ВОПРОСЫ

3/94
Выходит
с 1926 года
ТОО
РЕДАКЦИЯ
ЖУРНАЛА
«ВОПРОСЫ
ИСТОРИИ».
МОСКВА
ВОПРОСЫ
ИСТОРИИ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ
СОДЕРЖАНИЕ
ПОЛИТИЧЕСКИЙ АРХИВ XX ВЕКА
Шолохов и Сталин. Переписка начала 30-х годов.
(Вступительная статья Ю. Г. Мурина) ....	3
СТАТЬИ
А. И. Юхт — Денежная реформа Петра I . . . .	26
А. Ю. Давыдов — Мешочничество и советская
продовольственная диктатура. 1918—1922 годы 41
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Ю. А. Борисёнок, Д. И. Олейников — Михаил Але¬
ксандрович Бакунин	 55
ВОСПОМИНАНИЯ
Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева	 77
ИСТОРИЯ И СУДЬБЫ
Генерал А. И. Деникин — Очерки русской смуты 95
ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Ю. А. Поляков — Апрель шестьдесят седьмого:
страсти по Шульгину	118
А. А. Корнилов — Воспоминания	126

ПУБЛИКАЦИИ
А. А. Поливаиог^Девять месяцев во главе Воен¬
ного министерства (13 июня 1915 г.— 13
марта 1916 г.)	153
Письма Н. И. Бухарина В. И, Ленину (1915 г.)
(Вступление А. В. Черного)	166
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Г. В. Костырченко — Отечественная авиация
в 1918—1925 годах	170
Ю. В. Костяшов, Г. В. Кретинин — Российские сту¬
денты времен Петра I в Кёнигсберге ....	174
Л. И. Ивонина — Судьба Мазарини	177
ИСТОРИОГРАФИЯ
К. Е. Рогов— Россия и современный мир ...	181
Т. Д. Сергеева — В. Б. Кобрин. Кому ты опасен,
историк?	  183
Л. В. Пономаренко, Е. М. Савичева — Л. С. Васи¬
льев. История Востока 	 184
М. Б. Денисенко — Ю. Л. Бессмертный. Жизнь
и смерть в средние века. Очерки демографи¬
ческой истории Франции	186
А. Т. Дробан — А. Гарригу. Голосование и добро¬
детель. Как французы стали избирателями . .	188
А. В. Голубев, Б. А. Филиппов — Л. Третьякевич.
Епископ Мишель д’Эрбиньи и Россия. До-эку-
менический подход к христианскому единству	190

ПОЛИТИЧЕСКИЙ АРХИВ XX ВЕКА
Шолохов и Сталин.
Переписка начала 30-х годов
В личном фонде И. В. Сталина 1 имеется дело, содержащее его переписку
с М. А. Шолоховым за период с 16 января 1931 г. по 3 января 1950 года.
В нем 14 писем и небольших записок Шолохова 2, две телеграммы Сталина
и еще пять документов: записка Сталина А. Н. Поскребышеву относитель¬
но приема Шолохова Сталиным; три записки других лиц (В. П. Ставский,
М. Ф. Шкирятов, J1. П. Берия), адресованных Сталину, но имеющих от¬
ношение к Шолохову; копия заявления В. А. Благородова Вешенскому РК
ВКП(б) от 27 декабря 1937 г., приложенная к письму Шолохова Сталину от
16 февраля 1938 года. Копия письма Сталина Шолохову от 6 мая 1933 г.
(док. № 7) хранится в фонде Политбюро ЦК КПСС (АПРФ, ф. 3, оп. 61,
д. 549) вместе с его постановлениями «О Вешенском районе», принятыми
после проверки фактов, изложенных в письмах Шолохова.
О доброжелательном отношении к нему Сталина свидетельствуют
строки из его письма от 7 июня 1932 г., адресованного Л. М. Кагановичу.
Сталин, находившийся на отдыхе в Сочи, писал: «В «Новом мире» печата¬
ется новый роман Шолохова «Поднятая целина». Интересная штука! Видно,
Шолохов изучил колхозное дело на Дону. У Шолохова по-моему большое
художественное дарование. Кроме того, он — писатель, глубоко добросо¬
вестный: пишет о вещах, хорошо известных ему» 3.
Впервые о письмах Шолохова Сталину упомянул Н. С. Хрущев на
встрече руководителей партии и правительства с деятелями культуры и искус¬
ства 8 марта 1963 г.: «Наш уважаемый Михал Александрович Шолохов весной
1933 г. поднял свой голос протеста против того произвола, который творился
в то время на Дону. Недавно в архивах были обнаружены два письма
Михаила Александровича Сталину и ответы Сталина на эти письма» 4.
Ниже публикуется переписка Шолохова и Сталина, относящаяся к нача¬
лу 30-х годов, когда в результате коллективизации произошло падение
сельскохозяйственного производства, поставившее под угрозу снабжение
продовольствием городов и армии. По указанию Сталина 14 декабря
1932 г. было принято совместное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР
«О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области»,
определившее жесткие сроки (к 10—15 января 1933 г.) завершения хлебо¬
заготовок на Северном Кавказе под личную ответственность руководителей
крайкома и крайисполкома. Одновременно местным партийным организа¬
циям поручалось вести решительную борьбу с теми, кто «саботировал»
хлебозаготовки, «не останавливаясь перед применением высшей меры нака¬
зания к наиболее злостным из них» 5.

Шолохов сообщает Сталину о чудовищных злоупотреблениях хлебо¬
заготовителей, истязаниях людей, издевательствах над ними, изъятии запа¬
сов, в том числе семенного зерна. В письме от 4 апреля 1933 г. он описывает
появление в Вешенской уполномоченного крайкома по хлебозаготовкам
Г. Ф. Овчинникова, который дал «следующую установку: «Хлеб надо взять
любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, но хлеб
взять!»» 6. Отсюда и начинается «ломание дров», заключает Шолохов.
Писатель был, видимо, уверен, что «враги народа» в лице краевого руково¬
дства бывшего Азово-Черноморского края под видом борьбы с саботажем
в колхозах «лишили колхозников хлеба» 7.
Ужасающие факты, приведенные в письмах Шолохова, вызвали двой¬
ную реакцию Сталина. С одной стороны, он, видимо, не желая порти!ъ
отношения с автором книги о коллективизации (которая, по мнению Стали¬
на, должна была прославить «революцию в деревне» и его самого —■ ее
вдохновителя), сообщает писателю о мерах, принятых для спасения от
голода крестьян Вешенского и Верхне-Донского районов, и даже сетует на
то, что Шолохов избрал не самый удачный путь, чтобы сообщить о нуждах
этих районов (послал письмо, а не телеграмму, решение вопроса затяну¬
лось!). С другой стороны, Сталин укоряет «глубоко добросовестного»
писателя, изучившего «колхозное дело на Дону», в том, что его «письма
производят несколько однобокое впечатление» и поучает:
«Вы видите одну сторону, видите не плохо. Но это только одна сторона
дела. Чтобы не ошибиться в политике (Ваши письма не беллетристика,
а сплошная политика),., надо уметь видеть и другую сторону. А другая
сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района (и не
только вашего района) проводили «итальянку» (саботаж!) и не прочь были
оставить рабочих, Красную армию без хлеба,., вели «тихую» войну с советс¬
кой властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов».
Обещал Сталин, что виновные в безобразиях понесут должное наказа¬
ние, однако, как правило, все они были оправданы, а кара настигла «сабо¬
тажников».
Отдельные документы подборки публиковались ранее (журнал «Роди¬
на», газеты «Правда», «Московская правда» и др.), в комплексе печатаются
впервые. Текст, расшифрованный публикатором, заключен в квадратные
скобки. Слова, подчеркнутые автором документа одной чертой, набраны
курсивом, двумя чертами — в разрядку. Выделение в публикации отдель¬
ных слов и фраз прописными буквами соответствует оригиналу. Нумерация
документов, их название и датировка даны публикатором.
Публикация, вступительная статья и примечания Ю. Г. МУ РИНА.
Примечания
1. Архив Президента Российской Федерации (АПРФ), ф. 45.
2. Среди писем и записок Шолохова — 7 автографов, 5 машинописных текстов с его личной
подписью и 2 машинописные копии.
3. АПРФ, ф. 54, on. 1, д.99, л. 58 -60, Автограф.
4. Правда, 10.III.1963. Речь идет о письмах Шолохова от 4 и 16 апреля и телеграммах Сталина
от 16 и 22 апреля 1933 года. Об этих документах говори гея и в книге Р. Медведева «О
Сталине и сталинизме» (М. 1990, с. 210 211).
5. АПРФ, ф. 3, оп. 40, д. 85, л. 1	2.
6. См. док. № 5.
7. ШОЛОХОВ М. А. О простом слове. Правда, 23.XII. 1939.
Мурин Юрий Григорьевич — специалист-эксперт Архива Президента Российской Федерации.
4

1. М. А. Шолохов — И. В. Сталину
16 января 1931 г.
Станица Вешенская
Тов. Сталин!
В колхозах целого ряда районов Северо-Кавказского края создалось
столь угрожающее положение, что я считаю необходимым обратиться
прямо к Вам.
Выполняя план хлебозаготовок, колхозы получили на прокорм рабочего
скота, примерно, по 10 п[удов] на голову твердых кормов: зерна, отрубей,
отходов от триеров и пр. Эти запасы берегутся к началу весенних полевых
работ. А так как в 30 г. степной покос не дал сена (травы выгорели), то
лошади и быки осенью 30 г. с подножного корма перешли на питание
соломой и мякиной.
Осенью до глубоких заморозков пахали под зябь. Скот из пахоты
вышел донельзя истощенным, и когда, вместо обычного корма, его по¬
ставили на солому, он дошел до пределов истощения и в декабре от
бескормицы начал дохнуть.
Сколь грозно положение, судите по следующим цифрам: в колхозе
«Красный Маяк» Миллеровского района (колхоз считается примерным!) из
65 лошадей издохло 12. Ездят только на 4, остальные лежат. В Новопав¬
ловском колхозе Кашарского района в 1-й бригаде из 180 лошадей, насчиты¬
вавшихся осенью 30 г., к 12 января этого года осталось 67 лошадей, 113
издохло. Не лучше и в остальных бригадах.
Ежедневно дохнет по 3—4 и больше лошадей. В большинстве колхозов
или уже начался массовый падеж скота, или скот находится в состоянии
крайнего истощения. По Вешенскому району быков и лошадей издохло
более 1000 шт[ук], и если положение останется прежним, если колхозы не
будут в самый кратчайший срок обеспечены кормом для скота, то к весне
его останется 20—30%, но и оставшийся не будет в состоянии работать; а,
следовательно, создается самая непосредственная угроза весенней посев-
кампании.
Мне не хочется умножать примеров и приводить цифры издохшего
скота по другим колхозам, чтобы не отнимать у Вас время. Достаточно
того, что это явление не единичное и им поражены подавляющее бо¬
льшинство колхозов.
Т. Сталин! Положение в районах б[ывшего] Донецкого округа без преуве¬
личения — катастрофическое. Так хозяйствовать нельзя! Районная печать
скромно безмолвствует, парторганизации не принимают никаких мер к улу¬
чшению дела с прокормом оставшегося в живых скота. Каждый день
промедления стоит стране большие тысячи рублей.
Таким «хозяйствованием» единоличнику не докажешь преимущества кол¬
хозов перед единоличным хозяйством, не исправив создавшегося положе¬
ния. Колхозники морально подавлены и надо видеть лица их, когда они
тянут трупы лошадей мимо дворов единоличников, у которых скот не
дохнет и не поднимается за хвосты.
Я видел проездом в пяти—шести колхозах, как задают корм лошадям:
сыпят мякину в корыта, лошади расковыряют ее мордами, помечут под
ноги, затолочат в навоз, а через час конюхи подбирают ее из-под ног и...
сыпят обратно в корыта. Во многих колхозах лошадей уже не гоняют на
водопой; не потому, что это — удобней, а потому, что лошади не в состоя¬
нии дойти до водопоя, лежат.
На фоне острой кормовой нужды, особенно сильно сказывающейся
в хохлачьих р-нах, как-то нехорошо поражает вид совхозовских лошадей,
сытых, упитанных. Совхозы помещаются в б[ывших] помещичьих имениях
и это рождает у колхозников дикие аналогии. В совхозах хватает зерна.
И колхозник б[ывший] партизан, зло блестя глазами, говорит: «у панив
и раньше была справниша худоба»... А совхозы уже переименовывают
в «Совпаньски экономии». И это же иногородние, которые в 1919 году люто
5

бились с казаками, среди которых очень много красных партизан и до-
броволыдев-красноармейцев.	.
Несколько строк о мясозаготовках: из глубинных районов скот перебра¬
сывается к станции, стельных коров, быков и овец гонят в одном гурте.
Быки бьют коров и те «скидывают», телятся на шляхах, в степи, зачастую
за 10—20 верст от жилья, разумеется, издыхают... на прогоне. Между
сл[ободами] Ольховый Рог и Новопавловка (30 верст) я видел 3 коровьих
трупа. В самой слободе Новонавловке до вечера лежала, издыхая, красно¬
немецкой породы отличная корова, стельная, запоротая быками.
Телят ростят вместе с детишками в хате, от детишек отрывают молоко
теленку и наоборот. Вам понятно, конечно, какое воздействие на психику
колхозника производит вид дохнущего по дорогам скота.
Горько, т. Сталин! Сердце кровью обливается, когда видишь все
это своими глазами, когда ходишь по колхозным конюшням, мимо
лежащих лошадей; когда говоришь с колхозником и не видишь глаз
его, опущенных в землю.
По слободам ходят чудовищно разжиревшие собаки, по шляхам валяют¬
ся трупы лошадей. А ведь зима не дошла и до половины.
Т. Сталин! 10 пудов зерна на лошадь или быка, даже не зерна,
а отрубей или отхода, спасут оставшийся скот. Но в крае, видимо,
забыли арифметику и не учитывают того, что 10 п[удов] зерна стоят
10 рублей, а лошадь — 150- 200.
Пошлите комиссию в б[ывший] Донецкий округ и Вы убедитесь в до¬
стоверности того, что я Вам сообщаю.
М. Шолохов,
АПРФ, ф. 45, on. 1, д. 827, л. /—4. Машинописная копия.
2. М. А. Шолохов — И. В. Сталину
29 октября 1932 г.
т. Сталину
Во время сева колхозниками расхищается огромное количество семен¬
ного зерна. Крадут обычно из сеялок, т. к. сеяльщик имеет полную возмож¬
ность «сэкономить» на гектаре полпуда и пуд семенного зерна, передвинув
в процессе работы рычажок контролирующего аппарата по высеву, до¬
пустим, с 8 пудов на 7, или с 7 на 6.
А так как бригадиру или партприкрепленному проследить за работой
каждой сеялки абсолютно невозможно, хищение в ряде колхозов и районов
носит массовый характер, а зачастую — и организованный, когда бригадир
действует по договоренности с сеяльщиками.
Считаю, что для того, чтобы сеяльщик не мог произвольно изменять
норму высева, ЕЕеобходимо обязать правления колхозов произвести в сеял¬
ках следующие, простые и не требующие никаких затрат приспособления:
1)	На конце рычажка рукоятки контролирующего аппарата по высеву
сделать отверстие, 2) в задней стенке семенного ящика, с левой стороны
наглухо ввинтить шуруп с петелькой и обязать членов правления колхозов,
чтобы при установлении норм высева они проделывали следующую не¬
сложную операцию, которая не дает возможности сеяльщику уменьшить
норму: соединяли куском шпагата или проволоки отверстие в рукоятке
с петелькой шурупа и, завязав веревку, пломбировали ее.
Уверен, что такое мероприятие поможет сохранить большое количество
зерна.
29.10.32.	М.	Шолохов.
АПРФ, ф. 45, on. 1, д. 827, л. 6. Автограф.

3. М. А. Шолохов — И. В. Сталину
4 апреля 1933 г.
Станица Вешенская
т. Сталин!
Вешенский район, наряду со многими другими районами Северо-Кав¬
казского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян.
В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхоз¬
ники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не
положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой
и всяческими болотными кореньями. Словом, район, как будто, ничем не
отличается от остальных районов нашего края. Но причины, по которым
99% трудящегося населения терпят такое страшное бедствие, несколько
иные, нежели, скажем, на Кубани.
Прошлые годы Вешенский район был в числе передовых по краю.
В труднейших условиях 1930—31 гг. успешно справлялся и с севом и с хле¬
бозаготовками. О том, как парторганизация боролась за хлеб, красноречи¬
во свидетельствуют цифры роста посевных площадей. Посевная площадь
по колхозно-единоличному сектору: 1930 г.— 87 571 гек., 1931 г.— 136 947
гек., 1932 г.— 163 603 гек.
Как видите, с момента проведения сплошной коллективизации посевная
площадь выросла почти вдвое. Как работали на полудохлом скоте, как
ломали хвосты падающим от истощения и устали волам, сколько трудов
положили и коммунисты и колхозники, увеличивая посев, борясь за укре¬
пление колхозного строя,— я постараюсь — в меру моих сил и способ¬
ностей — отобразить во второй книге «Поднятой целины». Сделано было
много, но сейчас все пошло насмарку, и район стремительно приближается
к катастрофе, предотвратить которую без Вашей помощи невозможно.
Вешенский район не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал
семян не потому, что одолел кулацкий саботаж и парторганизация не
сумела с ним справиться, а потому, что плохо руководит краевое руковод¬
ство. На примере Вешенского района я постараюсь это доказать.
В 1931 г. колхозы Вешенского района полностью выполнили план
хлебозаготовок в 21 ООО тонн, заготовили семена на 163 603 гек. озимого
и ярового клина, выдали колхозникам на трудодни 7323 тонны (8 \ пудов,
в среднем, на едока) и осенью подняли 73 ООО гек. зяби.
Весною 1932 г. приступили к севу. Решение ЦК и Совнаркома «О плане
хлебозаготовок из урожая 1932 г.» 1 застало колхозы нашего района еще
в момент сева колосовых. Его проработали во всех бригадах, распрост¬
ранили широчайшим образом. И оно сыграло немалую роль в деле подня¬
тия производительности труда! Колхозника ориентировали так: «В про¬
шлом году колхоз ваш сдал на хлебозаготовки одну тысячу тонн, а в этом
году, при сниженном плане, сдаст меньше. Остальное — ваше! Распределяй¬
те на трудодни и распоряжайтесь, как хочете».
План сева к 26 мая был выполнен по району целиком, включая и 13 ООО
гектар[ов] дополнительного. Но надо сказать, что на изрядной и никем не
учтенной площади высев зерна был произведен в значительно меньшей
норме, чем полагалось бы, т. к. зерно крали колхозники во время сева из
сеялок. В этом деле бесспорно одно: воровали не «из любви к искусству»
и не ради стяжания, а, в большинстве случаев, потому, что в 1931 г.
получили — по сути — полуголодную норму (8 -L- пудов на едока), да из
этой нормы весною 1932 г., когда край прислал дополнительный план по
пшенице, взяли на обсеменение часть выданного осенью хлеба.
Каков был урожай по верхнему Дону в 1932 г.? Я изъездил и исходил
много полей, и не только колхозов Вешенского, но и соседних районов.
Урожай можно смело назвать «лоскутным». Он и пестр был, как лоскутное
одеяло. Стогектарная клетка пшеницы, посеянной в первых числах апреля,
на вид давала 30—35 пудов, а рядом такая же клетка пшеницы, посеянной
в конце апреля либо в начале мая, выглядела неизмеримо хуже. В одном
7

и том же колхозе урожай колебался от 4 пудов с гектара до 40. Большое
количество посевов — преимущественйб тгтоздних — погибло окончательно.
Так, по колхозам Вешенского района из общей посевной площади в 163 603
гек. погибло 14 017 гек. одной пшеницы, да 6866 гек. пропашных.
В конце июня секретарь РК Луговой получил двухмесячный отпуск по
болезни. С этим временем совпал уход старого председателя РИК’а. Заворг
РК Лимарев и новый председатель РИК’а Карбовский 2 приступили к со¬
ставлению хлебофуражного баланса, используя данные районной комиссии
по определению урожайности.
Районная комиссия, определявшая урожайность, в большинстве состо¬
яла из людей, новых в районе, абсолютно не знавших ни условий района, ни
того, как проводился весенний сев. Комиссия не учла того обстоятельства,
что 20 883 гек. погибших посевов не исчерпывали минусов районного
хозяйства, что помимо этого по колхозам имелась огромная неучтенная
площадь поздних, забитых сорняками хлебов, которая даст значительно
сниженную урожайность. Поэтому-то и была допущена переоценка урожай¬
ности. В среднем ее установили по пшенице 5 центнеров с 1 гектара и по ржи
7 центнеров, а в среднем по всем культурам, включая все колосовые
и пропашные, —■ 5 центнеров с 1 гектара.
Опираясь на выводы комиссии, районное руководство, составлявшее
хлебофуражный баланс, пришло к заключению, что валовая продукция по
району составит 82 ООО тонн. Нелепость такого предположения очевидна
уже по одному сопоставлению следующих цифр: известно, что урожай
1932 г. был ничуть не лучше урожая 1931 г., следовательно, если за отправ¬
ное брать одинаковую урожайность этих лет, то прирост валовой продук¬
ции и в 1932 г. должен идти только за счет прироста посевной площади.
Валовая продукция по району за 1931 г. составляла 43 165 тонн, посеяли
в 1932 г. по сравнению с 1931 г. на 26 656 гек. больше, перемножив 26 656 на
5 центнеров, мы получим, разумеется, грубый, но все же приближающийся
к действительности подсчет прироста валовой продукции за 1932 год.
В общей сложности валовая продукция в 1932 г. едва ли превышала
56 000—57 000 тонн. Ее же «определили» в 82 000 тонн. Просчитались...
миллиона на полтора пудов. Но не только просчитались, наспех состряпав
«определение урожайности», вдобавок еще и хлебофуражный баланс район¬
ные руководители составили следующим образом: на хлебозаготовки —
22 000 тонн, на выдачу по трудодням — 18 696 тонн, на прокорм скота -
17 000, остальное — на семена и на различные фонды.
8 июля заворг РК Лимарев и председатель РИК’а Карбовский были
вызваны в крайком для рассмотрения хлебофуражного баланса. Баланс был
рассмотрен в присутствии т. Шеболдаева \ который обвинил вешенское
районное руководство в злостном преуменьшении урожайности, а баланс
назвал «кулацким». Тут же он предложил Лимарева с работы снять, а в Ве¬
шенский район послать авторитетную комиссию, в обязанности коей входи¬
ло установить доподлинную урожайность и, в случае, если подтвердится
преуменьшение урожайности, -- районное руководство снимать и судить.
Вместо намечавшихся по балансу 22 000 тонн хлебозаготовок он предложил
сдать 53 000 тонн и, соответственно с этим, пересоставить остальные статьи
расходов по хлебофуражному балансу.
Лимареву т. Шеболдаев запретил выезд в район, оставив его своеобраз¬
ным «заложником», а тем временем в Вешенскую выехала краевая комиссия
по установлению «настоящей» урожайности. В комиссию эту вошло двое:
зав. зерновым сектором крайкома т. Федоров и секретарь парткома Сель-
маша т. Овчинников 4.
Что послужило т. Шеболдаеву основанием для обвинения Вешенского
РК в преуменьшении урожайности, я не знаю, но думаю, что т. Шеболдаев
никакими твердыми данными на этот счет не располагал и что в этом деле
решающую роль сыграл т. Пивоваров 5, который в конце июня на автома¬
шине наискось пересек Вешенский район и на обратном пути из Вешенской,
на нолях Варваринского колхоза, над дорогой видел ранний мелионопус 6.
Мелионопус этот был действительно превосходен! Пудов на 50 с гектара.
8

После незавидных хлебов варваринскцй мелионопус обрадовал хозяйский
глаз т. Пивоварова, но на совещащщ. Пивоваров, вероятно, запамятовал,
что не по всему Вешенскому району, были такие стандартно-хорошие хлеба,
и, когда в крайкоме встал вопрос об урожайности в Вешенском районе,
Пивоваров заявил: «В Вешенском районе пшеница даст не меньше 10
центнеров с га. Стыдно вешенцам плакаться на плохой урожай!».
Случайное и несоответствующее действительности заявление т. Пиво¬
варова бесспорно утвердило т. Шеболдаева в мысли, что вешенцы с уро¬
жайностью лукавят.
Перехожу к последовательному изложению событий. 14 июля Ов¬
чинников и Федоров прибыли в Вешенскую и в сопровождении заврайзо 7
Вешенского РИК’а Корешкова выехали на правую сторону Дона, где
была наиболее плохая урожайность, определять на глазок «сколько даст
гектар?».
Отъехали километров 10 от Вешенской. Федоров, указывая на делянку
пшеницы, спрашивает у Корешкова: «По-твоему, сколько даст гектар этой
пшеницы?». Корешков: «Не больше трех центнеров». Федоров: «А по-
моему,— не меньше десяти центнеров!». Корешков: «Откуда тут десять
центнеров?! Ты посмотри: хлеб поздний, забит осотом и овсюком 8, колос
редкий. Такой урожай на этих землях был только в 1909 году. Это ведь тебе
не Кубань».
Проехали километров 5 и снова стали определять. И снова разошлись
в оценке... Этак несколько раз. Доехали.до посевов Грачевского колхоза.
Тут-то и возникла между Корешковым и Федоровым жестокая перепалка.
«Сколько даст этот гектар?» — спрашивает Федоров. «Пять центнеров»,—
отвечает Корешков. «Не пять, а девять или десять!».— «Колос от колоса,—
не слыхать девичьего голоса, и десять?» — Федоров ответил на это
буквально следующее: «Если смотреть с машины, то колос действительно
кажется редким, а вот ты слезь с машины, нагнись да посмотри: сплошные
колоски!».
Корешков — сын батрака, украинца Криворожского района. Отца его
запороли в конце 1918 г. казаки. Сам Корешков в марте 1918 г. ушел
в красный партизанский отряд им. Гаврилова и с 1918 г. по 1923 г. был
в Красной армии, сначала рядовым и под конец пом. комполка. Исходил
все фронты, начиная с Южного и кончая Средней Азией, был два раза ранен
и два раза контужен (последний раз тяжело), имеет орден Красного Знаме¬
ни. После демобилизации работал на Кадиевском руднике шахтером, а по¬
том у себя на родине председателем сельсовета. В 1930 г. окончил курсы по
советскому строительству при ВЦИК’е, был направлен на Северный Кавказ
и послан в Вешенский район заведовать Райзо.
Корешков — человек грубоватый от природы, вежливому обращению
необученный, да вдобавок еще страдающий нервными припадками (послед¬
ствия контузии) -— взбешенный советом зав. зерновым сектором крайкома
т. Федорова «слезть с машины, нагнуться и усмотреть сплошные колос¬
ки» — ответил: «Я вот сыму штаны, да стану раком, а ты нагнись и погля¬
ди. Не такое увидишь!..».
Снова крепко поругались. Корешков, видя беспомощность членов ко¬
миссии по части вопросов сельского хозяйства, решил убедиться в их
познаниях окончательно: подъехали к затравевшей деляне. «Что тут посе¬
яно, как вы думаете?» — спрашивает Корешков. Члены комиссии пришли
к общему заключению, что посеяно просо. На самом же деле это была
деляна майских паров, на которых кое-где взошло просо-падалица и редкие
подсолнухи, перемешанные со всяческими сорняками...
Все это, дорогой т. Сталин, было бы смешно, если б, разумеется,
не было так грустно. Так вот дальше: сопутствуемая Корешковым комиссия
проехала по хлебам ряда колхозов, еще раз попытались совместно опре¬
делить урожайность, но и тут неудачно. На этот раз объектом определения
было просо Наполовского колхоза. Корешков утверждал, что просо даст
не больше 6 центнеров, а члены комиссии полагали, что даст не меньше
14—15 центнеров. Подозревая, что члены комиссий над ним издеваются,
9

Корешков слез с машины и заявил: <сВы езжайте и определяйте сами,
а я пешком пойду в Вешенскую! Так определять нельзя!».
Кое-как примирившись, вернулись они в Вешенскую вместе. Тем време¬
нем в Вешенской срочно пересоставляли хлебофуражный баланс. Пересо¬
ставляли, но ничего не получалось, т. к. при новом плане хлебозаготовок
в 53 ООО тонн не выходило колхознику на трудодень по 2 кил. хлеба.
А крайком ориентировал именно на эту норму. Для того чтобы «сбалан¬
сировать», Овчинников предложил на бюро РК повысить урожайность
в среднем на 1 центнер. Бюро голосовало этот вопрос и, несмотря на
настойчивое требование Овчинникова, повышать отказалось. «Сбалансиро¬
вали же» за счет снижения нормы натуральной выдачи и за счет беспощад¬
ной урезки фуража и фондов, из коих полагалось выдавать сельским
специалистам: врачам, агрономам, учителям и пр.
Овчинников уехал в Ростов и заверил крайком, что план в пятьдесят
с лишним тысяч тонн вполне реален для Вешенского района. План окон¬
чательно утвердили в размере 51 700 тонн и 21 июля уже приступили
к разверстанию плана по колхозам Вешенского района.
Отсюда и началось массовое хищение хлеба. Колхозник рассуждал так:
«В 1931 г. план мы выполнили с напряжением, и весной на семена занимали
у нас. А теперь, вместо обещанного в мае снижения, придется платить в два
с половиной раза больше. Значит, хлеб заберут весь до зерна. Надо запа¬
саться!». И начали запасаться, невзирая на постановление «Об охране
общественной собственности» 9. Воровали на покосе, на гумнах, всюду!
И не только воровали, но и плохо работали.
В августе в течение трех недель шли дожди. Они погубили десятки
тысяч центнеров хлеба. В один из таких дней я ехал верхом через поля
Чукаринского колхоза. Дождь прошел утром. Грело солнце. Копны, испят-
нившие всю степь, надо было раскидывать и сушить, но бригады все были
не в поле, а на станах. Подъехал к одному стану. Человек 50 мужчин
и женщин лежат под арбами, спят, вполголоса поют, бабы ищутся, словом,
празднуют. Обозленный, я спрашиваю: «Почему не растрясаете копны? Вы
что, приехали в поле искаться да под арбами лежать?». И, при сочувствен¬
ном молчании остальных, одна из бабенок мне объяснила: «План в нонеш¬
нем году дюже чижолый. Хлеб наш, как видно, весь заграницу уплывет.
Через то мы с ленцой и работаем, не спешим копны сушить... Нехай
пашеничка трошки подопреет. Прелая-то она заграницу не нужна, а мы
и такую поедим!».
К середине ноября большая часть хлеба была обмолочена и свезена на
ссыппункты. Крайком во второй раз снизил план на 11 139 тонн. По
колхозам приступили к вторичному обмолоту. Чрезвычайный уполномо¬
ченный крайкома т. Гольман приступил к вывозу хлеба, оставлявшегося на
семена. Начались интенсивные поиски разворованного зерна. К 14 ноября
было обыскано около 1500 хозяйств из общего количества имеющихся по
району 13 813 хозяйств. План хлебозаготовок к середине ноября был выпол¬
нен на 82%. Сдано было около 31 000 тонн.
Но т. к. падающая кривая поступлений хлеба не обеспечивала выполне¬
ния плана к сроку, крайком направил в Вешенский район особого упол¬
номоченного т. Овчинникова (того са.мого, который некогда приезжал уста¬
навливать «доподлинную» урожайность). В день приезда Овчинников про¬
вел совещание с Голъманом и секретарем Вешенского РК Добринским. На
его вопрос, «будет ли выполнен план?», Гольман ответил отрицательно.
Сомнения высказал и секретарь РК Добринский. Овчинников им заявил,
что «плана они не выполнят, сколь у них нет веры в его реальность»,
и предупредил о том, что поставит об этом в известность т. Шеболдаева.
16 декабря Овчинников, Гольман и Добринский приезжают в крайком.
По представлению Овчинникова, Гольмана — члена партии с 17 или 18
года — исключают из партии, а Добринскот о снимают с работы с запреще¬
нием в течение 3 лет занимать ответственные] партийные] должности.
20 [декабря] Овчинников возвращается в Вешенскую. На расширенном
заседании бюро РК, в присутствии уполномоченных РК и секретарей ячеек,
10

прорабатывается решение крайкома о Гольмане и Добринском. Овчин¬
ников громит районное руководство, и,, постукивая по кобуре нагана, дает
следующую установку: «Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так,
что кровь брызнет! Дров наломать, но югеб взять!».
Отсюда и начинается «ломание дров». Овчинников знал, что по кол¬
хозам в наличии имеется ничтожное количество хлеба, что переобмолот,
перечистка озадков 10 и изъятие ворованного хлеба далеко не обеспечат
выполнение плана. Он стоял перед очень щекотливой альтернативой: либо
заявить т. Шеболдаеву, что он его обманул, заверяя в том, что 53 ООО
тонн — план для Вешенского района вполне реальный, либо выполнить
план или приблизиться к выполнению. Но, т. к. выполнить обычными
способами, применяя не противоречащие закону и партийной совести ре¬
прессии, было невозможно — и Овчинников это чудесно знал,— он и дал
официальную установку парторганизации: «Хлеб взять любой ценой! Дров
наломать, но хлеб взять!». Установка эта была подкреплена исключением
из партии на этом же бюро РК 20 коммунистов — секретарей ячеек,
уполномоченных РК и председателей колхозов, отстававших с выполнени¬
ем плана хлебозаготовок.
Далее Овчинников провел следующие мероприятия, о разумности и за¬
конности которых судите сами: 1) приказал изъять весь хлеб, по всем
хозяйствам района, в том числе и выданный в счет 15% аванса по трудо¬
дням; 2) задолженность каждого колхоза по хлебозаготовкам приказал
разверстать по бригадам с тем, чтобы те разверстали по дворам. Таким
образом контрольная цифра сдачи хлеба была доведена до каждого колхоз¬
ника. Последнее мероприятие было санкционировано крайкомом.
Какие же результаты дали эти мероприятия? 1) Когда начались мас¬
совые обыски (производившиеся обычно по ночам) с изъятием не только
ворованного, но и ВСЕГО ОБНАРУЖЕННОГО ХЛЕБА,— хлеб, получен¬
ный в счет 15% аванса, СТАЛИ ПРЯТАТЬ И ЗАРЫВАТЬ, чтобы не
отобрали. Отыскание ям и изъятие спрятанного и неспрятанного хлеба
сопровождалось арестами и судом; это обстоятельство понудило колхоз¬
ников к массовому уничтожению хлеба. Чтобы хлеб не нашли во дворе, его
стали выбрасывать в овраги, вывозить в степь и зарывать в снег, топить
в колодцах и речках и пр.
2)	Доведение контрольной цифры по сдаче хлеба до каждого хозяйства
свело на нет всю ранее проделанную работу по организационно-хозяйствен¬
ному укреплению колхозов. Району не хватало до 100% выполнения плана
хлебозаготовок более 10 700 тонн. В среднем на каждый двор приходилось
контрольного задания по 45—60 пудов (по сути урожай с 2—3 гектаров...).
Произошло чудовищное и ни с чем несравнимое смешение: пошло насмарку
классовое расслоение (бедняк ли, середняк ли — плати 30—40—50 пудов,
а нет — исключают из колхоза, выгоняют из хаты на снег, конфискуют
корову, картофель, соленые овощи, а то и все имущество, что называется,
до нитки). Понятие «ударник» исчезло: 50 трудодней у колхозника на
книжке или 300, или 700 — контрольная цифра для всех одинакова. Мало
того, что у ударника отобрали ранее выданный 15% аванс, его и по сдаче
хлеба сравняли с действительным вором и лодырем.
Собрать 10 000 тонн ворованного хлеба, т. е. такое количество, которо¬
го не было,— дело нелегкое. К выполнению плана можно было приблизить¬
ся, по мысли Овчинникова, только пустив в ход все средства. И он, по
взаимной согласованности с приехавшим на место Гольма,на уполномочен¬
ным крайкома Шараповым (директором Ростовского завода «Красный
Аксай») п, дал прямую установку на перегибы, развязал руки «левакам»
и массовым исключением из партии секретарей ячеек, уполномоченных РК,
председателей колхозов и сельских советов, немедленными после исключе¬
ния арестами вынудил стать на «левую» позицию всю полуторатысячную
парторганизацию Вешенского района.
Установка Овчинникова — «Дров наломать, но хлеб взять!» — под¬
хватывается районной газетой «Большевистский Дон». В одном из номеров
газета дает «шапку»: «ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ, ЛЮБЫМИ СРЕДСТВАМИ
П

ВЫПОЛНИТЬ ПЛАН ХЛЕБОЗАГОТОВОК И ЗАСЫПАТЬ СЕМЕНА!».
И начали по району с великим усердием «ломать дрова» и брать хлеб
«любой ценой».
К приезду вновь назначенного секретаря РК Кузнецова и председателя
РИК’а Королева по району уже имелись плоды овчинниковского внушения:
1) В Плешаковском колхозе два уполномоченных РК, Белов и другой
товарищ, фамилия которого мне неизвестна, допытываясь у колхозников,
где зарыт хлеб, впервые применили впоследствии широчайше распрост¬
ранившийся по району метод «допроса с пристрастием». В полночь вызы¬
вали в комсод 12, по одному, колхозников, сначала допрашивали, угрожая
пытками, а потом применяли пытки: между пальцев клали карандаш и ло¬
мали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби
в Дону топить.
2) В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал
колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных,
потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на
колени и продолжал допрос.
3) В Лиховидовском колхозе уполномоченный РК на бригадном собра¬
нии приказал колхозникам встать, поставил в дверях вооруженного сель¬
ского, которому вменил в обязанность следить за тем, чтобы никто не
садился, а сам ушел обедать. Пообедал, выспался, пришел через 4 часа.
Собрание под охраной сельского стояло... И уполномоченный продолжал
собрание.
На первом же бюро РК новый секретарь РК поставил вопрос об
этих перегибах. Было записано в решении бюро о том, что такие «методы»
хлебозаготовок искажают линию партии. Об этом на другой день узнал
Овчинников, приехавший из Верхне-Донского района (он работал особо¬
уполномоченным по двум районам: Вешенскому и Верхне-Донскому),
и тотчас же предложил секретарю РК: «О перегибах в решении не за¬
писывай! Нам нужен хлеб, а не разговорчики о перегибах. А вот ты
с первых же дней приезда в район начинаешь разговоры о перегибах
и тем самым ослабляешь накал борьбы за хлеб, расхолаживаешь парт¬
организацию, демобилизуешь ее!».
Кузнецов настаивал на том, чтобы записать, тогда Овчинников написал
телеграмму на имя т. Шеболдаева, примерно, такого содержания: «Новое
руководство Вешенского района колеблется, говорит о перегибах, а не
о хлебе, и тем самым демобилизует работников мест. Необходимо ответст¬
венность за ход хлебозаготовок возложить персонально на тт. Кузнецова
и Королева» и пр.
Телеграмму подписали Овчинников и Шарапов, находившийся под
идейным протекторатом Овчинникова. Секретаря РК Кузнецова Овчин¬
ников ознакомил с содержанием телеграммы, на просьбу оставить в РК
копию телеграммы ответил отказом. Затем пошел на телеграф, предложил,
чтобы телеграмму передали не по телеграфу, а по телефону. Телеграмму
передали при нем. Текст Овчинников положил в карман, а зав. телеграфом,
коммунисту, на его слова — «Оставьте текст» — ответил: «Не твое дело!».
Словом, телеграмму послал и «следов» не оставил... После этого он вернул¬
ся в РК и заявил Кузнецову: «Ты думаешь, что крайком не знает о переги¬
бах? Знает, но молчит. Хлеб-то нужен? План-то надо выполнять?»
И рассказал исключительно интересный случай из собственной практи¬
ки; случай, по-моему, проливающий яркий свет на фигуру Овчинникова.
Передаю со слов секретаря РК Кузнецова и ряда других членов бюро РК,
которым Овчинников этот же случай рассказывал в другое время.
«В 1928 г. я был секретарем Вольского ОК Нижне-Волжского края. Во
время хлебозаготовок, когда применяли чрезвычайные мероприятия, мы не
стеснялись в применении жесточайших репрессий и о перегибах не раз¬
говаривали! Слух о том, что мы перегнули, докатился до Москвы... Но зато
целиком выполнили план, в крае не на плохом счету! На 16 Всесоюзной
партконференции во время перерыва стоим мы с т. Шеболдаевым, к нам
подходит Крыленко 13 и спрашивает у Шеболдаева: «А кто у тебя сек¬
12

ретарем Вольского OK? Наделал во время хлебозаготовок таких художеств,
что придется его, как видно, ^удитьу,. <<А вот он, секретарь Вольского
ОК»,— отвечает Шеболдаев, указывая на меня. «Ах, вот как! — говорит
Крыленко.— В таком случае, товарищ, зайдите после конференции ко мне».
Я подумал, что быть неприятности, дал телеграмму в Вольск, чтобы
подготовили реабилитирующие материалы, но после конференции на сове¬
щании 14 с секретарями крайкомов Молотов заявил: «Мы не дадим в обиду
тех, которых обвиняют сейчас в перегибах. Вопрос стоял так: или взять,
даже поссорившись с крестьянином, или оставить голодным рабочего.
Ясно, что мы предпочли первое». После этого Крыленко видел меня, но
даже и словом не обмолвился о том, чтобы я к нему зашел!».
Как видите, помимо прямых установок для низовых партработников
Овчинников употреблял для районного партактива и методы тонкой психо¬
логической обработки, не брезгуя для увеличения своего авторитета и та¬
кими вещами, как афиширование своей близости к т. Шеболдаеву.
Естественно, что после истории с решением о перегибах РК закрыл
глаза на все безобразия, которые творились в районе, а если в особо
исключительных случаях и говорил по поводу перегибов, то так глухо, как
из воды. Решения выносились больше для очистки совести, не для прора¬
ботки на ячейках, а для особой папки, на всякий случай.
После отъезда Овчинникова в Верхне-Донской район работой стал
руководить Шарапов. Вот установки, которые он давал уполномоченным
РК, командирам агитколонн, всем, кто заготовлял хлеб: «Не открывают
ям — оштрафуй хозяйств 10—15, забери у них все имущество, картофель,
солку, выкинь из домов, чтобы гады подыхали на улице! А через два часа,
если не будет перелома, снова созывай собрание и снова выкидывай на
мороз хозяйств десять!».
По его предложению стали широко практиковаться методы провока¬
ции. Делалось так: колхозника Иванова вызывают и говорят: «Твой сосед
Петров сообщил нам, что у тебя есть яма. Признавайся, где зарыт хлеб».
А Петрова вызывают и говорят ему обратное. Потом на собрании бригады
колхозников стравливают, как собак, и поощряют кровавые побоища.
«Страви их, чтобы волосы один на одном рвали, чтобы морды били друг
другу до крови, а сам уходи в другую бригаду. Устрой там драку и иди
в третью. Сам будь в стороне»,— поучал Шарапов уполномоченных РК
и секретарей партячеек.
О работе уполномоченного или секретаря ячейки Шарапов судил не
только по количеству найденного хлеба, но и по числу семей, выкинутых из
домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей.
«Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулац¬
кая жалость его одолела! Пусть, как щенки, пищат и дохнут, но саботаж мы
сломим!»,— распекал на бюро РК Шарапов секретаря ячейки Малаховского
колхоза за то, что тот проявил некоторое колебание при массовом выселе¬
нии семей колхозников на улицу. На бюро РК, в ячейке, в правлении
колхоза, громя работавших по хлебозаготовкам, Шарапов не знал иного
обращения, кроме как «сволочь», «подлец», «кусок слюнтяя», «предатель»,
«сукин сын». Вот лексикон, при помощи которого уполномоченный крайко¬
ма объяснялся с районными и сельскими коммунистами.
До чистки партии 15 за полтора месяца (с 20 декабря по 1 января) из
1500 коммунистов было исключено более 300 человек. Исключали, тотчас
же арестовывали и снимали со снабжения, как самого арестованного, так
и его семью. Не получая хлеба, жены и дети арестованных коммунистов
начинали пухнуть от голода и ходить по хуторам в поисках «подаяния»...
Исключение из партии, арест и голод грозили всякому коммунисту,
который не проявлял достаточной «активности» по части применения ре¬
прессий, т. к. в понимании Овчинникова и Шарапова только эти методы
должны были давать хлеб. И большинство терроризированных коммуни¬
стов потеряли чувство меры в применении репрессий. По колхозам широ¬
кой волной покатились перегибы. Собственно то, что применялось при
допросах и обысках, никак нельзя было назвать перегибами; людей пытали,
13

