продукты. 8 ноября разведка 3-го Симферопольского полка имела перестрелку с отрядом казаков в 10 человек. При перестрелке казаки разбежались, оставив убитыми офицера, проводника и двух лошадей. 9 ноября разведкой полка разогнан отряд солдат, пытавшийся произвести в районе Ганка (у горы Чатырдаг) порубку леса. 1-му Конному полку и 2-му Карасубазарскому приказано 12-го занять деревню Варналык.
4-м Крымским повстанческим полком разд1 .....
и разогнан отряд учетчиков 1  ..... заготовлявших
лес около деревни Баксан. Захвачено 3 солдата Симферопольского гарнизона, охранявших у1  .....
Командующий Крымской Повстанческой Армией Мокроусов.
Слова не разобраны в документе.
9


ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
От издательства 3
Зарождение плана 5
Поиски средств переправы 12
Первая попытка 18
В Анапе 25
Удачный рейс 30
В Крыму 35
Первая встреча с партизанами 42
В поисках штаба 45
В штабе партизан 58
Начало боевых действий 64
Захват Судака 74
План захвата Крыма 88
„Попутчики“ 91
В ожидании десанта 104
Занятие Крыма Красной Армией 116
ПРИЛОЖЕНИЕ
Донесение в Реввоенсовет 121
Оперативная сводка 124
Сводная оперативная сводка 125
Дополнительные сведения 129


В ГОРАХ КРЫМА
Госиздат Крымской АССР
1940 г.
*
Сдано в производство 3I/VIII 1940 г. Подписано к печати 10/Х 40 г. Формат бумаги 60X92 1/16. Бум. л. 4  1/8. Учет. авт. л. 7,1. Печатн. л. 8  1/4. Крымгиз № 672. Ф. 3671. Тираж 8000 экз.
*
Редакторы Надинский П. Н. и Муцит М. Е.
Техредактор Бондаренко А.
Отв. корректор Терабилло В.
*
Гостиполитография НКМП Крымской АССР. Симферополь ул. Кирова, 23. Заказ № 3826.


ОПЕЧАТКИ
Страница
Строка
Напечатано
Должно быть
5 13  сверху главная главное
37 9 „ кампании компании
77 20 „ схватить охватить
80 8 снизу направился направил
124 5 „ к 17 сентября 1920 года к 17 октября 1920 года