как во времена средневековья, и не только пытали в комсодах, превращен¬
ных, буквально, в застенки, но и издевались над теми, кого пытали. Ниже
я приведу краткий перечень тех «способов», при помощи которых работали
агитколонны и уполномоченные РК, а сейчас в цифрах, полученных мною
в РК, покажу количество подвергавшихся репрессиям и количество хлеба,
взятого с момента применения репрессий.
По Вешенскому району: 1. Хозяйств— 13 813; 2. Всего населения —
52 069; 3. Число содержавшихся под стражей, арестованных органами
ОГПУ, милицией, сельсоветами и пр.— 3128; 4. Из них приговорено к рас¬
стрелу — 52; 5. Осуждено по приговорам Нарсуда и по постановлениям
коллегии ОГПУ —- 2300; 6. Исключено из колхоза хозяйств — 1947;
7.	Оштрафовано (изъято продовольствие и скот) — 3350 хозяйств; 8. Высе¬
лено из домов — 1090 хозяйств.
Цифры эти — на 24 января, т. е. почти по конец хлебозаготовок. Теперь
о результатах, полученных после применения всей суммы этих репрессий.
На 24 января хлеба найдено: 1. В ямах — 2518 цент., 2. В др. местах — 3412
цент. Всего - - 5930 цент. В этот итог надо включить и отобранный 15%
аванс и тот хлеб (наиболее крупные из найденных ям), который зарывали
еще будучи единоличниками. Находили ямы с хлебом, зарытым еще в...
1919 г. А потом по урожайным годам: в 1924, 1926, 1928.
Теперь о методах, которые применяли во всех колхозах района соглас¬
но установкам Овчинникова и под непосредственным руководством Шара¬
пова. Выселение из дома и распродажа имущества производилась простей-
ше: колхозник получал контрольную цифру сдачи хлеба, допустим, 10
центнеров. За несдачу его исключали из колхоза, учитывали всю его задол¬
женность, включая и произвольно устанавливаемую убыточность, понесен¬
ную колхозом за прошлые годы, и предъявляли все платежи, как к едино¬
личнику. Причем соответственно сумме платежей расценивалось имущество
колхозника; расценивалось так, что его в аккурат хватало на погашение
задолженности. Дом, например, можно было купить за 60	80 руб., а такую
мелочь, как шуба или валенки, покупали буквально за гроши...
Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам
пускать в свои дома ночевать или греться выселенных. Им надлежало жить
в сараях, в погребах, на улицах, в садах. Население было предупреждено:
кто пустит выселенную семью — будет сам выселен с семьей. И выселяли
только за то, что какой-нибудь колхозник, тронутый ревом замерзающих
детишек, пускал своего выселенного соседа погреться. 1090 семей при
20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице. Днем,
как тени, слонялись около своих замкнутых домов, а по ночам искали
убежища от холода в сараях, в мякинниках. Но по закону, установленному
крайкомом, им и там нельзя было ночевать! Председатели сельских советов
и секретари ячеек посылали но улицам патрули, которые шарили по сараям
и выгоняли семьи выкинутых из домов колхозников на улицы.
Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском,
Лебяженского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже
собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках
костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на
оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками.
Да разве же можно так издеваться над людьми?
Мне казалось, что это — один из овчинниковских перегибов, но в конце
января или в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь крайкома
Зимин ,6. По пути в Вешенскую он пробыл два часа в Чукаринском колхозе
и на бюро РК выступил по поводу хода хлебозаготовок в этом колхозе.
Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю
Чукаринской ячейки,— «Сколько у тебя выселенных из домов?». «Сорок
восемь хозяйств». «Где они ночуют?». Секретарь ячейки засмеялся, потом
ответил, что ночуют, мол, где придется. Зимин ему на это сказал: «А
должны ночевать не у родственников, не в помещениях, а на улице!».
После этого по району взяли линию еще круче. И выселенные стали
замерзать. В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком.
14

Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком
погреться. Не пустили, боясь, какiбы,самих не выселили. Под утро ребенок
замерз на руках у матери. Сама мать обморозилась. Женщину эту выселял
кандидат партии— работник Базковского колхоза. Его, после того как
ребенок замерз, тихонько посадили в тюрьму. Посадили за «перегиб». За
что же посадили? И если посадили правильно, то почему остается на
свободе т. Зимин?
Число замерзших не установлено, т. к. этой статистикой никто не
интересовался и не интересуется; точно так же, как никто не интересуется
количеством умерших от голода. Бесспорно одно: огромное количество
взрослых и «цветов жизни» после двухмесячной зимовки на улице, после
ночевок на снегу уйдут из этой жизни вместе с последним снегом. А те,
которые останутся в живых, будут по л у калеками.
Но выселение — это еще не самое главное. Вот перечисление способов,
при помощи которых добыто 593 тонны хлеба:
1. Массовые избиения колхозников и единоличников.
2. Сажание «в холодную». «Есть яма?».— «Нет».— «Ступай, садись
в амбар!». Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или
сарай. Время действия — январь, февраль. Часто в амбары сажали целыми
бригадами.
3. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок
керосином, зажигали, а. потом тушили: «Скажешь, где яма? Опять подо¬
жгу!». В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины
зарывали и продолжали допрос.
4. В Наполовском колхозе уполномоченный РК кандидат в члены
бюро РК Плоткин 17 при допросе заставлял садиться на раскаленную
лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под
него лили из кружки воду, а потом «прохладиться» выводили на мороз
и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают.
Он же (ПЛОТКИН) заставлял одного единоличника стреляться. Дал
в руки наган и приказал: «Стреляйся, а нет — сам застрелю!». Тот
начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный), и, когда
щелкнул боек, упал в обмороке.
5. В Варваринском колхозе секретарь ячейки Аникеев на бригадном
собрании заставил всю бригаду (мужчин и женщин, курящих и некурящих)
курить махорку, а потом бросил на горячую плиту стручок красного
перца (горчицы) и не приказал выходить из помещения. Этот же Аникеев
и ряд работников агитколонны, командиром коей был кандидат в члены
бюро РК Пашинский 18 при допросах в штабе колонны принуждали
колхозников пить в огромном количестве воду, смешанную с салом,
с пшеницей и с керосином.
6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы
допрашиваемого из дробовиков.
7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.
8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после
ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола
и пустили, приказав бежать к хутору рысью.
9. В Чукаринском колхозе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 че¬
ловек демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхоз¬
нику — подозреваемому в краже — во двор (ночью), после короткого
опроса выводил на гумно или в леваду, строил свою бригаду и командовал
«огонь» по связанному колхознику. Если устрашенный инсценировкой рас¬
стрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вывозили в степь,
били по дороге прикладами винтовок и, вывезя в степь, снова ставили
и снова проделывали процедуру, предшествующую расстрелу,
9.	(Нумерация нарушена Шолоховым.— Ред.) В Кружилинском кол¬
хозе уполномоченный РК КОВТУН на собрании 6 бригады спрашивает
у колхозника: «Где хлеб зарыл?». «Не зарывал, товарищ!». «Не зарывал?
А, ну, высовывай язык! Стой так!». Шестьдесят взрослых людей, советских
граждан по приказу уполномоченного по очереди высовывают языки
15

и стоят так, истекая слюной, пока уполномоченный в течение часа произ¬
носит обличающую речь. Такую же штуку проделал Ковтун и в 7 и в 8 бри¬
гадах; с той только разницей, что в тех бригадах он помимо высовывания
языков заставлял еще становиться на колени.
10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допраши¬
ваемых шашкой. В этом же колхозе издевались над семьями красно¬
армейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин
к сожительству.
11. В Солонцовском колхозе в помещение комсода внесли человечес¬
кий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхоз¬
ников, угрожая расстрелом.
12. В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых
босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых
же, на мороз.
13. В Колундаевском колхозе разутых добоса колхозников заставляли
по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую
больницу.
14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет,
сверху прикрывали шубой, били и допрашивали.
15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали
домой, с полдороги возвращали, и так по нескольку раз.
16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой про¬
водил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения.
Раздеваться не приказывали. Рядом имели «прохладную» комнату, куда
выводили с собрания для «индивидуальной обработки». Проводившие со¬
брание сменялись, их было 5 человек, но колхозники были одни и те же...
Собрание длилось без перерыва более суток.
Примеры эти можно бесконечно умножить. Это — не отдельные слу¬
чаи загибов, это — узаконенный в районном масштабе — «метод» проведе¬
ния хлебозаготовок. Об этих фактах я либо слышал от коммунистов, либо
от самих колхозников, которые испытали все эти «методы» на себе и после
приходили ко мне с просьбами «прописать про это в газету».
Помните ли Вы, Иосиф Виссарионович, очерк Короленко «В успокоен¬
ной деревне»? Так вот этакое «исчезание» было проделано не над тремя
заподозренными в краже у кулака крестьянами, а над десятками тысяч
колхозников. Причем, как видите, с более богатым применением техничес¬
ких средств и с большей изощренностью.
Аналогичная история происходила и в Верхне-Донском районе,
где особоуполномоченным был тот же Овчинников, являющийся идейным
вдохновителем этих жутких издевательств, происходивших в нашей
стране и в 1933 г.
Подтверждение фактов, которые я приводил, иллюстрируя работу по
хлебозаготовкам, Вы можете получить в крайкоме и КрайКК 59. В конце
марта в Вешенский район приезжали ответ, инструктор крайкома т. Давы¬
дов и ответ, инструктор КрайКК т. Минин. Они располагают проверенным
материалом по большинству приведенных мною случаев.
К Вам я обращаюсь с этим письмом вот почему: когда слух об
извращении линии партии дошел до крайкома, в Вешенский район был
послан член бюро крайкома — редактор краевой газеты «Молот» т. Филов.
Он опросил кое-кого из райпартактива и, столкнувшись с заявлениями ряда
товарищей о том, что установки на перегибы они получали из уст особо¬
уполномоченного крайкома Овчинникова и уполномоченного] Шарапова,
занял довольно странную позицию... Дело в том, что Овчинников на
последнем пленуме крайкома был избран кандидатом в члены бюро край¬
кома и выдвинут секретарем Ростовского горкома. Филов, будучи в Ве-
шенской и узнав о том, что Овчинников в свое время запретил писать
в решении бюро Вешенского РК о перегибах, посоветовал секретарю РК
Кузнецову: «ОВЧИННИКОВА ЛУЧШЕ НЕ ТРОГАЙТЕ...».
Между тем еще до приезда Филова в районе был Член бюро крайкома
комсомола т. Кавтарадзе, который обследовал работу агитколонны, дейст¬
16

вовавшей под командованием Пашинского. По настоянию Кавтарадзе
Пашинский и ряд работников ^еитколонны были исключены из партии
и комсомола, а в настоящее врзмя арестованы, находятся в заключении
и ждут, когда крайком примет решение по их делу, т. к. следствие закончено
и весь материал отослан в крайком.
Должен прямо сказать: крайком пока ведет линию на привлечение
к ответственности «стрелочников». Глубокого всестороннего расследования
событий, происходивших в Вешенском районе, не было, да, вероятно, и не
будет, сколь такие авторитетные люди, как член бюро крайкома Филов,
прямо советуют: «Овчинникова лучше не трогайте...». А присмотреться
к тому, что происходит в районах, надо. Расследовать надо не только дела
тех, кто издевался над колхозниками и над Советской властью, но и дела
тех, чья рука направляла. Чего стоит, например, деятельность такого
коммуниста, как уполномоченного крайкома Шарапова. Перед поездкой на
пленум крайкома он зашел в РК и в моем присутствии повел следующий
разговор с секретарем РК Кузнецовым: «На какой бы это козе подъехать
в крайкоме, чтобы нам разрешили не весь хлеб перебрасывать с глубинок...
Чтобы для колхозов левобережья оставили семенную страховку».
В это время поступление семян по всему району не превышало 5—6
центнеров в день. Было ясно, что не только 100% семфондов колхозы
района не соберут, но не заготовят и 2%. Исходя из этого, я и посоветовал
Шарапову: со всей большевистской смелостью заявить т. Шеболдаеву, что
семенами Вешенский район не обеспечится и что переброску из глубинок
необходимо немедленно прекратить. Шарапов только улыбнулся, вероятно,
считая мои речи необычайно наивными. А Кузнецов сказал: «Если об этом
сейчас заявить, то мало того, что ж... набьют, но и партбилет отымут!».
Будучи прекрасно осведомлены о том, что колхозы района не загото¬
вят семян, и Шарапов и Кузнецов не заявили об этом в крайкоме, тем
самым ввели крайком в заблуждение, в результате чего более 6000 тонн
хлеба в феврале было переброшено из колхозов на пристанские пункты,
а в марте этот же хлеб стали возить обратно. Тягло поставили, что
называется, на постав, а вот теперь это тягло отказывается работать. Сев
провален будет в текущем году в основном только благодаря этому.
К характеристике физиономии Шарапова будет не лишним добавить,
что этот коммунист, пользовавшийся высоким доверием крайкома, уезжая
из Вешенского района, не постеснялся запастись салом, конфискованным
у выселенного колхозника, а также приобрести тулуп. Тулуп был расценен
в 80 руб. и куплен для работников зерносовхоза, но тулуп приглянулся
т. Шарапову. Ему уступили тулуп за эту же цену, но Шарапов заявил, что он
не в состоянии платить такие деньги... В расценке срочно произвели «ис¬
правление» — вместо 80 руб. поставили 40, и Шарапов укатил в Ростов
в купленном по дешевке тулупе и с запасом сала...
В заключение — о «видах на будущее»: если в 1931 г. по району было
73 000 гек. зяби, то в 1932 г. только 25 000, а план сева яровых в 1933 г.
увеличен по сравнению с прошлым годом на 9000 гек.
Продовольственная помощь, оказываемая государством, явно недоста¬
точна. Из 50 000 населения голодают никак не меньше 49 000. На эти 49 000
получено 22 000 пудов. Это на три месяца. Истощенные, опухшие колхоз¬
ники, давшие стране 2 300 000 пудов хлеба, питающиеся в настоящее время
черт знает чем, уж наверное не будут вырабатывать того, что вырабатывали
в прошлом году. Не менее истощен и скот, два месяца, изо дня в день,
в распутицу возивший с места на место хлеб, по милости Шарапова и РК.
Все это, вместе взятое, приводит к заключению, что план сева колхозы
района к сроку безусловно не выполнят. Но платить-то хлебный налог
придется не с фактически засеянной площади, а с контрольной цифры
присланного краем плана. Следовательно, история с хлебозаготовками
1932 г. повторится и в 1933 г. Вот перспективы, уже сейчас грозно встающие
перед вышедшими на сев колхозниками.
Если все описанное мною заслуживает внимания ЦК,— пошлите
в Вешенский район доподлинных коммунистов, у которых хватило бы
17

смелости, невзирая на лица, разоблачить всех, по чьей вине смертельно
подорвано колхозное хозяйство района,, которые по-настоящему бы рас¬
следовали и открыли не только всех тех, кто применял к колхозникам
омерзительные «методы» пыток, избиений и надругательств, но и тех,
кто вдохновлял на это.
Обойти молчанием то, что в течение трех месяцев творилось в Вешенс¬
ком и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда.
Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам,
нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой це¬
лины».
Ст. Вешенская СКК 4 апреля 1933 г.	С	приветом	М.	Шолохов.
АПРФ, ф. 45, on. 1, д. 827, 7 22, Подлинник.
4. И. В. Сталин — М. А. Шолохову
16 апреля 1933 г.
Молния
Станица Вешенская Вешенского района
Северо-Кавказского края Михаилу Шолохову
Ваше письмо получил пятнадцатого. Спасибо за сообщение. Сделаем
все, что требуется. Сообщите о размерах необходимой помощи.
Назовите цифру.
16.IV.33 г.	Сталин.
АПРФ, ф. 45, on. I, д. 827, л. 23. Копия,
5. М. А. Шолохов — И. В. Сталину
16 апреля 1933 г.
Станица Вешенская
Дорогой т. Сталин!
Телег рамму Вашу получил сегодня 20. Потребность в продовольствен¬
ной помощи для двух районов (Вешенского и Верхне-Донского), насчитыва¬
ющих 92 ООО населения, исчисляется минимально в 160 ООО пудов. Из них
для Вешенского района — 120 ООО и для Верхне-Донского — 40 ООО. Это из
расчета, что хлеба этого хватит до нови, т. е. на три месяца.
Разница в цифрах по районам объясняется тем, что Верхне-Донской
район граничит с ЦЧО, откуда колхозники и добывают хлеб, имущие —
меняя на барахло, неимущие - выпрашивая «Христа ради». Для верхнедон-
цов есть «отдушина», а Вешенский район ее не имеет. Пухлые и умирающие
от голода есть и в Верхне-Донском районе, но все же там несравненно легче.
Это я знаю и по личным наблюдениям и со слов секретаря Верхне-Донского
РК т. Савуша.
Савуш считает, что до нови его району будет достаточно и 20 ООО
пудов. Но этот оптимистический подсчет не отвечает действительности уже
по одному тому, что он построен на следующих основаниях; «появилась
зеленка, народ вышел на подножный корм, в июне работы меньше, следова¬
тельно, как-нибудь дотянем до косовицы...». Слов нет, не все перемрут даже
в том случае, если государство вовсе ничего не даст. Некоторые семьи
живут же без хлеба на водяных орехах и на падали с самого декабря месяца.
А таких «некоторых» как раз большинство. Теперь же по правобережью
Дона появились суслики и многие решительно «ожили»: едят сусликов,
вареных и жареных, на скотомогильники за падалью не ходят, а не гак
давно пожирали не только свежую падаль, но и пристреленных сапных
лошадей, и собак, и кошек, и даже вываренную на салотопке, лишенную
всякой питательности падаль...
Сейчас на нолевых работах колхозник, вырабатывающий норму, полу¬
18

чает 400 гр. хлеба в сутки. Но те из его семьи, которые не работают (дети,
старики), ничего не получают. А много ли найдется таких, с закаменевшими
сердцами, которые сами съедали бы эти разнесчастные 400 гр., когда
дома — пухлая семья. И вот этакий ударник половину хлеба отдает детиш¬
кам, а сам тощает, тощает... Слабеет изо дня в день, перестает выполнять
норму, получает уже 200 гр. и под конец от истощения и всяческих пережи¬
ваний ложится, как измученный бык, прямо на пахоте. Он уж не только
работать, но и по земле ходить-то не может. Такие полутрупы с полей
отвозят в хутора. А дома чем его голодная семья отпечалует?
Поэтому я считаю 120 000 пудов минимальной цифрой для Вешенского
района и для Верхне-Донского — 40 000. В среднем на душу выйдет по два
пуда с фунтами на три месяца. Подмешивая к муке всякие корешки,
проживут и работать будут, как черти. А сейчас с выработкой беда. План
ярового сева по Вешенскому району 134 750 гек. Сеют с 9 апреля. По плану
кончить сев колосовых должны к 27 апреля. Посеяно же всего только 18 349
гек. По району осталось еще 6,5 тыс. гек. зяби. Кончат зябь, упрутся
в весновспашку, и поползет кривая вниз. Если в прошлом году, когда
начался массовый сев, колхозы района засевали в день 5000—6000 гек., то
в этом году больше 1000 гек. еще не засевали за день.
Верхне-Донской район по плану должен засеять 91 000 гек., а засеял
только около 17 000. Уже сейчас совершено очевидно, что эти районы
к сроку планы сева не закончат.
Плохо с севом и по Миллеровскому району, где благодаря необеспечен¬
ности семенами простаивают не трактора, а целые МТС. 22 марта я послал
в «Правду» телеграмму о переброске семян в Миллеровский район. «Прав¬
да» телеграмму напечатала, снабдив ее заголовком «Результат непродуман¬
ной работы», а также примечанием от редакции 21. Бюро райкома 27 марта
выносит решение по поводу этой телеграммы. В решении говорится о том,
что Вешенский и Верхне-Донской районы должны были перебросить по
одной тысяче тонн пшеницы на Миллеровский элеватор еще за погоду, но
благодаря тому, что районные работники проявили неповоротливость и не¬
желание организовать перевозку, своевременная доставка зерна была со¬
рвана. В конце решения записано: «Отметить, что со стороны Шолохова
сигнализации краевым организациям не было».
Решение это несколько странное, и вот почему:
1. Дело не в том, что районы «не хотели возить» и проявили непонят¬
ную неповоротливость. О каком «нехотении» можно говорить, когда речь
идет о приказе крайпосевкома? Было вот как: в начале марта Вешенский РК
получает телеграмму за подписями Гарина (зам. ПП ОГПУ) и Опова
(крайзаготзерно) о том, чтобы колхозы района, на основании решений
крайпосевкома, в течение пяти дней перевезли на Миллеровский элеватор
1000 тонн пшеницы.
При тогдашнем состоянии дорог нужно было все тягло, имеющееся
в районе, бросить на перевозку. Причем колхозы должны были отправить
подводы сначала на пристанские пункты (расстояние ог 10 до 60 кил.),
погрузить хлеб, а потом уже везти его на Миллерово (от пристанских
пунктов до ст. Миллерово расстояние 165—190 кил.). РК послал телеграм¬
му, прося об отмене решения о переброске, т. к. в противном случае район
рисковал оставить все тягло по дорогам Миллеровского района. Спустя
несколько дней была получена телеграмма, подписанная секретарем край¬
кома Зиминым, подтверждающая прежнее решение. За это время наступила
оттепель. Дороги стали непроездны. Угроза массовой, чуть ли не поголов¬
ной гибели скота встала во весь рост. (По плохой дороге на волах везти груз
за 165—190 кил. было нельзя потому, что требовалось на такой прогон не
менее 12—15 суток; на этот срок завезти с собой корм скоту было невоз¬
можно, а добыть у миллеровцев, хронически страдающих от фуражной
бескормицы, тоже нельзя.) Все же к перевозке приступили. Стали возить до
ближайших колхозов Миллеровского района. В просовах 22 начали ломать
ноги волам и лошадям. В это же время возили из Вешенского района
и миллеровцы, сотнями терявшие скот. В двадцатых числах марта колхозы
19

Вешенского района самовольно прекратили перевозку, т. к. возить стало
абсолютно невозможно, а 28 [марта] рт т, Зимина была получена т[елег-
рам]ма, разрешавшая перевозку прекратить... Промедлением началом пере¬
броски по Вешенскому району объяснялось не тем, что районные работники
оказались вдруг неповоротливыми и «не захотели» возить, а тем, что
хотели получить от крайкома санкцию на уничтожение скота, чтобы потом
самим не отвечать за гибель его.
[2.] Что касается того, что я не сигнализировал краевым организациям,
то это просто-таки смешно. Кому же было сигнализировать, крайпосев-
кому, который обязывал возить? Но ведь крайпосевкому уж наверное было
известно расстояние от пристанских пунктов Вешенского района до Мил-
лерова, точно так же, как известны были и состояние дорог и последствия
для тягла, коему надлежало проделать от 350 до 400 кил. А расплачиваться
за все это опять придется колхозникам. Вот уж воистину: «кому-кому,
а куцему всегда вдоль спины!».
Примерно в это же время, когда миллеровцы ехали за хлебом в Ве¬
шенскую, а вешенцы везли хлеб в Миллерово, произошел курьезный случай,
до некоторой степени характеризующий нравы и повадки высоких людей из
края: хлеб, как я уже сказал, «катают» по дорогам, и вдруг в это самое
время на имя секретаря Вешенского РК поступает «молния» от члена бюро
крайкома т. Филова (он же редактор «Молота», он же особоуполномочен¬
ный по севу в Миллеровском, Вешенском и Верхне-Донском районах).
«Молния» такого содержания; «Молнируйте Миллерово мое имя состояние
дороги тчк Можно ли проехать Вешенский район». Хлеб возить можно,
а особоуполномоченному проехать порожнем нельзя... Из РК ответили, что
дороги-де плоховаты, в просовах, но ехать можно. Однако Филов, как
видно, убоялся дорожных лишений и прибыть не изволил...
Вы пишете, т. Сталин, «сделаем все, что требуется». А я боюсь одного:
поручит крайком тому же Филову расследовать вешенские дела (ему уже
однажды поручали такое), он и начнет расследовать, руководствуясь при¬
нципом: «сильного обходи, да не будешь сам бит». Ведь советовал же он
однажды: «Овчинникова лучше не трогайте». Филов или подобный ему
подхалим краевого масштаба ничего «не обнаружит» и не потому, что
будет он от природы слеп, а потому, что из опаски не захочет всего видеть.
И получится так, что к ответственности будут привлечены только низовые
работники, а руководившие ими останутся безнаказанными. Филов, находя¬
щийся сейчас в Вешенском районе, так примерно и заявил секретарю
Вешенского РК: «По делу об извращении линии партии в Вешенском районе
будут привлечены многие работники, а дело об Овчинникове будет выделе¬
но ввиду его болезни».
Так же как и продовольственная помощь, необходима посылка в Ве¬
шенский и Верхне-Донской районы таких коммунистов, которые расследо¬
вали бы все и ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Почему бюро крайкома сочло обяза¬
тельным выносить решение по поводу моей телеграммы о переброске
семян, а вот по докладным запискам ответственных инструкторов крайкома
и крайКК тт. ДАВЫДОВА и МИНИНА, уехавших из Вешенского района
31 марта и собравших по двум — трем колхозам огромный материал
о грубейшем извращении линии партии, об избиениях и пытках, применяв¬
шихся к колхозникам,— до настоящего времени нет решения и крайком
молчит? Как-то все это неладно. Кроме этого, есть целый ряд вопросов,
разрешать которые районные организации не берутся. А все эти вопросы
требуют скорейшего разрешения.
1.	Из колхозов исключали не только тех колхозников, у которых
находили краденый хлеб, но и тех, кто не выполнил контрольного задания
по сдаче хлеба. Задания же не выполнило ни одно хозяйство по району.
Правильность исключения районными организациями не контролирова¬
лась. По колхозам свирепствовал произвол. Зачастую, пользуясь чисто
формальным предлогом (невыполнение контрольного задания), исключали
только потому, что необобществленный дом колхозника приглянулся прав¬
лению колхоза, или даже потому, что у того или иного колхозника было
20

много картофеля. Исключали, а потом начинали «раскулачивать». Всего по
району было исключено около; 2000-хозяйств. Сейчас им не дают земли
даже для посадки овощей. Прия iakoiCf положении вещей все эти семьи
заведомо обречены на голодную смерть. Надо же с ними что-либо делать?
2. Точно так же и с конфискацией имущества и с частичными штраф¬
ами: выселяли из домов, забирали коров, овощи, имущество не только
у изобличенных в краже колхозного хлеба, но и у тех, которые не выпол¬
нили контрольные задания по сдаче хлеба. Оштрафовано было более 25%
хозяйств (3350 на 24 января). Тысячами поступают жалобы, т. к. штрафо¬
вали и такие хозяйства, которые никогда не занимались сельским хозяй¬
ством и не были в поле (плотники, сапожники, портные, печники и пр.).
Заявления, поступающие в районные учреждения, отсылаются в сельсоветы,
а те взятое некогда имущество размытарили, продукты (овощи преимуще¬
ственно) либо пораспределили, либо поморозили, перетаскивая из погре¬
бов. Разве же сельсоветы будут что-либо возвращать?
3. Нарсуды присуждали на 10 лет не только тех, кто воровал, но и тех,
у кого находили хлеб с приусадебной земли, и тех, кто зарывал свой 15%
аванс, Когда начались массовые обыски и изъятие всякого хлеба. Судьи
присуждали, боясь, как бы им не пришили «потворство классовому врагу»,
а кассационная коллегия крайсуда второпях утверждала. По одному Ве-
шенскому району осуждено за хлеб около 1700 человек. Теперь семьи их
выселяют на север.
РО ОГПУ спешно разыскивало контрреволюционеров, для того чтобы
стимулировать ход хлебозаготовок, и тоже понахватало немалое коли¬
чество людей, абсолютно безобидных и в прошлом и в настоящем.
Вешенский портной, извечный бедняк, иногородний Коломейцев, был
арестован органами ОГПУ и просидел в заключении 4 месяца. Кто-то
сообщил, что в 1916 г. Коломейцев пришел в отпуск в Вешенскую,
будучи произведенным в офицеры; в доказательство доносивший сообщал,
что самолично видел тогда на плечах Коломейцева офицерские погоны...
Портной мужественно сидел 4 месяца и отрицал свое причастие к офи¬
церству. Между прочим ссылался и на ‘ свою безграмотность, но это
не помогало. И сидел, хотя вся станица знала, что офицером он никогда
не был. Как-то допросили его более внимательно и только тут установили,
что в 1916 г. служил он рядовым в гусарском полку, из этого полка
и явился в отпуск в невиданной на Дону форме. Кто-то вспомнил это
событие тринадцатилетней давности и, перепутав гусарские погоны с офи¬
церскими, упек Коломейцева в каталажку...
Сейчас очень многое требует к себе более внимательного отношения.
А его-то и нет. Ну, пожалуй, хватит утруждать Ваше внимание районными
делами, да всего и не перескажешь. После Вашей телеграммы я ожил
и воспрянул духом. До этого было очень плохо. Письмо к Вам — единст¬
венное, что написал с ноября прошлого года. Для творческой работы
последние полгода были вычеркнуты. Зато сейчас буду работать с удесяте¬
ренной энергией.
Если продовольственная помощь будет оказана Вешенскому и Верхне-
Донскому районам, необходимо ускорить ее, т. к. в ближайшее же время
хлеб с пристанских пунктов будет вывезен пароходами и продовольствие
придется возить за 165 кил. гужевым транспортом.
Крепко жму Вашу руку.
Ст. Вешенская СКК 16 апреля 1933 г.	С приветом М. Шолохов.
АПРФ, ф. 45, on. 1, д. 827, л. 25 —29. Подлинник.
Публикуется впервые.	"
21

6.	И. В. Сталин — М. А. Шолохову
22 агфёля 1^33 г.
Молния
Станица Вешенская Вешенского района
Северо-Кавказского края Михаилу Шолохову
Ваше второе письмо 23 только что получил. Кроме отпущенных недав¬
но сорока тысяч пудов ржи отпускаем дополнительно для вешенцев восемь¬
десят тысяч пудов всего сто двадцать тысяч пудов. Верхне-Донскому рай¬
ону отпускаем сорок тысяч пудов. Надо было прислать ответ не письмом,
а телеграммой. Получилась потеря времени.
22.IV.33 г.	Сталин.
АПРФ, ф. 45, on. 1, д. 827,	30, Копия.
7.	И. В. Сталин — М. А. Шолохову
6 мая 1933 г.
Дорогой тов. Шолохов!
Оба Ваши письма получены 24, как Вам известно. Помощь, какую
требовали, оказана уже.
Для разбора дела прибудет к вам, в Вешенский район, т. Шкирятов 25,
которому — очень прошу Вас оказать помощь.
Это так. Но это не все, т. Шолохов. Дело в том, что Ваши письма
производят несколько однобокое впечатление. Об этом я хочу написать Вам
несколько слов.
Я поблагодарил Вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей
партийно-советской работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая
обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это
не значит, что я во всем согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите не
плохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике
(Ваши письма — не беллетристика, а сплошная политика), надо обозреть, надо
уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые
хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили «итальянку»
(саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную армию — без хлеба.
Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови),— этот факт
не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну
с советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов...
Конечно, это обстоятельство ни в какой мере не может оправдать тех
безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работника¬
ми. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание 26.
Но все же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж
безобидные люди, как это могло бы показаться издали.
Ну, всего хорошего и жму Вашу руку.
6.V.33 г.	Ваш	И.	Сталин.
АПРФ. ф. 3, оп. 61, д. 540, .1. 194. Копия.
Примечания
1. В постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 6 мая 1932 г. «О плане хлебозаготовок из
урожая 1932 г. и развертывании колхозной торговли хлебом» колхозам и единоличным
хозяйствам Северного Кавказа план хлебозаготовок был снижен со 154 млн. пудов в 1931 г.
до 136 млн. пудов в 1932 году.
2. Луговой П. К. секретарь Вешенского РК ВКП(б). РИК  районный исполнительный
комитет. Лимарев //. Т. зав. орготделом Вешенского РК ВКП(б).
3. Шеболдаев Б. П. < 1895	1937) в 1928	1930 гг. секретарь Нижне-Волжского, в 1931 —1934
гг. Северо-Кавказского, в 1934	1937 гг. Лзово-Черноморското крайкомов, с 1937 г.—
Курского обкома ВКП(б).
22

4. Овчинников Г. Ф. (1893—1937) — член партии с 1918 г., в 1928—1930 гг. секретарь
Вольского окружкома партии Нижне-Золжского края, в 1930—1931 гг. учился на курсах
марксизма-ленинизма, в феврале 1932 г. был откомандирован в распоряжение Северо-
Кавказского крайкома, где работал секретарем парткома завода «Сельмаш», а затем
секретарем Ростовского горкома партии. Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от
4 июля 1933 г. снят с поста секретаря Ростовского горкома с объявлением строгого
выговора. Партийное взыскание было снято постановлением Политбюро ЦК от 5 июля
1936 года.
5. Пивоваров И. П.— в 1932 г. председатель Северо-Кавказского крайисполкома.
6. Мелионопус (правильно ----- мелянопус) — разновидность твердой пшеницы.
7. Заврайзо — заведующий районным земельным отделом.
8. Овсюк — овсюг. Как и осот, трудноискоренимый сорняк.
9. Имеется в виду постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране
имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении обществен¬
ной (социалистической) собственности».
10. Озадки — остающееся при веянии легкое, сорное зерно.
11. Шарапов В. И. (1895—1937)— директор Ростовского завода «Красный Аксай», упол¬
номоченный по хлебозаготовкам в Вешенском и Верхне-Донском районах края.
12. Комсод—.комитет содействия хлебозаготовкам.
13. В выступлении на XVI Всесоюзной партийной конференции 27 апреля 1929 г. Шеболдаев,
полемизируя с кандидатом в члены ЦК ВКП(б) В. В. Ломинадзе, пытался обосновать
необходимость чрезвычайных мер, проводившихся в период хлебозаготовительной кампа¬
нии. Крыленко Н. В. (1885—1938) -- член партии с 1904 г., в 1922—1931 гг. председатель
Верховного трибунала при ВЦИК, в 1927—1934 гг. член ЦКК ВКП(б).
14. Сведений о проведении данного совещания не имеется. Молотов (Скрябин) В. М. (1890
1986) — в 1921 -1930 гг. секретарь ЦК партии.
1.5. 4 ноября 1932 г. было принято совместное постановление Политбюро ЦК и Президиума
ЦКК ВКП(б) «О проведении чистки сельских парторганизаций Северо-Кавказского края»,
где говорилось, что «чистка должна освободить партию от людей, чуждых делу коммуниз¬
ма, проводящих кулацкую политику, разложившихся, неспособных приводить политику
партии в деревне. Вычищенных выслать как политически опасных». Постановлением
утверждалась комиссия по чистке во главе с Шкирятовым.
16. Зимин Н. Н. (1895—1945) — член партии с 1915 г., с декабря 1932 г. по июль 1933 г. второй
секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б). Постановлением Политбюро ЦК снят
с этого поста и направлен в распоряжение ЦК ВКП(б), в 1933--1934 гг.- зам. начальника
Политуправления НКПС, в 1934—1935 гг.— в аппарате ЦК ВКП(б), в 1935 -1937 гг.— зам.
наркома, начальник Политуправления НКПС, в 1937	1938 гг.— первый секретарь Ярос¬
лавского обкома партии.
17. Плоткин А. А. (р. 1906) — член партии с 1926 г., 25-тысячник, в период коллективизации
был послан в Вешенский район, где работал до 1936 г. председателем колхоза им. С. М.
Буденного Лебяженского ссды-онсга. В качестве руководителя агитколонны участвовал
в хлебозаготовках на территории Вешенского района (см. МУРИН Ю. Так кто же вы, А. А.
Плоткин?; КОЛОДНЫЙ Л. Не вес так однозначно! — Московская правда, 30. IX. 1992).
18. Пашинский А. А. (р. 1906) — член ВКП(б) с 1930 г., в 1930	1933 гг. зам. директора совхоза
«Красный колос» в Кашарах, с 1933 по 1934 г. директор этого совхоза. В 1934 г. директор
свиносовхоза им. Яковлева Ейского района.
19. КрайКК — краевая контрольная комиссия.
20. См. док. № 4.
21. Опубликовала телеграмму М. Шолохова «Правда» 23 марта 1933 г.: «Крайпосевком обязал
Вешенский район перебросить в колхозы Миллеровского района 1000 тонн семян. Отгрузка
началась 18 марта. Резкое потепление, наступившее в северных районах за последние дни,
сделало дороги непроезжими, луга и балки залиты водой, лошади, волы калечатся.
Переброска требует более 2000 подвод, расстояние от пристанского пункта, где
грузится ссуда, до ближайших колхозов Миллеровского района 50—60 километров.
За две недели перевозки семян из Вешенского района колхозы Миллеровского района
потеряли немало тягла.
При условии дальнейшей переброски зерна силами правобережных колхозов Вешенс¬
кого района 2000 тягловых единиц будут к моменту сева окончательно выведены из строя
в то время, когда район располагает всего 5000 тягловых единиц. Создавшееся положение
вносит непосредственную угрозу севу правобережных колхозов Вешенского района.
23

От редакции: «Правда» в передовой статье от 11 марта «Сев. Кавказ накануне сева»
указывала на отсутствие должного рукрводстваоПСреброской семян со стороны краевых
организаций Сев. Кавказа. Телеграмма,,т.Шолохова показывает, что по-прежнему пере¬
броска семян не организована. «Правда» просит Северо-Кавказский крайком сообщить по
существу приводимых т. Шолоховым фактов».
22. Просовы — ямы на зимнем пути в распутицу, затянутые грязью и снегом.
23. См. док. № 5.
24. См. док. №№ 3, 5.
25. Шкирятов М. Ф. (1883—1954) — в партии с 1906 года. В 1933 г. работал в ЦКК ВКП(б)
и коллегии Наркомата РКИ. В соответствии с решением Политбюро ЦК от 23 апреля 1933
г, 8 мая выехал на Северный Кавказ. Еще до его приезда многие из участников, ответствен¬
ных за перегибы в хлебозаготовках, были наказаны в партийном и судебном порядке.
8 февраля 1933 г. Плоткин на бюро Вешенского райкома был исключен из партии,
обезоружен и посажен под арест. Другой руководитель агитколонны, Пашинский, был
приговорен к расстрелу 9 мая 1933 г. на показательном процессе выездной сессии крайсуда.
Шкирятов находился в Вешенском районе с 10 по 20 мая 1933 г. и 28 мая сообщил
о результатах расследования Сталину следующее: «Проверку я начал с выезда в сельсоветы
и колхозы для опроса потерпевших, с которыми до этого ни одна из комиссий не говорила.
Вместе со мной выезжали т. Зимин, а также т. Шолохов, как хорошо знающий район,
который помог мне в проведении этой работы. Мы побывали в 6 сельсоветах, где были
перегибы, Лебяженском, Меркуловском, Колундаевском, Варваринском, Гречевском,
Боковском, а также в отдельных бригадах колхозов — Терновском, Поповском, Ольшанс¬
ком, Боковском...
Для подтверждения показания потерпевших затем мною было опрошено 35 [товари¬
щей]. В этом числе я опросил ряд участников перегибов коммунистов (Пашинского,
Ширикова, Чупруна, Чукарина, Плоткина, Мирошниченко, Баюкова, Ковтуна, Максаева)».
«Следует особо подчеркнуть, продолжал Шкирятов, что при выполнении плана
хлебозаготовок незаконные репрессии применялись как к классово-враждебным элементам
и к участникам хищений, злостно не выполняющим хлебозаготовки, но и без всякого
разбора применялись и к преданным, активным и честным колхозникам».
В заключение записки Шкирятов указал: «Результаты расследования перегибов в Ве¬
шенском районе полностью подтвердили правильность письма тов. Шолохова об этом
в ЦК ВКП(б). Проверка показала, что перегибы в период проведения хлебозаготовок
(декабрь 32 г.— январь 33 г.) приняли массовый характер и заключались в подмене
массово-разъяснительной работы, в особенности в работе агитколонн, методами грубого
администрирования и командования, что привело к незаконным массовым выселениям из
домов как единоличников, так и колхозников, особенно исключенных из колхозов, к прове¬
дению массовых арестов и изъятию всего имущества колхозников».
К записке был приложен проект постановления Политбюро ЦК, где, в частности,
говорилось: «8. Бывш. руководителей агитколонн тов. Пашинского (чл. ВКП(б) с 30 г.,
служащий) и т. Плоткина (чл. ВКП(б) с 1926 г., рабочий) за незаконное выселение из домов
и изъятие имущества, за дачу неправильных указаний участникам агитколонн, что привело
к издевательствам над отдельными колхозниками, и за непринятие мер борьбы с этими
фактами, исключить из рядов ВКП(б)» (АПРФ, ф. 3, оп. 61, д. 549, л. 3	9).
26. Доклад Шкирятова о командировке в Вешенскую был заслушан на заседании Политбюро
2 июля 1933 года. На заседание кроме Шолохова были приглашены и некоторые лица,
о которых шла речь в его письмах. В журнале записей посетителей кабинета Сталина
в Кремле, который вели его секретари, имеются две записи, относящиеся к данному
событию (АПРФ, ф. 45, on. 1, д. 410).
Первая от 2 июля 1933 г. сообщает, что в 14 час. 50 мин. в кабинет Сталина были
приглашены Зимин, Овчинников, Плоткин, Пашинский, Шолохов. В кабинете кроме Ста¬
лина в это время находились Молотов и Каганович, а также член ЦКК ВКП(б) и коллегии
Наркомата РКИ СССР Шкирятов, в 16.10 к ним присоединился Ворошилов. Совещание
закончилось в 17.00.
Вторая запись от 4 июля 1933 г. гласит, что в 19.00 те же лица были вторично
приглашены в кабинет Сталина, где им было зачитано следующее постановление: «О
Вешенском районе. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 4 июля 1933 г.
Заслушав сообщение т. Шкирятова о перегибах в Вешенском районе в связи с хлебо¬
заготовками и опросив тт. Зимина (второй секретарь крайкома), Овчинникова (упол¬
номоченный крайкома в Вешенском районе), Плоткина (районный работник), Пашинского
24

(районный работник) и Шолохова (свидетель), ЦК ВКП(б) находит, что главная ответст¬
венность за перегибы, а именно за массовое изгнание колхозников из домов и запреще¬
ние другим колхозникам приютить на ночь Изгнанных на улицу колхозников,— падает на
крайком, который не принял своевременно мер Для прекращения, не говоря уже о предуп¬
реждении, этих перегибов, и прежде всего - на второго секретаря крайкома т. Зимина,
который, приехав в Вешенский район и ознакомившись с творившимися там безобразиями,
не только не обуздал т. Овчинникова, инициатора перегибов, и районных работников —
исполнителей воли т. Овчинникова, а, наоборот, стал их накручивать и подстегивать в духе
дальнейшего проведения перегибов.
ЦК считает, что совершенно правильная и абсолютно необходимая политика нажима на
саботирующих хлебозаготовки колхозников была искривлена и скомпрометирована в Ве¬
шенском районе, благодаря отсутствию достаточного контроля со стороны крайкома.
ЦК ВКП(б) постановляет: 1. Указать крайкому на недостаточный контроль над дейст¬
виями своих представителей и уполномоченных. 2. Снять т. Зимина с поста второго
секретаря крайкома и направить его в распоряжение ЦК ВКП(б). 3. Объявить строгий
выговор т. Овчинникову, снять его с поста секретаря Ростовского горкома и воспретить
ему на год работу в деревне. 4. Объявить строгий выговор с предупреждением тт.
Плоткину и Пашинскому и воспретить им работу в Вешенском районе. 5. Все другие меры
наказания, вынесенные партийными и советскими органами в отношении тт. Плоткина
и Пашинского, считать аннулированными» (АПРФ, ф. 3, оп. 61, д. 549, л. 10).
После принятия этого постановления ЦК ВКП(б) определением Верховного суда
РСФСР от 7 июля 1933 г. приговор в отношении Пашинского и других лиц был отменен.

СТАТЬИ
Денежная реформа Петра I
А. И. Юхт
Денежная система России при Петре I претерпела коренные изменения.
Начатая на рубеже XVII XVIII вв. денежная реформа являлась одним из
необходимых условий для многих преобразований, позволила государству
получить немалые средства, которые были использованы для покрытия
огромных расходов во время Северной войны и на другие нужды.
В дореволюционной литературе имеется работа П. Винклера, специ¬
ально посвященная денежной реформе первой четверти XVIII в., но ос¬
нованная на ограниченном круге опубликованных источников. В общих
работах о денежном обращении России характеризуется ход реформы (в
основном по законодательным актам) и приводятся статистические данные
о чеканке монеты '. В советской историографии денежное обращение Рос¬
сии в XVIII в изучалось главным образом нумизматами, в первую очередь
И. Г. Спасским. Его интересовали не только типы и разновидности монет,
техника их чеканки, создание новой монетной системы, история Петер¬
бургского монетного двора, но и сырьевая база, подготовка и ход реформы,
меры правительства по ее проведению и ее значение. Но все же история
петровской денежной реформы не является специальным предметом его
внимания. Работе московских монетных дворов и их роли в проведении
денежной реформы при Петре I посвящены статьи В. А. Дурова 2. Между
тем денежная реформа, подобно другим петровским преобразованиям,
заслуживает всестороннего изучения. Эго позволит преодолеть недооценку
ее значения, присущую новейшим работам о Петре \ Так, Е. В. Анисимов
в своей книге даже не обмолвился о ней, а в монографии Н. И. Павленко
говорится об этой реформе мимоходом и приводятся лишь данные
П. Н. Милюкова о доходах казны от чеканки серебряной монеты в 1701 —
1703 годах.
Существовавшая в XVII в. денежная система 4 была архаичной, не
отвечала потребностям развивавшихся товарно-денежных отношений, внут¬
ренней и внешней торговли. Чеканились проволочные серебряные копейки,
денги (денежки) 0,5 коп. и полушки — 0,25 коп. В основном делались
копейки, более мелкие номиналы почти не выпускались, потому что казна
не хотела нести двойные и четверные расходы на чеканку, и в ходу фактичес¬
ки были только копейки. Копейка не отвечала запросам рынка, затрудняла
Юхт Александр Исаевич — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института
российской истории РАН.
26

расчеты. Подсчет значительной суммы требовал огромной затраты време¬
ни. Чтобы уплатить несколько сот рублей, надо было отсчитать десятки
тысяч маленьких невзрачных конёечбк. Приходилось содержать большой
штат счетчиков.
Кроме того, для оплаты мелких покупок или расходов серебряная
копейка была дорога, а денежек и полушек почти не было в обращении.
Население выходило из положения, разрезая монетку на две или три
части. Такие деньги назывались «сечеными». В указе 1700 г. отмечалось,
что во многих городах «за скудостью денежек на размену в мелких
торгах пересекают серебряные копейки на двое и трое». В ряде городов
использовались и местные денежные суррогаты, «кожаные жеребья» —
клейменые кусочки кожи 5. Подобные явления наблюдались давно, они
свидетельствовали о нехватке мелких денег, несмотря на увеличение че¬
канки серебряной монеты.
В то время как в Европе начиная с XVI в. обращалась крупная
серебряная монета — талер и его части, в России по-прежнему основные
денежные единицы — рубль, полтина (50 коп.), полуполтина (25 коп.),
гривна (10 коп.), алтын (3 коп.) существовали только как счетные понятия.
Между тем Россия все более вовлекалась в мировую торговлю, и ее
денежная система не могла стоять особняком, а неизбежно должна была
строиться на тех же основаниях, что и системы других европейских госу¬
дарств, сохраняя, однако, при этом свою самостоятельность и особенности
(десятичный счет, названия номиналов, надписи на русском языке).
Кроме своих основных функций (служить мерой стоимости, средством
обращения, платежа и образования сокровищ), деньги выполняют и про-
кламативную роль, являются средством пропаганды. В конце XVII— нача¬
ле XVIII в. речь шла об утверждении идеи божественного происхождения
царской власти и ее самодержавного, неограниченного характера. Малень¬
кая, неправильной формы серебряная копейка давала в этом отношении
скромные возможности. Иное дело — монеты рублевого достоинства, типа
талера, с большим монетным полем, позволявшим поместить на обеих
сторонах и изображение монарха, и государственный герб, и развернутую
легенду. Архаичная денежная система, вызывавшая критическое отношение
иностранцев, не отвечала и возросшему международному престижу России.
Общий план денежной реформы начал обдумываться, по-видимому,
еще с середины 90-х годов XVII века. Петр I во время пребывания Великого
посольства в Европе (1697—1698 гг.) ознакомился с организацией денеж¬
ного дела за границей и работой монетных дворов. В Лондоне царь
несколько раз посещал Тауэр, где Помещались государственная тюрьма
и монетный двор, смотрителем которого был Исаак Ньютон. В конце XVII
в.	в Англии проводилась денежная реформа; вся прежняя монета, обращав¬
шаяся в стране, была подвергнута перечеканке машинным способом. Рефор¬
ма проводилась под руководством Ньютона, и царь вместе с Я. В. Брюсом
в апреле 1698 г. видел, как работают машины монетного двора, слушал
объяснения ученого и его рассказы о смысле проводимой денежной рефор¬
мы б. Опыт работы английского и других монетных дворов Европы убедил
Петра I в необходимости постепенно отказаться от ручноц чеканки и ис¬
пользовать в монетном деле машинную технологию.
При этом возникало сразу несколько задач. Требовалось создать
гибкую денежную систему с использованием не только серебра, но и других
металлов. Надо было определить приемлемую весовую норму и пробу
для серебряных, золотых и медных монет, обеспечив изготовление их
машинным способом. Предстояло установить единство денежного обра¬
щения на всей территории России, включая Украину, Прибалтику и другие
регионы, где имела хождение иностранная монета. Реформа преследовала
и фискальные цели: она должна была значительно увеличить доходы
казны от чеканки монет для покрытия возросших расходов в связи
с Северной войной.
К реформе готовились основательно, начав с постройки новых монет¬
ных дворов и оснащения их разными машинами. С 1695 г. строился (в
27

придачу к единственному Кремлевскому), «денежный двор, что в Китай-
городе». На нем с 1697 г. делали серебряные проволочные копейки,
а в дальнейшем машинами чеканили, также монеты крупного достоинства
правильной круглой формы.
В 1699 г. был открыт Набережный медный денежный двор, располо¬
женный на территории Кремля, недалеко от Боровицких ворот. На нем
чеканили круглые медные монеты— денежки и полушки, а с 1704 г. -
и копейки. Еще два монетных двора, открытых в 170(1—1701 гг., дей¬
ствовали недолго. Наконец, пятый монетный двор был открыт на Хамов-
ном (ткацком) дворе в Кадашевской слободе Замоскворечья. Средства
(«заводные деньги») на его устройство выделил Адмиралтейский приказ. На
Кадашевском дворе с 1701 г. чеканились первые серии новых (круглых)
серебряных монет, а в 1704 г. были изготовлены и первые серебряные
рубли; в том же году добавился и передел меди.
На новых монетных дворах были установлены машины разного
типа: плащильные (прокатные) станы, обрезные, на которых происходила
вырубка монетных кружков, гуртильные, служившие для тиснения насечки
или надписей на кромках монет, и печатные - для чеканки. Механизмы
приводились в движение водяными колесами, конной тягой, иногда
энергией ветра 7.
Реформа проводилась постепенно. Делали определенный шаг, выжида¬
ли, каковы будут последствия, и только затем переходили к следующему
этапу. Еще с 1696 г. стали чеканить датированные проволочные серебряные
копейки (ранее даты ставились крайне редко). Это новшество должно было
подготовить население к грядущим переменам в денежном деле. Спустя
несколько лет ввели в обращение датированную разменную медную моне¬
ту. Параллельный выпуск одинаково датированных серебряных и медных
денег приучал население к тому, что та и другая монета равноценны, тем
самым укреплял и доверие к медной монете.
Постепенно создавалась серия серебряных монет: 50, 25, 10, 5 и 3 коп.;
в 1704 г. она получила свое завершение в рубле, равном по весу талеру
(28 г.). Таким образом, все основные номиналы новой денежной системы
вошли в обращение в 1700—1704 годах. В основу ее был положен десяти¬
чный принцип с привычным денежным счетом, ведущим начало с XV—XVI
вв.: рубль — гривенник — копейка, с производными путем деления единиц
пополам (полтина 1— пятак — денга — полушка). Со старым счетом на
денги и алтыны было покончено, денежные суммы исчислялись в рублях
и копейках.
С 1701 г. на Кадашевском монетном дворе чеканились и золотые
червонные, равные по пробе и весу дукату — золотой международной
монете. Выпуск червонных означал создание русской золотой монеты,
которой ранее не было в денежном обращении страны.
Петр I отказался от введения общепринятых в Европе надписей на
латыни. На всех деньгах в России легенды были на русском языке. Когда
царю заметили, что монеты с русской легендой не будут принимать за
границей, и поэтому надпись надо хотя бы с одной стороны сделать
латинской, он ответил, что скорее скажет спасибо тому, кто предложит ему
способ, как сохранить монету в государстве, а не тому, кто укажет, как
скорее выпустить ее из страны 8.
Трудным был вопрос о весовой норме и пробе серебра и золота,
а также монетной стопе (т. е. количестве монет, изготовляемых из куска
металла определенного веса) для меди. В серебре и золоте на первых порах
выдерживались стандарты международной валюты — талера и дуката (за¬
тем от них отказались), вследствие чего в 1698 г. вес серебряной проволоч¬
ной копейки был понижен до 0,28 грамма. Следовательно, 100 новых копеек
по весу соответствовали талеру и рублю 1704 года. Понижение пробы
серебряной монеты после 1711 г., увеличивая доход казны от чеканки,
вместе с тем вело к порче монеты со всеми вытекавшими отсюда последст¬
виями (падение стоимости денег, рост дороговизны, сокращение фактичес¬
ких налоговых доходов и т. д.). В 1718 г. пришлось отказаться и от
28

стандартных норм дуката, проба золотых монет была понижена, а стопа
изменена9.
Особенно тщательно подбирали весовую норму чеканки меди с тем,
чтобы она была выгодной для казны и не слишком «вредительной» для
денежного обращения и народа. Однако и тут фискальные соображения
взяли верх. Начавшись весовой нормой 12 руб. 80 коп. из пуда, чеканка
медной монеты дошла до 40-рублевой монетной стопы, приведшей к обес¬
ценению медных денег.
Руководство денежным хозяйством до 1711 г. возлагалось на Приказ
Большой казны. В его подчинении находились все монетные дворы, за
исключением Кадашевского, состоявшего до середины 1711 г. в ведении
Адмиралтейского приказа, полностью отвечавшего за его работу. Доход от
чеканки на этом дворе шел на нужды военного флота, постройку кораблей,
жалованье офицерам и матросам. В течение четырех лет (1711—1714 гг.)
денежное хозяйство находилось в подчинении непосредственно Сената,
затем вновь Приказа Большой казны и Камер-коллегии (1714—1720 гг.),
а в 1720—1727 гг.— Берг-коллегии, ведавшей горно-металлургической про¬
мышленностью. Для контроля за деятельностью денежных дворов Берг-
коллегия создала особый орган — Контору монетного правления.
Главная задача этих учреждений состояла в обеспечении монетных
дворов сырьем, его быстрого передела с целью получения прибыли и на¬
сыщения денежного рынка монетой. Предельный объем чеканки зависел
только от наличия серебра, золота, меди и производственных мощностей
монетных дворов, причем первостепенное значение имели сырьевые ре¬
сурсы, так как производственная база позволяла увеличить выпуск монет.
Опасаться перенасыщения денежного обращения монетой и того, что
это приведет к инфляции, не приходилось из-за недостатка драгоценных
металлов не только в первой четверти XVIII в., но и позднее. Вывоз
их, а также золотой и серебряной монеты был запрещен на протяжении
всего этого столетия. К тому же звонкая монета в отличие от бумажных
денег имела реальную стоимость, складывавшуюся из стоимости металла
и затрат на изготовление.
Снабжение монетных дворов сырьем, особенно серебром и золотом,
оставалось самой острой проблемой. Добыча серебра на Нерчинском руд¬
нике в первой половине XVIII в. была незначительна, а своего золота
Россия тогда практически не имела, получая его только в обмен на вывози¬
мые товары при участии самой казны во внешней торговле. Недостаток
серебра вынуждал к постепенному уменьшению его содержания в серебря¬
ных деньгах и увеличению доли медной монеты в обращении.
Серебряная монета. Несмотря на то, что в первой четверти
XVIII в. началось усиленное внедрение в денежное обращение медных
денег, серебряная монета оставалась в России ведущей. Существовало
несколько основных источников поступления серебра на монетные дворы:
пошлины, покупка его непосредственно у русских и иностранных купцов,
заключение с ними подрядов на его поставку, торговля казенными то¬
варами. При Петре I была учреждена Купецкая палата, которая, не
ограничиваясь покупкой серебра (слитки, талеры, старые деньги, чека¬
ненные до 1698 г.) и золота у населения в Москве, рассылала для
этой же цели своих эмиссаров на крупные ярмарки России (Макарьевскую,
Свенскую, Раненбургскую), на Украину.
Сводных данных о количестве пошлинного, купленного и подрядного
серебра за первые 20 лет денежной реформы у нас нет. Но, исходя из
сведений за последующий период, можно утверждать, что пошлинное сере¬
бро занимало первое место. Талеры, взимаемые в портовых таможнях,
направлялись на монетные дворы, где их переплавляли в серебро требуемой
пробы, которое затем шло в чеканку. За 12 лет (1720—1731) пошлинного
серебра поступило около 7,5 тыс. пуд., или в среднем 625 пуд. в год.
В некоторые годы (1727—1728) его вес достигал 835—850 пудов. Рекордным
был 1730 г. (1048 пудов). За те же годы (1720—1731) покупное и подрядное
серебро составило также значительную сумму — 5124 пуда, или в среднем
29

427 пуд. в год 10. Продажа казенных товаров (поташ, смольчуг, ревень,
рыбный клей, икра, железо и др.) игр&ла значительно меньшую роль
в поступлении серебра, особенно после отмены в 1719 г. монополии казны
на экспорт большей части этих товаров.
Соответственно, самые большие доходы казна получала от передела
серебра, собранного в виде пошлин. За 1720—1731 гг. они достигли 1643
тыс., или в среднем 137 тыс. руб. в год. Такая высокая прибыль объяснялась
тем, что в таможнях талер оценивался по курсу 50 коп.— значительно ниже
действительного. В 20-х годах XVIII в. торговая цена талера была равна
102—103 копейкам. Доходы от передела покупного серебра были в несколь¬
ко раз меньше. Главная причина тому высокие цены на серебро. За тот
же период они были равны 162 тыс., или в среднем 13,5 тыс. руб. в год.
Прибыль от передела серебра, полученного от продажи казенных товаров,
в среднем превышала доходы от передела покупног о серебра. В 1715 г. она
составила около 100 тыс. рублей 11.
После перехода денежного дела в ведение Берг-коллегии, в ноябре 1720
г. она наметила, как улучшить снабжение монетных дворов сырьем, повы¬
сить эффективность их работы, увеличить доходы казны от чеканки. Кол¬
легия предложила не вывозить серебро и золото за границу, в том числе
и мелкие серебряные деньги, и тем самым не допустить утечки старых
тяжелых и высокопробных копеек, но и в Россию их не впускать, чтобы под
видом российских копеек в страну не попадали фальшивые монеты. С этой
целью намечалось ужесточить контроль в пограничных местах и усилить
наказание за нарушение этих требований, освободить от пошлин золото
и серебро, предназначенное для монетных дворов. Внутри страны пред¬
лагалось под угрозой жестокого наказания запретить переплавку монет из
серебра высокой пробы и старых копеек, потребовать немедленной присыл¬
ки на монетные дворы пошлинных сборов и ефимков (иоахимсталеров),
вырученных от продажи казенных товаров.
Коллегия отмечала, что монетные дворы могут увеличить передел
< серебра, а следовательно, и прибыль, если их капитал будет не уменьшать¬
ся, а увеличиваться. Поэтому они должны высылать в установленные места
только прибыльные деньги, а не капитальные. Коллегия считала также, что
все конфискованное и отписанное в казну золото и серебро надо передавать
денежным дворам, чтобы увеличить их капитал. Наконец, она предложила
перевести монетные дворы в Петербург, а если это сразу сделать трудно, то
хотя бы для начала чеканить в столице золотую монету. С большинством
этих предложений Петр I согласился, а некоторые рекомендовал обсудить
совместно с купечеством и представить на рассмотрение в Сенат. Часть
предложений коллегии была реализована в ряде сенатских указов ,2.
Петр I поддержал мысль президента Берг-коллегии Брюса о постройке
монетного двора в Петербурге, потому что это соответствовало его дав¬
нему намерению. Для этого двора были закуплены в Нюрнберге монетные
прессы, которые и прибыли в Петербург в навигацию 1723 года. В Москве
готовили к отправке в Петербург разные машины: медный обрезной и такой
же печатный станы, отлитые в 1724 г. мастером медного литья Иваном
Моториным, два плащильных стана со всем оборудованием и инструмен¬
тами. Контора Монетного правления потребовала от казначея монетных
дворов в Москве, чтобы «в деле и в отправлении ни малой остановки не
было, понеже оные инструменты велено отправлять в самой скорости».
Одновременно велось сооружение плавильни и конной плащильной
машины. Однако быстро их построить не удалось, поэтому чеканку рублей
в 1724- 1725 гг. вели на обжатых талерах (на них имеется знак «СПБ» под
изображением Петра). При отжигании талеры утончались и раздавались
вширь, так что гуртить их было невозможно. С 1725 г. появились такие же
полтинники |3.
Какой же была динамика передела серебра на московских и Петер¬
бургском монетных дворах? Всего за 1698—1711 гг., т. е. в первый, самый
напряженный период Северной войны, было выпущено серебряных денег на
20,8 млн. рублей. Самых больших размеров чеканка достигла в первое
30

пятилетие (1700—1704) войны, превысив 13 млн. рублей. Доходы казны
от передела серебра в 1698—1'7Н гг. составили 6139 тыс. рублей 14.
Такая высокая прибыль (29% общей суммы начеканенных денег) была
получена за счет уменьшения веса монет (из фунта лигатурного серебра —
сплава его с медью — делалось не 10 руб. 08 коп., как ранее, а 14
руб. 40 коп.), перечеканки старых, более тяжеловесных денег и отчасти
понижения пробы серебра.
Но Северная война продолжалась, и государство по-прежнему ис¬
пытывало острую нужду в средствах. Пойти на дальнейшее облегчение
веса только что перечеканенной монеты Петр I не решился. Оставался
другой путь — понижение пробы, иначе говоря, уменьшение в монете
веса чистого серебра и замена его медью. В 1698—1711 гг. деньги че¬
канились без установленной пробы. Принято считать, что монеты этих
лет выпускались примерно по 84-й пробе 15. Это не совсем так. По
данным Монетной конторы, крупные монеты (рублевики, полтины и по-
луполтины) чеканились примерно по 82-й пробе, а мелкие — по более
низкой, не выше 77-й пробы 16.
Указом 16 октября 1711 г. для мелких серебряных денег (копеек) была
установлена 70-я проба («чтобы в тех деньгах было чистого серебра в фунте
70 золотников») 17, а с февраля 1718 г. по такой же пробе было решено
делать рубли, полтинники, гривенники. Серебряные же алтыны и копейки
(не старые, проволочные, а новые, круглые, машинной выделки) чеканить
38-й пробы, добавляя медь ,8.
Во второй период Северной войны и правления Петра I, после 1711 г.,
темпы чеканки серебряных денег снизились примерно в 2,4 раза 19. Столь
заметное сокращение было вызвано прежде всего тем, что доля старых
денег в новой чеканке резко сократилась, поскольку большая часть их была
перечеканена в 1698—1711 годах. Из-за низкого размера '(10%) лажа, т. е.
надбавки, установленной казной, население неохотно сдавало старые деньги
на монетные дворы. Старые деньги превратились в товар, их использовали
для изготовления серебряной посуды, окладов для икон и для других
бытовых нужд. Значительные накопления утаивались. В 1704 г. у купцов
Шустовых взяли из тайника 106 пудов старых денег 20.
Однако и в эти годы (1711—1724) чистый доход казны составил 2227
тыс. руб., т. е. 26,2%, или всего на 3% ниже, чем в первый период. Такая
высокая прибыль достигалась благодаря понижению пробы в серебряных
монетах и крупного и мелкого достоинства, росту торговли казенными
товарами на серебро, увеличению сбора пошлин от внешней торговли.
Однако абсолютные среднегодовые доходы казны от чеканки серебряных
монет сократились во втором периоде более чем в 2,7 раза по сравнению
с первым. Также и .расход серебра на чеканку монет, составивший в первый
период 36 195 пуд., или в среднем в год 2681 пуд, во второй период
сократился до 14 854 пуд., т. е. более чем в 2,4 раза (среднегодовой расход
1100 пудов).
В течение всего времени, пока выпускались проволочные копейки,
а именно до января 1718г., они оставались основной продукцией денежных
дворов. За три года данные по Кадашевскому двору таковы: в 1701 г. копеек
было сделано на 277 тыс. руб., а монет всего — на 1303 руб., в 1702 г.
соответственно 2,1 млн и 1347 руб., в 1703 г.— 962 тыс. и 1110 рублей 21.
Конкретных данных за последующие годы в источниках нет («а что монет
и денег мелких зделано порознь не расписано»). Постепенно доля крупных
монет машинного производства в общей сумме передела серебра увеличи¬
валась. Регулярная и обильная чеканка рублей и полтин установилась после
прекращения в 1718 г. выделки проволочных копеек.
Новые русские монеты отличались от прежних правильной круглой
формой и в этом отношении походили на западные, но оформление у них
было другим. На лицевой стороне крупных монет (1 рубль, 50 и 25 коп.)
Помещены изображение Петра I и надпись, содержащая его титул («Царь
Петр самодержец и повелитель всероссийский», «Царь Петр Алексеевич
всея России повелитель» и др.), на оборотной — двуглавый орел, номинал
31

и дата выпуска. Некоторые изменения во внешнем оформлении монет
произошли в последние годы правления Шетра. Серебряные монеты мелких
номиналов (10, 5, 3 коп.) чеканились без изображения царя. Вместо этого на
лицевой стороне помещен герб-орел, а на оборотной — номинал и дата
славянскими буквами, более привычными для народа. На мелких серебря¬
ных монетах достоинство обозначалось и словами и соответствующим
числом точек (для неграмотных). Эта традиция сохранялась и во второй
половине XVIII в. на некоторых монетах (15 и 20 коп.).
Уменьшение веса монеты и понижение пробы были экстраординар¬
ными мерами. Правительство Петра I опасалось еще раз вступить на этот
путь, ибо он мог привести к полному расстройству финансов и банкротству.
Увеличить доход от эксплуатации монетной регалии (т. е. исключи¬
тельного права государства на выпуск монет) можно было только за счет
расширения чеканки медной монеты с выгодной для казны весовой нормой.
Рассчитывать на значительные доходы от передела золота не приходилось,
так как из-за его нехватки золотая монета выпускалась на сравнительно
небольшие суммы.
Медная монета. Чеканка медной монеты была важной составной
частью общей программы денежной реформы. Она позволяла экономить
серебро, которого недоставало (да и стоило оно дорого), избавиться от
постоянной нехватки мелкой разменной монеты — уязвимого места денеж¬
ного обращения в течение всего XVII века. К тому же, когда серебряная
копейка весила всего 0,28 г, невозможно было физически чеканить серебря¬
ные денежки и полушки.
Петр I вводил медную монету осторожно и постепенно. В первые
несколько лет копейки не выпускались, а чеканились только монеты, состав¬
лявшие долю копейки — денежки, полушки, полуполушки. От печатания
последних вскоре (в том же 1700 г.) отказались. В первые пять лет объем
передела меди был незначителен и не шел ни в какое сравнение с переделом
серебра. Память о восстании 1662 г. («Медном бунте»), вызванном чеканкой
огромного количества медных денег с принудительным курсом, приравнен¬
ным к серебряной монете, была жива среди старших представителей бли¬
жайшего окружения царя.
Выпуск медных денег начался с 1700 г. на Набережном медном дворе
по именному указу от 20 октября 1699 г. «для всенародной пользы и для
общей прибыли ко всякому торгу» 22. Но официально об их чеканке было
объявлено в указе от 11 марта 1700 г., в котором говорилось, что «медные
денежки, полушки и полуполушки... делают и впредь будут делать на
Москве, на денежном дворе тисненые, а не литые и не кованые». Далее
предлагалось прислать в Приказ Большой казны целые и «сеченые» сереб¬
ряные деньги в обмен на новую медную монету, с тем чтобы постепенно
изъять из обращения «сеченые» деньги 23.
Монетная стопа по 12 руб. 80 коп. из пуда меди, с чего начался передел,
существовала недолго. Желая увеличить доходы, казна ухудшила весовую
норму, в результате чего росла разница между ценой металла в монете
и торговой стоимостью. Монеты становились легче, обесценивались.
В 1701—1703 гг. монету стали делать по 15 руб. 44 коп., а в 1704—1717 гг.
по 20 руб. из пуда меди. Между тем цена пуда меди в зависимости от
качества составляла 6 и более рублей.
Медеплавильная промышленность в России в XVII — начале XVIII в.
была развита слабо. Производственная мощность Кончезерского завода
в Олонецком крае в начале XVIII в. была невелика. Крупным районом
добычи меди с 20-х годов XVIII в. становится Урал. Здесь строятся сначала
казенные, а затем и частновладельческие медеплавильные заводы. До этого
времени казна в основном вынуждена была ориентироваться на привоз
и закупку зарубежной меди. С этой целью заключались контракты на
поставку ее на монетные дворы с иностранными и российскими купцами.
Медь закупалась у населения и внутри страны.
Постоянная нехватка в деньгах, обостренная нуждами войны, продол¬
жалась и вынудила Петра I пойти на такой рискованный шаг, как чеканка
32

меди по 40 руб. из пуда. Сначала по этой стопе печатались полушки, а затем
пятикопеечники. Сознавая вредные последствия такого шага, царь решил
выслушать на этот счет мнение верхушки купечества. 12 января 1718 г. во
время посещения Красного монетного двора в Москве Петр объявил
П. И. Прозоровскому, ведавшему денежным делом, о намерении начека¬
нить полушек на 500 тыс. рублей. Он приказал «призвать купецких знатных
людей и с ними о том посоветоваться: не будет ли от тех новых медных
денег в народе и в торгах какова помешательства» 24. Московские первоста¬
тейные купцы были созваны в Приказ Большой казны. Мнение купцов
неизвестно, но вряд ли оно было положительным. Уж слишком обесценен¬
ной стала эта монетка в результате очередного понижения веса. Теперь
стоимость содержавшейся в ней меди была в 6—8 раз меньше ее номинала.
По приказу царя от 27 февраля 1718 г. выпуск медных копеек, денежек
и полушек по 20 руб. из пуда прекращался. Вместо них было приказано
делать одни полушки по 40-рублевой стопе. Введение такой весовой нормы
для медных монет являлось ничем не прикрытым грабежом населения.
Согласно указу, все прежние медные монеты не изымались из обращения,
то есть по-прежнему оставались в ходу.
Полушки по 40 руб. из пуда, приносившие пяти- шестикратные доходы
казне, представляли огромный соблазн для фальшивомонетчиков. Вследст¬
вие этого в годы чеканки этих монет (1718—1722) широкое распространение
получили фальшивки. Подделка полушек облегчалась небольшим их раз¬
мером, что позволяло изготовлять их ручным способом, и простотою их
внешнего оформления.
Переполнение обращения неполноценной медной монетой вело к дева¬
львации этих денег, росту цен. Новые медные деньги причиняли «великое
помешательство» в торговле, их отказывались принимать на рынке. Масте¬
ровые люди корабельной верфи в Казани, получившие жалованье медной
монетой, сообщали: «Купецкие люди медныя деньги ни за что не берут,
а отговариваются тем, что у них в подушный платеж тех медных денег не
принимают, а требуют все серебряных, и за тем в покупке всяких припасов
и материалов чинится остановка и продолжение» 25.
Современники отмечали повышение цен и на иностранные товары,
в том числе на серебро, как одну из причин падения вексельного курса,
«понеже чужестранные купцы всегда против доброты денег смотря поступа¬
ют, того ради берут на вексель великую наддачу и накладывают на свои
товары дорогую цену». Нелегальный вывоз за границу российской золотой
и серебряной монеты, особенно высокой пробы, тоже в значительной
степени был следствием «недостоинства и худобы» медных денег. Инозем¬
ные купцы в порубежных городах на фальшивые медные деньги скупали
с надбавкой золотые и серебряные монеты, а также товары и тайно вывози¬
ли их за рубеж 26.
Расстройство денежного обращения отражалось на состоянии финан¬
сов, экономики в целом и положении народа, особенно тех его слоев,
которые не имели других доходов, кроме жалованья.
Все эти неблагоприятные явления вызывали тревогу у Петра I и прави¬
тельства. В июле 1722 г. из Астрахани, где царь находился в связи с Пер¬
сидским походом, он предложил Сенату обдумать меры по борьбе с ними,
«дабы после не тужить о невозвратном убытке». Сенат обратился к ряду
центральных учреждений и обязал их высказать свои соображения. «Поне¬
же медных денег в переделах умножилось, между которыми являются
вывозные из-за рубежа, также и воровские, а познать оных с российскими не
мочно», царь указал медных денежек и копеек не делать, а о сделанных —
«Сенату посоветывать», каким образом изъять их из обращения. Сенаторы
просили ответить на следующие вопросы: 1) как без «великого убытка
государственного и народного» обменять медные деньги? 2) если их делать
по прежней монетной стопе, то какой должна быть пропорция между
медными и серебряными деньгами? 3) что надо сделать, чтобы затруднить
привоз медных денег из-за рубежа и подделку внутри страны? 27
Самый обстоятельный ответ, содержащий интересные и важные
2 Заказ 4283
33

суждения, прислала Берг-коллегия, президентом которой был Брюс, один
из видных сподвижников Петра, генерал-фельдцейхмейстер (начальник ар¬
тиллерии русской армии), сенатор, европейски образованный человек. Об¬
щие соображения коллегии состояли в том, что государство должно разум¬
но пользоваться монетной регалией и руководствоваться не только фи¬
скальными интересами. Коллегия считала, что медную монету надо
чеканить в определенной пропорции к серебряной, не превышающей 1:10.
Излишек медной монеты в обращении вредит торговле, требует много
времени и людей для подсчетов, больших расходов при пересылке денег
в другие местности, причиняет убытки казне и населению. Коллегия предла¬
гала временно прекратить чеканку медной монеты, а имевшуюся в обраще¬
нии (более 2 млн. руб.) выменять и переделать.
Обмен медной монеты с учетом того, что и фальшивых наделано
много, принесет казне, по мнению коллегии, не менее 1 млн. руб. убытка.
Его можно частично покрыть за счет установления некоторой подати,
«которая б более до богатых, нежели до бедных касалась», причем следует
разрешить выплату ее только медной монетой, которая после поступления
ее на монетные дворы пойдет на переплавку. Надо подумать над тем, чтобы
увеличить количество серебряной монеты в обращении. Берг-коллегия реко¬
мендовала повысить цену на серебро, приносимое на монетные дворы.
Доходы казны при этом сократятся, но это уменьшение будет покрыто за
счет большей чеканки серебра, и тем самым «государство иностранным
серебром богатее станет и внутренняя государственная казна умножаться
будет» 28.
Донесение Берг-коллегии свидетельствует об известном учете опыта
России и европейских стран и складывающемся понимании необходимости
знать меру в эксплуатации монетной регалии, ограничить чеканку медных
денег, строго соблюдать определенную пропорцию между находящейся
в обращении медной и серебряной монетой. Эти представления повлияли
на дальнейшую практическую деятельность той же коллегии, руководившей
денежным хозяйством до февраля 1727 г., отразились в программе ста¬
билизации денежного обращения в России, разработанной при непосре¬
дственном участии В. Н. Татищева Комиссией о монетном деле в 1730—
1731 годах.
Мнения Камер-коллегии, а также Главного магистрата не содержали
новых идей и предложений. Суть их сводилась к тому, что чеканку медной
монеты надо продолжать, чтобы казна не лишилась дохода («а против
прежних в весе или с убавкой» — должен решить Сенат), так как серебра
мало, а надежды на его «умножение» в ближайшее время нет. Во-первых,
Россия в 1722 г. по «сепаратному артикулу» Ништадтского мирного до¬
говора 1721 г. должна выплатить Швеции 2 млн. талеров. Во-вторых, при
низком обменном курсе нельзя рассчитывать на закупку значительного
количества серебра. Кроме того, от чеканки серебряной монеты казна не
получит такого дохода, как от передела меди.
Сенат, заслушав 14 ноября 1722 г. эти мнения, определил отложить
решение вопросов о медных деньгах до приезда Петра I в Петербург.
Между тем обсуждение их продолжалось. 25 июня 1723 г. вице-президент
Берг-коллегии А. К. Зыбин подал в Сенат «Мнение о медных деньгах, дабы
во оных воровства не было», как бы подытоживавшее эти обсуждения.
Зыбин предложил сделать на 1 млн. руб. пятикопеечников по норме 40 руб.
из пуда и на них обменять прежнюю медную монету, чеканенную по
20-рублевой стопе. Передел прежних медных денег в пятаки может принести
казне прибыль около 15 руб. от пуда. Зыбин признал, что старая монета
«зело плохой работы», а новую «надлежит делать самым чистым и добрым
мастерством», поэтому придется мастерам заплатить больше, чем ранее 29.
Спустя три дня Сенат принял решение. Хотя царь 23 июня повелел
сделать пятаков столько, чтобы можно было выменять все прежние медные
монеты 20-рублевой стопы, Сенат полагал, что меди имеется мало и требу¬
емого количества новых монет из нее начеканить нельзя, а поэтому указал
изготовить пятаков на 500 тыс. руб., а если возможно, то и больше.
34

Сенатским указом от 28 июня предписывалось начать выпуск медных
пятаков по 40-рублевой весовой норме. При этом особое внимание об¬
ращалось на то, чтобы затруднить подделку этих монет — как способом
чеканки, так и путем отливки металла в форму 30. На указанном номинале
новой медной монеты остановились потому, что пятикопеечники можно
было сделать быстрее и дешевле, чем копейки и полушки. С этого года
в денежное обращение вошли пятаки, которые стали самой распространен¬
ной медной монетой в России. Пятаки образца 1723 г. по норме 40 руб. из
пуда продолжали чеканиться при Екатерине I и Петре II, они были ахил¬
лесовой пятой денежного обращения почти до конца 50-х годов XVIII века.
Для выпуска пятаков на 500 тыс. руб. требовалось 14 тыс. пуд. меди.
Между тем запас ее не превышал 4 тыс. пудов. Чтобы обеспечить монетные
дворы сырьем, Берг-коллегия решила всю медь, имевшуюся в торговых
рядах в Москве, взять на монетные дворы, уплатив настоящую цену,
и искать подрядчиков, которые согласились бы поставить медь в казну 31.
Однако Сенат отменил это решение и приказал делать пятаки из наличной
меди, копеек и денежек, чеканенных по норме 20 руб. из пуда, по мере их
поступления на монетные дворы. Для того, чтобы ускорить приток прежних
медных денег, Сенат решил объявить, что если их не станут приносить для
обмена на новые пятаки, то «оные впредь будут откликаны», т. е. изъяты из
обращения. Пятикопеечников рекомендовалось начеканить сверх 500 тыс.
руб. на такую сумму, чтобы покрыть весь расход, связанный с их выпус¬
ком 32. При жизни Петра I программа по переделу пятаков не была выпол¬
нена: из намеченной суммы в 500 тыс. руб. в 1723—1724 гг. начеканили
примерно третью часть.
Каковы же итоги и динамика чеканки медной монеты в правление
Петра I? В первые три года медная монета чеканилась только на Набереж¬
ном денежном дворе, а с 1704 г.— и на Кадашевском, точнее, в его медном
отделении. В течение первых пяти лет (1700—1704) объем продукции едва
достигал 40 тыс. рублей. В крупных размерах передел проводился с 1705
года. Правительство встало на этот путь с целью увеличения доходов.
В течение пяти лет (1705—1709) чеканка медной монеты возросла более чем
в 12 раз и достигла в среднем почти 100 тыс. руб. в год. Убедившись, что
медная монета органично внедрилась в денежное обращение и ее чеканка не
вызывает недовольства, казна пошла на новое значительное увеличение
передела меди. В 1700-е годы медной монеты было начеканено на 536 тыс.
руб., а в 1710-е — на 1864 тыс., т. е. почти в 3,5 раза больше. В последу¬
ющие годы (1720—1724) выпуск сократился и составил 574 тыс. руб., или
в среднем 115 тыс. руб. в год 33.
Всего за 25 лет правления Петра I (170ft—1724 гг.) было начеканено
медной монеты почти на 3 млн. руб., что составляет в среднем в год 124
тыс. руб., но размеры передела были неравномерными и колебались (с 1705
г.) от 53 тыс. руб. до 400 с лишним тыс. руб. в год. Всего на изготовление
медной монеты было израсходовано 132 900 пудов меди. Общий доход
казны от передела меди составил 1716 тыс. руб. (среднегодовой — 68,6 тыс.
руб.) при высокой относительной его величине (отношение этого дохода
к общей сумме чеканки — 57,7%). Чеканка серебряной и тем более золотой
монеты в этом плане значительно уступала медной.
Золотая монета. Червонные, или червонцы, были новой для стра¬
ны денежной единицей. Прототипом для червонца послужил западноев¬
ропейский дукат, известный в Русском государстве еще с XV века. Но,
подобно талеру, он не был монетой русского денежного обращения, а ис¬
пользовался как сырье, драгоценный металл для разных изделий. Из дука¬
тов изготовлялись и русские «золотые» —= монетовидные государственные
наградные знаки многих видов.
В первое время (1701—1711 гг.) чеканка червонцев велась только на
Кадашевском монетном дворе, ас 1712 г.— на Красном (Китайгородском)
дворе. Они были двух достоинств: одинарные («одинакие») и двойные. Вес
первых составлял 3,458 г, вторые были в два раза тяжелее и чеканились
теми же штемпелями, что и одинарные.
35

Золотые червонные делались из китайского «коробчатого» золота —
песка, поступавшего через Сибирский приказ, но иногда упоминаемого
в приходе других приказов. Название его связано с упаковкой в небольшие
коробочки, каждая из них содержала около 3/4 фунта золотого песка. Реже
привозились китайские слитки золота.
Общее количество червонных, изготовленных в первой четверти XVIII
в., исчислялось несколькими десятками тысяч. В ведомостях, составленных
в более позднее время, указывается, что за 1701—1729 гг. было начеканено
35 410 червонных, из них 18 410 — в петровское время и 17 тыс.— в 1729
году. Сведения за 1729 г. соответствуют фактической чеканке, а за петро¬
вское время, как показывают даже неполные данные, явно занижены.
В обращении червонцы ходили по более высокой цене, чем стоили
казне. Она не была постоянной и изменялась в соответствии с ценой на
золото в России, постепенно возрастая. Существуют разные мнения от¬
носительно цены, по которой червонцы ходили. И. И. Кауфман полагал,
что казна продавала их в 1700—1711 гг. по 2 руб. 25 коп. за штуку 34. Дуров
показал, что эта цифра завышена. Первоначально на червонец была устано¬
влена цена в 40 алтын, или 1 руб. 20 коп. По этой цене их предполагалось
отпускать с денежного двора в разные приказы. Однако эта стоимость
удержалась недолго и вскоре превысила два рубля 35. Позднее, в 50-х —
начале 60-х годов XVIII в. Монетная канцелярия и Сенат пытались навести
более точные справки о выпуске червонцев в России, но безуспешно. Ответ
обычно был таков: «А сколько в котором году порознь было сделано и по
какой цене в народ выпущены, того в экстракте Берг-коллегии не показа¬
но» Зб. То же сообщает другой источник: «По какому указу оные червонные
сначала деланы и по какой цене оные хождение имели, не отыскано» 37.
В феврале 1718 г. была изменена стопа и проба золотых монет. С этого
времени по 1729 г. стали чеканить золотые двухрублевики 75-й пробы по
100 штук из фунта лигатурного золота. На одной стороне монет было
помещено изображение царя с надписью, на другой — изображение апосто¬
ла Андрея Первозванного, стоящего с косым крестом, и круговая надпись
с указанием цены — 2 рубля. Отсюда название — «андреевские» золотые.
По-видимому, Петр предпринял этот шаг с целью экономии золота, кото¬
рого не хватало, и увеличения доходов казны, так как цены на «коробчатое»
золото значительно выросли.
Но золотые двухрублевики были отступлением от международного
стандарта золотых монет. Поэтому они больше использовались для внут¬
реннего обращения, для международных же расчетов требовались дукаты.
Это обстоятельство, по всей вероятности, и послужило основной причиной
отказа от выпуска «андреевских» золотых и перехода вновь с 1729 г.
к чеканке червонцев, которые были по пробе и весу полностью тождествен¬
ны голландскому дукату. Но, не желая терять доход от выпуска червонцев,
казна повысила их номинал с 2 руб. до 2 руб. 20 копеек.
Сырьем для двухрублевиков в отличие от червонных служило не «ки¬
тайское» золото, а иностранные дукаты и золото, которые шли в переплав¬
ку. Главными источниками снабжения монетного двора золотом были
пошлинные и другие сборы (61%), а также покупка (29%). За семь лет
(1718—1724) при Петре I было начеканено 317 тыс. «андреевских» золотых
на 634 тыс. руб., Что составляет в среднем в год 90 тыс. рублей. Самая
крупная чеканка приходится на 1720—1721 гг., когда она почти в два раза
превышала среднегодовую 38.
Относительно небольшая чеканка золотой монеты в первой четверти
XVIII в. объясняется нехваткой золота. Серебро в России стоило дорого,
в то время как цены на золото были низкими. В европейских странах золото
ценилось в 14—15 раз дороже серебра, а в России — примерно в 13 раз.
Именно поэтому золото ввозить в Россию было невыгодно и оно не могло
широко использоваться в денежном обращении. Напротив, иностранцы
покупали не только червонные, но и всякое иное золото в России и тайно
вывозили его за рубеж. И Монетная канцелярия и Сенат не раз обсуждали
вопрос о повышении цены на золото, с тем чтобы оно стоило дороже
36

серебра в 15 раз. Понижение весовой нормы и пробы серебряной монеты
в начале правления Екатерины II, а главным образом, рост добычи серебра,
позволили установить в России международный стандарт соотношения цен
на золото и серебро.
Собственная добыча золота в первой четверти XVIII в. была ничтожна.
(Положение изменилось только с конца 40-х годов XVIII в., когда на Алтае
на Колывано-Воскресенских заводах стали добывать золотистое серебро, из
которого путем разделения научились получать золото. С этого времени
зависимость России в драгоценном металле от Запада уменьшилась.) Не¬
большие размеры чеканки золотой монеты обусловили и незначительность
дохода от нее казне (в 1718—1726 гг. в среднем 6,4 тыс. руб. в год).
Каковы же общие итоги чеканки и эксплуатации монетной регалии
в первой четверти XVIII века?
В 1698—1724 гг. серебряной монеты было начеканено на 28,6 млн. руб.,
а среднегодовой выпуск составил 1,1 млн. рублей. Второе место по раз¬
мерам чеканки занимала медная монета. Меди было переделано в 1700—
1724 гг. почти на 3 млн. руб., или в среднем в год на 124 тыс. рублей. Общая
сумма выпуска золотых монет (двухрублевиков и червонных) за весь период
не превышала 735 тыс. рублей.
Итак, в денежном обращении России в первой четверти XVIII в.
серебряная монета являлась основной. На ее долю приходится 88,5%,
медной — 9%, золотой — более 2% общей суммы чеканки. Всего же за
время правления Петра I (1689—1724 гг.) серебряная чеканка составила
около 30,4 млн. рублей. Общие доходы казны от чеканки монет в первой
четверти XVIII в. превышали 10 млн. руб., или 423 тыс. руб. в среднем в год.
Самый большой доход казна получила от передела серебра — 8366 тыс.
руб. (при среднегодовом в 322 тыс. руб.).
В истории денежной реформы Петра I можно наметить три этапа.
На первый (1698—1704 гг.) — самый важный — приходится внедрение
в денежное обращение наряду с серебряной также медной и золотой моне¬
ты, понижение веса серебряной копейки до 1/100 веса талера, или будущего
рубля, основание новых денежных дворов и постепенный переход от ручной
чеканки к машинной, разработка новой денежной системы.
Сущность второго этапа (1711—1717 гг.) состоит в отказе от чеканки
мелких серебряных денег талерной пробы и понижение ее до 70-й, т. е.
в сокращении содержания в них серебра и, следовательно, уменьшении их
реальной ценности.
На третьем этапе реформы (1718—1724 гг.) происходят радикальные
изменения в нескольких направлениях. Полностью прекратилась выделка
серебряных проволочных копеек, и ведущее место в чеканке заняли монеты
крупного достоинства (главным образом рублевая), для которых тоже была
установлена 70-я проба. Казна, руководствуясь исключительно фискальны¬
ми соображениями, перешла в чеканке медной монеты к новой, 40-рубле-
вой, весовой норме, что привело к резкому обесценению медных денег.
Выделка медной копейки прекратилась, ее заменила полушка, а с 1723 г.—
пятак. Подверглась изменениям и золотая монета. Выпуск червонцев высо¬
кой пробы, соответствующей международной валюте — дукату — прекра¬
тился. Вместо них стали делать золотые двухрублевики 75-й пробы.
Попытка реорганизовать денежную систему России и приблизить ее
к европейской предпринималась еще до Петра I. Однако денежная реформа
1654—1663 гг. окончилась полной неудачей и вызвала социальный взрыв
(«Медный бунт» 1662 г. в Москве). Причины провала заключались в том,
что реформа проводилась неумело, без знания элементарных основ денеж¬
ного обращения. Новые рубли чеканились на талерах весом 28—29 г и были
вдвое легче счетного рубля (45 г) старыми копейками, не изъятыми из
обращения. Государственная цена талера составляла 50 коп., а из него
чеканили рубль, который сразу же становился неполноценным. На медные
деньги (полтины, алтыны, затем копейки) был установлен принудительный
курс, приравненный к серебру. К тому же материально, технически реформа
совершенно не была подготовлена 39.
37

При проведении реформы в первой четверти XVIII в. учли допущенные
ранее ошибки, широко использовали опыт европейских стран в денежном
деле, создали прочную материальную базу, подготовили и пригласили из
других стран специалистов. Реформу проводили без спешки, к каждому
новому этапу готовились, обсуждая различные варианты. Медную монету
вводили осторожно, постепенно, понемногу, причем она служила главным
образом для размена крупной. Только после того, как убедились, что она не
вызывает недоверия, что к ней привыкли, передел меди был значительно
увеличен. Все это позволило правительству Петра I в целом успешно
провести денежную реформу.
В оценке реформы существует две точки зрения. Одна, наиболее четко
представленная Милюковым, отмечала лишь негативные последствия рефо¬
рмы (понижение веса серебряной монеты привело к падению ее покупатель¬
ной способности и росту цен на товары). Такой односторонний подход
вытекал из критического отношения Милюкова к петровским преобразова¬
ниям в целом, и к денежной реформе в частности: он делал упор на ее
фискальный характер, игнорируя друрие, не менее важные черты 40. Боль¬
шинство историков и нумизматов, напротив, раскрывали, в основном,
положительное значение денежной реформы и мало или вовсе не касались
ее негативных последствий. Такой взгляд был продиктован общей высокой
оценкой петровских реформ и культом личности Петра I, которые утвер¬
дились в большей части дореволюционной и советской литературы. Дума¬
ется, ни та, ни другая оценка денежной реформы Петра I не дает объектив¬
ного представления о ней.
Значение ее было, велико, как в смысле ближайших последствий, так
и в долгосрочном плане. В результате ее была создана единая для всей
страны монетная система, отвечавшая уровню экономического развития
России, более того, стимулировавшая это развитие. Она в целом успешно
обслуживала потребности денежного обращения. В процессе реформы были
использованы технические достижения, метрологические нормы и стандар¬
ты монетного производства европейских стран. При этом сохранялись
традиционные черты русской системы.
Однако и многие отрицательные явления в денежном обращении XVIII
в.	берут свое начало в петровское время. Речь идет о форсированной чеканке
легковесных медных денег, которые теряли свое функциональное назначе¬
ние и превращались наряду с серебром в основную монету. Засилье медной
монеты в денежном обращении России, характерное особенно для послед¬
ней трети XVIII в., тормозило развитие товарного производства, торговли,
складывание всероссийского рынка.
Денежная реформа Петра I позволила сосредоточить в руках государ¬
ства крупные средства, облегчила финансирование военных расходов и мно¬
гих других преобразований первой четверти XVIII века. 10-миллионный
доход от эксплуатации монетной регалии помог России выиграть Северную
войну, не прибегая к иностранным займам. Петр I не раз отмечал это
обстоятельство. Серии новых монет помогали также населению усвоить
новое летосчисление, гражданский алфавит и цифирь.
Реформа велась в условиях тяжелой, изнурительной войны, и это
наложило на нее отпечаток. Он проявился прежде всего в усилении фискаль¬
ных моментов, т. е. в стремлении извлечь как можно больше доходов от
эксплуатации монетной регалии, порой не считаясь с отрицательными
последствиями такой политики для состояния денежного обращения, эконо¬
мического положения страны и народа.
Все современники, в том числе и представители петровской админист¬
рации, которые могли судить об этом со знанием дела, отмечали, что
одним из последствий уменьшения веса монеты, понижения пробы, мас¬
совой чеканки медной монеты было обесценение денег и падение обменного
курса. В результате цены на товары, отечественные, и особенно зарубежные,
выросли в 2 раза, в том числе на привозное серебро 41. В старых деньгах (до
1698 г.) за талер в России платили 50 коп. или немногим больше, а в 20-х
годах XVIII в. его курс поднялся в 2 с лишним раза. Естественно, что
38

и доходы казны от монетного передела покупного серебра значительно
сократились.
В XVI—XVII вв. население России пользовалось только серебряной
монетой, В XVIII в. положение изменилось. Курс на чеканку из серебра
в основном монет крупного номинала, начатый в последние годы правления
Петра I, был продолжен его преемниками. В 30—50-х годах XVIII в.
проволочные серебряные копейки в значительной части были изъяты из
обращения и перечеканены в рубли и полтины. В результате этого, а также
все возраставшего значения в денежном обращении медной монеты, золото
и серебро Сосредоточивались в руках знати, дворян и богатых людей
(прежде всего верхушки купечества), а основная масса народа довольст¬
вовалась медяками. По образному выражению Спасского: «Иной крестья¬
нин и помирал, не подержав в руках рублевик с царским портретом,
а о золоте только в песнях слышал, да в сказках» 42.
Подобно многим нововведениям Петра I, денежная система, созданная
в процессе реформы и основанная на десятичном принципе, показала свою
жизнеспособность. Она с некоторыми изменениями просуществовала почти
до конца XIX в. и сохранила некоторые основные черты в наше время.
Примечания
1. АРСЕНЬЕВ К. И. Историко-статистическое обозрение монетного дела в России.— Записки
Русского географического общества, 1846, кн. 1; ШТОРХ П. А. Материалы для истории
государственных денежных знаков в России с 1653 по 1840 г.— Журнал Министерства
народного просвещения, 1863, № 3; ВИНКЛЕР П. Из истории монетного дела в России.
Монетное дело в царствование Петра Великого. СПб. 1892; КАУФМАН И. И. Серебряный
рубль в России от его возникновения до конца XIX в. СПб. 1910.
2. СПАССКИЙ И. Г. Русская монетная система. 4-е изд. Л. 1970; его же. Денежное
обращение. В кн.: Очерки русской культуры XVIII века. Ч. 2. М. 1987; его же. Петер¬
бургский монетный двор от возникновения до начала XIX в. Л. 1949; СПАССКИЙ И. Г.,
ЩУКИНА Е. С. Медали и монеты петровского времени. Л. 1974; ДУРОВ В. А. Очерк
начального периода деятельности Кадашевского монетного двора в связи с денежной
реформой Петра I. В кн.: На рубеже двух веков. М. 1978, с. 40—65; его же. Денежные
дворы Приказа Большой казны в конце XVII — начале XVIII в. В кн.: Памятники русского
денежного обращения в XVIII — XX вв. Нумизматический сб. Ч. 7. М. 1980.
3. АНИСИМОВ Е. В. Время петровских реформ. Л. 1989; ПАВЛЕНКО Н. И. Петр
Великий. М. 1990.
4. СПАССКИЙ И. Г. Денежное обращение Русского государства в середине XVII в. и рефор¬
мы 1654—1663 гг. В кн.: Археографический ежегодник за 1959 г. М. 1960; МЕЛЬНИКОВА
А. С. Русские монеты от Ивана Грозного до Петра I. М. 1989.
5. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ) I. Т. 2, № 825; Т. 4, № 1776.
6. АНДРЕЕВ А. И. Петр ! в Англии в 1698 г. В кн.: Петр Великий. М.-Л. 1947, с. 82—87.
7. СПАССКИЙ И. Г. Русская монетная система, с. 160 —164; ДУРОВ В. А. Очерк начального
периода, с. 41—44.
8. ВИНКЛЕР П. Ук. соч., с. 11.
9. ПСЗ I. Т. 5, № 3164.
10. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. Сенат (248), кн. 164, л. 276.
11. Там же, л. 276, 291- 292; КОЗИНЦЕВА Р. И. Участие казны во внешней торговле России
в первой четверти XVIII в.— Исторические записки. Т. 91.
12. ПСЗ I. Т. 6, № 3748; т. 7, № 4185, 4278, 4473, 4696.
13. СПАССКИЙ И. Г. Петербургский монетный двор, с. 14—19, 24—26; его же. Первое
трехлетие Петербургского монётного двора. В кн.: Труды Государственного Эрмитажа,
1986, т. 26; РГАДА, ф. Монетная канцелярия (270). on. 1, 1724 г., д. 160, л. 312,
355—355об„ 497.
14. РГАДА, ф. Сенат, кн. 3594, л. 258—259об.; ф. Внутреннее управление (16), д. 31, л. 46—46об.
15. См., напр., КАУФМАН И. И. Ук. соч., с. 133—135; ТРОИЦКИЙ С. М. Финансовая
политика русского абсолютизма в XVIII в. М. 1966, с. 198.
16. РГАДА, ф. Следственная комиссия о злоупотреблениях компанейщиков (300), on. 1, д. 10,
л. 179—180.
39

17. ПСЗ I. Т. 4, № 2444.
18. Там же. Т. 5, № 3164.
19. Всего за 13,5 лет (июль 1711—1724) было сделано серебряных монет разного номинала на
8,5 млн. рублей. В первый период чеканилось в среднем монет более чем на 1,5 млн., во
второй —на 630 тыс. рублей (РГАДА, ф. Сенат, кн. 3594, л. 258—259об.; ф. Внутреннее
управление, д. 31, л. 46—46об.).
20. СОЛОВЬЕВ С. М. История России с древнейших времен. Кн. 8. М. 1962, с. 73, 74.
21. ДУРОВ В. А. Очерк начального периода, с. 57, табл. 3.
22. РГАДА, ф. Сенат, кн. 683, л. 19об.—20.
23. ПСЗ I. Т. 4, № 1776.
24. РГАДА, ф. Сенат, кн. 747, л. 853.
25. ПСЗ I. Т. 7. № 4960.
26. РГАДА, ф. Финансы (19), д. 148, л. 168.
27. Там же, ф. Сенат, кн. 683, л. 11.
28. Там же, л. 4—10.
29. Там же, л. 14^ 15, 20—25, 38, 41^Иа.
30. Там же, л. 42; ПСЗ I. Т. 7. № 4258; УЗДЕНИКОВ В. В. История чеканки и обращения
медных пятаков образца 1723 г. В кн.: Нумизматика: материалы и исследования. М.
1988, с. 15—19.
31. РГАДА, ф. Сенат, кн. 683, л. 79—80.
32. Там же, л. 81—82, 93 93об.
33. Там же, л. 244об.—245; кн. 747, л. 866-	-867об.,	874;	кн.	3594, л.	267—268.
34. КАУФМАН И. И. У к. соч., с. 131.
35. ДУРОВ В. А. Очерк начального периода, с. 58—59. Действительно, в 1713 и 1716 гг.
червонцы ходили по два рубля (Письма и бумаги Петра Великого. Т. 12, вып. 2. М. 1977, с.
93; РГАДА, ф. Кабинет Петра, отд. 1, к. 62, л. 299).
36. Монеты царствований имп. Елизаветы	Петровны и	имп.	Петра	III. СПб. 1896, № 176.
37. РГАДА, ф. Сенат, кн. 3594, л. 263об.
38. РГАДА, ф. 16, д. 31, л. 52 52об., 47об.
39. МЕЛЬНИКОВА А. С. Ук. соч., с. 196—206.
40. МИЛЮКОВ П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия
и реформа Петра .Великого. Изд. 2-е. СПб. 1905, с. 152—153, 528—529.
41. Вот что писал по этому поводу в 1724 г. Зыбин: «Ефимки и товары на нынешние деньги
покупаются перед прежними ценою вдвое... и прибыль от той перемены монет в товарах
учинилась иностранным купцам, а не в Российской империи». В том же духе высказывался
и Татищев: «Чем хуже деньги, тем ниже вексель и дороже привозные товары становятся»
(РГАДА, ф. 300, on. 1, д. 10, л. 52—52об., ббоб.).
42. Очерки русской культуры XVIII века. Ч. 2, с. 137.

Мешочничество и советская
продовольственная диктатура.
1918—1922 годы
А. Ю. Давыдов
В годы гражданской войны голодающее население Севера и Центра
России двинулось в поход за продуктами на юг и восток. «Пролетарское»
государство свои экспедиции за продовольствием предпринимало в том
же направлении. МеЯсду органами власти и миллионами россиян возникла
жестокая конкуренция в борьбе за хлеб. Столкновение между вольными
добытчиками продовольствия, мешочниками, и государством — одно из
важнейших проявлений гражданской войны в России. Мешочники — це¬
нтральные фигуры на рынке в этот период. Они осуществляли снабжение
сельского населения потребляющих хлеб регионов и жителей городов
продовольствием, а крестьян производивших хлеб губерний — промы¬
шленными товарами.
Тема эта была предметом специального внимания историков всего два
раза: в брошюре М. Владимирова (1920 г.) и статье М. Фейгельсона (1940
г.) *. В основном же ее рассматривали в контексте проблем экономической,
прежде всего продовольственной, политики советской власти. Владимиров
и авторы некоторых других вышедших в первые годы советской власти
работ признавали предпосылками распространения мешочничества: неуда¬
чи продовольственной политики, наступление государства на частную тор¬
говлю, катастрофическое падение уровня жизни. Мешочничество рассмат¬
ривалось как замаскированная форма частной торговли. В этих работах
хотя и содержались указания на «коррумпированность мешочнического
рынка», но не отрицалось его значение для спасения людей от голодной
смерти. В конце 20-х годов вгляд на мешочников изменился: их стали
называть уголовниками и контрреволюционерами, а их деятельность была
признана вредной и опасной.
В работах 60-х годов о продовольственной и торговой политике советс¬
кой власти мешочничество было признано «формой товарообмена между
городом и деревней», «порождением войны и голода», но при этом не
забывали упомянуть о его важнейшей роли в срыве государственных хлебо¬
заготовок 2. Налицо противоречие: либо «люди с мешками» сорвали хлебо¬
заготовки и, следовательно, организовали голод, либо сами были его
порождением. В то же время некоторые авторы по-прежнему усматривали
в мешочничестве средство классовой борьбы, заградотряды являлись «вер¬
ными стражами» единственно правильной продовольственной политики
Давыдов Александр Юрьевич — кандидат исторических наук, доцент Российского государст¬
венного педагогического университета им. А. И. Герцена (С.-Петербург).
41

советской власти 3..К сторонникам сугубо «революционных» (преимущест¬
венно насильственных) методов борьбы с мешочниками относятся и авторы
некоторых книг, вышедших на рубеже 80 — 90-х годов 4.
За пределами России широкое распространение получила точка зрения
известного экономиста (в 1917 г. — министра продовольствия Временного
правительства) С. Н. Прокоповича, изображавшего мешочников как спаси¬
телей отечества. «Мешочники,— писал он,— мужчины и женщины с меш¬
ками, большею частью из фабричных и ремесленников, совершавшие регу¬
лярные поездки в какую-либо деревню (иногда за 1000 верст) за хлебом
и другими продовольственными продуктами. Эти мешочники многих спас¬
ли от голодной смерти» 5.
Мешочничество возникло до октября 1917 года 6. Однако тогда преоб¬
ладал его так называемый потребительский тип. Трудности передвижения
по железнодорожным и водным путям были тогда еще вполне преодолимы
для большинства взрослых россиян. Миллионы людей добывали продово¬
льствие для своих семей и не выходили с ним на рынок. Вскоре после
октября 1917 г. основная часть населения оказалась не в состоянии пред¬
принимать частые и регулярные поездки из потребляющих губерний в хле¬
бородные, преодолевая созданные войной и новой властью многочислен¬
ные препятствия. Поэтому постепенно на первый план в деле снабжения
обывателей выдвинулось профессиональное мешочничество ---- по определе¬
нию члена коллегии Наркомпрода Н. А. Орлова — «спекулятивного типа»
(при сохранении и даже распространении потребительского) 7. Професси¬
оналы закупали на рынках Москвы, Петрограда и других городов промыш¬
ленные товары, обменивали их в южных или сибирских губерниях на хлеб,
часть его продавали в центральных или северных губерниях, снова закупали
предметы ширпотреба и т. д.
Выявилась и вторая отличительная черта мешочничества советского
времени. О ней впервые заговорил член коллегии Наркомпрода Н. П.
Брюханов. «Мешочничество стало получать организованные несколько
формы,— заявил он 1 апреля 1918 г. на заседании ВЦИК,— стало превра¬
щаться в явление группового мешочничества, перестало быть стремлением
отдельных лиц, стало явлением, которое наблюдается в виде стремления
отдельных групп населения, отдельных мелких городских ячеек» 8. Иначе
говоря, мешочничество превращалось в форму самоорганизации населения
для спасения от голода.
Широкое распространение самоснабжения было связано с провалом
продовольственной политики советской власти. В конце 1917 г. и в 1918 г. ее
органы стремились монополизировать дело заготовок продовольствия
и снабжения им населения. Были национализированы частные магазины, их
склады опечатаны. При этом погибли, оказались расхищенными огромные
запасы продовольствия. В марте 1918 г. в Москве реквизировали такое
количество продуктов, которого хватило бы для снабжения жителей столи¬
цы в течение полугода 9. Но они куда-то исчезли, и москвичи голодали.
В Петрограде дела шли не лучше: вскоре после национализации сельдяных
складов из-за бесхозяйственности и нераспорядительности почти вся рыба
протухла. При этом уже в начале 1918 г. уличных торговцев арестовывали
и штрафовали на 1 тыс. рублей или приговаривали к трехмесячному тюрем¬
ному заключению 10.
Национализировав промышленные товары, советское государство по¬
пыталось организовать их обмен на продукты (по твердым ценам). Намеча¬
лось за каждые четыре вагона зерна давать крестьянам по три вагона
промышленных товаров, то есть в 2 раза больше, чем крестьяне получали
в мирное время. Между тем необходимый для налаживания такого товаро¬
обмена аппарат отсутствовал. Контролеры, проводившие в 1918 — начале
1919 г. по решению Совета обороны чрезвычайную ревизию состояния дел
в Накомпроде, выявили там «загруженность ответственных лиц пустяковой
перепиской, сотни безынициативных, скучающих, тяготящихся своим делом
чиновников, отсутствие единого действенного плана» 1!.
Крестьянам предлагалось отправиться за 20- Э0 верст к складам про¬
42

довольственных комитетов, ссыпать там хлеб и взамен получить «квитки»,
с ними поехать за десятки верст в уездный город и, отстояв три-четыре часа
у кассы, забрать деньги — «керенки», на которые можно было купить
товары ширпотреба. Разумеется, крестьяне старались уклониться от подо¬
бного «товарообмена». Весной 1918 г. в Наркомпрод от местных продово¬
льственных комитетов поступали телеграммы: «Воронежская губерния,
Крестьяне готовы сдавать хлеб, но не на ссыпные пункты, находящиеся
в 20—30 верстах, а в местах жительства»; «Вятская губерния. В дело
заготовки хлеба внесена полная анархия. Закупочного аппарата на местах
нет» 12. В общей сложности органами Наркомпрода было заготовлено
в конце 1917 — до осени 1918 г. около 11% хлебных излишков — немногим
более 1 млн. т (Временное правительство ежемесячно обеспечивало заготов¬
ку 738 тыс. т). Провал товарообмена обнаружился еще до того, как советс¬
кая власть потеряла многие хлебородные районы. В восточных поволжских
губерниях советское государство заготовило в 10 раз меньше зерна, чем
царское Министерство земледелия в 1916 году 13.
В ходе товарообмена, превратившегося в шумную кампанию, сотни
маршрутных эшелонов с промышленными товарами были двинуты в хлеб¬
ные районы. На станциях из них образовывались «пробки». В местах
прибытия многие вагоны не разгружали месяцами, товары расхищались
и в конце концов попадали на рынок, где их по дешевой цене скупали
мешочники. Та же часть «фондов Наркомпрода», которую не успели
обменять на хлеб или разбазарить, оказалась захваченной белыми. По¬
казательно, что Комитет членов Учредительного собрания (Комуч) почти
не пользовался станком для печатания денег, поскольку наладил широкую
торговлю товарами, принадлежавшими Наркомпроду. В то же время
в советской России отсутствовали изделия промышленности: Северная
областная продовольственная управа пыталась даже обменять на хлеб
лыковые лапти 14.
Над жителями городов потребляющих хлеб губерний нависла угроза
голодной смерти. В городах в 1918 г. выдавали по четверти фунта хлеба
в день; крестьяне на севере страны, не получая и этого, умирали с голоду
уже в первые месяцы 1918 года. Тогда многие жители голодающих районов
стали переселяться на Дон, в Вятскую губернию. Другие занялись добычей
(производством в домашних условиях, на предприятиях; хищениями) про¬
мышленных товаров для обмена их на рынке на продукты 15. Третьи
постепенно втягивались в кочевую жизнь мешочников.
Начинающие мешочники отправлялись за продовольствием в недаль¬
ние путешествия (так, жители Северо-Двинской губернии ехали в хлебород¬
ный Никольский ее уезд), затем принимались торговать в соседних губерни¬
ях (в частности, петроградцы скупали продукты под Череповцом). Наконец,
появлялся опыт, необходимый для дальних и регулярных поездок за продо¬
вольствием.
Численность мешочников была различной в разных регионах. На севе¬
ре страны мешочников-профессионалов было меньше, ибо удаленность от
хлебных районов создавала в дороге трудности, для многих непреодоли¬
мые; в центральных губерниях — значительно больше. В Петрограде ме¬
шочников «спекулятивного типа» насчитывалось 30 тысяч, в Курской губер¬
нии — 150 тыс., в Калужской — около 300 тысяч. Каждый из них привозил
из очередной поездки в средней по десять пудов продовольствия 1в.
Мешочники-профессионалы рекрутировались из крестьян северных
и центральных губерний, молодых рабочих и интеллигентов, жителей горо¬
дских предместий — слободских мещан, уклонившихся от службы матросов
и ... учащихся духовных училищ. Это были крепкие, здоровые, физически
развитые люди, обладавшие безграничным терпением, умевшие обращать¬
ся с оружием, находчивые и отчаянно смелые 17. Советская служба их не
могла удовлетворить; на ней они получали бы в 1918 г. ежемесячно по 3—4
тыс. руб., а фунт хлеба стоил не менее 100 руб., Мужской костюм — около
30 тыс. рублей. К тому же деньги стремительно обесценивались: в 1914—
1920 гг. рыночные цены на соль выросли в 155 тыс. раз, на сахар — в 42
43

тыс., на жиры — в 32,5 тыс. раз. Цены в разных регионах стали сильно
отличаться друг от друга. В 1918 г. в Петрограде они были в 24 раза выше,
чем в Саратове; в 15 раз выше чем в Симбирске 18. В этих условиях
мешочнические поездки становились весьма прибыльным делом. Мешоч¬
ники-профессионалы начинали свою деятельность с попыток спастись от
голода, а затем ими двигала тяга к наращиванию прибыли.
Не уменьшались в годы гражданской войны и масштабы потребительс¬
кого мешочничества. В присылаемых в середине 1918 г. из разных уездов
в Наркомпрод отчетах продовольственных комитетов то и дело фигуриро¬
вали фразы: «Мешочничество всеобщее», «бесконечной вереницей едут ме¬
шочники», «жители представляют из себя бродячих кочевников, которые
ищут себе хлеба». Однако для большинства мешочников-непрофессионалов
поиски хлеба заканчивались плачевно: в дороге продовольствие у них
отбирали и они возвращались домой ни с чем |9.
Возникли целые «царства мешочников» — прежде всего Курская и Ка¬
лужская губернии. Более 600 тыс. калужан (40% общего их числа) время от
времени или регулярно предпринимали поездки за хлебом, картофелем.
Дело в том, что эти губернии оказались в «исключительном по голоду
положении» 20. Лишенные промышленных центров и многочисленного про¬
летариата, они считались второстепенными, и продовольствие в них ввози¬
лось «пролетарским» государством в очень малом количестве. Между тем
эти губернии располагались не слишком далеко от хлебных районов — это
и благоприятствовало развитию мешочничества.
На многих железнодорожных станциях каждая посадка на поезд напо¬
минала боевые действия. «Известия Наркомпрода» сообщали о таком
«сражении» на станции Ефремов Тульской губернии (лето 1918 г.): «Медлен¬
но подходит опустошенный поезд. И толпа, как девятый вал, накатывается
на стену вагонов, качается в давке из стороны в сторону, хлещет о поднож¬
ки вагонов, буфера, окна — лезут на крыши. И через 15—20 минут поезд
представляет лопнувшую селедочную бочку: из окон, дверей, с крыш торчат
руки, ноги, головы, мешки, корзинки... И долго еще не успокаивается
кишащее червяками-людьми огромное многочисленное паровое чудови¬
ще» 21. Выпадали на долю мешочников и другие испытания. В пути они
замерзали на буферах и крышах вагонов, истреблялись отрядами бандитов,
сыпным тифом, подвергались преследованиям заградительных отрядов.
О маршрутах, по которым двигались мешочники, говорят данные
обследования, проведенного в 1918 г. в Костромской губернии. Губернским
продовольственным комитетом были там разосланы опросные листы по
деревням и получены оттуда 2076 заполненных анкет. Оказалось, что в 1554
случаях мешочники ездили за хлебом (в остальных случаях — за солью,
картофелем и т. д.), а именно: в 717 случаях — в Сибирь, в 451 в низовья
Волги, в 386 — в Симбирскую и Вятскую губернии. Мешочники в большин¬
стве случаев пользовались поездками и предпочитали торговать не очень
далеко от железнодорожных станций. Самыми «мешочническими» стали
Рязано-Уральская и Московско-Казанская железные дороги. Немало до¬
бытчиков хлеба двигалось по железной дороге Москва — Воронеж — Лис¬
ки. Самые отчаянные отправлялись дальше на юг. Из Орла они двигались
в Курск, а уже затем на Украину; иногда на этом пути они даже захваты¬
вали поезда 22.
По мере разрушения железнодорожного транспорта и усиления конт¬
роля со стороны государства за передвижениями по железным дорогам
возрастало значение водных путей, особенно Волги. В прибрежных селах
Симбирской губернии происходила встреча двух потоков добытчиков
хлеба. Здесь мешочники юга России, скупавшие хлеб у крестьян на Север¬
ном Кавказе, в низовьях Волги и запасавшиеся в местных советах разреше¬
ниями на провоз его с целью перемола на симбирских мельницах, прода¬
вали свой товар «коллегам» с севера. Те грузили муку в специальные лодки
с двойными днищами и отправлялись в сторону Костромы, Москвы и даль¬
ше — на север и северо-запад. Так овеществлялось «транзитное» мешоч¬
ничество.
44

Мешочники не забывали и о внешней торговле. Они переправлялись из
Могилевской, Витебской, Псковской губерний через демаркационную ли¬
нию в оккупированные немцами районы: туда везли мануфактуру, а оттуда
сигареты, коньяк... Используя то, что в Прибалтике цены на продукты были
ниже, мешочники ввозили оттуда в значительных количествах провизию
в северо-западные уезды России. Они переправлялись через пограничное оз.
Пейпус и нередко попадали под обстрел немецких постов; бывали убитые
и раненые 23.
Мешочники в 1918 г. преимущественно использовали деньги «царские»
и «керенки» («совзнаки» появятся только в следующем году — уже обес¬
цененными), в 1919 г. на первое место выдвигается натуральный обмен.
Мешочники везли крестьянам зажигалки, гвозди, подошвенную кожу, си¬
тец; реже — мыло, керосин, карманные часы, самовары, швейные машины.
В Петроград, Москву, хлебозаготовляющие губернии они переправляли
муку, печеный хлеб, сахар, сало, соль 24.
Движение мешочников приобрело и некоторые элементы всероссийской
организации. Имелись подпольные биржи, осуществлявшие котировки. Их
функции выполняли крупные рынки (биржа — это постоянно функциониру¬
ющий рынок). Журнал Наркомпрода публиковал перечень цен вольного
рынка, тем самым почти официально его признавая. В разных концах
страны ориентиром служили цены Сухаревского рынка в Москве. Громад¬
ная Сухаревская площадь была черна от густых толп. Власти регулярно
устраивали там облавы на торговцев и покупателей: раздавались выстрелы
в воздух, вопили арестованные. Но стоило милиционерам и чекистам уйти,
на площади вновь кипела торговля 25. Государство вынуждено было ми¬
риться с существованием Сухаревки — этой своеобразной отдушины из
подполья, в которое рынок был загнан. Рынки являлись местом встреч
мешочников-профессионалов, обсуждения ими общих проблем. Там до¬
говаривались о создании объединений для поездок за хлебом.
Население крупных городов в середине 1918 г. покупало у мешочников
70% потребляемого продовольствия. Что касается мелких городков, то
их обыватели 90% продуктов приобретали на вольном рынке. Орлов
сделал однажды красноречивое признание: «Спрашивается, чем же жило
население Республики, если оно имело от Комиссариата ... в среднем
по 0,1—0,2 фунта хлеба и круп в день? — Мешочничеством» 26. Ясно,
что здесь имеется в виду крупное профессиональное мешочничество; мелкое
же было малоэффективно.
Мешочничество становилось столь серьезным явлением экономической
жизни, что перед государственными органами встала задача выработки
и последовательной реализации определенной политики в отношении его.
На территории бывшей Российской империи проводились в этом отноше¬
нии в одно и то же время две совершенно различные политические линии.
Одна — в тех регионах, в которых свергалась советская власть. Там вводи¬
лась свобода торговли, а заготовки продовольствия возлагались на купцов,
представителей земств, городов, кооперации, казачества 27. Следствием ста¬
новилось удовлетворение потребностей населения и сокращение масштабов
мешочничества. На Украине после победы гетмана Скоропадского, отмени¬
вшего твердые цены на товары, предоставившего свободу действий горо¬
дскому и земскому самоуправлению, частным предпринимателям, появи¬
лись в продаже в немалом количестве продукты, и цены на них стали
снижаться. С острым продовольственным кризисом антибольшевистский
лагерь, как правило, не сталкивался.
Противоположная тенденция воплотилась в деятельности советской
власти. В том же 1918 г. в Харькове при большевиках горожанам выдавали
ежедневно по 100 г. хлеба (столько же получали петроградцы в то время),
и цены на продукты на рынке неуклонно поднимались 28. Это было следст¬
вие всевозможных и самых суровых гонений на торговлю, мешочничество.
Советское правительство отвергало предложения союзов кооперато¬
ров, биржевиков, мукомолов об отмене твердых цен на продукцию сельско¬
го хозяйства и о совместном проведении хлебозаготовок. Не была даже
45

рассмотрена представленная деятелями кооперации на состоявшемся вес¬
ной 1918 г. чрезвычайном Всероссийском кооперативном съезде программа
незамедлительного расширения внешней торговли 29. Была упущена по*
следняя возможность вывести из подполья и сделать цивилизованными
рыночные структуры.
Руководители новой власти задумали силой уничтожить мешочни¬
чество. Видный экономист Н. Д. Кондратьев справедливо заключил, что
у советской власти получил «небывало преувеличенные размеры момент
принуждения» 30. Усиление гонений на мешочников объяснялось тем, что
советское государство увидело в них главных конкурентов в борьбе за
продовольствие. Считалось, что излишки зерна можно легко взять у кре¬
стьян, если избавиться от мешочников. Нарком продовольствия советской
Украины А. Г. Шлихтер требовал: «Надо поставить крестьян в такое
положение, когда они органически не смогут продавать хлеб мешоч¬
никам» 31.
Однако крестьяне, даже лишенные возможности обменять зерно у ме¬
шочников, вместо продажи его по твердым ценам государству, предпочита¬
ли переводить его в самогон, очень удобный при транспортировке и пользо¬
вавшийся большим спросом. По официальным данным, в Алтайской губер¬
нии в первые месяцы 1918 г. на самогон земледельцы израсходовали около
15 млн. пуд. зерна. В Воронежской губернии крестьяне села Старая Тишан-
ка ежедневно расходовали на самогон 75 пуд. зерна, что составляло дневной
паек небольшого городка 32.
Оставшееся зерно крестьяне старались любой ценой сохранить для
последующей продажи на вольном рынке. Нередко закапывали зерно в ямы
и сверху сажали картофель, давали вооруженный отпор «реквизиторам».
В итоге значительная часть хлеба все равно попадала рано или поздно
к мешочникам.
Настоящая война вольным добытчикам хлеба была объявлена 9 мая
1918 года. В тот день в Москве проходило заседание ВЦИК. Выступавший
с докладом нарком А. Д. Цюрупа заявил: «Борьба с мешочничеством,
борьба за взятие хлеба... борьба со всякого рода дезорганизациями,— все
это приводит нас к заключению о необходимости предоставления Комис¬
сариату продовольствия таких прав, которые дали бы возможность успеш¬
нее и энергичнее вести борьбу за овладение хлебом». В принятом постанов¬
лении мешочники, а также крестьяне, продающие им «излишки», были
приравнены к врагам народа, которых следовало приговаривать к многоле¬
тнему тюремному заключению с конфискацией имущества. Наркому продо¬
вольствия предоставлялись чрезвычайные полномочия в борьбе за хлеб,
ему было даже предоставлено право отменять решения местных советов 33.
Своеобразная «антимешочническая» направленность продовольственной
диктатуры советской власти прослеживается весьма отчетливо (другая ее
сторона — борьба за изъятие хлеба у крестьян). На V Всероссийском съезде
Советов, проходившем в июле 1918 г., суровость мер по отношению
к мешочникам получила одобрение. В резолюции съезда подчеркивалось:
«Только путем беспощадной борьбы с нарушающими правильность рас¬
пределения и разрушающими транспорт тучами спекулянтов-мешочников
идет и может идти Рабоче-крестьянская республика» 34.
Ригоризм организаторов советской продовольственной политики (они
не остановились и перед угрозой перенесения гражданской войны в дерев¬
ню), думается, объяснялся и их идеологической ориентацией. Сразу после
октября 1917 г. В. И. Ленин выдвинул идею перехода «к единому всенарод¬
ному кооперативу» 35. Принятая на VIII съезде РКП(б) Программа партии
ориентировала на «замену торговли планомерным, организованным в об¬
щегосударственном масштабе распределением продуктов» 36. Показатель¬
но, что в резолюции Всероссийского продовольственного совещания, про¬
ходившего в Москве в конце 1918 — начале 1919 г., основной задачей
продовольственной политики провозглашалась «замена капиталистическо¬
го товарообмена социалистическим продуктообменом» 37, На этом пути не
оставалось места мешочникам. И с ними сражались с ожесточением и упор¬
46

ством — даже тогда, когда бессмысленность этой борьбы становилась
очевидной.
Продовольственная диктатура советской власти на местах была прове¬
дена далеко не сразу. Особую позицию по отношению к мешочникам занял
Казанский совет рабочих и крестьянских депутатов, в котором преобладало
влияние левых эсеров. Летом 1918 г. им были отменены твердые цены на
товары. Для охраны мешочников даже стали выделять отряды сопровожде¬
ния. Но наладить вольную куплю-продажу товаров в одной «отдельно
взятой» губернии было невозможно. Казанские торговцы стали скупать
продовольствие в соседней Вятской губернии, где твердые цены сохрани¬
лись. Тогда ее власти приняли меры к изгнанию казанцев со своей тер¬
ритории. В то же время большевики вышли из состава «фрондирующего»
Казанского совета, образовали отдельный губисполком, взяли власть
в свои руки и в конце года покончили с легальным рынком 38.
Торговля по вольным ценам существовала и в Царицыне. Еще дальше
пошли депутаты Калужского совета, который в 1918 г. возглавлял левый
социал-демократ (интернационалист) А. А. Соколов. Они обложили мешоч¬
ников налогом, направив полученные деньги и средства на помощь голода¬
ющим жителям.
Для повсеместного проведения в советской России продовольственной
диктатуры летом 1918 г. были направлены: И. В. Сталин — на юг, С. П.
Середа — в губернии центра страны. Они. сместили неугодных наркому
продовольствия местных руководителей, организовали кампанию реквизи¬
ции продовольствия у мешочников и крестьян зд.
Самым эффективным методом борьбы с мешочничеством было при¬
знано широкое применение заградительных или реквизиционных отрядов
(на практике различий между ними не существовало). Такие отряды органы
советской власти стали направлять с конца 1917 года. Но система их
организации и деятельности в основном сложилась во второй половине
1918 года. Выставлять заградительные отряды получили право только
Наркомпрод либо подчиненные непосредственно ему губернские продово¬
льственные комитеты. При этом наркоматом создавалась Продовольствен¬
ная армия из добровольцев-рабочих, которым сохраняли на время службы
прежнюю зарплату и разрешали привозить из деревень немного продоволь¬
ствия для своих семей. Военным руководителем и главным комиссаром
Продовольственной армии стал Г. М. Зусманович.
Продовольственные отряды выполняли и функции заградительных (ре¬
квизиционных). Этим вооруженным формированиям обязаны были оказы¬
вать всевозможное содействие подразделения чекистов (создали даже спе¬
циальный «спекулятивный отдел» ВЧК), местные власти, красноармейские
части, администрация железных дорог 40. Таким образом, осуществление
продовольственной диктатуры предполагало втягивание самых разных го¬
сударственных структур в войну с мешочниками.
Заградительные отряды, по сути дела, стали хлебозаготовительными.
За 1,5 месяца (вторая половина июня — июль 1918 г.) у мешочников было
изъято 2 млн. пуд. муки. В начале сентября на станции Хоботово Рязано-
Уральской железной дороги отряд, составленный из «надежных» бойцов,
реквизировал у вольных добытчиков хлеба 16 вагонов продовольствия.
В 1919 г. в Курской губернии «реквизиторы» отобрали у мешочников 400
тыс. пуд. хлеба 41. Стало быть, когда идет речь о вкладе мешочников
в снабжение голодающего населения, надо иметь в виду и такой канал
поступления продуктов в города и потребляющие хлеб районы, как загра-
дотряды. Деятели Наркомпрода, которые не смогли изъять хлеб у крестьян,
стали загребать жар чужими руками, конфискуя его у мешочников. К сожа¬
лению, далеко не все реквизированное продовольствие направлялось по
назначению.
Действия вооруженных формирований по борьбе с мешочниками рег¬
ламентировались рядом документов (закреплявших официально уже сложи¬
вшиеся на практике порядки). В августе 1918 г. было опубликовано «Об¬
ращение Совета Народных Комиссаров ко всем трудящимся», в котором
47

единственной мерой пресечения мешочничества называлась конфискация их
груза, вес которого превышал 20 фунтов. В том же месяце появляется
«Декрет о спекуляции». Первым его пунктом предусматривалось: «Винов¬
ный в скупке, сбыте или хранении с целью сбыта продуктов питания,
монополизированных республикой, подвергается наказанию не ниже лише¬
ния свободы на срок не менее 10 лет, соединенному с тягчайшими принуди¬
тельными работами и конфискацией всего имущества». В соответствии
с этой директивой следовало посадить за решетку всех мешочников, что
было нереально.
Противоречивость решений правительства создавала почву для злоупо¬
треблений. И в сентябре Совнарком принял декрет «О заградительных
реквизиционных отрядах, действующих на железнодорожных или водных
путях», в котором говорилось лишь о реквизициях. Для их проведения
командиру заградотряда разрешалось задерживать любые поезда и парохо¬
ды на срок до одного часа; предписывалось на все отнятые у мешочников
товары выдавать им квитанции установленного образца. Начальнику от¬
ряда и его подчиненным предлагалось соблюдать вежливость в отношении
пассажиров 42.
Заградотряды нередко выставлялись у мельниц: ведь там осуществ¬
лялись сделки купли-продажи между крестьянами, везущими зерно для
перемола в муку, и мешочниками. Встретить «реквизиторов» вольные
добытчики хлеба могли также на пристанях, проселочных дорогах, рядом
со ссыпными пунктами продовольственных комитетов. Но чаще всего —
у железнодорожных станций 43.
Описание «процедуры» изъятия продовольствия у мешочников оставил
корреспондент «Известий Наркомпрода», ехавший летом 1918 г. из Ельца
в Москву. Его поезд был остановлен ночью в 1,5 км от станции Ефремов
Тульской губернии. Бойцы заградотряда дали две пулеметные очереди
по колесам вагонов и в воздух, предупреждая мешочников о предстоящем
обыске. «Опытные мешочники сразу смекают, в чем тут дело, и остаются
спокойными; среди же новичков, особенно женщин, возникает панический
страх, сидят застывши и насторожившись»,— сообщалось в корреспо¬
нденции. У добытчиков хлеба, шествовавших сквозь строй бойцов «за¬
градилки» и помогавших им красноармейцев, отнимали мешки, весившие
(на глазок) более полупуда. Один из пассажиров, возмущавшийся, что
удостоверявших изъятие продуктов квитанций никто не собирался вы¬
давать, был застрелен красноармейцем. «Небольшими группками мешоч¬
ники спешат на станцию по шпалам... Мешков уже гораздо меньше,
лишь немногим счастливчикам удалось всеми правдами и неправдами
отвоевать полностью свои мешки» 44.
Мешочники-профессионалы научились избегать реквизиций. Мизерная
зарплата делала многих советских служащих мздоимцами. Мешочники
пользовались этим и за взятки получали мандаты, дававшие право на
проезд в хлебородные губернии. Кроме того, ими были выработаны особые
тарифы подкупа бойцов и командиров заградотрядов, железнодорожников.
В Пермском уезде в 1918 г. с одного мешочника каждый отряд брал по 100
руб., а с нелегально передвигавшегося обоза — по 1500 рублей 45.
Характерно, что декретом СНК «О спекуляции» для «пособников»
мешочников предусматривались не менее суровые меры наказания, чем
для последних. К «пособникам» относились «снабжающие спекулянтов
разрешением на получение и передвижение товаров, нарядами на них»,
уличенные в «предоставлении им складов, вагонов, и вообще средств
передвижения, препровождающих дубликатов и всякого рода товарных
квитанций» 46. Так оборотной стороной мешочничества стало увеличение
масштабов коррупции.
Разговоры о злоупотреблениях заградительных отрядов (а также и со¬
ветских служащих) в отношении мешочников стали в годы гражданской
войны притчей во языцех. Вместо того, чтобы сдавать конфискованные
продукты на склады продкомитетов, в госпитали и детские дома, члены
заградотрядов часто присваивали их. Не случайно «Известия ВЦИК» 31
48

декабря 1918 г. обратили внимание на то, что «подавляющее большинство
этих отрядов состояло из самого неблагонадежного и темного элемента».
На Втором съезде советов народного хозяйства Северного района (февраль
1919 г.) говорилось о том, что мешочники-профессионалы не страдают от
реквизиций. Секретарь Совнархоза Северного района А. Кактынь особо
подчеркнул: «Бесконечные заградительные отряды реквизируют там, где не
нужно и что не нужно, и тем только раздражают население... чтобы самим
же за счет рядовых пассажиров напитаться» 47.
В конце 1918 г. советское правительство еще раз попыталось покончить
с вопиющими злоупотреблениями «заградилок». Продармейцам велели
носить нагрудные знаки с соответствующим номером отряда. На железно¬
дорожных станциях стали вывешивать специальные «Ящики для жалоб на
действия заградительных отрядов». Впрочем, они пустовали, ибо аноним¬
ные послания в Москве, в Управлении Продовольственной армии не рас¬
сматривались, а ставить подписи под жалобами мешочники боялись — ведь
их могли привлечь к ответственности за спекуляцию 48.
Наряду с взятками, мешочники применяли и другие методы проти¬
водействия «реквизиторам». Прибегали, в частности, ко всяческим ухищре¬
ниям: использовали ящики, чемоданы, лодки, баржи и даже гробы с двой¬
ными стенками и днищами; одевали брюки-галифе, начиненные мукой.
Только в карманах ухитрялись провозить до двух пудов муки 49.
Мешочники объединялись для борьбы с заградотрядами (именно это
имел в виду М. Фрумкин, выступая 1 апреля 1918 г. на заседании ВЦИК).
Их группы под видом продотрядов со сфакбрикованными документами
передвигались по стране. Нередко вооруженные мешочники объединялись
в отряды, да еще и нанимали для охраны дезертиров. Они захватывали
поезда или баржи, выставляли пулеметы и отправлялись за хлебом. Из
Елабуги (Вятская губерния) в 1918 г. сообщали в губернский продкомитет:
«На станцию Аннинскую прибыли вооруженные мешочники с отрядом
одетых в матросские костюмы, разогнали команду, посланную для охраны
грузов, двух человек убили» 50. Захваченные при этом товары расходились
по мешкам вольных добытчиков хлеба.
Часто помогали мешочникам красноармейцы, следовавшие в эшелонах
на фронт: многие из них сами занимались до мобилизации вольной до¬
бычей хлеба. При вооруженных столкновениях, разумеется, страдали и по¬
сторонние лица. Мешочничество в некоторых случаях объективно смыка¬
лось с уголовщиной. (Иногда творимые мешочниками убийства, хищения
были спровоцированы действиями органов советской власти).
Там, где неподкупные части «интернационалистов» (латышей и китай¬
цев) не пропускали мешочников-профессионалов, завязывались бои. Воль¬
ные добытчики хлеба рассеивались в окрестностях, выжидали, накаплива¬
лись в большом числе и нападали на заградотряды, после кровавых схва¬
ток, оставляя убитых и раненых, все же прорывались в хлебородные
районы. Особенно кровопролитными были схватки на станциях Желобовка
и Зерново, расположенных на границе между Россией и Украиной 31.
В борьбу с мешочниками вступили комитеты бедноты. Хотя брать на
себя функции заградотрядов они права не имели, их кордоны выставлялись
в лесах, полях, за деревенскими огородами. Находившиеся в засадах кре¬
стьяне, хорошо знавшие местность, без особого труда ловили своих сосе¬
дей, которые направлялись с продовольствием навстречу мешочникам.
Реквизированные при этом продукты безвозмездно присваивались бедня¬
ками; так, по сути дела, одна часть крестьян грабила другую. Зато уже
в августе-сентябре 1918 г. из губерний все чаще стали поступать сообщения
о сокращении потоков мешочников. Однако на городских рынках продукты
исчезали, а государственные хлебозаготовки не увеличивались 52.
Рабочие Твери, Рязани, Иваново-Вознесенска решительно высказы¬
вались за отмену продовольственной диктатуры. На одном из много¬
людных митингов пролетарии Костромы потребовали передать дело сна¬
бжения населения в руки местных мукомолов. В свою очередь, хозяй¬
ственные руководители (А. И. Рыков, Ю. Ларин) предложили использовать
49

мешочничество против голода 53. Цюрупа вынужден был согласиться с эти¬
ми предложениями и разрешить введение «полуторапудничества». Это оз¬
начало, что рабочим и служащим позволялось провезти по железной дороге
1,5 пуда продовольствия,— но только один раз. В особых удостоверениях,
дававших право на проезд в хлебородные районы и обратно, фиксировался
факт провоза продуктов. Развернулась погоня за этими документами, взя¬
точничество приобрело еще большие масштабы. «Полуторапудники» тем
временем начали паломничество в хлебные места; неразбериха на железных
дорогах облегчала и жизнь мешочников-профессионалов.
В период допущения самоснабжения добытчики продовольствия ввезли
в Москву и Петроград до 4,5 млн. пудов хлеба — вдвое больше, чем было
намечено для обеих столиц планами Наркомпрода. Тогда местные продо¬
вольственные работники, начальники и бойцы заградотрядов стали бом¬
бардировать Совнарком письмами и телеграммами. Они возмущались по
поводу разрушения транспорта «полуторапудниками», жаловались на непо¬
следовательность действий советского руководства (надо полагать, здесь
сыграло свою роль и то, что возможности тех, кто осуществлял на местах
продовольственную диктатуру, «напитаться за счет пассажиров» поумень-
шились). 10 октября 1918 г. «иолуторапудничество» было запрещено 54.
В 1919 г. советское государство развернуло с новой силой кампанию по
борьбе с мешочниками. Это обусловливалось во многом введением продра¬
зверстки, которая предусматривала изъятие у крестьян не просто «излиш¬
ков», а такого количества продуктов, которое было необходимо для удов¬
летворения насущных потребностей государства. Систему заградотрядов
реорганизовали с учетом опыта 1918 года. Для начала «заградилки» свели
в «реквизиционные полки» — сочли, что так легче будет наладить контроль
за их деятельностью. Была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия
по охране дорог; она должна была бороться с мешочниками, а заодно,
видимо, присматривать и за заградотрядами. Продовольственную армию
увеличили, реорганизовали и передали в ведение НКВД 55. Все это, по
сообщениям с мест, повысило эффективность действий заградительных
отрядов на железных дорогах.
В марте 1919 г. на два месяца вообще было отменено пассажирское
движение — все поезда использовались для перевозок военных и продово¬
льственных грузов. В результате мешочники все чаще стали отправляться
в свои поездки по рекам. Они договаривались с матросами пароходов
и барж, делились с ними частью прибыли, а те не давали таких пассажиров
в обиду 56.
Политика советской власти в отношении мешочников в 1919 — начале
1920 г. напоминала качания маятника: то усиливались гонения на них
и расширялись полномочия начальников заградотрядов, то — в периоды
обострений продовольственного кризиса — допускалось самоснабжение на¬
селения в форме «полутора», либо «двухпудничества». Время от времени
возвращающимся из деревень на заводы и в учреждения отпускникам
разрешали провозить два пуда продовольствия. В итоге плотина, частично
сдерживавшая поток мешочников, прорывалась. Мешочники наводняли
южные и восточные районы страны 57.
Начальники и бойцы заградительных отрядов пребывали в замешате¬
льстве: отделить имевших право на провоз продуктов от тех, кто вез их
нелегально, оказывалось невозможно. Об этом, в частности, писал упол¬
номоченный Наркомата путей сообщений П. Е. Безруких: «Не поддавалась
совершенно никакому учету обрушившаяся на транспорт стихийная волна
безбилетных мешочников... Все эти бесчисленные крышные и буферные
пассажиры с мешками и тюками... портили крыши, перегружали вагоны,
ломая рессоры и вызывая горение букс» 58. Действительно, транспорт в го¬
ды гражданской войны претерпел немалые разрушения, в том числе и по
вине мешочников.
Между тем ив 1919 г. они продолжали оставаться главными кормиль¬
цами населения потребляющих хлеб регионов и городов. По данным А.
Лосицкого, в конце 1918—1919 г. мешочниками было доставлено в города
50

и рабочие поселки 58% всех продовольственных грузов, а в села и деревни
потребляющих губерний — 65,2% 59.
Пока мешочники, по сути дела, кормили население, новая власть
использовала это время для налаживания продовольственного аппарата.
К 1920 г. в хлебородных районах установилась советская власть. Все это
позволило государству в том году заготовить около 240 млн. пуд. хлеба.
Казенный паек теперь удовлетворял на 70% минимальную потребность
жителей городов в продовольствии (вольный рынок — на 30%). Крестьяне
северных губерний стали сами себя обеспечивать хлебом, выращивая рожь
вместо льна. Спрос на доставляемые мешочниками продукты понизился.
В 1920 г. средствами борьбы с профессиональными теперь их назы¬
вали «злостными» — мешочниками государственные органы избрали «по¬
головное» привлечение к принудительным работам и закрытие крупных
рынков 60. Определилась тенденция возможного сокращения масштабов
мешочничества. Однако его роль в снабжении населения оставалась еще
весьма значительной, особенно жителей мелких городов.
В 1920 г. набирали силу и процессы противодействия крестьянства
государственным хлебозаготовкам; деревня больше не желала мириться
с существованием «заградилок» и запрещением свободы торговли. Воз¬
можности же Наркомпрода, карательных органов были на пределе 61.
Становились неизбежными резкое сокращение поступлений зерна в закрома
государства и рост мешочничества. Поэтому уже к началу 1921 г. чи¬
сленность вольных добытчиков хлеба выросла, особенно — отправляв¬
шихся на Украину.
Проведенное сотрудниками Наркомпрода исследование показало, что
на 160-километровом участке железной дороги Лиман — Основа (на Укра¬
ине) при пяти парах поездов, следовавших ежесуточно в обе стороны,
проехало в январе 1921 г. до 600 тыс. мешочников, которые перевезли около
5 млн. пуд. разных грузов 62. Новый подъем мешочничества ярко выявил
крах политики уничтожения рыночных отношений. Только переход к нэпу
снял огромное социальное напряжение.
В 1921 г. при введении продналога советское государство еще раз
попыталось, не допуская свободной торговли, развернуть товарообмен по
образцу 1918 г. — теперь с помощью огосударствленных Центросоюза
и его органов. Но и на этот раз крестьяне предпочли обменивать свои
продукты не в потребительских лавках, а у мешочников (деятельность их
облегчилась из-за начавшегося на большей части европейской территории
России свертывания деятельности заградотрядов). Одни из руководителей
кооперации, М. Хейсин, писал в 1921 г.: «Мешочник хозяин своего
товара, он его менял, перепродавал, комбинировал и вовремя, с необ¬
ходимыми товарами являлся владельцу хлебных излишков.. И пока коопе¬
рация пыжится над одной какой-нибудь товарной ценностью вроде мануфа¬
ктуры, вольный добытчик хлеба переделывал такую же мануфактуру в то¬
вар, который находил применение в данном месте. Худо, что все
прикрывается кооперацией» 63. Работники огосударствленной, подчиненной
Наркомпроду кооперации с их регламентами и инструкциями оказались не
в состоянии конкурировать с мешочниками.
Постепенно при переходе к нэпу советское государство вынуждено
было идти на уступки вольному рынку. В 1921 г. рабочим и служащим
разрешили создавать добровольные потребительские общества (ДПО).
Представители этих самодеятельных кооперативов получили право обмени¬
вать в деревнях «натурализованную» зарплату — сапоги, галоши, ситец...—
на муку. В Москве было официально зарегистрировано 420 ДПО, в Петро¬
граде — 500; на деле их имелось гораздо больше. По существу, под прикры¬
тием ДПО мешочники-профессионалы подучили свободу действий 64.
Ограничения, накладываемые советским государством на развитие ры¬
ночных отношений, по-прежнему создавали питательную среду для мешоч¬
ничества. После разрешения осенью 1921 г. свободы торговли хлебом
мешочники переключились на торговолю спичками и солью, которые оста¬
вались при переходе к нэпу монополизированными государством (органы
51

торговли, несмотря на установление монополии, не смогли обеспечить
этими товарами население) 65.
В 1922—1923 гг. мешочничество имело широкое распространение в от¬
дельных регионах — там, где крестьяне не выполняли продналога. В част¬
ности, в первые годы нэпа сибирских крестьян обложили чрезвычайно
обременительным налогом. Чтобы иметь хоть какой-то доход от собран¬
ного урожая, они продавали по дешевой цене хлеб мешочникам. В ответ на
это в августе 1922 г. Совнарком распорядился «закрыть рынки» в тех
местах, где налог не удавалось собрать. На местных железных дорогах
были установлены усиленные заградотряды. Власти прибегли к репрессиям:
революционные трибуналы работали с большой нагрузкой 66.
Мешочничество сошло на нет к середине 1920-х годов, когда развились
более совершенные формы товарообмена между городом и деревней, снаб¬
женческие и распределительные структуры. К тому времени 22% всего
оптового товарооборота и 20% перевозимых по железной дороге хлебных
грузов приходилось на долю частных предпринимателей, выступавших
в роли конкурентов государственных хозяйственных органов 67.
Немалую роль в формировании частного капитала в России в годы
нэпа играли накопления профессиональных мешочников. Знаток русской
деревни А. М. Большаков отмечал: «Некоторые ловкие люди, не боявшиеся
рискованных приключений или же умевшие „ладить“ с начальством, здоро¬
во разжились за эти времена (гражданской войны. А. Д.)» 68. Не удивите¬
льно, что в прошлом гонимые мешочники становились в годы нэпа вла¬
дельцами лавок, мастерских, магазинчиков.
В дальнейшем в периоды обострения экономических трудностей в стра¬
не вновь возрождалось мешочничество 69, Но никогда оно не приобретало
таких масштабов и многообразия форм, как на этапе гражданской войны
и при переходе к нэпу. Тогда оно представляло собой главную разновид¬
ность рыночных отношений. При всех крупных изъянах и пороках именно
оно в первую очередь и на протяжении долгого времени обеспечивало
взаимодействие между различными секторами экономики и предотвратило
возвращение к натуральному хозяйству.
На исходе XX в. профессиональное мешочничество в России снова
получает распространение. Это не просто частное предпринимательство.
Ведь организованные коммерческие структуры, как правило, не заинтересо¬
ваны в торговых операциях с сотней-другой килограммов продукции.
А в итоге рыночные фонды используются далеко не в полной мере. Мешоч¬
ник — мелкий и вольный добытчик товаров, и у него свое место в экономи¬
ке и социальной структуре общества любого переходного (в том числе
и нынешнего) периода.
Примечания
1. ВЛАДИМИРОВ М. Мешочничество и его социально-политические отражения. Харьков.
1920; ФЕЙГЕЛЬСОН М. Мешочничество и борьба с ним в пролетарском государстве. -
Историк-марксист, 1940, № 9.
2. ДМИТРЕНКО В. П. Некоторые итоги обобществления товарообмена в 1917-1920 гг.—
Исторические записки. Т. 79, с. 234, 235; ДАВЫДОВ М. И. Борьба за хлеб. М. 1971, с. 95.
3. КУЛЫШЕВ Ю. С., ТЫЛИК С. Ф. Борьба за хлеб. Л. 1972, с. 37; СТРИЖКОВ Ю. И.
Продотряды. М. 1976, с. 78.
4. ЛЕЙБЕРОВ И. П., РУДАЧЕНКО С. Д. Революция и хлеб. М. 1990, с, 189, 193; МАЙ-
МЕСКУЛОВ Л. Н., РОГОЖИН А. И., СТАШИС В. В. Всеукраинская чрезвычайная
комиссия (1918—1922 гг.). Харьков. 1990, с. 300.
5. ПРОКОПОВИЧ С. Н. Народное хозяйство СССР. Т. И. Нью-Йорк, 1952, с. 147,
6. ВОЛОБУЕВ П. В. Экономическая политика Временного правительства. М. 1962, с. 449.
7. ОРЛОВ Н. А. Продовольственная работа Советской власти. М. 1918, с. 84.
8. Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета 4-го созы¬
ва. Стеногр. отч. М. 1920, с. 79.
9. Известия Народного комиссариата по продовольствию (Известия НКП), 1918, № 8, с. 18.
52

Главному редактору этого журнала Н. А. Орлову, опытному хозяйственнику, принадлежа¬
вшему к сложившейся в начале века плеяде российских теоретиков кооперации, был чужд
ригоризм в отношении мешочников, присущий вождям большевистской партии. На стра¬
ницах своего журнала он и его корреспонденты, сотрудники редакции, пытались дать
нелегальному рынку всестороннюю характеристику.
10. Деятельность продовольственной организации (по данным чрезвычайной ревизии Совета
Обороны). М. 1919, с. 26; Бюллетень Центральной управы Петроградского продовольст¬
венного совета, 29 апреля 1918, с. 7.
11. Продовольственная политика в свете общего хозяйственного строительства. Сб. м-лов. М.
1920, с. 73—74; Деятельность продовольственной организации, с. 5.
12. ОРЛОВ Н. А. Ук. соч., с. 299; Известия НКП, 1918, № 4—5, с. 22 23.
3 3. ВАЙСБЕРГ Р. Е. Деньги и цены. Подпольный рынок в перид военного коммунизма. М.
1925, с. 43; ПРОКОПОВИЧ С. Н. Ук. соч. Т. II, с. 145; Продовольственная политика, с. 175.
14. ГЕРМАНОВ Л. (Фрумкин М.). Товарообмен, кооперация и торговля. М. 1921, с. 5; УТГОФ
В. Л. Уфимское государственное совещание.— Былое, 1921, № 6, с. 36; Известия НКП,
1918,.№ 2—3, с. 6, № 18	19,	с. 61.
15. Бюллетень Центральной управы, 17 апреля 1918, с. 4, 5; Известия НКП, 1920, № 1—2, с. 38;
ВЛАДИМИРОВ М. Ук. соч., с. 10.
16. Ленинградская кооперация за 10 лет. Л. 1928, с. 360; ФЕЙГЕЛЬСОН М. Ук. соч., с. 79;
Известия НКП, 1918, № 9, с. 3.
17. ШЕРМАН С. Внутренний рынок и торговый быт Советской России.— Экономический
вестник. Кн. 2. Берлин. 1923, с. 109.
18. ВЛАДИМИРОВ М. Ук. соч., с. 9; Бюллетень отдела статистики труда при Петроградском
отделе труда, 1921, № 2, с. 5; ВАЙСБЕРГ Р. Е. Ук. соч., с. 53. Ни оДна страна мира в то
время не знала такого темпа роста цен (см. Известия НКП, 1918, № 22—23, с, 20—21).
Думается, уже поэтому в России получило наибольшее развитие мешочничество: ведь одна
из его функций — спасение денежных сбережений граждан путем их наращивания или
превращения в товар.
19. Ленинградская кооперация за 10 лет, с. 359 360; Известия НКП, 1918, № 2—3, с.
11; № 9, с. 3.
20. Известия НКП, 1918, № 9, с. 3; № 20 21, с. 55.
21. Там же, № 8, с. 33.
22. ФЕЙГЕЛЬСОН М. Ук. соч., с. 78; Известия НКП, 1918, № 18—19, с. 74; № 22—23, с. 21, 57;
1919, № 17—20, с. 28.
23. Известия НКП, 1918, № 8, с. 25; N° 22—23, с. 64.
24. ГЕРМАНОВ Л. (Фрумкин М!). Ук. соч., с. 16; ВАЙСБЕРГ Р. Е. Ук. соч., с. 119.
25. Известия НКП, 1919, № 11—12, с. 13; КРИЦМАН Л. Героический период великой русской
революции. М. 1925, с. 137.
26. ДМИТРЕНКО В. П. Ук. соч., с. 235, 236; ОРЛОВ Н. А. Ук. соч., с. 341; Деятельность
продовольственной организации, с. 43.
27. ДАВЫДОВ М. И. Ук. соч., с. 58; Трудовая Сибирь, 1919, № 16—17, с. 30.
28. САВИЧ Н. В. Из красного Петрограда на белый Юг.— Русское прошлое. Вып. 3. СПб.
1992, с. 112; ДОБРОТВОР Н. Борьба за хлеб.— Борьба классов, 1933, № 11, с. 46; Известия
НКП, 1918, № 9, с. 3.
29. ГЛАДКОВ И. А. Очерки советской экономики. 1917—1920 гг. М. 1956, с. 197; ОРЛОВ Н. А.
Ук. соч., с. 177.
30. КОНДРАТЬЕВ Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.
1922, с. 123.
31. ШЛИХТЕР А. Г. Аграрный вопрос и продовольственная политика. М. 1975, с. 406.
32. ДАВЫДОВ М. И. Ук. соч., с. 75; ОРЛОВ Н. А. Ук. соч., с. 45; КАРПИНСКИЙ В. А.
В поход против царя-голода. М. 1918, с. 4.
33. Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета 4-го созы¬
ва, с. 250, 251.
34. Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депута¬
тов. Москва; 4—10 июля 1918 г. Стеногр. отч. М. 1918, с. 157—158.
35. ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 36, с. 162.
36. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2, с. 55.
37. Известия НКП, 1919, № 1—2, с. 18.
38. Там же, 1918, № 18	19, с. 11, 12, 18.
39. ФЕЙГЕЛЬСОН М. Как революция решала продовольственный вопрос.— Борьба классов,
53

1938, № 3, с. 136; БЕРКЕВИЧ А. Петроградские рабочие в борьбе за хлеб. 1918—1920
гг. Л. 1941, с. 44, 48, 50.
40. Известия НКП, 1918, № 8. с. 18, № 12	13, с. 29; КУЛЫШЕВ Ю. С., ТЫЛИК С. Ф. Ук. соч.,
с. 25; МАЙМЕСКУЛОВ Л. П., РОГОЖИН А. И., СТАШИС В. В. Ук. соч., с. 300;
Продовольственная политика, с. 249—250.
41. ДАВЫДОВ М. И. Ук. соч., с. 75; Известия НКП, 1918, № 18-—19, с. 74; 1919, № 13	16,	с. 35.
42. Известия НКП, 1918, № 16	17, с. 27, 30, № 18	19, с. 29.
43. ЩЕГЛОВ И. Из жизни одного продовольственного отряда.— Красная летопись, 1928, № 1,
с. 90; ФЕЙГЕЛЬСОН М. Мешочничество и борьба с ним, с. 74.
44. Известия НКП, 1918, № 8, с. 33.
45. ШЕРМАН С. Ук. соч., с. 109; ФЕЙГЕЛЬСОН М. Мешочничество и борьба с ним, с. 83.
46. Известия НКП, 1918, № 16	17,	с. 31.
47. Труды Второго съезда советов народного хозяйства Северного района. Петроград, 10—16
февраля 1919 г. Пг. 1919, с. 54.
48. Известия НКП. 1919, № 3	6,	с.	17;	БОЛЬШАКОВ А. М. Деревня. 1917—1927. М.
1927, с. 120.
49. Ленинградская кооперация за 10 лет, с. 361.
50. ФЕЙГЕЛЬСОН М. Мешочничество и борьба с ним, с. 73, 74, 75.
51. Известия НКП, 1919. № 13	16. с. 38 39; ШЕРМАН С. Ук. соч., с. 109.
52. ГОРДИЕНКО И. Первый Выборгский. М. 1934, с. 112; Известия НКП, 1918, № 22—23, с.
55 ■ 58, 63, 64.
53. Известия НКП, 1918. № 6	7,	с.	20;	№	18	19,	с.	74.
54. ОРЛОВ И. А. Ук. соч., с. 136; ДАВЫДОВ М. И. Ук. соч., с. 98.
55. Известия НКП. 1919. № 11	12, с. 32	33: № 13	16,	с. 32; ФЕЙГЕЛЬСОН М. Как
революция решала продовольственный вопрос, с. 136; Систематический указатель декретов
и постановлений правительства по продовольственному делу. Кн. 1. М. 1920, с. 130	131.
56. Известия НКП, 1919. № 7	10,	с.	62:	№	17—20.	с.	28.
57. Там же, №11	12. с. 8; 1920. № 1	2, с. 46; Красная газета, 9.IX.1919.
58. БЕЗРУКИХ П. Е. Советский транспорт за десять лет. Л. 1927, с. 16.
59. ЛОСИЦКИЙ А. Потребление хлеба и мяса в 1918	19	году.	Вестник	статистики,	1920,
№ 1	4,	с.	67.
60. Ленинградская кооперация за 10 лет, с. 363; Петроградское губернское экономическое
совещание. Первый отчет Совету труда и обороны. Пг. 1921, с. 89; БАДАЕВ А. Е. Десять
лет борьбы и строительства. Л. 1927, с. 88.
61. См. Десятый съезд РКП{6). Март 1921 г. Стеногр. отч. М. 1963, с. 423, 434.
62. Красная газета. 21.V. 1921: ДМИТРЕНКО В. П. Ук. соч.. с. 236.
63. ХЕЙСИН М. Отклики кооператора. Производсоюз, 1921, № 20—24, с. 20.
64. МОРОЗОВ Л. Ф. От кооперации буржуазной к кооперации социалистической. М. 1969, с.
167; ГЕРМАНОВ Л. (Фрумкин М.). Ук. соч., с. 20.
65. Первый областной съезд экономических совещаний Северо-Западной области. Стеногр.
отч. Пг. 1921, с. 89.
66. ПЕТРОВА Е. Г. Роль Сибири в снабжении Советской республики продовольствием
в 1920—22 II. В кн.: Сибирь и Дальний Восток в период восстановления народного
хозяйства. Вып. IV. Томск. 1965, с. 134.
67. 4-й съезд Советов. Стеногр. отч. М. 1927, с. 50.
68. БОЛЬШАКОВ А. М. Ук. соч., с. 121.
69. См. КАРР Э. Русская революция. М. 1990, с. 138.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Михаил Александрович Бакунин
Ю. А. Борисёнок, Д. И. Олейников
Споры вокруг личности Бакунина не утихают вот уже более полутора веков.
Несмотря на то, что о нем написаны сотни монографий и статей (достаточ¬
но здесь назвать лишь таких его биографов, как М. Нетглау
и Ю. М. Стеклов, В. П. Полонский и Б. И. Николаевский, Н. М. Пирумо-
ва) *, имя Бакунина до сих пор все еще крепко связано в массовом сознании
с образом «анархиста» и «злейшего врага марксизма», погрязшего в «утон¬
ченной борьбе» против основоположников научного коммунизма. За рам¬
ками этой схемы десятилетиями оставалось все своеобразие личности,
оставившей неповторимый след в истории Европы XIX века.
«Года тысяча восемьсот четырнадцатого, майя осьмнадцатого, в Духов
день, в пять часов с половиною пополудни родился наш Миша» 2, с этой
записи в семейном месяцеслове начинается его биография. Семья Бакуни¬
ных была замечательным явлением общественной и культурной жизни
России на протяжении всего минувшего века. Отец Михаила, Александр
Михайлович,— высокообразованный человек, убежденный сторонник про¬
светительских идей. Позднее Бакунин утверждал, что отец «с 1817 по 1825
год... состоял членом тайного «Северного общества»». Документальных
подтверждений этому не найдено, но известно, что братья Александр
и Михаил Муравьевы бывали в имении Бакуниных -- селе Премухино
Тверской губ.— и обсуждали там уставы «Союза спасения», а позднее
и «Союза благоденствия» 3. С того времени посаженный ими «дуб декаб¬
ристов» стал достопримечательностью премухинского парка.
И в семействе своем А. М. Бакунин пытался воплотить дух Про¬
свещения. В доме говорили на «пяти языках разных», много' читали,
учили детей музыке и рисованию. В год рождения Михаила отец написал
памятку о воспитании детей, где подчеркнул, что он должен приобретать
любовь своих детей «ласковым, дружеским и снисходительным обраще¬
нием, искренностью», убеждать их в истине «советами, примерами, рас¬
судком, а не отеческой властью» 4. Даже в дни разлада с отцом Михаил
признавал, что именно Александр Михайлович пробудил в детях чувство
прекрасного, чувство добра, развил чувство достоинства и свободы, зажег
искру любви к истине.
Из семейства Бакуниных выходят яркие личности. Трое младших
Борисёнок Юрий Аркадьевич — кандидат исторических наук, зав. отделом журнала «Родина»;
Олейников Дмитрий Иванович — кандидат исторических наук (Институт российской истории
РАН).
55

братьев Михаила оставили заметный след в русской истории: активные
деятели эпохи реформ 60-х годов Александр и Николай, неординарный
философ Павел, чьей работой «Основы веры и знания» восхищался
Л. Н. Толстой. Именно благодаря им, как писал П. М. Бицилли, Премухи-
но «было чем-то вроде светской Оптиной пустыни, духовным центром,
неумирающей идеальной величиной» 5.
Петербургское артиллерийское училище, куда Михаил был зачислен
6 декабря 1829 г., считалось одним из лучших военно-учебных заведений
России. Но Бакунин вспоминал: «До сих пор душа моя и воображение были
чисты и девственны, они ничем не были еще замараны: в артиллерийском
училище я вдруг узнал всю черную, мерзкую и грязную сторону жизни». Он
пытался как-то вжиться в этот новый мир любовных приключений, посто¬
янных долгов и искусной лжи, считавшейся среди юнкеров достоинством,
но все это не вязалось с вынесенной из Премухина установкой «честно
прожить и стать полезным моему отечеству и моим родным». Конфликт
с реальностями города, затянутого в казенный мундир, разрастается: в раз¬
влечениях и удовольствиях большого света юноша находит ничтожность
и «ужасающую пустоту».
Учился Бакунин неважно. Весной 1830 г. но успеваемости и прилежа¬
нию он был 29-м из 36, в списке «младшего офицерского класса» на
основании третного экзамена 24 мая 1833 г.— 22-м из 31. Приказом
начальника училища Бакунина, требующего «понуждения к наукам», следо¬
вало «от 6 до 9 часов оставлять в классах на субботу и воскресенье для
лучшей аттестации». В начале 1834 г. Бакунин и еще 11 прапорщиков были
отчислены из училища в армейскую артиллерию, ибо были признаны
недостойными для продолжения обучения в старшем офицерском классе 6.
«Брошенный в какой-то потерянной белорусской деревне с своим пар¬
ком, Бакунин одичал, сделался совершенно нелюдимым, не исполнял служ¬
бы и целые дни лежал в тулупе на своей постели». Эта картинка из «Былого
и дум» А. И. Герцена вошла и в большинство жизнеописаний «великого
бунтаря». На самом же деле 10 месяцев, проведенных им в Молодечно,
Вильно и Картуз-Березе (июнь 1834 — март 1835 г.) во многом повлияли на
его дальнейшую судьбу.
Примитивные развлечения армейских офицеров, замкнутые в треуголь¬
нике карты-вино-женщины, были не для Бакунина. Он принялся за самооб¬
разование — учил польский язык, увлеченно занимался историей, читал
Лабрюйера, Руссо и Рылеева, В августе 1834 г. образуется небольшой
кружок, где собирались молодые офицеры, увлеченные немецкой философи¬
ей, и в частности шеллингианством. К изучению философии молодой
прапорщик был основательно подготовлен, ибо уже в 1832 г. проштудиро¬
вал работу Лагарпа «Лицей», которая содержит подробный очерк истории
философии нового времени, в том числе систем Локка, Гельвеция, Кон¬
дильяка и Дидро.
Эти факты опровергают устоявшееся мнение, что до 1836 г. Бакунин
ничего не читал и едва знал по-немецки, а Н. В. Станкевич якобы «понял
его таланты и засадил за философию» 7. «Философия есть такая наука,
которой нельзя заниматься или не заниматься самовольно... принимаются
за нее для того, чтобы удовлетворить главным вопросам жизни» 8,— пишет
Бакунин Станкевичу в 1835 г., в самом начале их знакомства.
У Бакунина складывается устойчивая неприязнь к николаевской дейст¬
вительности, следствием чего явился отказ в середине 30-х годов от воен¬
ной, а затем и от гражданской службы. Бакунин на всю жизнь запомнил
жестокие сцены насаждения православия среди белорусских крестьян-уни-
атов: «Единоспасительное греко-православное вероисповедание, как извест¬
но, проповедывалось там с помощью картечи и массового избиения населе¬
ния... я сам в качестве русского офицера был свидетелем этих кровавых
обращений...— слава богу, только свидетелем» 9.
В конце 1835 г. Бакунин столкнулся еще с одним проявлением борьбы
за единомыслие. Его друг, будущий писатель В. А. Соллогуб, в качестве
чиновника по особым поручениям разъезжал по Тверской губ. с целью
56

сбора сведений «о духе учения раскольников, направлении их образа
мыслей и в особенности... не проявляется ли в учении раскольников
Прозелитизма». Бакунин совершил с ним одну поездку, но когда ему
предложили место такого чиновника, он отказался. Отказался и уехал
в январе 1836 г. в Москву, к друзьям. Отец «не понимал, почему его
Миша, которому так тепло было дома, их так своевольно и неожиданно
покинул... и послал ему в погоню шубу и пирогов на дорогу» 10.
А его Миша, убедившись, что вся действительность николаевской
империи — от глухих местечек Белоруссии до столичных салонов — про¬
питана злом и несправедливостью, пришел к выводу, что служить на
благо такой России порядочному человеку невозможно. Свое будущее
он видел в кругу единомышленников, а материальные средства надеялся
добывать уроками математики и публикациями в журналах. (Последнее
свое намерение Бакунин так и не осуществил. Отец ежегодно высылал
ему до 1500 рублей.)
Со Станкевичем и его друзьями Бакунина объединяло «большей
частью отрицательное» воззрение на жизнь и на мир при жажде де¬
ятельности на благо отчизны и всего человечества. Он быстро завоевал
в кружке авторитет. В мае 1836 г. Станкевич рекомендовал журналу
«Телескоп» «из людей образованных» в первую очередь Бакунина, как
потенциального автора статьи о Гегеле. Большинство будущих гегельянцев,
вышедших из кружка Станкевича, признавали своим учителем именно
Бакунина. «Много, много мыслей услышал от тебя первого — ты не
навязывал мне свой авторитет, его наложило на меня могущество твоей
мысли, бесконечность твоего созерцания. Много я теперь понимаю глубоко
и понимаю через тебя»,— признавался В. Г. Белинский в своих письмах
Бакунину. «Через тебя первого,— писал ему В. П. Боткин,— узнал я те
идеи, от которых спала повязка с глаз моих и я вошел в свободную
сферу бытия, где в первый раз свободно и легко вздохнул дух мой,
утомленный... всяческими сомнениями» п.
Еще до того как окунуться в сложные философские построения Гегеля,
Бакунин пережил период страстного увлечения философией И. Г. Фихте.
В течение 1836 г. он изучил почти все основные труды немецкого мыслителя
и перевел для журнала «Телескоп» его лекции «О назначении ученых».
Сочинения Фихте привлекли Бакунина ясностью изложения и тем, что в них
он нашел немало идей, к которым уже пришел самостоятельно. «Назначе¬
ние человека,— считал Бакунин,— не страдать, скрестя руки, на земле,
чтобы заслужить легендарный рай. Его назначение скорее заключается
в том, чтобы перенести небо, бога, которого он носит в себе, на нашу
землю... поднять землю до неба». Поскольку же, по Фихте, «человек
назначен для общества и должен жить в обществе», Бакунин пришел
к выводу, что человечество стремится к созданию общества всесторонне
развитых личностей. У Фихте же Бакунин встретил идею о том, что
государство преходяще и стремится к своему собственному уничтожению
и что «до тех пор, пока не наступит это время, мы, в общем-то, не
настоящие люди».
После публикации «Философского письма» П. Я. Чаадаева начались
репрессии против редакции «Телескопа». Когда Белинскому угрожали арест
и ссылка, именно Бакунин пытается организовать его выезд за границу
в качестве учителя при каком-нибудь дворянском семействе. В начале 1836
г. Бакунин, как и другие члены кружка Станкевича, неоднократно посещает
в Москве поляков, ссылаемых в Сибирь «за политические преступления» 12.
Примечательна и дружба Бакунина с Чаадаевым, начавшаяся в 1836 г.,
когда оба какое-то врем*, жили в доме Левашевых. «Знаменитый друг
мой»,— пишет Михаил братьям о Чаадаеве в 1839 г., когда, по словам
Герцена, «знакомство с ш м могло только компрометировать человека
в глазах правительствующей полиции». В 50-е годы, когда Бакунин сидел
в Петропавловской крепости, Чаадаев сказал о нем шефу жандармов
А.	Ф. Орлову: «Мой воспитанник». «Нечего сказать, хорош у тебя вос¬
питанник,— отвечал Орлов,— и делу же ты его выучил» 13.
57

После отъезда Станкевича за границу (август 1837 г.) Бакунин и Бе¬
линский оказались в центре круга единомышленников. В 1838 г. Белинскому
было предложено редактировать журнал «Московский наблюдатель», вок¬
руг которого и объединились молодые русские гегельянцы: К. С. Аксаков,
М. А. Бакунин, В. П. Боткин, А. П. Ефремов, М, Н. Катков, И. П. Клюш-
ников, А. В. Кольцов, П. Я. Петров. Бакунин активно участвовал в ор¬
ганизации новой редакции журнала и написал программную статью, откры¬
вшую первый его номер, «Предисловие к гимназическим речам Гегеля».
Сами «Гимназические речи» в переводе Бакунина стали первым произведе¬
нием великого немецкого философа, появившимся на русском языке.
Вокруг «Предисловия» в течение полутора веков не утихают споры: что
кроется за выдвинутым в нем призывом оставить «пустую и бессмыслен¬
ную болтовню» и «сродниться с прекрасною русскою действительностью».
Тогда взгляды Бакунина значительно отличались от оправдывавших само¬
державие воззрений Белинского (статьи последнего о «Бородинской годов¬
щине» В. А. Жуковского и «Очерках Бородинского сражения» Ф. Н. Глин¬
ки). «Бакунин первый восстал против них»,— свидетельствует Т. Н. Гра¬
новский, восстал, ибо по-иному понимал гегелевский термин
«действительность», разделяя действительность «в истинном... смысле это¬
го слова» и «в смысле Белинского». Как указывал сам Белинский, «учитель
мой (Бакунин.— Авт.) возхмутился духом, увидев слишком скорые и слиш¬
ком сочные плоды своего учения, хотел меня остановить, но поздно, я уже
сорвался с цепи и побежал благим матом» 14.
«Антидиссертации», которые писал Бакунин против «диссертаций
о действительности» Белинского, не дошли до нае, но его позиция в спорах
с «неистовым Виссарионом» ясна. «Молодую Германию» Бакунин критику¬
ет за то, что «она хотела переделать свое умное отечество по своим детским
фантазиям». Для того чтобы изменить мир, считал он, нужно сначала
познать его: «Время внешней деятельности для меня еще не пришло и... если
бы оно и пришло, я не знал бы, что делать». Этот период Бакунин позднее
определит как «время теории» или «период болезненного самопознания
и самооплевывания». Пользуясь типологией И. С. Тургенева, можно ска¬
зать, что Бакунин и его друзья были в 30-е годы XIX в. поколением
Гамлетов, пришедшим на смену декабристскому поколению Дон-Кихотов.
Только в 1843 г. в Швейцарии Бакунин окончательно поймет: «Слава богу,
время теории прошло... заря нового мира уже осеняет нас» 15. К тому
времени он уже решит не возвращаться в Россию.
Последний год перед отъездом Бакунина за границу (1839—1840 гг.)
отмечен двумя важными событиями в его жизни — ожесточенными дискус¬
сиями со славянофилами и сближением с Герценом. Споры со славянофила¬
ми прежде всего с А. С. Хомяковым, велись по двум направлениям —
философскому и общественному. В философии Хомяков отстаивал приори¬
тет веры над знанием, а идеал России видел в допетровской, не испорченной
Западом Руси, когда, по его мнению, там были и культура, и грамотность,
и равенство сословий, а крепостного права не было. Бакунин же говорил
о необратимости движения вперед, к новой форме социальной гармонии.
Герцен и А. И. Кошелев вспоминали, что жаркие споры начинались по
вечерам и заканчивались «в три, четыре, даже в пятом и шестом часу ночи
или утра».
«Бакунин мог... спорить без устали с утра до вечера, не теряя ни
диалектической силы разговора, ни страстной силы убеждения» 16. Он стал
одним из лидеров московских западников, которых объединяли гегелевская
философия, негативное отношение к николаевской России и вера в прогрес¬
сивное развитие страны через отмену крепостного права и восприятие
лучших сторон западноевропейского общества. Пропаганда идей Гегеля
в русском обществе вызвала в 1840 г. большой интерес к ним. В Москве
дамы говорили об истории и философии «с цитатами», на Кавказе, под
пулями горцев, декабрист В. Н. Лихарев спорил о Канте и Гегеле с ровесни¬
ком Бакунина М. Ю. Лермонтовым. Сам Бакунин стал к тому времени, по
оценке Герцена, «№ 1 среди молодежи гегельской» и, по-видимому, его уже
58

тогда можно считать левым гегельянцем, учитывая либерализм политичес¬
ких взглядов и критическое отношение к существующей монархии и консер¬
вативному гегельянству 17.
Не могло пройти бесследно и знакомство Бакунина, читателя JL Фейер¬
баха и «Галльских ежегодников» А. Руге, с Герценом, сторонником идей
социализма «на манер французских мыслителей, вроде Пьера Леру». «Мы
провели вместе год,— вспоминал Герцен.— Бакунин все более побуждал
меня к изучению Гегеля; я же пытался внести в его суровую науку побольше
революционных элементов». Шел процесс взаимовлияния и взаимообога-
щения. Бакунин писал Герцену в апреле 1840 г.: «Хоть наше знакомство
началось и недавно, мне нужно было немного времени для того, чтобы
полюбить тебя от души,., сознать, что в наших духовных и задушевных
стремлениях много общего» ,8.
Еще в 1836 г. по примеру Станкевича, Грановского и других своих
друзей Бакунин задумал поехать учиться в Берлин. Хлопоты его по изыска¬
нию средств и получению разрешения на выезд увенчались успехом,
и в дождливый полдень 30 июня 1840 г. Герцен проводил из Кронштадта
большой любекский пароход, увозивший Бакунина в Германию.
В Берлинском университете Михаил смог сравнить свои знания с уров¬
нем лучших немецких философов. Известный логик К. Вердер «с восторгом
принял» «некоторые новые мысли» Бакунина о началах философии. О лек¬
циях же Ф. В. Шеллинга, ожидавшихся с нетерпением, Бакунин отозвался
сухо: «Очень интересно, но довольно незначительно, ничего говорящего
сердцу» 19. Чего ждал Бакунин от философии в начале 40-х годов XIX в.,
видно из его высказывания в «Государственности и анархии»: «В 30-х—40-х
годах полагали, что когда наступит опять пора для революционного дейст¬
вия, то доктора школы Гегеля оставят далеко позади за собой самых
смелых деятелей 90-х годов и удивят мир своим логическим, беспощадным
революционаризмом. Так думали потому, что философская мысль, вырабо¬
танная Гегелем и доведенная до самых крайних результатов его учениками,
действительно, была полнее, всестороннее и глубже мысли Вольтера и Рус¬
со, имевших влияние на развитие и исход Французской революции».
Руге писал в 1842 г., что «Бакунин — очень образованный человек
и обладает крупным философским талантом» 20. Именно в «Немецком
ежегоднике» Руге и появилась в октябре 1842 г. первая политическая статья
Бакунина (под псевдонимом Жюль Элизар) — «Реакция в Германии».
Применив гегелевскую идею о борьбе противоположностей к политическо¬
му положению Германии, Бакунин показал , две борющиеся стороны —
правящую консервативную партию и пока слабую демократическую; суть
деятельности демократов — отрицание сложившегося порядка вещей и стре¬
мление добиться его перемены. Статью венчала знаменитая фраза, ставшая
для Бакунина девизом на многие годы: «Дайте же нам довериться вечному
духу, который только потому разрушает и уничтожает, что он есть неисчер¬
паемый и вечно-созидающий источник всяческой жизни. Страсть к разруше¬
нию есть вместе с тем и творческая страсть!» Русские друзья Бакунина —
Белинский, Боткин, Герцен — восторженно приняли этот «громкий, откры¬
тый, торжественный возглас демократической партии, полный сил, твердый
в обладании симпатий в настоящем и всего мира в будущем» 21.
В статье «Коммунизм» (1843 г.) Бакунин отмежевывается от воззрений
утопических коммунистов: «Мы... считаем коммунизм весьма важным
и в высшей степени опасным явлением. Мы раз навсегда заявляем, что мы
лично — не коммунисты, и что у нас... мало охоты... жить в обществе,
устроенном по плану Вейтлинга. Это не свободное общество, не дейст¬
вительно живое объединение свободных людей, а невыносимое принужде¬
ние, насилием сплоченное стадо животных, преследующих исключительно
материальные цели и ничего не знающих о духовной стороне жизни и о до¬
ставляемых ею высоких наслаждениях» 22. Неприязнь Бакунина к метафизи¬
ческим построениям будущего общества основывалась на его философских
знаниях и с 40-х годов XIX в. легла в основу его критических выступлений
против регламентации будущего свободного братства людей.
59

В сентябре 1843 г. министр иностранных дел России К. В. Нессельроде
передал шефу жандармов А. X. Бенкендорфу информацию о причастности
Бакунина к деятельности революционеров в Швейцарии. Бенкендорф попы¬
тался вернуть его в Россию, пригрозив строгим наказанием. Разысканный
российским посольством в Швейцарии «отставной прапорщик» расписался
в том, что с требованиями правительства ознакомился, но не возвратился
на родину, а в феврале 1844 г. уехал в Бельгию. Правительствующий Сенат
объявил его виновным в «сношениях с обществом злонамеренных людей
и в ослушании вызову правительства и высочайшей воле» и постановил:
«Лишить его чина и дворянского достоинства и сослать, в случае явки
в Россию, в Сибирь на каторжную работу, а принадлежащее тому имение,
буде окажется, взять в секвестр». Однако за два месяца до того, как
Николай I наложил на это решение резолюцию «быть по сему», Бакунин
уже знал об этих санкциях и писал немецкому демократу Р. Зольгеру: «У
меня дурной вкус, и я Париж предпочитаю Сибири».
Переход на положение политического эмигранта толкнул его к установ¬
лению контактов с польской революционной эмиграцией. Встреча со знаме¬
нитым историком, одним из руководителей восстания 1830—1831 гг.
И. Лелевелем в Брюсселе летом 1844 г. стала своеобразной вехой в биогра¬
фии Бакунина. Он перевел на русский язык лелевелевское «Воззвание
к русским» (1832 г.) и с этого времени стал твердым приверженцем идеи
русско-польского революционного союза. Правда, в 1844—1845 гг. его
отношения с поляками не были законспирированы и не выходили за пред¬
елы искренних революционных симпатий.
Положение меняется в конце марта 1846 г., когда Бакунин напра¬
вляется в Версаль для переговоров с руководством Польского демо¬
кратического общества (ПДО). Политические взгляды Бакунина и ру¬
ководства самой влиятельной организации польских демократов во многом
совпадали, но обстановка, сложившаяся после поражения Краковского
восстания 1846 г., не позволяла сразу предпринять какие-либо практические
шаги. Однако Бакунин использует любую возможность для совместных
действий с польскими революционерами, отдавая предпочтение деятелям
левого крыла эмиграции. Как заявляет он в письме к J1. Фохт от 5 августа
1847 г.: «Я живу только с поляками и всецело бросился в польско-русское
движение» 23.
Среди его друзей стоит выделить такого деятеля польского обществен¬
ного движения, как В. Дзвонковский. Он имел богатейшие связи среди
конспираторов во всех польских землях, активно контактировал с ведущи¬
ми эмигрантскими группировками. После исключения из ПДО в августе
1847 г. Дзвонковский и его товарищи М. Лемиицкий, С. Тхожевский,
К. Рогавский, Ю. Чарновский, А. Фредро тесно сошлись с Бакуниным. При
контактах Бакунина с руководимым Дзвонковским Национальным союзом
в эмиграции четко проявилось бакунинское пристрастие ко всякого рода
тайным обществам с участием особо доверенных лиц. Их объединяло
многое: среди поляков Дзвонковский слыл убежденным сторонником мак¬
симального ускорения революционных приготовлений 24.
Знаменитая парижская речь Бакунина 29 ноября 1847 г. на митинге
в честь годовщины польского восстания 1830 г. явилась результатом его
напряженных поисков революционного дела. Правительство Г изо по пред¬
ложению российского посла Н. Д. Киселева уже чер^з 10 дней выслало
опасного смутьяна за пределы Франции. Страстный призыв Бакунина про¬
извел сильное впечатление не только на поляков, но и на многих радикаль¬
но настроенных французов.
Двухмесячное вынужденное пребывание в Брюсселе не остудило рево¬
люционного пыла Бакунина. Революция 1848 г. во Франции захватила его.
Примчавшись в Париж, он жадно впитывает «упоительную революцион¬
ную атмосферу», переживая время «духовного пьянства». Но и в этот
романтический период он не забывает об участии в польском движении.
Сдерживало извечное эмигрантское безденежье Бакунина. Выручили демо¬
кратически настроенные члены Временного правительства Франции
60

(Ф. Флокон, Луи Блан, А. Альбер, А. О. Ледрю-Роллен), которые с санкции
Централизации ПДО ссудили ему 2 тыс. франков для поездки на Познан-
щину, «чтоб действовать вместе с польскими патриотами». Свои действия
Бакунин координировал с Дзвонковским, который в 1848—1850 гг. возглав¬
лял вроцлавскую агентуру по переброске оружия и литературы в различные
части разделенной Польши.
После недолгого пребывания во Франкфурте-на-Майне и Кельне Баку¬
нин попал под опеку берлинского полицай-президента Л. Минутоли. В ито¬
ге вместо Познани русский революционер очутился во Вроцлаве, где 5—8
мая 1848 г. проходил съезд с участием представителей различных польских
земель. Интересы Королевства Польского, более всего интересовавшего
Бакунина, там представляли Дзвонковский и эмиссар варшавской «Ор¬
ганизации 1848 г.» В. Клопфлейш. В своих показаниях перед царским судом
последний заявил о существовании связей между Централизацией ПДО
и русской революционной организацией, посланец которой вел переговоры
в Версале 25. Все это очень похоже на бакунинскую мистификацию.
Романтический порыв Бакунина не дал в первые месяцы революции
реальных результатов. Ставка только на поляков оказалась ошибочной.
К тому же положение Бакунина усугубилось из-за обвинений в его адрес как
«агента русского правительства». В своей «Исповеди» он делает акцент на
последствиях такого рода слухов, исходивших, по его мнению, главным
образом от польских эмигрантов. В то же время среди польских «друзей»
III Отделения существовал спрос на известия о «преступных замыслах
государственного преступника отставного прапорщика Бакунина». С их
легкой руки, летом и осенью 1848 г. царизм был серьезно озабочен поис¬
ками якобы подосланных Бакуниным для убийства Николая I братьев
Выховских. «С обеих сторон мне стало тесно: в глазах правительства я был
злодеем, замышлявшим цареубийство, в глазах публики — подлым шпио¬
ном»,— признается Бакунин в «Исповеди» 26.
В годы первой эмиграции Бакунин выдвинул крайне радикальную
политическую программу, отличавшуюся оптимизмом и всеохватностью.
Многие положения выработанной им позднее анархической теории вос¬
ходят к «разрушительной романтике» тех лет. Бакунин четко определяет
свое место: он — революционер, и восстание в России против николаевс¬
кого деспотизма является приоритетной целью его деятельности. Он твердо
высказывается в защиту демократических принципов: «Я держусь того
мнения, что для несчастных и угнетенных стран, как Россия и Польша, нет
другого спасения, кроме демократии». Главной движущей силой надвига¬
ющейся революции Бакунин считает крестьянство — «огромную массу»
тех, «которые уже не ждут воли от царя, и восстания которых, с каждым
днем учащающиеся, показывают, что они устали ждать».
Существенную роль Бакунин отводил армии — тем же крестьянам, «в
кандалах доставляемых в свои полки, где они обречены в течение 20 лет...
на адское существование, на ежедневные истязания, на изнурительный
непосильный труд и голодное существование». «Ни одна армия в мире... не
может быть легче деморализована, чем русская»,— пишет Бакунин в статье
«Русские дела». Угнетение крестьянства явилось, по его мнению, «фун¬
даментом рабства дворян». Бакунин выделяет при этом слой недовольной
дворянской молодежи. Они жадно впитывают достижения западноевро¬
пейской свободолюбивой мысли и «всеми силами стараются приблизиться
к народу, потому что они отделены от него пропастью».
В речи на митинге 29 ноября 1847 г. Бакунин назвал также «многочис¬
ленный промежуточный класс населения, состоящий из весьма разнородных
элементов, класс беспокойный и буйный, готовый со всею страстью бро¬
ситься в водоворот первого же революционного движения». Вероятнее
всего, он имел здесь в виду разночинную интеллигенцию. Так что взгляды
его конца 40-х годов XIX в. перекликаются с его более поздними работами,
послужившими базой для народнического движения. Их объединяет твер¬
дое убеждение в готовности народа к революции, предполагающее легкость
сокрушения самодержавных устоев.
61

Русский государственный организм — «грандиозная, обдуманная и на¬
учная... организация беззакония, варварства и грабежа» — хотя и искусно
скомпонован, но представляет собой по мысли Бакунина, оплот «величай¬
шей дезорганизации», анархии, делающий невозможными любые реформы.
Результатом этого является «бесконечное озлобление народа» против бю¬
рократии, которое далеко превосходит его ненависть к дворянству; чинов¬
ничество при этом становится «могучим орудием революции» 27.
В 40-е годы XIX в. бакунинская программа решения национального
вопроса исходит из признания права каждого народа не независимое раз¬
витие, что не исключает объединения родственных народов в рамках феде¬
ративных образований на основе принципов свободы, равенства, невмеша¬
тельства во внутренние дела других членов федерации. Земли Украины,
Литвы, «Белоруссии со Смоленском» после победы революции будут, по
его мнению, иметь право на автономное развитие, исключающее всякий
диктат со стороны России и Польши.
Бакунин предлагает славянству сбросить с себя «чуждое иго» четырех
монархий (Австрийской, Прусской, Российской и Турецкой.— Авт.) и осно¬
ва зь на руинах прежней «государственной политики» свободный союз.
Власть в рамках федерации должна принадлежать Славянскому Совету,
следящему за недопущением внутренних братоубийственных войн между
славянами, распоряжающемуся вооруженными силами, заключающему со¬
юзы с другими народами. Федерация основывается на принципах абсолют¬
ной свободы, отмены сословий, привилегий аристократов и дворян, отсут¬
ствия каких-либо преимуществ одного славянского народа над другим или
славянских народов над неславянскими. Конечной целью преобразований
будет единение славянской федерации с другими народами в рамках «всеоб¬
щей федерации европейских республик».
Идея славянской федерации при этом не имеет характера отрицания
государства. Напротив, Бакунин выступал тогда решительным сторонни¬
ком диктаторской власти, не имеющей ничего общего с парламентаризмом,
конституционными формами и «эквилибром властей». Задачей этой дик¬
татуры являлось «возвышение и просвещение народных масс», причем она
должна стремиться к тому, чтобы «сделать свое существование как можно
скорее ненужным, имея в виду только свободу, возмужалость и постепен¬
ную самостоятельность народа». В этом ее отличие от монархической
формы правления. Бакунинское понимание сущности диктаторской власти
предполагает окружение диктатора «единомыслящими», которые должны
помогать ему советами и «вольным содействием», и в то же время эта
власть никем и ничем не ограничена.
В статье «Демократический панславизм» Ф. Энгельс, как известно,
резко осудил национальную программу Бакунина и его первое «Воззвание
к славянам» 2\ и эта критика повторялась во множестве работ, авторы
которых обвиняли Бакунина в «национализме» 29. Термин «панславизм»
в 40-е годы XIX в. был широко распространен в Западной Европе, обозна¬
чая прежде всего предполагаемую опасность, исходящую от николаевской
России и направленную против немцев и венгров. Но, как отметил
В. К. Волков, этот термин «не соответствовал существовавшим тогда
в России идейным и политическим течениям, носил ярко выраженный
превентивный, спекулятивный характер и был использован для борьбы
с национальным движением славянских народов» 30. Так что расхожее
представление о «панславизме» Бакунина и его «революционном харак¬
тере» является научно несостоятельным.
Идеи Бакунина не встретили поддержки как среди участников Славянс¬
кого съезда в Праге (1—12 июня 1848 г.), так и позднее. К тому же
революции во Франции и остальной Европе развивались отнюдь не по
сценарию радикальной демократии. Несмотря на значительные усилия,
принять участие в масштабном революционном выступлении Бакунину так
и не удалось. Пражское восстание в середине июня стало наглядным
примером этого. Бакунин не играл в нем руководящей роли, «отправляя
службу волонтера». Событие это оказалось для него в достаточной степени
62

неожиданным: в «Исповеди» Бакунин пишет, что «напоследок советовал
студентам и другим участвовавшим свергнуть ратушу, которая вела тайные
переговоры с князем Виндишгрецом, и посадить на ее место военный
комитет с диктаторской властью; моему совету хотели было последовать,
но поздно: Прага капитулировала» 31.
Летом 1848 г. противоречие между революционными планами Бакуни¬
на и сложившейся в Европе обстановкой продолжает нарастать. Не послед¬
нюю роль тут сыграла и новая вспышка клеветы в его адрес, тон которой
задала «Новая Рейнская газета» К. Маркса. 6 июля 1848 г. там была
напечатана корреспонденция Г. Эвербека из Парижа, в которой cq ссылкой
на Жорж Санд Бакунин был объявлен русским шпионом. Публикация этой
грязной стряпни не только частично парализовала бакунинскую революци¬
онную деятельность, но (и это главное) сыграла зловещую роль в развитии
его отношений с Марксом. Внешнее их примирение в конце августа 1848 г.
в Берлине не смогло устранить взаимную неприязнь.
«Пригвожденный к Берлину безденежьем» (лето-1848"г.) Бакунин тяже¬
ло переживает невозможность хоть как-то практически помочь революци¬
онной волне, прокатившейся по Европе: «Я сделался зол, нелюдим, сделал¬
ся фанатиком и весь как бы превратился в одну революционную мысль
и страсть разрушения». Осенью того же года «русского бунтовщика» пооче¬
редно изгоняют из Берлина, Вроцлава, Дрездена, после чего он на два
с половиной месяца поселяется в известном своим либеральным режимом
Ангальт-Кэтене. Ю. М. Стеклов, доверившись «Исповеди», утверждал, что
здесь «отставной прапорщик» охотился с друзьями на зайцев, а также
часами беседовал с ними за стаканом вина в уединенном лесном домике.
«Отдыхая, Бакунин понемногу занимался конспирациями, особенно с чеха¬
ми, и писал свое «Воззвание к славянам» 32. В действительности им была
развернута интенсивная деятельность по подготовке нового восстания
с участием демократически настроенных чехов, немцев, поляков и др.
Центром будущего выступления должны были стать чешские земли. В кон¬
це марта 1849 г. Бакунин побывал в Праге, где убедился: «Все готовились,
но мало приготовили». Но это не уменьшило его оптимизма: перспективы
восстания он нашел более чем успешными. Надежды эти укрепила встреча
с эмиссаром ПДО А. Кшижановским, который находился в середине марта
в Дрездене. Была достигнута договоренность о совместных действиях по
подготовке «чешского возмущения». После консультаций с руководством
демократов Кшижановский и старый знакомый Бакунина В. Хельтман
прибыли в саксонскую столицу.
3 мая здесь вспыхнуло восстание, ставшее апогеем революционной
деятельности Бакунина в 40-х годах XIX века. После недолгих раздумий он
примкнул к повстанцам. Вместе с поляками он составил, по выражению
Стеклова, «нечто вроде Реввоенсовета» при Временном правительстве. Был
составлен и напечатан регламент для сражающихся на баррикадах. В актах
следствия сохранилось распоряжение одного из членов Временного прави¬
тельства, С. Э. Чирнера: «Гражданин Бакунин уполномочивается Времен¬
ным правительством отдавать все признаваемые им нужными распоряже¬
ния по связанным с командою вопросам».
Штаб восстания, заседавший за «жестяным экраном» в комнате Вре¬
менного правительства, действовал энергично, но соотношение сил восста¬
вших и наступающих пруссаков было неравным. Проанализировав об¬
становку, Хельтман и Кшижановский 6 мая покинули Дрезден. Бакунин
и член Временного правительства О. Л. Гейбнер стойко держались до
конца: «Пытаясь восстановить порядок и спасти погибающую и видимо
погубленную революцию, не спал, не ел, ни пил, даже не курил, сбился изо
всех сил и не мог отлучиться ни на минуту из комнаты правительства» 33.
До последнего момента Бакунин надеялся на успешное восстание в Праге,
намереваясь организовать отступление в Северную Чехию. Но этот замы¬
сел не удался. Дрезденское восстание, а за ним и германская революция
потерпели поражение. Покинувшие Дрезден Бакунин и Гейбнер 10 мая
были схвачены в Хемнице.
63

Начался труднейший период в жизни Бакунина, когда в течение
более 12 лет он находился вне революционного движения. Две недели
в дрезденской крепости, три месяца в кавалерийской казарме, а с 28
августа 1849 г. в крепости Кенигштайн, бывшей в период восстания
прибежищем перепуганного саксонского монарха. «У меня очень теплая
и уютная комната, много света, и я вижу в окно кусок неба»,— писал
Бакунин Матильде Рейхель. Он занимается английским, читает Шекспира,
заново постигает математику. Его привлекают Лагранж и Лаплас, таблицы
логарифмов Лаланда «и еще Коши и Ампер о дифференциальном и ин¬
тегральном исчислении». Ему разрешались также прогулки на цепи между
двумя конвоирами.
14 января 1850 г. саксонский суд приговорил Бакунина к смертной
казни. Только в июне она была заменена «пожизненным заключением 2-го
класса». А 13 июля 1850 г. саксонские власти выдали Бакунина Австрии.
Условия заключения в Праге и Ольмюце были куда строже - австрийское
правительство, по словам Стеклова, «имело на него «большой зуб»» из-за
участия в Пражском восстании 1848 г. и в подготовке нового возмущения
в чешских землях. В Ольмюце узник провел несколько месяцев, прикован¬
ный цепью к стене.
15 мая 1851 г. он был вторично приговорен к смертной казни. Правда,
и на этот раз она была заменена пожизненным заключением. Впрочем,
австрийские власти придумали наказание пострашнее: его выдали царскому
правительству. Через несколько дней «отставного прапорщика» доставили
в Краков, и 11 мая (ст. ст.) Бакунин к нескрываемому удовлетворению
полицейско-бюрократической верхушки России и лично Николая 1 был
препровожден в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.
Здесь в июле — августе 1851 г. была написана «Исповедь». Она была
опубликована В. П. Полонским только в 1921 году. С тех пор не утихает
полемика по поводу этого поступка Бакунина. Большинство авторов оцени¬
вает «Исповедь» с позиций революционной морали конца прошлого века.
При таком подходе Бакунин предстает автором «позорящей его революци¬
онную, да и человеческую честь покаянной «Исповеди»» 34. «Духовный
мазохизм», «горячая любовь к царю»,— так аттестуется «Исповедь» в книге
Ж. Дюкло. Солидарен с известным французским коммунистом
и А. И. Солженицын: «Бакунин в «Исповеди» униженно самооплевывался
перед Николаем I и тем избежал смертной казни. Ничтожность духа? Или
революционная хитрость?» 35.
Пора, однако, от бесплодного морализаторства перейти к конкретным,
взвешенным оценкам «Исповеди» Бакунина. В условиях дворянской рево¬
люционности сам факт такого его обращения к царю не явился чем-то
особенным. М. И. Михайлов справедливо ставит в один ряд с «Исповедью»
обращения А. И. Герцена к J1. В. Дубельту и П. Я. Чаадаева к А. Ф. Ор¬
лову. 26 декабря 1851 г. председатель Государственного совета А. И. Чер¬
нышев по прочтении «Исповеди» заключил: «Я нашел полное сходство
между Исповедью и показаниями Пестеля печальной памяти, данными
в 1825 году». Сам Бакунин резонно заметил, что «при открытом судопроиз¬
водстве я должен был выдержать свою роль до конца» 36.
Создавшееся положение не оставляло ему других возможностей для
продолжения революционной карьеры даже в отдаленной перспективе. Ведь
III Отделению были известны как материалы саксонского и австрийского
следствий, так и другие подробности его европейской деятельности. Скры¬
вать их не имело смысла. Бакунин искусно приправил известные факты
антинемецкими выпадами, исказил свои истинные убеждения в угодном
царю ключе. Там же, где дело касалось его отношений с поляками и прочих
неизвестных по агентурным данным сюжетов, он промолчал. Принимать на
веру какие-либо положения «Исповеди» можно лишь после тщательной
-проверки, не поддаваясь бакунинской мистификации.
Заточение в Алексеевском равелине, а с марта 1854 г.— в Шлиссельбур¬
ге дорого обошлось Бакунину. У него выпали все зубы, еще страшнее было
«влачить жизнь без цели, без надежды, без интереса». Но даже в самые
64

тяжкие дни для него остается «один только интерес, один предмет по¬
клонения и веры» — революционная борьба. В феврале 1854 г. при
свидании с сестрой Татьяной он тайком передает ей три письма для
родных, из которых следует, что его жизненные установки остаются
прежними. Тюрьма «нисколько не изменила моих убеждений, напротив,
она сделала их еще более пламенными, более решительными, более без¬
условными, чем прежде, и отныне все, что остается мне в жизни, сводится
к одному слову: свобода» 37.
После смерти Николая I в 1855 г. премухинское семейство стало
энергично хлопотать об облегчении участи своего Мишеля: «Нелегко
далось моим освобождение меня из крепости. Государь с упорством
барана отбил несколько приступов». Наконец, 7 февраля 1857 г. шеф
жандармов В. А. Долгоруков приказал сообщить Бакунину, что «он может
писать государю императору». Александру II требовалось раскаяние уз¬
ника, и он его получил. Прошение было составлено в самых верно¬
подданнических выражениях и привело к замене заточения в крепости
поселением в Сибири 38.
Период 1857—1861 гг. был промежуточным, проходным в жизни Баку¬
нина 39. Вначале его доставляют в Томск. 5 октября 1858 г., при содействии
состоявшего с ним в дальнем родстве генерал-губернатора Восточной
Сибири Н. Н. Муравьева-Амурского, Бакунин женился на 18-летней дочери
«белорусского дворянина» Антонии Квятковской. В марте 1859 г. при
поддержке того же влиятельного лица он добился разрешения на переезд
в Иркутск. Надежды на побег, достаточно серьезные в период томской
ссылки, на время сменились упованиями на легальные пути освобождения.
Но даже Муравьев-Амурский, после подписания Айгунского договора с Ки¬
таем пользовавшийся влиянием при дворе, не смог выпросить у царя
прощения для Бакунина.
Он уже ничем не напоминал революционера, приводившего в ожесточе¬
ние правительства и полицию разных стран. Постоянные конфликты со
ссыльными, особенно с поляками, и М. В. Петрашевским («свиньей с чело¬
веческой головой», по аттестации Бакунина). Наивный, провинциальный
демократизм взглядов в сочетании с безысходной тоской, еще более усилив¬
шейся после отставки Муравьева в начале 1861 года. Но уже летом этого
года Бакунин, убедившись в тщетности попыток вырваться из Сибири
легально, осуществил дерзкий побег. К декабрю он появляется в Лондоне,
проделав путь через Японию, Сан-Франциско, Панаму и Нью-Йорк.
Существуют многочисленные версии того, как Бакунину удалось осу¬
ществить это предприятие 40. Успех его нельзя объяснить чистой случай¬
ностью, как это представлено в официальных документах. Четко прослежи¬
вается реальная сторона действий Бакунина — их продуманность, опра¬
вданный риск, использование человеческих слабостей окружающих людей,
умение находить помощников даже во враждебной среде. Местная ад¬
министрация старалась всячески запутать разбирательство дела о побеге
«государственного преступника», чтобы снять с себя ответственность за
проявленное разгильдяйство.
По версии А. В. Буркова, Бакунин, приехав 2 июля в Николаевск-
на-Амуре, сумел привлечь к реализации своего плана чиновника
В.	К. Бодиско, правителя канцелярии Хитрово и делопроизводителя Фили-
пеуса, а также некоторых местных купцов. Утром 7 июля на клипере
«Стрелок» под присмотром помощника исправника Бакунин отплыл в Де-
Кастри. Здесь 12 или 13 июля он тайно проникает на американское судно
«Горизонт». Ссылаясь на воспоминания купца Розенберга в передаче капи¬
тана де Ливрона, Бурков полагает, что Бакунин на глазах своего соглядатая
намеренно сорвался со шторм-трапа и упал в воду, после чего нырнул под
киль судна и выплыл на другой его стороне, где «утонувшего» подняли на
борт и спрятали в трюме 41.
Как бы там ни было, но к Рождеству Бакунин оказался в Лондоне
в обществе издателей «Колокола». Многолетняя оторванность от револю¬
ционного движения оказала самое серьезное воздействие на Бакунина. Он
3 Заказ 4283
65

в значительной степени отошел от своих воззрений периода первой эми¬
грации, и прежде всего в области национальной. Но главное в его
политической программе осталось: русская революция, требование «хлопс-
кой Польши», право наций на самоопределение, славянская федерация.
Теперь Бакунин полагал, что добьется большего успеха в славянских
кругах, если попытается максимально приблизить свои взгляды к идеям,
имевшим тогда широкое хождение. Этим можно объяснить и лозунг
Земского собора, и предложение Александру II сделаться «земским царем».
«Революция сверху», ставка на либерализацию режима появились
в бакунинской программе под впечатлением от сибирской жизни и общения
с Муравьевым. Правда, подобная тактическая линия была для Бакунин
всего лишь временным явлением. Его снова увлекает революционная
работа. Он с головой уходит в подпольные действия поляков, чехов,
опять возлагает надежды на революционный дух старообрядцев. Репутация
его в революционных кругах достаточно прочна: с ним охотно уста¬
навливают связи.
Среди поляков Бакунин по-прежнему опирается на демократический
лагерь. С осени 1862 г. он активно участвует в подготовке нового польского
восстания. Он настаивал на тщательности приготовлений, многократно
предостерегая польских деятелей от преждевременных действий. Искренняя
поддержка порабощенной Польши особенно ярко проявилась на осенних
(1862 г.) переговорах Герцена, Огарева и Бакунина с представителями
поляков 3. Падлевским, В. Миловичем и А. Гиллером. Была проделана
большая работа по налаживанию контактов между польским Центральным
Национальным комитетом (ЦНК) и первой «Землей и волей».
Начавшееся в январе 1863 г. польское восстание Бакунин воспринял
достаточно реалистически, с первых дней трезво оценивая шансы поляков
в борьбе с самодержавием. Он добивается от польских деятелей разрешения
на участие в восстании. Но диктатор его, М. Лянгевич, и его окружение
считали появление Бакунина в Польше вредным и опасным 42. Все попытки
левых, расположенных к русскому революционеру, добиться изменения
этого мнения ни к чему не привели.
Во второй половине февраля 1863 г. Бакунин перебирается из Лондона
в Копенгаген, а затем переезжает в Швецию, где продолжает конспиратив¬
ную работу, сочетаемую с агитацией в местных влиятельных кругах, вплоть
до королевской семьи, в поддержку поляков. Вскоре он принимает пред¬
ложение участвовать в подготавливаемой в помощь повстанцам экспедиции
Т. Лапиньского на Балтийское побережье на пароходе «Ward Jackson»
. Однако время для ее осуществления было потеряно, эскспедиция попала
под бдительный надзор шведских властей: «Ward Jackson» был задержан на
рейде Мальмё, а королевское правительство не пожалело 20 тыс. талеров на
оплату расходов на выезд из Швеции более чем 160 участников экспедиции.
Прямые пути революционного действия оказались для Бакунина надо¬
лго закрытыми, нужно было искать новые подходы к реализации своих
«вселенских проектов». Еще в июне 1862 г. он планировал переселиться на
Апеннины, «чтобы связывать итальянцев с славянами». Осенью 1863 г.
Бакунин покидает Лондон и через Бельгию, Францию и Швейцарию направ¬
ляется в итальянские земли, снабженный рекомендательными письмами
Дж. Маццини и А. Саффи. С 11 января 1864 г. начинается итальянский
период его революционной работы. Побывав в Турине и Генуе, на о.
Капрера у Гарибальди, он до лета 1865 г. живет во Флоренции, где снова
погружается в интенсивную подпольную работу.
Он устанавливает прочные контакты с рядом видных деятелей ита¬
льянского освободительного движения (Дж. Дольфи, Дж. Фанелли, С. Фри¬
ша, К. Гамбуцци). Из поляков он ближе всего сходится с В. Мрочковским,
который вскоре женился на княгине 3. С. Оболенской. После года, прове¬
денного в Неаполе, летом 1866 г. Бакунин поселяется в Каламичиола на о.
Иския, где обосновалась Оболенская, финансовая помощь которой была
очень кстати для старого революционера. Среди его русских знакомых
выделяется J1. И. Мечников, географ, врач и художник, владевший десятью
66

языками. В 1858 г. он сбежал с должности переводчика русской дипломати¬
ческой миссии к святым местам, чтобы стать гарибальдийцем.
Мечникова притягивает к Бакунину «его львиная наружность, его
живой и умный разговор без рисовки и всякой ходульности». Бакунинское
обаяние действовало на самых разных людей — скульптора П. П. Забелло
и его зятя, художника Н. Н. Ге, Г. Н. Вырубова, в дальнейшем известного
позитивиста, редактора «Искры» Н. С. Курочкина. При первой встрече
«апостол анархии» вел себя «как либеральный и обходительный католичес¬
кий епископ в обществе свободного мыслителя», сбивая с толку своих
собеседников, не отличавшихся твердостью убеждений. Революционная
молодежь 60-х годов XIX в. воспринималась им неоднозначно. «Беспардон¬
ный юноша» из «вывесочных нигилистов» Н. Ножин часами спорил с Баку¬
ниным. Все эти люди лишь слегка соприкасались с Бакуниным; даже
Мечникову революционные планы Михаила Александровича были извест¬
ны весьма поверхностно 43.
Основную задачу Бакунин по традиции видит в создании хорошо
законспирированного тайного общества. В формирующейся программе
анархической революционности функции подпольных структур значительно
расширены, включают в себя всесторонне организованную подготовку все¬
общей европейской революции, «серьезного союза народов» для осуществ¬
ления «великого революционного принципа свободы, достоинства и прав
человека» 44. К осени 1864 г. практически оформились теоретические основы
тайного Альянса: Бакуниным были написаны программа этой организации,
«Катехизис интернациональных братьев», а также работа «Международное
тайное общество освобождения человечества», намечавшая основные на¬
правления деятельности «братства».
В письме Герцену и Огареву от 19 июля 1866 г. Бакунин не без гордости
писал, что был «деятельнее, чем когда-нибудь»: «Единым предметом моей
деятельности было основание и устройство интернационального революци¬
онно-социалистического тайного общества... После 3-х годовой трудной
работы я добился до положительных результатов. Есть у нас друзья
в Швеции, в Норвегии, Дании; есть в Англии, в Бельгии, во Франции,

в Испании и в Италии, есть поляки, есть даже и несколько русских» 45.
Вполне вероятно, что в орбиту бакунинских предприятий по организации
«Интернационального братства» было вовлечено несколько сотен самых
разных людей. Эффект же от всех этих стараний, как и прежде, был далеким
от ожидаемого, несмотря на «дипломатничанье» и сильный налет мистифи¬
кации. Почти все привлеченные Бакуниным деятели не горели желанием
полностью отдаться революционному делу.
186Ф—1867 гг. очень многое изменили и в мировоззрении Бакунина,
и в его представлениях о том, как должна быть построена революционная
работа. «Революционное дело», несмотря на всевозрастающий авторитет
Бакунина как «опаснейшего бунтовщика» международного масштаба, зани¬
мало со временем все меньшее место в его жизни, соотносясь с общим
потоком и конкретными поворотами европейского развития. Переехав осе¬
нью 1867 г. в Швейцарию, Бакунин, одолеваемый традиционным бездене¬
жьем, пытается активизировать все направления революционной работы.
Летом следующего года он пишет братьям в Премухино: «Я здесь менее
уединен, чем в Италии, нашел живую русскую и интернациональную среду
и потому могу по мысли и по вкусам действовать».
В 1867—1868 гг. определились и приоритетные направления его ре¬
волюционных исканий — русско-славянское и романское. Для начала Ба¬
кунин рассчитывал расширить круг «доверенных лиц», усиливая акцент
на внешнюю, всем известную деятельность, и прежде всего на участие
в Лиге Мира и Свободы с ее неопределенным демократизмом, лозунгом
Соединенных штатов Европы, отрицанием всяческих войн. «Да, к стыду
своему я участвовал в этой буржуазной лиге и в продолжение целого
года имел глупость не отчаиваться обратить ее к принципам социа¬
лизма» 46,— сетовал позднее Бакунин.
Яркая его речь 10 сентября 1868 г. на I конгрессе Лиги, призывавшая
к поражению самодержавия в любой развязанной им войне, талантливая
работа «Федерализм, социализм и антитеологизм», предложенная им в ка¬
честве программного документа Лиги, не вызвали восторга у буржуазно¬
либерального большинства этой организации. «Безгосударственный социа¬
лизм», основанный на том, что «свобода без социализма — это привилегия
и несправедливость, социализм без свободы — это рабство и скотство»,
привлек лишь полтора десятка радикально настроенных членов Лиги. Все
разрешилось на II конгресс в Берне — 25 сентября 1868 г. Бакунин и его
сторонники покинули это «сборище узколобых доктринеров». Вскоре, в ян¬
варе 1869 г., распалось и бакунинское «Интернациональное братство».
Бакунина окружают «пионеры новой правды».— молодые русские
эмигранты-шестидесятники — Н. Жуковский, Н. Утин, А. Серно-Соловье-
вич и др., образовавшие маленькую русскую колонию. В сентябре 1868 г.
выходит первый номер газеты «Народной дело», почти полностью подгото¬
вленный Бакуниным при участии Жуковского. Но создать с этими людьми
прочное звено тайного Альянса не удалось; более того, Серно-Соловьевич
и особенно Утин стали злейшими врагами Бакунина и осведомителями
Маркса в его сражениях с «апостолом анархии».
Весной 1869 г. в Женеве появляется С. Г. Нечаев. Пожалуй, впервые
Бакунин встретил столь яркий революционный темперамент, сравнимый
с его собственным. Страстная до фанатизма преданность революционному
делу, недюжинные организаторские способности — именно это поразило
старого конспиратора. «Даю вам честное слово: я Бакунина не читал: читал
я Герцена, Огарева, Чернышевского», таков был теоретический багаж
Нечаева до выезда за границу, который он выдавал за побег из Петропав¬
ловской крепости. Бакунин и Огарев поверили в существование «серьезной
русской организации», а Нечаев в свою очередь получил мандат № 2771 от
«Всемирного революционного союза» за подписью Бакунина. Одна мисти¬
фикация дополняла другую.
Но результат деятельности «триумвирата» (Нечаев, Бакунин, Огарев)
весной и летом 1869 г. был весьма весом: раскручена пропагандистская
кампания по изданию прокламаций «крайнего толка», налажены конспира¬
68

тивные пути в Россию. Отрицание официальной науки, ставка на «разбой¬
ный элемент», объединение разрозненных сил в единый народный бунт
составляют основу бакунинской проповеди, обращенной к русской молоде¬
жи. Нечаев перенял азы этой программы, соединив их со своими представ¬
лениями о том, что для революционной борьбы необходимы иезуитчина
и террор, «яд, нож, петля» и т. п. Этими идеями пронизан «Катехизис
революционера», который считался одним из проявлений бакунизма. После
исследований М. Конфино и Н. М. Пирумовой вопрос о непричастности
Бакунина к авторству этого «Катехизиса» можно считать решенным 47.
Активность Нечаева и его организации «Народная расправа» завер¬
шилась, как известно, 21 ноября 1869 г. зверским убийством студента
Иванова. Ни о чем не подозревавший Бакунин какое-то время пытался
наставить бежавшего в Швейцарию Нечаева на «истинный путь». Г. Лопа¬
тин в середине мая 1870 г. раскрыл Бакунину глаза на «протухшую ложь»
Нечаева. Последовал решительный разрыв Бакунина с Нечаевым и бес¬
пощадная критика его воззрений. В большом письме от 2—9 июля 1870 г.
Бакунин признал, что, оказавшись в этой истории «круглым дураком», он
«испортил свое положение в отношении к русскому и интернациональному
делу». И все же он не сбрасывал со счетов революционную энергию
Нечаева, несмотря на всю глубину причиненного им Бакунину «намерен¬
ного зла». «Он погибнет героем и на этот раз ничему и никому не изме¬
нит» 48,— это бакунинское предвидение подтвердила стойкость Нечаева,
выданного русскому правительству в 1872 году.
С началом франко-прусской войны Бакунин погружается в новое рево¬
люционное предприятие. Он развивает активную конспиративную работу,
надеясь на революционный взрыв на юге Европы. По просьбе своих сторон¬
ников он понес «свои старые революционные кости» в охваченный брожени¬
ем Лион. С 15 сентября 1870 г. он занят объединением сил восставших,
проводя непрерывные совещания с членами Центрального Комитета спасе¬
ния Франции. Он высказывается за упразднение существующего строя
путем вооруженного восстания и за создание федеративных структур.
28 сентября повстанцам, среди которых был и Бакунин, удалось захва¬
тить ратушу. Но прежний порядок был сразу же восстановлен, а Бакунин,
в течение часа находившийся в плену у национальных гвардейцев, перебрал¬
ся в Марсель, где пытался собрать силы для нового выступления. Эти
усилия окончились печально: он вынужден был бежать и из этого города,
сбрив бороду и надев синие очки. Лионские события поколебали убеждение
старого революционера насчет личного участия в революционных акциях.
Бакунин горячо приветствовал в следующем году Парижскую коммуну,
считая ее «смелым, ярко выраженным отрицанием государства», но шансы
коммунаров на победу оценивал с изрядной долей пессимизма.
С момента разрыва с Лигой главным для Бакунина становится его
участие в I Интернационале, куда он вступил еще в июле 1868 года.
Неисправимый конспиратор приложил свою руку к созданию, а затем
и деятельности в рядах Интернационала Альянса социалистической демо¬
кратии — «настоящего тайного общества» в противовес легальности и ши¬
роте программы Международного товарищества рабочих (МТР). Проти¬
востояние Бакунина и Маркса, Генерального Совета и Альянса достигло
критической точки на Гаагском конгрессе I Интернационала в 1872 г.
и увенчалось расколом МТР. При объяснении причин этого события ближе
всего к истине был, пожалуй, Ф. Меринг, который смотрел «на историю
Интернационала не как на трагикомедию, в которой ничтожный интриган
(Бакунин.— Авт.) низвергает беспорочного героя (Маркса.— Авт\ а как на
великое историческое событие» 49.
Бакунинские взгляды можно лучше всего выразить его же словами:
«Человек стремится к свободе, отвергая любой насильственный авторитет».
Понятие свободы здесь тесно переплетается с определением «высшей обще¬
ственной формы» как торжества человечности, «т. е. устройства своего
естественного существования при помощи науки, сознания, разумного тру¬
да и свободы».
69

Именно в проблему формы этого «естественного существования»
и упирается спор между Бакуниным и марксистами, равно как и социальные
аспекты бакунинской критики капитализма. «Мы понимаем под свобо¬
дой,— писал Бакунин,— с положительной точки зрения полное развитие
всех способностей, с ртрицательной же точки зрения — независимость воли
каждого от воли других». Но понятие свободы этим не исчерпывается;
человек должен быть свободен от «естественной и подавляющей его враж¬
дебности внешнего мира, как физического, так и социального» 50.
«Философ свободы» Бакунин был против того, чтобы наука детально
регламентировала новый строй или его конкретные формы. «Если народ не
выработает сам из себя этого идеала,— говорится в «Прибавлении А»
к главному бакунинскому труду— «Государственность и анархия» (1873
г.),— то никто не будет в состоянии ему его дать». Для «чернорабочих
народов» Европы, по Бакунину, таким идеалом является социализм —
«вполне человеческое состояние, основанное на справедливости, т. е. на
равенстве и свободе каждого из всех, кто живет своим собственным тру¬
дом». Идеал каждого народа вырабатывается «историей из глубины народ¬
ного инстинкта, воспитанного, расширенного и освященного рядом... тяже¬
лых и горьких опытов».
Следовательно, невзирая на то, что «социально-революционная задача
везде одна и та же», формы решения ее каждый народ выберет свои.
Бакунин был убежден, что дело социалистов — только сформулировать
и с помощью научного знания наполнить мыслью программу движения
к новому обществу. Подобные представления способствовали формиро¬
ванию отрицательного отношения Бакунина к марксовой концепции со¬
циализма как к попытке навязать народу сверху некую политическую
доктрину. В ходе критики марксизма складывалось его собственное видение
социализма 51.
Используя знаменитую гегелевскую триаду, Бакунин так выразил ли¬
нию развития социалистической мысли: «государство — тезис, анархизм —
антитезис, федерализм — синтез». В понятие государства здесь включается
и «государственный социализм» периода пролетарской диктатуры. Сам
термин «диктатура пролетариата» представлялся Бакунину парадоксаль¬
ным: если речь идет о диктатуре всего трудового народа, т. е. подав¬
ляющего большинства населения, то и само словосочетание не имеет смыс¬
ла, ибо «где управляют все, там нет более управляемых, там нет государст¬
ва» 52. Термин наполняется смыслом, если под ним подразумевается либо
диктатура городского пролетариата над крестьянством, либо диктатура
пролетариата одной нации («например, немецкого пролетариата») над оста¬
льными народами.
Провозглашение превосходства пролетариата над крестьянством при¬
ведет, по Бакунину, к тому, что высшее чиновничество пролетарского
государства попытается превратить крестьян в наемных рабочих. Вот как
описали Бакунин и его соратник Дж. Гильом картины будущей сельской
жизни: «Государство, даже коммунистическое, о котором мечтают последо¬
ватели Маркса, ставя себя на место свободных ассоциаций и заявляя
притязания возвысить земледельческий труд посредством централизован¬
ной администрации, поручая своей бюрократии заведовать обработкой
земли и выплачивать заработок крестьянам... привело бы к ужаснейшей
безурядице, к плачевному расхищению и к гнуснейшему деспотизму».
«Ряд волшебных изменений милого лица» пролетарской диктатуры
в процессе ее осуществления марксистами представлялся Бакунину как
передача власти в руки «красных бюрократов», «пролетарских чиновни¬
ков», народный контроль над которыми путем парламентаризма, выбор¬
ности и сменяемости аппарата выродится в фикцию. Словом, диктатура
пролетариата на практике окажется властью «кучки привилегированных,
избранных, или даже неизбранных толпами народа, согнанными на выборы
и никогда не знающими, зачем и кого они выбирают» 53.
Критики бакунизма убеждены, что Бакунин «не понимал, что дик¬
татура пролетариата будет государством переходного периода» 54. На са¬
70

мом деле он скептически отнесся к идее такой переходности. «Марксисты,—
писал он,— ...говорят, что такое государственное ярмо — диктатура есть
необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного
освобождения». Но, по его мнению, «никакая диктатура не может иметь
другой цели кроме увековечения себя». Кроме того, диктатура «способна
породить в народе лишь рабство, привычку подчиняться приказам центра¬
льной власти, что тоже отнюдь не будет способствовать отмиранию госуда¬
рственности».
Бакунин считал, что гораздо более реален вариант, когда «социалисты-
государственники» в порыве навязывания пролетарской диктатуры крестья¬
нству прибегнут к «громадной вооруженной силе... С помощью этой про¬
чной государственной машины они добились бы вскоре и государственного
машиниста-диктатора, императора» 55.
В условиях диктатуры пролетариата и возникающей из нее новой
эксплуататорской системы «государственного социализма» «класс государ¬
ственных управляющих» складывается прежде всего из «начальников ком¬
мунистической партии», а также из «бывших работников», которые «лишь
только сделаются представителями или правителями народа, перестанут
быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты
государственности, будут представлять уже не народ, а себя и свои притяза¬
ния на управление народом». Государство, которое будет называться со¬
циалистическим, превратится в «акционерное общество» чиновников, «но¬
вого привилегированного научно-политического сословия», в крупнейшего
совокупного капиталиста, единственного собственника, банкира, «управля¬
ющего национальным трудом и распределяющего все продукты».
Такая концентрация экономической и политической власти обернется,
по Бакунину, жесткой централизацией — «соединением социализма с аб¬
солютизмом». «Такое общество было бы обществом не людей, но скотов...
Такое общество не преминуло бы вскоре опуститься на самую низкую
ступень идиотизма» 56. Убеждение в бесперспективности подобных путей
к социализму побудило Бакунина отказаться от каких-либо элементов
этатизма в своей программе.
Он был противником «всех тех, кто тем или иным путем... пытается
создать себе идеал социальной организации, в которой, как новый Про¬
круст, хочет улучшить во что бы то ни стало жизнь будущих поколений».
Он не стремился сочинять образ некоего идеального строя, направив свои
усилия к поиску линий развития, по которым может реализовываться
«народный идеал». Эти основные линии ясно обозначены в названии его
работы — «Федерализм, социализм и антитеологизм».
Бакунинский социализм, имеющий своей основой групповую собствен¬
ность трудовых коллективов на средства производства, не отрицает сущест¬
вования товарных отношений. В экономической схеме «апостола анархии»
после 1872 г. не упоминается ни государство, ни государственная собствен¬
ность. Он далек от того, чтобы, подобно Прудону, детально регламентиро¬
вать экономику будущего общества. Выступая за сохранение товарного
обмена, Бакунин пытался лишь наметить самые общие его формы. Авторы
«Анархии по Прудону» были убеждены, что «не менее химерично требовать
совершенной отмены обмена, потому что для этого потребовалось бы
слияние всех жителей Земного шара в одну общину, управляемую одной
центральной властью» S7.
Бакунин не был сторонником уравнительно-казарменного коммуниз¬
ма. «Равенство в исходной точке» означает лишь равенство для всех усло¬
вий жизненного старта, возможностей для последующего безграничного
развития. Отсюда вытекает и «отмена права наследования» на все, что
имеет характер капитала (исключая предметы личного потребления).
Анархизм Бакунина — это вовсе не царство хаоса и всеобщей рас¬
пущенности. Пропагандируемый им экономический строй отнюдь не ис¬
ключает дисциплины и авторитета специалистов, управления и даже власти
в процессе производства. При этом «власть» и авторитет должны быть
ограничены рамками их специальности и отсутствием каких-либо при¬
71

вилегий. «Известная дисциплина, не автоматическая, но добровольная
и продуманная, необходима и всегда будет необходима, когда многие
индивиды, свободно объединившись... предпримут... какие-либо коллектив¬
ные действия».
Отвергая политический централизм, Бакунин проповедует идею феде¬
ративной организации общества «снизу вверх», не нарушающей, а, наобо¬
рот, укрепляющей экономическую централизацию. Его идеал — «организа¬
ция общества снизу вверх путем свободной федерации рабочих союзов,
потом федерация коммун в области, областей в нации, наций в междуна¬
родный братский союз». В центре бакунинского федерализма находится
личность: «Человек здесь не подданный, предоставленный произволу госу¬
даря или капризу закона... это производитель, свободно распоряжающийся
своей личностью и продуктом своего труда, вступающий с другими людьми
в договор, которым гарантирует свои права и определяет взаимные обяза¬
тельства. В этом новом понятии об обществе идея власти исчезает, власти
нет, закона нет; политического порядка нет. Его заменяет порядок экономи¬
ческий или промышленный; принцип власти заменен принципом взаим¬
ности, люди не повинуются закону, а соблюдают договоры, свободно
обсужденные и свободно принятые» 58.
В основе самоуправления, по Бакунину, лежит отрицание парламен¬
таризма (в том числе и прямых выборов) и замена его принципом «револю¬
ционного делегирования», когда координирующие органы, создающиеся
местными структурами, не могут вмешиваться во внутренние дела созда¬
вших их групп.
По мысли Бакунина, грядущая революция образует вольную федера¬
цию народов, каждый из которых совершенно свободен в выборе направле¬
ния движения к новому обществу. В 1870 г. в письме П. J1. Лаврову Бакунин
подчеркивал: «Национальность образует, по нашему разумению, естествен¬
но-исторический факт... с которым надо считаться, если хочешь действовать
действительно, а не абстрактно; признавая, что социально-революционная
задача везде одна и та же: очеловечивание общества, народа, людей, мы
убеждены вместе с тем, что формы разрешения этой задачи в разных
народных группах будут разнообразны, потому что они определяются
особым положением, настроением и приготовлением этой группы» 59. То,
что это не было пустой декларацией, подтверждало «Прибавление А»,
ставшее программным документом для революционных народников, конк¬
ретно представлявшим задачи борьбы с самодержавием.
Учение Бакунина развивалось, сбрасывая последние остатки этатизма
и приобретая все более зримый «созидающий» оттенок. И если в 1868 г.
анархия — это разрушительное «разнуздание страстей», то в «Прибавлении
А» этот термин определяется как «самостоятельная свободная организация
всех единиц или частей, составляющих общины, и их вольная федерация
между собой, снизу вверх, не по приказу какого-нибудь начальства, даже
избранного и не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие
совсем естественного развития всякого рода потребностей».
Положительная программа Бакунина при всей своей «несвоевремен¬
ности» содержала немало идей, значение которых не обесценилось и поны¬
не. Впрочем, и разрушительный заряд бакунинских построений имеет свою
внутреннюю логику. Официальная наука и образование, семья и положение
женщины - словом, весь комплекс проблем, связанных с существованием
государства, подвергнут Бакуниным уничтожающей критике.
Наряду с государством предметом его особой ненависти является
религия, «уничтожение человека во славу божества». В основе последова¬
тельной, тщательно разработанной атеистической концепции Бакунина ле¬
жит замена божественного культа уважением к человеку. Он решительно
против отвлеченной пропаганды безбожия: «Мы не должны ставить религи¬
озный вопрос на первом плане нашей пропаганды в народе». Важнее
революция и разрушение государства, «тысячью нитей» связанного с цер¬
ковью — «родом небесного кабака на земле». Бакунин убежден, что «для
того чтобы разрушить религию, чтобы рассеять и заставить исчезнуть все
72

эти божественные призраки, делающие нас рабами, недостаточно одной
интеллектуальной природы. Необходима социальная революция» 60.
Правильное понимание бакунинской программы лишает смысла тради¬
ционное истолкование борьбы внутри I Интернационала только как рас¬
кольнической деятельности «ярого врага марксизма». Сомнителен и тезис
об ущербе, якобы нанесенном бакунинскими «интригами» рабочему движе¬
нию на Западе. Путь разрешения конфликта, избранный Генеральным
Советом — исключение Бакунина и Гильома из МТР в Гааге — способ¬
ствовал медленной гибели этого детища Маркса после переноса Генераль¬
ного Совета в Америку.
15 сентября 1872 г. в Сент-Имье открылся I конгресс Анархического
Интернационала (1872—1877 гг.), объединивший меньшинство делегатов
Гаагского конгресса I Интернационала, главным образом членов Юрской
федерации Швейцарии. Вскоре к ним примкнули известные деятели МТР
Дж. Хейлз, И. Г. Эккариус и др. Сравнение состоявшихся в 1873 г. в Женеве
конгрессов бакунинского и марксистского Интернационалов говорит явно
не в пользу последнего. Но последствия раскола не менее серьезно от¬
разились и на сторонниках анархизма, вследствие чего бакунинский Ин¬
тернационал пережил МТР всего на год.
1872—1874 годы — время последних бакунинских революционных ак¬
ций. В апреле 1872 г. он организовал русскую секцию своего Альянса, где
видную роль играли М. П. Сажин и 3. К. Ралли; он вновь пытался дей¬
ствовать среди поляков и южных славян. Революционная молодежь России
откликнулась на бакунинский призыв соединить силы революционеров
с крестьянством и фабричными рабочими. Народники С. Ковалик, В. Деба-
горий-Мокриевич и Ф. Лермонтов после встречи с Бакуниным в 1873 г.
признали роль бакунинского негласного центра. Однако его роль в прак¬
тических делах русских революционеров становится все .меньше, связи
между ними все отрывочнее, а разрыв с Ралли и другими летом 1873 г.
отнял последнюю надежду старого конспиратора на практическое участие
в русском и славянском деле.
Он предпринимает еще одну попытку заняться практической революци¬
онной деятельностью: на вилле «Бароната» возле Локарно готовит новое
восстание совместно с К. Кафиеро, А. Костой, Э. Малатестой и др. Но
болонское восстание было подавлено в августе 1874 г. властями, не успев
начаться. Бакунин, прибывший в город для руководства уличными боями,
пережил страшную ночь с 7 на 8 августа, находясь «в двадцати минутах от
самоубийства». Он покинул Болонью в одежде священника, держа в руках
большую корзину со свежими яйцами. Отныне 60-летний «воплощенный
сатана» «удалился решительно и окончательно от всякой практической
деятельности, от всякой связи для практических предприятий» 61.
Личные его обстоятельства также складывались непросто. В 1862 г.
А. К. Бакунина при помощи родственников мужа и друга семьи
И. С. Тургенева выехала из России. Чем дальше, тем больше сказывалась
разница в возрасте и жизненной ориентации супругов, В конце концов
Бакунин, всегда признававший личную свободу не только для себя, но и для
других, вынужден был примириться с долголетней связью жены с неаполи¬
танским адвокатом К. Гамбуцци. Гамбуцци был настоящим отцом трех
детей Антонии Ксаверьевны, а после смерти Бакунина женился на ней.
Сложившаяся ситуация не слишком тяготила Бакунина, и он продолжал
нежно и заботливо относиться к жене и ее детям. Однако имеющая
широкое хождение в литературе с легкой руки М. Н. Каткова версия
о неспособности Бакунина иметь детей забавна, но неправдоподобна 62.
В сибирский период жизни у него родился внебрачный сын, который
затем воспитывался в Премухине.
Два последних года его жизйи проходят в безденежье и болезнях,
тщетных попытках устроить быт и написать мемуары. В письме 3. Ралли от
15 июля 1875 г. Бакунин так оценил перспективы революции в Европе:
«Оглядываясь на окружающие нас события и явления момента, в который
мы живем... я ничего не жду от современного поколения. Знаю только один
73

способ, которым можно еще служить делу революции,— это срыванием
масок с так называемых революционеров. Почва наша до того засорена,
что много надо трудов, чтобы только очистить ее от всякой дряни, и то, что
бы ни посеялось, все заглушится сорной травой и бурьяном... Произраста¬
ние бурьяна и сорных трав — вот период, в котором мы живем... Что же
делать? Ждать. Ждать, что, может быть, обстоятельства европейские сло¬
жатся круче, т. е. совокупность экономических и политических условий.
Индивидуальная же деятельность, организаторская, агитаторская не при¬
близит, не изменит ничего. Поле не за нами, а за сорной травой... Наш же
час не пришел» б3. В июне 1876 г. Бакунин переехал из Лугано в Берн, где
и умер 1 июля того же года.
Примечания
1. NETTLAU М. Michael Bakunin. Eine Biografie. Bd. 1—3. Lnd. 1896—1898; CTEKJTOB Ю. M.
Михаил Александрович Бакунин, его жизнь и деятельность. Т. 1—4. М.—J1. 1926—1927;
ПОЛОНСКИЙ Вяч. Михаил Александрович Бакунин. Жизнь, деятельность, мышление.
Т.1. М. 1925; NIKOLAJEWSKY В. М. A. Bakunin in der Dresdener Zeitung.— International
Review for Social History, Vol. 1, Leiden, 1936, p. 121—216; ПИРУМОВА H. М. Бакунин. M.
1970; ее же. Социальная доктрина М. А. Бакунина. М. 1990. Новейшее западное ис¬
следование: GRAWITZ М. Michel Bakounine. P. 1990.
2. Государственный архив Тверской области (ГАТО), ф. 1407, on. 1, д. 72, л. 18а.
3. КРОПОТОВ Д. А. Жизнь графа М. Н. Муравьева. СПб. 1874, с. 208—211. Существовало
семейное предание, что мать академика В. П. Безобразова привозила в Премухино для
обсуждения проект конституции П. И. Пестеля {см. РИХТЕР Д. Счастливая жизнь (памяти
Н. С. Бакуниной).- - Русские ведомости, 22.IV. 1915).
4. КОРНИЛОВ А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. М. 1915, с. 31, 37, 39.
5. БИЦИЛЛИ П. П. А. Бакунин.— Путь, 1932, № 34, с. 20.
6. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 310, on. 1, д. 894, л.
17 об.; д. 4751, л. 78; д. 4760, л. 144—147, 150.
7. См., напр., ГАЛАКТИОНОВ А. А., НИКАНДРОВ П. Ф. Русская философия IX XIX вв.
Л. 1989, с. 279.
8. Записки Отдела рукописей Российской государственной библиотеки, 1983, вып. 44,
с. 144— 145.
9. БАКУНИН М. А. Собрание сочинений и писем (далее — ССП). Т. I—IV. М.
1934—1935, с. 45—46.
10. ГАТО, ф. 56, on. 1, д. 132, л. 2—2об.; СОЛЛОГУБ В. А. Повести. Воспоминания.
Л. 1988, с. 454, 555.
11. БЕЛИНСКИЙ В. Г. Поли. собр. соч. Т. 11. М. 1956, с. 350; Ежегодник Рукописного отдела
Института русской литературы и искусства. Л. 1980, с. 95—96.
12. Литературное наследство. Т. 56. М. 1950, с. 232--233; Колокол, № 241, 15.V.1867.
13. БАКУНИН М. А. ССП. Т. 1, с. 249; ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. в 30 тт. Т. V. М. 1955, с. 142.
14. Т. Н. Грановский и его переписка. Т. II. М. 1897, с. 403; БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с.
183; БЕЛИНСКИЙ В. Г. Соч. Т. 9. М. 1982, с. 262. В кн. «Гегель. Работы разных лет» (т. I.
М. 1970, с. 652) ошибочно утверждается, что речь Гегеля 29 сентября 1809 г. публикуется
в нем на русском языке впервые.
15. БАКУНИН М. А. ССП. Т. I, с. 309; Т. II, с. 172, 203, 217, 220; Т. III, с. 187, 415.
16. ХОМЯКОВ А. С. Полн. собр. соч. Т. I. М. 1900, с. 362; т. 8. М. 1908, с. 120; ГЕРЦЕН А. И.
Собр. соч. Т. VII, с. 253.
17. М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М. 1989, с. 395; ГЕРЦЕН А. И.
Собр. соч. Т. XXII, с. 76; МАЛИНИН В. А., ШИНКАРУК В. И. Левое гегельянство.
Киев. 1983, с. 26-29.
18. ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. IX, с. 19; т. XXII, с. 53- 54; МОИСЕЕВ П. И. Философия
в эволюции воззрений М. А. Бакунина. Иркутск. 1973, с. 80.
19. БАКУНИН М. А. ССП. Т. III, с. 75, 78. Занятия отвлеченной от жизни философией
закончились в 1842 г.: Михаил подарил свои конспекты брату Павлу и сблизился с левыми
гегельянцами (см. также: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 825,
on. 1, д. 1557, л. 1).
20. БАКУНИН М. А. Собр. соч. Т. I. М.—Пг. 1919, с. 231.
74

21.	БАКУНИН М.	А. ССП.	Т. III,	с.	148; ГЕРЦЕН А. И.	Собр. соч. Т. II, с. 256
22.	БАКУНИН М.	А. ССП.	Т. III,	с.	223.
23.	Там же, с. 263.
24. См. DZWONKOWSKI W. Na marginesie monografii о ruchu konspiracyjnym w Krolestwie
Polskim w latach 1835—1845.— Mysl wpolczesna, 1948, № 11—12, s. 109—110.
25. См. РГВИА, ф. 1873, on. 1, д. 57, л. 197—199.
26.	БАКУНИН М.	А. ССП.	Т. IV,	с.	161; ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., 1848 г., д. 2, ч. 7.
27.	БАКУНИН М.	А. ССП.	Т. I, с.	33; Т. III, с. 241—242,	276, 400, 408, 420-426.
28. МАРКС К. и ЭНГЕЛЬС Ф. Соч. Т. 6, с. 289—306; подробнее о статье Энгельса см.: Родина,
1993, № 2, с. 107—109.
29. СТЕКЛОВ Ю.'М. Ук. соч. Т. I, с. 289—319; ПОЛОНСКИЙ Вяч. Ук. соч., с. 215—235;
ГОРЕВ Б. Социально-политические взгляды Бакунина. В кн.: БАКУНИН М. А. ССП.
Т. III, с. XII—XIV; КАМЮ А. Человек бунтующий. М. 1990; CARR Е. Н. Michael
Bakunin. N. Y. 1961, p. 188—192; HEPNER B.-P. Bakounine et la panslavisme revolutionnaire.
P. 1950. Подобная позиция прочно укоренилась в западной литературе. Подтверждением
этого служит новейшая монография А. Валицкого. Выступая против теории «рево¬
люционного демократизма» (см. ВАЛИЦКИЙ А. Россия.— Вопросы философии, 1990,
№ 12, с. 70, 72), он в то же время широко применяет при характеристике мировоззрения
Бакунина и Герцена термины «революционное славянофильство», «демократический пан¬
славизм» и т. п. (см. WALICKI A. Russia, Poland and Universal Regeneration. Notre
Dame — Lnd. 1991, p. 18, 178).
30. ВОЛКОВ В. К. К вопросу о происхождении терминов «пангерманизм» и «панславизм».
В кн.: Славяно-германские культурные связи. М. 1969, с. 69.
31. БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 158.
32. Там же, с. 163- 164, 194, 488—489; СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 313—314.
33. БАКУНИН М. А. ССП, Т. IV, с. 203—204, 540.
34. ВОЛОДИН А. И. Мысль на весах истории.— Новый мир, 1988, № 11, с. 259; см. также:
ПОЛОНСКИЙ Вяч. Ук. соч. Т. I; ФИГНЕР В. Н. Исповедь М. А. Бакунина.— Задруга,
1921, № 12; ГОРЕВ Б. Ук. соч.; КОЗЬМИН Б. П. Исповедь М. А. Бакунина.— Вестник
труда, 1921, № 9; КАНЕВ С. Н. Революция и анархизм. М. 1987; МИХАЙЛОВ М. И.
Мелкобуржуазное бунтарство в эпоху промышленного капитализма. М. 1988.
35. См. ДЮКЛО Ж. Бакунин и Маркс. Тень и свет. М. 1975, с. 39—50; Новый мир, 1989, № 8.
36. МИХАЙЛОВ М. И. Ук. соч.. с. 169; БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 366, 551.
37. БАКУНИН М. А. ССП. Т. IV, с. 244—245.
38. Там же, с. 367. Это письмо, о существовании которого Бакунин не говорил даже Герцену
и Огареву, после октября 1917 г. было похищено из архива и обнаружено Стекловым
только при содействии Г. Е. Зиновьева (см. СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. I, с. 475).
39. См. об этом: ПИРУМОВА Н. М. — Бакунин в Сибири,- Вопросы истории, 1986, № 9.
40. ПОЛОНСКИЙ Вяч. К вопросу побега Бакунина из Сибири.— Каторга и ссылка, 1926,
№ 4, с. 142 —166; КАЗАРИНОВ С. А. Побег Бакунина из Сибири. Исторический вестник,
1907, декабрь, с. 854—870. Версия, изложенная Казариновым, является выдумкой, убедите¬
льно разоблаченной Б. Г. Кубаловым. В докладе Н. И. Утина Гаагскому конгрессу I Ин¬
тернационала (1872 г.) побег Бакунина представлен в стиле «бульварного романа» (выраже¬
ние Меринга) (см. Гаагский конгресс I Интернационала, 2—7 сентября 1872 года. М. 1970, с.
403 -406). Именно этим пасквилем воспользовался Дюкло.
41. БУРКОВ А. В. Точный расчет или удача? (рукопись) Л. 1989; ДЕ ЛИВРОН Б. К.
Отрывочные воспоминания из прожитой мною жизни на море и на суше.— Русская
старина, 1912, № 2, с. 450.
42. LESNIEWSKI A. Bakunin a sprawy polskie w okresie Wiosny Ludow a powstania styczniowego
1863 roku. Lodz. 1962, s. 101.
43. МЕЧНИКОВ Л. И. М. А. Бакунин в Италии в 1864 году.— Исторический вестник.. 1897,
март, с. 810—811, 818.
44. РУДНИЦКАЯ Е. Л., ДЬЯКОВ В. А. Рукопись М. А. Бакунина «Международное тайное
общество освобождения человечества». В кн.: Революционная ситуация в России 1859—
1861 гг. Т. VI. М. 1974, с. 322.
45. Письма М. А. Бакунина А. И. Герцену и Н. П. Огареву. СПб. 1906, с. 118.
46. Цит. по: СТЕКЛОВ Ю. М. Ук. соч. Т. 2, с. 355, 365.
47. ПИРУМОВА Н. М. Бакунин или С. Нечаев? — Прометей, 1968, № 5, с. 178.
48. Литературное наследство. Т. 96. М. 1985, с. 546; Письма М. А. Бакунина, с. 444.
49. МЕРИНГ Ф. Карл Маркс. История его жизни. М. 1990, с. 513.
75

50. Программа общества международной революции (1871).— Анархический вестник, 1923,
№ 5, с. 39; БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 4. М. 1921, с. 56—57.
51. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. I. М. 1919, с. 76; т. 4, с. 11-12.
52. Oeuvres completes de Bakounine. Vol. IV. P. 1977, p. 164, vol. VI. P. 1979, p. 80.
53. Анархия по Прудону. Б. м. 1874, с. 101; БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. I, с. 190. Подробнее
см.: ИСАЕВ А. К. Оценка М. А. Бакуниным теории и программы «государственного
социализма». В кн.: Памяти М. А. Бакунина. М. 1990, с. 37—56.
54. ЗИЛЬБЕРМАН И. Б. Политическая теория анархизма М. А. Бакунина. Л. 1969, с. 37.
55. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 1, с. 235; т. 2, с. 149; т. 4, с. 179; Материалы для биографии
Михаила Александровича Бакунина. Т. 3. М. 1928, с. 145.
56. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 1, с. 234, 237; т. 4, с. 176; т. 2, с. 140; Материалы для
биографии. Т. 3, с. 145.
57. Анархия по Прудону, с. 70—71.
58. БАКУНИН М. А. Избр. соч. Т. 2, с. 21; т. 5, с. 197; Анархия по Прудону, с. 19.
59. Oeuvres. Vol. V, p. 136.
60. См. ibid., p. 164; СТЕКЛОВ Ю. М. Ук.соч. Т. 3, с. 61, 169—170.
61. Письма М. А. Бакунина, с. 431.
62. Сгоряча брошенное Катковым в его ссоре с Бакуниным словечко «скопец» было на самом
деле его традиционным ругательством (см. РО ИРЛИ, ф. PI, оп. 12, д. 30). Несостоятельны
и основанные на подобных фактах фрейдистские версии биографии Бакунина (см. МАЛИ¬
НИН И. Комплекс Эдипа и судьба Михаила Бакунина. Белград. 1934).
63. Цит. по: ПИРУМОВА Н. М. Предисловие. Бакунин М. А. Коррупция. О Макиавелли.—
Разитие государственности.— Вопросы философии, 1990, № 12, с. 55.

ВОСПОМИНАНИЯ
Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева
Кое-что о бывших странах народной демократии
Сообщу о некоторых мыслях, которые у меня возникли относительно
стран, вошедших впоследствии в социалистический лагерь. Сначала рас¬
скажу об отдельных наблюдениях насчет того, как Сталин строил отноше¬
ния с ними. Он делал все, что было в его силах, чтобы эти страны
развивались по социалистическому пути. В этом нет сомнений. То была его
мечта, и он не жалел усилий для того, чтобы подталкивать страны в направ¬
лении построения социализма. Он хотел также, чтобы страны народной
демократии были в дружбе с советским народом. Но дружбу он понимал
односторонне, стремясь, чтобы они обязательно и во всем следовали в фар¬
ватере советской политики, особенно при контактах с Западом и в Ор¬
ганизации Объединенных Наций.
После смерти Сталина мы стремились к тому же. Такая политика
нам казалась правильной, поскольку она связана с общей платформой
построения социализма и коммунизма. Тут все силы в борьбе против
капиталистического мира должны быть приложены к одной точке. Но
Сталин был Сталиным. Осуществления правильно поставленных целей
он добивался своими, сталинскими, варварскими средствами. Чистка,
которая в послевоенные годы проводилась в странах народной демократии,
велась именно под этим углом зрения. Доносчики и советники, которые
работали там, чтобы указать, кого принести в жертву, собирали какие-то
предварительные данные. А ведь всегда о каждом человеке узнать можно
то, что очень хочешь узнать, и в зависимости от установки собирать
такие сведения, которые будут рисовать данного человека в определенном
свете и придавать его действиям желаемые политические оттенки. Этого
Сталину было достаточно, чтобы считать такого человека недругом Со¬
ветского Союза и «врагом народа». В результате там летели головы,
как в свое время в СССР и в нашей партии. Та же политика проводилась
касательно не только широкого круга лиц, но и в отношении комму¬
нистического руководства стран народной демократии.
С руководителями этих стран Сталин строил контакты на основе
абсолютного их подчинения и не терпел никаких особых мнений, а не
только простых возражений. Если в беседе по любому вопросу человек
настаивал на своей точке зрения, это его раздражало и порождало сомнения
в искренности такого человека, подвергались сомнению его коммунистичес-
Продолжение. См. Вопросы истории, 1990, №№ 2—12; 1991, ,№№ 1—12; 1992, №№ 1—3,
6—9, 11-12; 1993, № 2—10; 1994, №№ 1—2.
77

кая убежденность, его преданность марксистско-ленинскому учению. От¬
сюда оставался один шаг до его гибели. Вместе с тем Сталин очень
заботился о развитии экономики стран народной демократии и помогал им,
чем только СССР мог. Например, строительство крупного металлургичес¬
кого завода в Польше было задумано и начато при Сталине. Я помню, как
Берут ставил этот вопрос. Тогда в Москве все вместе выбирали место для
завода и решили, что следует построить его в районе Кракова, древней
столицы Польского государства, но почти без промышленности. Учиты¬
вали большую историческую ценность и притягательность Кракова для
польского народа. Берут обосновывал так: надо построить завод невдалеке
от Кракова и тем самым создать там новый пролетарский центр как опору
партии при строительстве социализма в Польше. Это было разумное
предложение со стороны Берута, Сталин отнесся к нему с пониманием,
и полякам была оказана помощь в строительстве завода. Сейчас он успеш¬
но работает.
В 1946 г. СССР имел очень мало ресурсов для удовлетворения потреб¬
ностей советского народа в хлебе. На Украине был буквально голод,
отмечались даже отдельные случаи людоедства. И в то же самое время
Сталин оказывал щедрую помощь хлебом Польше, хотя Польша не тер¬
пела такой нужды, как отдельные районы Советского Союза, особенно
Украина. Помню, как тогда Ванда Василевская ездила в Варшаву, где у нее
жила мать, и по возвращении с возмущением рассказывала, как поляки
ругают СССР за то, что наряду с поставками пшеницы мы поставили им
рожь. Поляки не привыкли есть ржаной хлеб. Она-то видела, как мы на
Украине жили в то время, как люди мерли от голода. Помощь народным
демократиям преследовала и рекламные цели (Сталин был очень щепетиль¬
ным в этом отношении): дескать, СССР имеет неисчерпаемые возможности.
Все это делалось для того, чтобы привязать к себе и закрепить за собой
страны народной демократии, включая их руководство.
Тут во мне действуют смешанные чувства. Основная направленность
той политики была хорошая: надо было, действительно, сделать все, чтобы
укрепить дружбу между нашими народами и между их руководителями. Но
какими средствами? Вот главное. Все хорошо в меру. Любое злоупотребле¬
ние недопустимо, даже если преследуются правильные цели. Подобные
действия наносят непоправимый вред. Так оно и оказалось: и в Чехос¬
ловакии, и в Венгрии, и в Болгарии, и в Румынии были казнены невиновные
люди, которые потеряли свои головы в результате политической линии
и характера Сталина. Ведь какие дружеские отношения были у нас с Югос¬
лавией! Как уважал (и заслуженно уважал) Сталин Иосипа Тито. Но
достаточно было югославам возразить нам в каких-то вопросах и выска¬
зать свое мнение, как это уже посчиталось крамолой, после чего наши
отношения не только оказались испорченными, но и стали враждебными.
В СССР перестали признавать заслуги югославского народа под руковод¬
ством Коммунистической партии и ее вождя Тито в борьбе против Гитлера.
Лидеры Югославии превратились в «палачей» и «предателей». Мы стали
доказывать, что никакого там социализма не строится, хотя социалистичес¬
кие принципы, заложенные в период расцвета дружбы Югославии и Советс¬
кого Союза, не были нарушены, а наоборот, продолжали укрепляться.
Однако раз это делается без согласования со Сталиным и проявляется
непослушание, то там уже не коммунисты и не друзья СССР, а враги. Такая
нетерпимость Сталина ко всякой самостоятельности до невозможности
портила любые отношения, и если бы Сталин пожил подольше, то не знаю,
к чему бы мы пришли и во что бы это вылилось и у нас, и у соседей.
Тогда уже постепенно назревало ухудшение отношений с Китаем.
Сталин как коммунист относился к новому Китаю правильно, и мы делали
все, что было в наших силах, помогая Китаю на завершающем этапе борьбе
с Чан Кайши. Когда Япония была разгромлена и разоружена ее Квантунс-
кая армия, то все трофейное оружие мы передали коммунистам Китая,
формируя условия для разгрома войск Чан Кайши. Передали им много
и нашего собственного оружия, тем более, что война кончилась и у нас
78

оружия имелось в избытке. Но Сталин относился с недоверием к Мао
Цзэдуну. Его недоверие проявлялось и у нас, его былых сотрудников, и мы
стали настороженно смотреть на Китай, особенно после нашей поездки
туда. Тем не менее Сталин и сам не раз давал в свое время повод к плохому
отношению со стороны Китая, к Советскому Союзу. Нельзя было так
поступать! Китай — независимая, богатая и древняя страна. Ее коммуни¬
сты боролись много лет против реакционных сил и теперь победили.
И вдруг — стать в подчинение Советскому Союзу и вывернуться наизнанку
в угоду Сталину? Требовать этого было очень нехорошо, даже если мы,
что-то забирая, расплачивались по нормальному курсу валюты.
Решать, какими товарами, каким сырьем и в каком количестве можно
делиться с братскими странами, а что оставить себе для внутреннего
потребления или даже реализации на капиталистическом рынке,— внутрен¬
нее дело каждого государства. Надо с пониманием относиться к запросам
братских стран, а не только стараться наживаться самому или наносить
оскорбление другой стране и ее руководству. Сталин же с этим абсолютно
не считался. Что его левая нога захочет, то и делал. Когда я однажды
попытался сказать ему, что лучше действовать помягче, он гаркнул на меня,
сверкнув глазами. Как это я — и вдруг его, самого Сталина, осмеливаюсь
поправлять в таком принципиальном политическом вопросе! Он, вождь
и теоретик, ошибается, а Хрущев его поправляет? Однако когда он получил
от Мао Цзэдуна ответную телеграмму по одному из подобных дел и зачи¬
тал ее нам (там Мао отвечал, что если дадите нам средства, то мы сами
сделаем необходимое и потом будем поставлять вам), он оборвал разговор
с членами Политбюро, ни на кого не взглянув. Получилось, что Мао
поступил согласно моему предупреждению.
Строить в такой манере отношения со странами народной демократии
было нельзя. Что же, Сталин не понимал, как он оскорбляет достоинство
других и что такие поступки не способствуют укреплению нашего единства
и выставляют нас в плохом свете в глазах руководителей братских стран?
Понять ему это ничего не стоило. Но он не умел и не хотел как-то
сдерживать своих желаний, любой прихоти. Дескать, все должно быть
исполнено беспрекословно. Иначе друзья тут же превращались во врагов,
а наши отношения поворачивались вспять. В экономической плоскости
Сталин пользовался тут методами сильного против слабого. Так бывает
в лагере капитализма. Но такое совершенно недопустимо в социалистичес¬
ких условиях. Каждая страна должна развиваться и в духовном, и в эконо¬
мическом плане как независимая. И вовсе не обязательно все у них должно
существовать как у нас, как было сделано при Сталине. Зато в его устах все
сталинское тут же превращалось в ленинское. Получалось, что несогласные
становятся врагами ленинизма. Подобные личностные наслоения никак не
способствовали нашему сплочению.
Затем для координации развития экономики народных демократий
и СССР был создан Совет Экономической Взаимопомощи. СЭВ — ор¬
ганизация очень полезная и необходимая социалистическим странам как
штаб по координации точек соприкосновения экономики каждой страны
в ходе их развития на национальной, но социалистической основе. Взаимная
помощь социалистических стран должна оказываться на принципах незави¬
симости и уважения суверенитета. Если именно так строить экономические
отношения через СЭВ, получится просто необходимая организация. Мне
думается, что после смерти Сталина мы таких принципов придерживались
всегда. Не то было раньше. Когда Сталин приказал заключить договор
о поставке угля Польшей Советскому Союзу, он установил цену, какую
захотел. Подписали договор от нас Микоян, от Польши — Циранкевич,
а потом Советскому Союзу вышло боком: пришлось отдать недоплату,
которая возникла из расчетов по ценам ниже цен мирового рынка. Не
говорю уж о скверном политическом и моральном эффекте в результате
неправильного подхода Сталина к экономическим взаимоотношениям меж¬
ду братскими странами.
То же получилось между нами и Румынией. Румыны, когда наши
79

отношения стали портиться, просто не могли спокойно произносить слово
«Соврум» (Советско-румынское общество). Это было у них ругательное
слово. Такие смешанные общества мы ликвидировали после смерти Стали¬
на по нашей инициативе еще до того, как соседи начали высказывать
недовольство. Я потом румынским лидерам говорил: что же вы сейчас нас
упрекаете, если мы сами предложили ликвидировать такие неравноправные
отношения? И когда после смерти Сталина у нас стали складываться
дружеские отношения с народами Африки и Азии, которые освободились от
колониального гнета, то с ними мы уже не стали строить экономические
отношения по образцу «Соврума». Действовали теперь на равноправной
экономической основе. Помню, когда мы с индийцами договаривались
о строительстве у них Бхилайского металлургического комбината, нам
потребовалось больших усилий доказать, что СССР вовсе не следует брать
все работы по строительству на себя: мы дадим кредит и техническое
руководство, а Индия пусть сама строит комбинат. То есть мы не хотели
выступать там в качестве подрядчика, потому что иначе нам пришлось бы
нанимать рабочую силу, вести с нею расчеты, а это вызвало бы неизбежные
конфликты между нами и рабочими, которые работали как бы у нас.
Той же линии придерживались мы и в других странах, где по их просьбе
мы осуществляли какие-то работы. Имелось много объектов, которые
сооружались по нашим планам, нашим чертежам и за счет наших кредитов.
Но суверенность молодых государств мы старались теперь оберегать и воз¬
лагали и строительство, и руководство работами на местные кадры. Те
доказывали нам, что у них нет опыта, нет инженеров, что они не сумеют.
Мы отвечали, что техническую ответственность берем на себя, а вы бери¬
тесь за дело, назначайте своих людей, и если станете придерживаться наших
рекомендаций, то мы отвечаем за итог сооружения и за полное техническое
обеспечение. Считаю, что это очень важный элемент во взаимоотношениях
между странами. Соблюдение суверенности, уважение местных быта, культ¬
уры и сложившихся традиций имеют большое, а порой решающее значение
для формирования хороших отношений. Не надо быть страной, которая
опекает. Конечно, создание социалистического содружества — дело новое.
Практического опыта когда-то и у нас не было. Но я абсолютно убежден,
что если бы мы начали сейчас, как бы с нуля строить в СССР социализм, то
многого сейчас не делали бы из того, что делали в сталинские времена.
Поэтому другие страны, которые позже нас приступили к строительст¬
ву социализма, имеют право учесть и положительное, и отрицательное из
нашего опыта. Положительное надо использовать, но порой далеко не
в такой революционной форме, как это произошло у нас, а переработать
и приспособить ко времени и к условиям, в которых мероприятие сейчас
проводится. Все отрицательное должно быть отвергнуто и отброшено. Это
не только не должно нас коробить или обижать, а наоборот, мы сами
обязаны предостеречь наших друзей, чтобы они не повторяли наших оши¬
бок. Некоторые чистоплюи станут говорить, что у нас не было серьезных
ошибок, но это вранье. В целом же СЭВ показал свою жизнеспособность
и необходимость координировать планы развития хозяйства не через слу¬
чайные, эпизодические торговые контакты, какие существуют с любыми
странами, а через постоянный координирующий орган. В нем более глубоко
изучаются тенденции развития экономики каждой страны и сопрягаются
интересы братских стран через совместную разработку планов сотрудниче¬
ства на длительный период. Наличие же огромных ресурсов в СССР,
облегчая в целом общее дело, иногда порождает обстановку, каковой
некоторые пользуются, чтобы, увы, получить от нас больше, чем СССР
получает от них. Ведь нам требуется очень многое, так что никакая братс¬
кая страна не сможет удовлетворить наши запросы.
И вот к нам приходят за помощью: «С точки зрения ваших огромных
ресурсов что стоит вам помочь? У нас сложилось такое тяжелое положе¬
ние...». И СССР вынужден, скрепя сердце и отрывая от себя, оказывать
содействие. Конечно, это не благотворительность. Тут все оплачивается, но
иной раз очень неравноценно, даже такими товарами, в которых мы и не
80

нуждаемся. Правда, на рынке и такие товары потом находят потребителя.
Тут не бросовые товары. Однако эти товары мы без особых усилий можем
производить и у себя. Любой грамотный экономист, который посмотрит
списки поставок в СССР по линии СЭВ’а, найдет там много ненужного.
Например, согласно крупным заказам поставляем мы машинное оборудо¬
вание, в оплату получаем ширпотреб. Тоже ценность, но мы могли бы
спокойно обойтись и без нее. То есть СССР не извлекает сейчас особой
выгоды от СЭВ’а. Органы пропаганды капиталистических стран обвиняют
нас в эксплуатации других стран, входящих в СЭВ. Это глупость, они
меряют все на свой аршин. Наоборот, прочие страны, входящие в СЭВ, но
менее мощные, чем Советский Союз, гораздо больше выгадывают от
такого сотрудничества. Кроме того, сотрудничество через СЭВ приносит не
только экономическую выгоду, а и политическую. Укрепляются дружеские
отношения, братские страны развиваются равномернее, повышают свою
обороноспособность, растут условия, полезные для мирного сосуществова¬
ния, для возрастающего удовлетворения потребностей своего народа.
Потом СЭВ был дополнен в военной сфере Варшавским договором.
Этот оборонный союз социалистических стран возник в результате холод¬
ной войны, которую навязали социалистическим странам после второй
мировой войны, ибо был создан Североатлантический блок. Это сильней¬
шая военная организация капиталистических стран, чье существование на¬
носило большой ущерб странам социализма. Социалистические страны,
а в первую голову Советский Союз, были подвержены блокаде, с нами
западный мир почти не торговал. Особенно мы нуждались в получении
промышленного оборудования и приборов. Нам их не продавали, да и сей¬
час на многие из них еще не снят запрет в ряде капиталистических стран,
прежде всего в США. Противники быстро наращивали вооруженные силы
НАТО. На первых порах Западная Германия не входила в состав НАТО, но
впоследствии не только вошла, но и занимает там сейчас после США
дбминирующее положение, ибо обладает самой мощной промышленно¬
стью в Западной Европе и могучей армией. Это опасно, ибо доныне
шовинистские и реваншистские настроения кладутся в основу пропаганды
против стран социализма, и все это опирается на большую военную силу.
Именно создавшееся тогда положение и заставило нас действовать.
После смерти Сталина главным нашим достижением в повышении
обороноспособности явилось, как я считаю, бурное развитие промышлен¬
ности. К тому же мы более правильно оценили направления в развитии
вооружений и стали более разумно вкладывать капиталы в производство
оружия. Поставили задачу создать обширный подводный военно-морской
флот. Его стержень — подводные лодки с атомными двигателями и ракет¬
ной техникой, оснащенные ядерным вооружением. Развернули межконтине¬
нтальные ракеты и ракеты среднего радиуса действия до 4 тыс. км как
стратегическое оружие. Создали армейское тактическое оружие нового ка¬
чества. Проведенные мероприятия подняли нашу военную мощь. Не слу¬
чайно американский президент, покойный ныне Кеннеди, правильно оценил
новое соотношение сил и взял курс на переговоры с СССР. Это был умный
президент. Он стал искать возможность смягчить отношения между Советс¬
ким Союзом и США. До него американская пропаганда основывалась на
тезисе, что США превосходят все социалистические страны в военном
отношении и поэтому могут навязывать и диктовать им свои условия. Но
Кеннеди заявил, что, конечно, хотя США и могут уничтожить СССР
дважды, но и СССР может уничтожить нас единожды, а другого раза уже не
потребуется.
После этого заявления на встрече с западными журналистами те меня
донимали: «Что Вы можете сказать по поводу данного выступления прези¬
дента США?» Я ответил, что знаком с этим заявлением и мы с ним
согласны, поскольку нам достаточно одного раза для уничтожения против¬
ников, а мы не такие кровожадные, чтобы повторно уничтожать уже
уничтоженных. Эта шутка вызвала смех, но то был смех натужный. Заявле¬
ние Кеннеди заставило каждого здравомыслящего американца взвесить его
81

слова. Теперь США должны были перестраивать свое понимание мощи
Советского Союза, понять необходимость и неизбежность изменения курса,
определявшегося прежде их военным превосходством, и настроиться если
и не на дружбу с нами, то, во всяком случае, на недопустимость доводить
наши отношения до кипения, с тем чтобы наши страны потом не обо¬
жглись. Такое, более трезвое понимание сложившегося соотношения сил
лидерами США я считаю нашей большой победой, после которой основой
наших отношений могла стать лишь политика мирного сосуществования,
политика разрядки. И если разумно вести линию мирного сосуществования
и держать вооруженные силы на определенном уровне, то можно будет
избежать новой мировой войны.
Как вообще избежать войны, пока противостоят друг другу капитали¬
стический и социалистический лагеря, если мир разделен на антагонистичес¬
кие группировки? В таких условиях абсолютных гарантий мира нельзя
добиться и необходимо сдерживать потенциального агрессора, который
должен быть уверен, что если он попытается навязать войну, то может быть
разгромлен. Это будет действовать на него отрезвляюще. Карибский кри¬
зис, который мы пережили, был классическим примером в этом отношении.
Уже после гибели Кеннеди новый президент США Джонсон сообщил
в Москву по каналам, которые мы заимели еще при жизни Кеннеди, что ему
наша обоюдная договоренность известна и он будет ее придерживаться.
Надо отдать ему должное, руководство США соблюдало обещание, кото¬
рое взял на себя Кеннеди. Возвращаясь к созданию Варшавского пакта,
скажу, что министром иностранных дел СССР был тогда Молотов. Когда
мы окончательно договорились о создании такой организации, Президиум
ЦК КПСС поручил ему подготовить соответствующие предложения. Про¬
шел какой-то срок, предложения были представлены на рассмотрение руко¬
водству партии и правительству. Стало ясно, что требуются существенные
исправления.
Молотов представил список стран, которые войдут в Варшавский пакт.
Там не было ни Албании, ни ГДР. Тогда я спросил: «Почему эти страны не
включены?» Молотов еще руководствовался понятиями времен Сталина.
Сталин же ожидал, что вот-вот может разразиться новая мировая война.
В его время вокруг Москвы были расположены зенитные батареи и на
постоянном дежурстве у пушек были выложены снаряды. То была момен¬
тальная готовность, когда в любой момент дается команда открыть огонь.
США уже имели атомные бомбы, а мы только что создали свое первое
ядерное устройство и обладали незначительным количеством атомных
бомб. Средств же их доставки на дальнее расстояние при Сталине вообще
не существовало. Не имелось даже такой дальней бомбардировочной авиа¬
ции, которая смогла бы доставать территорию США, тем более ракет
дальнего действия, а имелись только ракеты ближнего боя. Эта ситуация
давила на Сталина, и он правильно понимал, что нужно не втянуть СССР
в мировую войну. Молотов же — тень Сталина в понимании проблем
международной политики.
Но, хотя к 1955 г. прошел небольшой срок после смерти Сталина,
в вооружении нашей армии произошли качественные изменения. Ситуация
изменилась. А на мой вопрос Молотов ответил так: «Албания далеко от нас
и нам недоступна, наши границы не соприкасаются, она является соседкой
Югославии, и мы только через Югославию можем иметь с албанцами
сухопутный контакт». В ту пору наши отношения с Югославией были
испорчены. Молотов же вообще считал Югославию не социалистической
и враждебной страной. Поэтому он и разъяснял: «Зачем нам втягивать
Албанию? На нее могут напасть, она лежит под боком у сильных против¬
ников, мы же оказать ей помощь не сумеем. Ну, я и считаю, что не нужно
в договор включать Албанию». «А ГДР?». «Что же, мы из-за ГДР станем
воевать с Западом?». Такой ответ меня поразил. И я сказал: «Видишь ли,
Вячеслав Михайлович (а у нас с ним были тогда хорошие отношения), если
мы создадим военную организацию, в которую войдут все братские страны
без ГДР и Албании, это окажется для западных противников сигналом: вот
82

оставляем вам, грубо говоря, Албанию и ГДР, а когда вам их забрать,
выбор остается за вами. Подобный шаг именно так будет расценен.
Он станет разжигать аппетит у западных реваншистов, так делать нельзя».
То был не спор, а просто изучение обстановки, выяснение возможностей,
при которых лучше создастся оборонительный союз. И Молотов со¬
гласился: «Да, верно, я этих обстоятельств не учел, давайте включим
в проект договора Албанию и ГДР».
Структура Варшавского пакта хорошо известна. Каждая страна, вхо¬
дящая в него, выделила определенное количество войск, которые под¬
чиняются Главному командованию Варшавского пакта. При главноко¬
мандующем создан штаб. Когда мы обсуждали, кого им назначить,
все высказались за то, чтобы им стал военачальник от Советского Союза.
Тут и спора не возникло. Каждый правильно понимал, что у нас самая
мощная армия и самая могучая военная промышленность. Ядерным
оружием среди социалистических стран владеет пока тоже только СССР.
Да и опыт войны у нас самый большой. Поэтому было условлено,
что министры обороны стран, входящих в Варшавскую организацию,
являются заместителями Главнокомандующего. Создавая этот пакт, мы
хотели оказать давление на Запад и показать, что с социалистическими
странами нельзя разговаривать языком силы, такие времена давно прошли.
Если вы создали военный пакт НАТО, то мы в ответ создаем военную
Организацию Варшавского договора. Вот две главные силы в мире,
которые сейчас противостоят одна другой.
Однако мы не прекращали своей борьбы за разрядку и мирное сосуще¬
ствование, подчеркивая, что создали Организацию варшавского договора
в оборонительных целях и только в ответ на создание НАТО. Предлагали
много раз (и в беседах с государственными деятелями Запада, и в официаль¬
ных документах) ликвидировать наш Варшавский пакт при условии, если
Запад ликвидирует НАТО. Полагаю очень разумным, если бы наши про¬
тивники стали нашими партнерами и мы достигли бы договоренности
о ликвидации всех военных пактов. Мы еще тогда предлагали договориться
о взаимном разоружении, если и не об абсолютном, то хотя бы о равномер¬
ном сокращении вооруженных сил. Предлагали также ликвидировать воен¬
ные базы на территории третьих государств. Между прочим, СССР свои
военные базы, которые имел в Финляндии и в Китае, ликвидировал в одно¬
стороннем порядке. Мы хотели тем самым продемонстрировать свою
добрую волю и увлечь за собой другие страны, показать добрый пример
Западу. Но они не последовали нашему примеру и продолжали наращивать
военную мощь. Это по-прежнему вынуждает нас иметь вооруженные силы
на соответствующем уровне.
Вспоминаю такой эпизод. Когда я был с визитом у Эйзенхауэра, то
в Кэмп-Дэвиде он как-то сказал мне: «Хотел бы спросить вас, господин
Хрущев. Вот у меня порой возникают такие трудности. Приходят ко мне
военные и говорят: «Нам нужно на такое-то мероприятие столько-то мил¬
лиардов долларов». А я смотрю на них и отвечаю: «Нет денег». Что в таких
случаях отвечаете вы? Мои генералы давят на меня: «Господин президент,
если вы не дадите нам денег и мы не будем иметь этого вооружения, то
предупреждаем, что СССР уже занимается этой проблемой или вообще
успел сделать подобное (они говорят по-разному), так что наши вооружен¬
ные силы уступают советским». Я его спросил: «И что же вы потом
отвечаете?». «Даю им, приходится давать». Я сказал ему: «Господин прези¬
дент, я сталкиваюсь с теми же трудностями. Ко мне как к Председателю
Совета Министров СССР приходит министр обороны и говорит: надо
столько-то миллионов. Я тоже развожу руками: это невозможно, нет таких
денег, СССР имеет большие потребности, нужны крупные суммы для
развития экономики и средств потребления, дать вам столько не можем».
А он мне в ответ: «Если Вы не дадите, то предупреждаю, что военное
ведомство США уже получило кредиты и производит идентичные работы,
возникнут условия, при которых мы резко будем уступать США по воору¬
жению». Что тут можно сделать? Приходится и мне соглашаться». Тут
83

Эйзенхауэр заявил: «А давайте договоримся, что ни вы, ни я в будущем
не станем давать деньги на такие проекты. Зачем нам сталкиваться
лбами?». Я ему: «Это наша мечта. Мы всегда хотели этого и если
бы смогли договориться по данному вопросу, то как облегченно вздохнули
бы все народы».
Поговорили мы с ним, кино посмотрели, поужинали. А потом не раз
возвращались к тому же вопросу, но так и не сдвинулись с места. Я верю,
что Эйзенхауэр искренне заявлял, что хотел бы договориться. И искренне
ему отвечал. Но тогда наши позиции были противоположны до такой
степени, что не возникли условия для соглашения. Мы-то стояли на клас¬
совых, пролетарских позициях социалистического строительства, а США —
могучая капиталистическая страна, преследовавшая иные цели и взявшая на
себя обязанности мирового жандарма. В конце концов я сказал Эйзенхау¬
эру: «Давайте договоримся на такой основе: главной целью будем считать
взаимное разоружение, а главным принципом наших отношений - невме¬
шательство в дела других стран». То были не переговоры, а вольная беседа,
но очень важная. Тем не менее, вскоре наши отношения обострились до
невероятного накала.
Сейчас сложились другие условия. Они объясняются тем, что соот¬
ношение вооружений и экономик СССР и США изменились в нашу пользу.
Это дает нам больше возможностей для проведения наступательной линии
в вопросах разоружения и мирного сосуществования. А когда возникали
НАТО и Варшавский пакт, существовало иное соотношение сил, что и вы¬
нудило нас пойти на организацию Варшавского договора.
Румынский сосед
Отношения у СССР с Румынией до второй мировой войны были плохими.
Во-первых, мы имели претензии к Румынии относительно Бессарабии,
которую она аннексировала после Октябрьской революции, когда у нас еще
не было новой армии. Позднее отношения осложнились дополнительно,
потому что она стал^ прибежищем белогвардейских банд. Затем махновцы
перешли румынскую границу и остались в Румынии, а сам Махно через
Румынию, Польшу и Германию перебрался во Францию, где и умер. Мне
трудно объяснить антисоветскую задиристость Румынии. Когда я работал
секретарем ЦК Компартии Украины (с 1938 до 1949 г.), то знал сложную
ситуацию на румынской границе и сам иной раз наезжал туда. Она проходи¬
ла по Днестру. Меня предупреждали, что часто случаются провокационные
выстрелы по нашим пограничникам, так что у границы нельзя показывать¬
ся. Когда в 1940 г. мы заняли Бессарабию с Северной Буковиной и вышли
на старую границу царской России, на р. Прут, то мне частенько приходи¬
лось проезжать из Черновцов в Станислав (потом Иваново-Франковск)
вдоль пограничной реки Черный Черемыш. С нашей стороны был виден
лагерь с румынскими солдатами. Однажды оттуда открыли огонь, хотя и не
по моей машине, но в моем направлении: машина забуксовала, и пока мы
возились с ней, их офицер, видимо, подумал, что мы ведем какое-то
наблюдение за чужой стороной и в порядке предупреждения приказал
открыть огонь. Он просто хотел припугнуть нас, чтобы мы поскорее уехали.
Мы никогда на провокации не отвечали и со своей стороны ничего
аналогичного себе не позволяли. Хотели добрых отношений с румынским
соседом, как и со всеми другим странами. Но после занятия нами Бес¬
сарабии и Северной Буковины, то есть меньше чем за год до начала
Великой Отечественной войны, появилась некая разнузданность со стороны
профашистского правительства. Главенствовавший в Румынии генерал Ан-
тонеску дружил с Гитлером. Согласно двум советско-германским догово¬
рам 1939 г. Бессарабия, Буковина, Литва, Латвия, Эстония и Финляндия
входили в область наших интересов, сферу нашей политики. Если этот шаг
квалифицировать на политическом языке, то произошло втягивание Советс¬
кого Союза в провокацию. Гитлер хотел обмануть Сталина, дав ему свои
84

обещания, и позволить даже занять названные территории. А сам готовился
к разгрому СССР. Поэтому Бессарабию он уступил нам для того, чтобы
заручиться поддержкой Румынии, которая стала бы в войне на его сторону.
Когда мы заняли Бессарабию, Молдавская АССР входила в состав УССР,
ее столицей был Тирасполь — красивый, беленький, чистенький городок на
самом берегу Днестра. Теперь встал вопрос о том, чтобы Молдавская
автономия стала бы союзной республикой. У меня созрела такая мысль,
я доложил о ней Сталину и предложил создать союзную республику
Молдавию со столицей в Кишиневе. Такое решение было принято. Мол¬
давская ССР сейчас является одной из союзных республик СССР, ее эконо¬
мика и культура успешно развиваются. Я не раз бывал в Молдавии и всегда
восхищался успехами молдавского народа, очень трудолюбивого, прекрас¬
но работающего на полях и предприятиях.
Как Гитлер и предполагал, Румыния стала его союзницей и воевала
с 1941 г. против нас. Во время войны, будучи членом Военного совета
Юго-Западного направления (Юго-Западный и Южный фронты), я не раз
встречался с пленными, попавшими к нам на юге, и даже допрашивал их.
В 1942 г. там воевали немецкие войска, итальянские и румынские. Самое
большое соприкосновение войск Сталинградского фронта было именно
с румынскими, которые занимали позиции на правом фланге сталинградс¬
кой группировки гитлеровских войск, то есть на нашем левом фланге,
в районе озера Цаца. В том районе позже была успешно проведена опера¬
ция по окружению с юга сталинградской группировки немецких войск.
Оставшиеся в живых были захвачены в плен во главе с их командующим
фельдмаршалом Паулюсом. Там было и много румын, так как главный
удар нашего наступления проходил как раз по расположению румынских
войск. Воевали они плохо, и их сопротивление было быстро сломлено.
Считаю, что это не из-за каких-то особых национальных качеств румынс¬
кого солдата, а потому, что румыны не знали толком, зачем они участвуют
в этой войне, за что сражаются. Им не за что было драться. Тем не менее их
солдат погибло там много и много было захвачено в плен.
Когда мы в 1944 г. подошли к Бессарабии и завязались бои на ее
территории, а затем подошли вплотную к Румынии, стало видно, что
стрелка весов победы резко склонилась к нам. Это еще сильнее уменьшило
сопротивляемость румынских войск. В Румынии произошел переворот.
В нем участвовал молодой король Михай. Георгиу-Деж вспоминал, что
когда он сидел в тюрьме вместе со своими товарищами, его однажды
повезли в Бухарестский дворец на переговоры о создании нового правитель¬
ства с участием коммунистов. В Румынии сложилось тогда такое положе¬
ние, что симпатии народа сместились влево, авторитет компартии вырос,
и король посчитал, что в создаваемом заново правительстве должны уча¬
ствовать и коммунисты. Рассказываю здесь о том, что впоследствии не
единожды слышал от Дежа. Гитлеровцы стали бомбить Бухарест, но тут на
территорию Румынии вступили наши войска, и она повернула против
Германии, начав воевать вместе с нами.
Вопрос о том, пойдет ли она социалистическим путем, тогда не ставил¬
ся. В ней существовали буржуазные порядки. Вскоре главой правительства
стал Петру Гроза, очень богатый человек, но с прогрессивными идеями. Он
начал проводить политику сближения с Советским Союзом, потом стал
нашим другом. Кончилась война. Правительство пока оставалось королевс¬
ким. Советский Союз наградил короля Михая орденом «Победа». Награж¬
дение явилось данью за поворот в политике. Во всяком случае, Михай хотел
дружеских отношений с нами. Я это узнал по донесениям, с которыми
знакомился. Нашим комендантом Бухареста был тогда генерал Желтов.
Недавно я его слушал по телевидению. Это старый кадровый политработ¬
ник Советской Армии. Он рассказывал о своих беседах с Михаем, главным
образом во время охоты. Желтов даже подружился с королем и участвовал
в его развлечениях. А далее события развивались под руководством ком¬
мунистической партии. Она оказывала все большее влияние на народ.
Король спокойно, хотя и без желания, уехал из Румынии с разрешения
85

нового руководства. Деж вспоминал: «Мы ему сказали, что он может взять
с собой все, что считает нужным, и выехать за пределы своего государства».
На этом королевская власть в Румынии кончилась. Затем Румыния объяви¬
ла себя страной, которая будет строить социализм.
Деж одно время являлся в новом правительстве министром путей
сообщения. Секретарем ЦК компартии была Анна Паукер. Я с ней лично не
встречался, но слышал о ней много хорошего от Мануильского, который
знал ее по Коминтерну и высоко ценил как хорошо подготовленного
человека. Он вообще считал, что среди коммунистов Румынии она наиболее
подготовлена в теоретическом отношении и что на нее можно положиться
как на человека, твердо стоящего на марксистско-ленинских позициях.
В состав руководства КПР входил и Лука. Я встречался с ним раньше,
когда он, работая в черновицком подполье, стал нашим гражданином
в 1940 г. и мы поручили ему заниматься там партийной работой. Когда
спустя год мы отступали, Лука отступал вместе с нашими войсками. Когда
же мы опять освободили эту территорию, Лука вновь какое-то время
работал в Черновцах, а затем, при формировании коммунистического
руководства, его как члена КПР, который сидел в тюрьме вместе с другими
видными товарищами, пригласили в Бухарест.
Еще при жизни Сталина я встречался с Петру Грозой. Он производил
хорошее впечатление на Сталина, и тот симпатизировал ему. Это был уже
немолодой и довольно оригинальный человек, не коммунист, но прогрес¬
сивный лидер. После войны он сам отказался от своей прежней собствен¬
ности в пользу государства и раздал свою землю крестьянам. Хочу рас¬
сказать здесь о том, как Гроза в 1951 г. решил отдохнуть в Сочи. В то время
там отдыхал Сталин. Я не хотел туда ехать, но Сталин меня буквально
потянул за собой. И Ворошилов находился гам. Но он в ту пору уже
никаким особым влиянием у Сталина или даже просто уважением не
пользовался, а приехал туда сам, по старой памяти. За ним осталась
прежняя дача с тех пор, когда он был наркомом обороны, он ее и строил.
Она называлась «Холодный ручей», а построена была с большими претен¬
зиями, по планировке несколько смахивая на Ливадийский царский дворец.
Я заранее узнал, что туда приедет Гроза. Сталину это было приятно,
что он неоднократно и подчеркивал за обедом. Мне-то было уже не до
Грозы. Но все его ожидали. Там я занимал дачу, по тем временам довольно
скромную. А рядом жил Ворошилов. Сталин к прибытию Грозы переехал
в Гагры, на Холодную речку, где стояла хорошая дача: не один дом,
а несколько. Сейчас там размещается дом отдыха. Вдруг звонит мне
Сталин: «Вы где разместились?». Я сказал. «Да это же паршивая дача».
Я говорю: «Нет, что вы, она очень хорошая и вполне меня устраивает,
а нравится мне тем, что стоит у самого синего моря. А мы гут вдвоем
с женой» (наследники оставались в Москве). «Я предлагаю переехать сейчас
же со своими чемоданами на мою дачу № 1, в Сочи. Она гораздо лучше» (я
знал это, ибо бывал у Сталина не раз и ночевал, а порою по несколько суток
проживал там). Я поблагодарил и отказался: «Зачем мне это? Да и далеко
она от моря» (находилась в горах). «Вы всегда можете поехать, когда
нужно, на машине к морю. Я предлагаю переехать. Чего вы живете в вашей
задрипанной даче?». На этом разговор окончился, я передал его Нине
Петровне. И ей, и мне вовсе не хотелось переезжать. Мы тут себя хорошо
чувствовали. Домик уютный, нас он вполне устраивал. И я стал думать,
почему столь настойчиво Сталин предлагает мне свою дачу, которая,
конечно, ни в какое сравнение не идет с моей? Если я туда не перееду, это
может быть им плохо расценено: на любезность ответил отказом. Потом
мне будет очень трудно объясняться со Сталиным. А по-человечески он
понимать никак не желал. Пришлось предложить жене: «Ладно, давай
укладывать чемоданы, переедем туда».
Так мы и сделали, вызвали машину, взяли чемоданы и уехали. Это
заняло минут 30. Разместились на новой даче. Она называлась «сталинская
дача № 1». Но я отказался все же от дома, в котором жил Сталин,
и поселился рядом, в доме для приезжих, хотя тоже большом и роскошном.
86

Разместились мы, переночевали. Назавтра звонит Ворошилов: «Ты где?».
«На даче № 1». «А я переехал на твою. Что за дача такая паршивая? Тут
и муравьи, и вообще черт его знает, что за условия!». «А зачем ты переехал
ко мне с хорошей дачи?». «Сталин позвонил и порекомендовал немедленно
занять твою». Только тут мне стало ясно, почему Сталин так упорно
настаивал. Ему нужно было освободить роскошную дачу Ворошилова для
Грозы. Теперь я понял сталинскую комбинацию. Он хотел произвести
впечатление на Грозу и создать ему лучшие условия для отдыха. Конечно,
проще было бы предложить Ворошилову сразу переехать на сталинскую
дачу, Ворошилов был бы в восторге. Но тогда он попал уже в опалу
у Сталина, и такое оказалось бы в какой-то степени возвращением милости,
и Сталин проделал более унизительную для Ворошилова перестановку, чем
самолюбие последнего было уязвлено в высшей степени. Позже с Грозой
я встретился вновь после смерти Сталина, в Китае, на праздновании
какого-то юбилея. Гроза возглавлял румынскую делегацию. Там тоже
произошла наша довольно беглая встреча.
Вскоре после войны началось выявление «врагов народа» в братских
странах. Румыния тоже попала в этот водоворот. Арестовали Луку. Из
него, бывшего рабочего, сделали «агента вражеской разведки». Напечатали
даже какие-то книжонки в доказательство того, что он был разведчиком.
У меня нет никакого доверия к тому обвинению. Настоящих доказательств
добыть было нельзя, сфабриковать другие можно. Так потерялась голова
Луки. Была арестована и Паукер. Это оказалось большим потрясением для
Дмитрия Захаровича Мануильского. «Честнейший человек! — говорил он
мне.— Сама жизнь определила, на какой стороне ей стоять, и она твердо
заняла позицию рабочего класса». Анна попала в тюрьму, йотом была
освобождена, но уже после смерти Сталина. Она заболела раком, и ей
делали операцию. Бедная женщина, перенесшая не только физические стра¬
дания, а и моральные, в конце жизни была лишена партийного доверия.
Я слышал при встрече с румынскими товарищами, как Деж разносил ее
в пух и прах: якобы она не настоящий коммунист, преувеличивала свои
способности и свою роль в румынском революционном движении, и прочее.
Из старшего поколения коммунистов в румынском руководстве был
Боднэраш. Он тоже прошел школу тюрьмы. После смерти Сталина, когда
я уже начал встречаться с представителями братских партий, в том числе
румынскими, Боднэраш занимал пост, кажется, министра внутренних дел,
не то министра обороны. Производил он хорошее впечатление, лучше
других говорил по-русски, и мне с ним легко было общаться без перевод¬
чика. Припоминаю, что он говорил по-русски даже без заметного акцента.
Отношения у нас с румынским руководством складывались хорошие. Румы¬
ния больше других братских стран отстала в экономическом отношении
и ходила в бедных, с ориентацией на сельское хозяйство. Однако она имела
большие богатства: нефть, газ, запасы ценной древесины, причем послед¬
нюю экспортировала. Румыния занимает прекрасную в географическом
отношении территорию и обладает плодородными землями. Поэтому она
производит сельскохозяйственной продукции больше ее внутренних потреб¬
ностей, что тоже превратилось в довольно солидную статью получения
валюты и стало условием развития иных сфер экономики. Она преврати¬
лась в крепкое государство социалистического типа. Как и мы, румынские
товарищи вступили на путь кооперирования крестьянских хозяйств. Все
шло успешно. Правда, у них тоже случались волнения, происходили восста¬
ния в отдельных деревнях, но с этим там справились. Кооперированные
хозяйства начали толково работать. А мы со своей стороны помогали им
организацией производства тракторов, созданием механической базы веде¬
ния сельского хозяйства. Содействовали и в налаживании производства
автомобилей, выпуска паровозов и тепловозов, становлении нефтеперера¬
батывающих заводов и металлургических. Одним словом, во всем, в чем
нуждалась новая Румыния и что ей оказывалось не под силу, мы разверты¬
вали свою помощь: поставляли оборудование и технику, посылали специ¬
алистов и советников.
87

Там действовало, как я уже рассказывал, «Соврум» — советско-ру¬
мынское общество, занимавшееся, в частности, добычей урановой руды.
Какие-то прежние немецкие заводы тоже вошли в это объединение. Оно
ущемляло румын, и когда мы после смерти Сталина ликвидировали это
общество, если о нем заходила речь, Деж с какой-то озлобленностью
твердил, как проклятие: «Соврум, Соврум!» Такие смешанные общества мы
ликвидировали во всех братских странах, поняв, что они являются мозолью
на чужой ноге и оскорбляют национальные чувства, внося разброд в наш
лагерь. Кроме того, мы провели специальную беседу с румынским руковод¬
ством насчет незаконных арестов и расстрелов, имевших место при Стали¬
не. Деж реагировал сдержанно и до конца наших встреч стоял на той
позиции, что арестовывали правильно. Особое внимание румынское руко¬
водство уделило своей национальной однородности, стремясь убрать от¬
туда людей другого происхождения. Паукер была еврейкой, в Луке текла
украинская кровь. Единственным нерумыном в их Политбюро был в мое
время венгр из Трансильвании, очень хороший товарищ, приятель Дежа.
Видимо, именно поэтому он остался в руководстве. В Трансильвании живет
много венгров, и он как бы представлял в руководстве Трансильванию.
Официально это, конечно, нигде не говорилось, тут лишь мои предположе¬
ния. Но ни о ком из них не могу сказать ничего плохого и считаю, что все
они достойны уважения.
В первые годы после смерти Сталина мы часто приглашали в Москву
руководителей братских стран, чтобы побеседовать с ними на ту или иную
закрытую тему. Абсолютным доверием тогда пользовался у нас Молотов,
и именно ему как старейшему члену Президиума ЦК партии мы поручали
проводить беседы. Однако он держал себя свысока, не на равной ноге,
и «инструктировал» представителей других компартий, а они должны были
слушать, что им говорят, и делать то, что велят. Это их обижало и оско¬
рбляло, и когда Молотов выбыл из состава нашего руководства, Деж не раз
о нем раздражительно вспоминал. Что касается меня, то я никогда не
набивался в гости и бывал в Румынии только по приглашению хозяев. Мы
заранее договаривались, когда мне приехать и какие вопросы хозяев заин¬
тересуют. Однако и из Москвы в другую страну никакой мой выезд не мог
состояться без особого на то решения руководства. Однажды мы как раз
беседовали таким образом, и вдруг товарищ Боднэраш поднял вопрос,
к которому я не был готов и никогда даже над ним не задумывался: «Как
Вы, товарищ Хрущев, считаете, не следовало бы вывести советские войска
из Румынии?». Меня это огорошило. Никто из нас в то время и не думал об
этом. Наоборот, полагали, что раз продолжается холодная война и мы не
были уверены в ненападении империалистических держав, то ослаблять
общие границы и создавать в них бреши ни к чему. Мы были столь далеки
от высказанной мысли, что, наоборот, думали лишь об усилении обороны.
Внесенное предложение, с нашей точки зрения, ослабляло социалистические
позиции, потому что, в частности, оголялся большой участок берега Черно¬
го моря. Насколько помню, я реагировал обостренно: «Как так? Зачем? Это
ведь могут использовать наши противники». Он отвечал: «Какие там
противники? Наша граница проходит всюду по рубежам социалистических
стран, вторжение к нам вообще невозможно без вторжения в другие братс¬
кие страны». «Ну, а Черное море? Турция? Через Турцию-то могут вторг¬
нуться туда, куда определит НАТО?». «Но ведь СССР тут же, рядом». «Да,
рядом, однако придется все-таки затратить какое-то время на переброску
войск, а сейчас наши дивизии уже стоят там и нацелены на Черное море.
Если высадят десант, наши войска сразу же вступят в бой». «Мы, собствен¬
но, хотели, поставив этот вопрос, узнать Ваше мнение». «Вот я и говорю
только свое мнение. Не знаю, как отнесутся к этому мои товарищи. Мы
обменяемся точками зрения, но я считаю, что сейчас для того еще не
созрели необходимые условия».
Впрочем, вряд ли я тогда произнес слова «не созрели». Скорее в то
время мое понимание дел стабилизировалось в понимании лишь того, что
надо укреплять оборону, а укрепление обороны связано с непременным
88

пребыванием наших войск в братских странах. И потом мы вообще переста¬
ли разговаривать на данную тему. Румынские коллеги не настаивали. Узнав
наше мнение, решили оставить все, как есть. Только потом Деж как-то
спросил меня: «А знаете ли вы, почему тогда мы подняли вопрос о выводе
ваших войск?». «Нет,— отвечаю,— не знаю». «Однажды, когда мы приез¬
жали в Москву на беседу, Молотов набросился на нас и начал разносить
в пух и прах. Допускал жуткие выражения. Сказал, что мы держимся только
в результате помощи нам русского народа и лишь благодаря советским
войскам: «Если их не будет, вы и неделю у себя не просидите». Нас это
оскорбило, мы уверены, что находимся в руководстве не в результате
присутствия чужих войск, а вследствие доверия к нам румынского народа.
Мы хотели убедить вас именно в этом, почему и предложили вывести ваши
войска. Абсолютно уверены, что и после того, как ваши войска будут
выведены, наше положение останется столь же прочным, поскольку мы
держимся не на ваших танках, а на народном доверии». Мы-то, конечно, не
совсем правильно поняли раньше их предложение, полагая, что оно пресле¬
дует цель освободиться от нашего влияния и что налицо недопонимание
империалистической угрозы против стран социализма.
Не помню, сколько прошло времени, однако разговор с румынами
прочно засел в моей голове, особенно после новой беседы с Дежем. И я не
раз возвращался мыслями к той же проблеме. Кажется, Деж был человеком
искренним и не хитрил со мной. Его обида меня обеспокоила, и я продол¬
жал размышлять. Постепенно мы укрепляли свое положение в мире, более
уверенно ощущали свою силу. На окружающий нас капиталистический мир
взирали уже не так, как Сталин. Он всегда боялся капиталистического
окружения и все время жил в ожидании войны. Мы тоже не забывали
о капиталистическом окружении, но сознавали, что наша мощь выросла,
у нас появились ракеты, атомные и водородные бомбы. Страны социализма
набрали экономическую и военную мощь. Наши Вооруженные Силы могли
конкурировать с вооруженными силами любых стран,' и с нами вынуждены
были все считаться. Эта мощь подкрепляла политику мирного сосущест¬
вования, единственно возможную и единственно правильную в переходный
период человечества к социализму.
И после длительных раздумий у меня созрело мнение, что румынские
товарищи правы. Надо пойти им навстречу и вывести войска. Их там
было не так уж и много: несколько дивизий. В целом в западных
районах СССР мы имели гораздо больше. Помимо вышеупомянутых
доводов имелся еще и тот, что если мы выведем из Румынии войска
и расположим их где-нибудь в Молдавии или Измаильской области,
то по существу мало что изменится в случае нападения врагов на Румынию.
Расстояния там небольшие, если понадобится прийти румынам на помощь,
то для преодоления тех расстояний потребуется немного времени. У нас
была сильная авиация, ракетоносцы в воздухе и на море, ракеты ближнего
боя, неплохие военно-морские средства, так что соваться противнику
с десантом было бы непросто. Тут не пахло легкой прогулкой, и противнику
пришлось бы серьезно задуматься, прежде чем решиться на такую акцию.
А наше политическое доверие румынам было бы хорошо расценено
ими, стало бы демонстрацией партнерства на равной ноге и хорошим
аргументом в нашей пропаганде против стран, имеющих свои войска
на территории других государств. Мы тогда как раз выдвигали лозунг
увода всех иностранных войск в национальные границы. Еще и сейчас
этот лозунг довольно силен, но за его реализацию нужно бороться.
А как бороться, если некий политик проповедует полезность разрядки
международного положения, войска же из страны этого оратора находятся
на территории других стран? Репутация оратора будет подмочена, к его
пропаганде не возникнет никакого доверия. По всем этим соображениям
я и считал, что вывод наших войск из Румынии будет полезен.
И я поставил этот вопрос в нашем руководстве, предложил обменяться
мнениями и вернуться к теме беседы, которую я имел прежде с румынскими
товарищами. Мы пригласили министра обороны СССР, спросили о его
89

точке зрения. Однако еще до постановки вопроса в Президиуме ЦК я с ним
обменялся мнениями, и он со мной согласился. Теперь на совещании
министр Малиновский подтвердил, что вывод войск не ослабит наших
военных позиций. Кроме того, мы получим некоторое материальное облег¬
чение, потому что содержание войск за границей обходится вдвое дороже,
чем на собственной территории. Там мы и решили дело, о чем объявили
румынам. Они, конечно, были очень довольны. Восторжествовали и их
идея, и понимание того, что мы с доверием и уважением относимся к ним.
Теперь отношения с Румынией продолжали развиваться в особенно благо¬
приятных условиях, с учетом взаимной помощи. Но это только говорится
«взаимопомощь», а на деле больше помогали мы. Взаимная помощь состо¬
яла в том, что наши интересы в международном плане переплетались.
В вопросах же внутренней политики каждая страна сама занималась своими
делами и развивала экономику, чтобы поднять жизненный уровень народа.
Продолжая сотрудничать на экономическом поприще, мы и тут оказывали
всевозможную поддержку Румынии. Она ответно платила нам товарами
и сырьем, самую ценную часть которого составляла урановая руда. Мы
расплачивались за нее по мировым ценам, но если принимать во внимание
спрос на урановую руду в мире и тот факт, что она имела оборонное
значение, то можно считать это существенной помощью нам со стороны
румынских друзей.
Правда, у этого вопроса есть и другая сторона. Конечно, поставки
урановой руды шли в оплату наших поставок. Кроме того, ее использовали
для создания ядерного оружия, что было в интересах как СССР, так
и Румынии, а также всех других стран социализма. Я бы сказал даже —
в интересах всех прогрессивных людей на Земле, кто стоял и стоит на
позиции мирного сосуществования и прилагает усилия, чтобы избежать
войны. Бывая в местах добычи урановой руды, я заодно, много раз приез¬
жая в Румынию на официальные встречи, для кратковременного отдыха
и деловых бесед, неплохо познакомился с природой и жизнью страны
вообще. На меня она производила яркое впечатление: прекрасный климат,
хорошая почва, высокие урожаи. А вспомнить Карпатские горы! Там
прекрасная охота, множество зверья. Самым ценным из охогничих угодий
было медвежье. В этих горах много медведей. Но главное, конечно, не
красивые виды и не отличная охога, а то, как трудился народ. Румыния
очень ровно развивала сельское хозяйство, получая излишки сельскохозяй¬
ственных продуктов, и продавала пшеницу и кукурузу. Если к сему до¬
бавить такие традиционные экспортные товары, как нефть и лес, тоже очень
ценные, станет ясно, почему ее экономика развивалась успешно и почему
она имела хороший платежный баланс.
Некоторые другие социалистические страны обижались на Румынию,
обвиняя в национальной ограниченности. Главное обвинение состояло
в том, что румыны, пользуясь высокой землеобеспеченностью на душу
населения и обладая излишками сельскохозяйственной продукции, не шли
на то, чтобы другим социалистическим странам давать эту продукцию
в оплату поставок их товаров. Румыния предпочитала продавать сельскохо¬
зяйственную продукцию капиталистическим странам. Эти обвинения я по¬
нимал, но не всегда с ними соглашался. Румынии, как и всем другим
странам, нужна валюта. Если она распродаст излишки братским странам,
то на капиталистический рынок уже не сможет выйти, следовательно, не
сумеет купить оборудование и приборы, в которых нуждается ее экономика.
Ведь она не сможет удовлетворить свои запросы за счет производства
в социалистических странах, а валюты у нее не станет. Тут сложный вопрос,
и надо трезво подходить к его оценке, не давать разыгрываться чувствам,
надо учитывать интересы партнера. Вспоминаю в этой связи о претензиях
Болгарии к Румынии и Югославии, когда те вели переговоры насчет
строительства гидроэлектростанции у Железных ворот на Дунае. Болгария
в строительстве не участвовала, однако претендовала на часть электроэнер¬
гии, вырабатываемой этим сооружением, для нужд своего хозяйства. Румы¬
ны и югославы реагировали плохо: были недовольны, и в то же время им
90

было неприятно выражать свое недовольство, почему они и не ответили
болгарам ни отрицательно, ни положительно, а просто дули губы, как
говорят в народе.
Я заметил, что они тогда обиделись и на нас, и сделал отсюда вывод,
что румыны, видимо, думали, что претензии, которые предъявляла Бол¬
гария, согласованы с СССР, который поддерживает их, хотя нигде о том не
упоминает. Спустя значительное время мы в очередной раз беседовали
с румынскими товарищами. Тогда у нас уже начали портиться отношения,
мы же не хотели, чтобы они и дальше ухудшались. Был затронут вопрос
о претензиях Болгарии. Мы разъяснили, что вовсе не разделяем болгарской
точки зрения, а наоборот, рекомендовали болгарским товарищам, с кото¬
рыми у нас всегда были наилучшие отношения, чтобы они с пониманием
отнеслись к нежеланию Румынии и Югославии удовлетворить их запросы.
Мы как раз считали, что тут беспредметные претензии, которые не могут
быть приняты во внимание, потому что территория, на которой возводится
плотина, и само сооружение никакого ущерба Болгарии не наносят. Следо¬
вательно, не требуется и какой-то компенсации. Болгарские претензии
выглядят вмешательством во внутренние дела других государств. Нет
никаких оснований требовать, чтобы Болгарии тут что-то дали и подели¬
лись с нею благами, если болгары не участвовали в работах. После этого
болгарские товарищи более не настаивали на своих требованиях, и данный
вопрос потом не возникал. Румыны очень внимательно выслушали нас,
когда мы им об этом рассказали, и Деж пристально посмотрел на меня: «А
когда вы говорили это болгарам?». Я ответил. Повторил, что в ответ на
болгарские предложения заявил, что такие претензии могут только ухуд¬
шить братские отношения. Деж замолчал, и долее мы обсуждать эту
проблему не стали.
Однако с течением времени отношения между Советским Союзом
и Румынией все более ухудшались. Нам сообщили, что румыны на закры¬
тых партийных собраниях осуждают нас, всячески высказываются против
Советского Союза. Сейчас конкретно и не помню, в чем нас обвиняли.
Затем неблагожелательное отношение к нашей стране стало выражаться
в перемене названий улиц. Некоторые улицы в Бухаресте носили имена
русских, причем вовсе не политических, деятелей нашего времени. Их
переименовывали. Между тем мы делали буквально все, чтобы не задеть
национальных чувств соседей и не нанести им экономического ущерба. Если
рассматривать наши хозяйственные взаимоотношения, то они функциони¬
ровали в пользу Румынии. Наши техническая помощь, проекты, научная
информация шли им бесплатно, а поставки товаров производились с мини¬
мальным процентом румынской оплаты и в значительно более длительные
сроки, чем вообще принято в мире. Кажется, СССР предоставлял кредит на
строительство предприятий в Румынии из расчета под 2,5 процента. Если
бы мы капиталы, которые давали в кредит Румынии, использовали внутри
СССР, а избыток продукции заводов, построенных на эти капиталы, прода¬
вали Румынии, то выручили бы значительно больше. Однако тут были бы
уже не братские отношения между социалистическими странами, а такие,
какие существуют между капиталистическими странами. Если в торговле
между собой социалистические страны и рассчитываются порой по миро¬
вым ценам, то мы считали, что здесь, наоборот, должны оказывать помощь
румынскому народу.
Казалось бы, такая линия должна импонировать румынам. Но этого не
получалось, и мы были огорчены, поэтому решили еще раз встретиться,
выслушать румынскую сторону и откровенно поговорить. Хотелось, чтобы
нам честно сказали, чем там недовольны и что необходимо для устранения
помех нормальному развитию и укреплению братских отношений. Мне
поручили возглавить делегацию КПСС, направлявшуюся на очередной
съезд Румынской рабочей партии летом 1960 года. Съезд проходил в то
время, когда Компартия Китая начала открытую полемику с нами. Мы
хотели провести там предварительное совещание братских компартий, об¬
менявшись мнениями по актуальным вопросам. Удалось организовать
91

такую встречу. То было не официальное совещание, а именно обмен
мнениями, но по острым, наболевшим вопросам, выдвинутым в основном
китайцами. В ту пору РРП разделяла в них нашу точку зрения, и у нас не
было в этой плоскости каких-либо разногласий. На совещании выявилось,
что Албания заняла прокитайскую позицию и выступила против нас.
Я спросил ее представителя, чем это объясняется. Мне ответили, что
выполняют директиву своего руководства.
Сказано откровенно. Но для меня было недостаточно такого разъясне¬
ния. Прояснилось все потом, хотя и сейчас, если меня допрашивать с при¬
страстием, скажу, что не понимаю до конца, почему Албанская партия
труда решила пойти вместе с китайцами против КПСС. Вразумительных
объяснений дать не могу. Полагаю, что вразумительных объяснений не
смогла бы дать и сама АПТ. На совещании в Бухаресте все остальные,
кроме представителей АПТ и КПК, проявили единодушие и заняли общую
позицию, вытекавшую из решений Международного совещания коммуни¬
стических и рабочих партий 1957 г. в Москве. Однако мы твердо знали, что
румыны внутри своей ‘ партии ведут «разъяснительную» работу против
Советского Союза и КПСС. Тогда мы написали официальное письмо
румынским товарищам, в котором просили их обдумать те вопросы, кото¬
рые, с их точки зрения, мешают нашим братским отношениям, с тем чтобы
ликвидировать разногласия. Мы искренне заявили, что не понимаем, чем
вызывается недружелюбное отношение к СССР. Приводили там, наряду
с иными, и такие аргументы: исторически сложилось так, что мы являемся
соседями; если мы друг другу не нравимся, то никто себе соседей не
выбирал, так что соседям лучше жить в дружбе и мире; мы не хотим, чтобы
наши отношения портились, а хотим, чтобы они улучшались; мы жили
рядом с Румынией, когда ею управлял король; жили рядом, когда она
проводила враждебную нам политику Антонеску; хотим, чтобы наши от¬
ношения оставались братскими, и делаем все возможное, чтобы они остава¬
лись самыми теплыми; поэтому призываем вас со своей стороны делать то
же самое, что и мы. Но румыны в ответ никаких вразумительных контрар¬
гументов не привели. Тогда мы решили еще раз поехать в Румынию и на
месте разобраться во всем.
В рамках СЭВ и двусторонних отношений при наших контактах с Ру¬
мынией, как и с другими социалистическими странами, взаимные интересы
в основном сталкивались при разработке планов. Каждая страна высказы¬
вала пожелания получить от другой что-то для себя, и не всегда такие
просьбы удовлетворялись. Не сказал бы, что это разрасталось в конфликт.
Но большинство стран выставляло свои пожелания (не хочу употреблять
слово «претензии», потому что претензии никто не имел права предъявлять,
мы не должники) с целью получить от нас больше, чем мы имели возмож¬
ность дать. Неудовлетворение нами их пожеланий оставляло в них осадок,
который потом мог перерасти в недоброжелательство. Румынские товари¬
щи согласились на встречу, и мы решили образовать для нее обширную
делегацию. Включили людей, соприкасавшихся по различным экономичес¬
ким и политическим вопросам с деятелями Румынии. Возглавить делегацию
поручили мне. Среди других в состав делегации входили Косыгин, Лесечко
как председатель Исполкома СЭВ, Андропов из аппарата ЦК КПСС.
Выехали мы в Румынию. С ее стороны присутствовало все руководство.
Они находились на своей территории и как хозяева принимали нас. Встреча
состоялась за городом, в очень хорошем местечке, минутах в 30 езды от
Бухареста. Когда я приезжал к ним, меня всегда там размещали. Рядом
виднелись озеро, лес и прекрасный луг — наилучшие румынские красоты.
Первую беседу провели за богато уставленным столом.
Сразу отмечу, что по принципиальным вопросам у нас выявилось
единство. В ходе беседы я напомнил румынским товарищам, что и мы
испытали однажды огорчения в связи с отказом, который получили от них.
Как-то на Украине не оказалось достаточного количества ядохимикатов
для борьбы со свекловичным долгоносиком. Румыния таковые производи¬
ла. Мы обратились к ней с просьбой выделить некоторое их количество
92

дополнительно к тому, что мы закупили. Румыния ответила, что может
выделить просимое при условии, если мы заплатим валютой либо валют¬
ными товарами, которые они потом могли бы продать на международном
рынке, чтобы выручить валюту. Мы согласились, но такой ответ задел
наше самолюбие. Ведь мы поставляли Румынии много валютных матери¬
алов и никогда не требовали взамен валютной компенсации, получая
в обмен обычные товары, которые можно было приобрести на любом
рынке. Деж, выслушав меня, сейчас же повернулся к Мауреру, запросив
у него подтверждения дела. Ему подтвердили мой рассказ. Лесечко и Косы¬
гин в деталях припомнили эту историю: те товары, которые попросили
румыны за ядохимикаты, были у нас тоже запланированы для продажи на
международном рынке для выручки валюты, чтобы расплатиться по нашим
заказам на капиталистическом рынке. И я сказал, что привел сей пример,
чтобы показать нашим друзьям, что такие случаи происходили и по иници¬
ативе румынских представителей. «В торговле все бывает. Давайте до¬
говоримся, товарищ Деж, чтобы не случалось впредь раздоров в наших
отношениях и не давать повода к раздорам. Все взаимные поставки валют¬
ных товаров, валютного сырья и изделий выделим в отдельную графу,
чтобы заранее противопоставить с обеих сторон равноценные товары.
Тогда не возникнет никаких недоразумений». Деж ответил: «Хорошо, мы
согласны».
Казалось, он был удовлетворен моими словами. Но в разговор вклю¬
чился председатель Госплана Румынии, знающий дело хороший экономист.
Он возразил: «Прошу такого решения не принимать». И с улыбкой смотрит
на меня. Спрашиваю его: «Почему? Тем самым будут созданы равноправ¬
ные условия, не станет причин для обид». «Это верно, товарищ Хрущев, но
(обращаясь уже к Дежу) нам это невыгодно, поскольку мы сейчас получаем
много валютных товаров от СССР, а расплачиваемся с ним товарами
другого характера». Я настаивал: «Получаются пока взаимные претензии,
это порождает недоразумения. Чтобы такого впредь не было, давайте
договоримся и выделим все валютные расчеты». Теперь отвечал снова Деж:
«Товарищ Хрущев, прошу вас не настаивать на этом, потому что Румынии
такая торговля очень невыгодна». «Верно,— говорю,— я понимаю вас.
Сколько мы вам меди поставляем? А сами покупаем ее на капиталистичес¬
ком рынке и платим золотом. Вы же расплачиваетесь с нами ящичной
тарой». Действительно, Румыния поставляла нам ящичную тару. Это опре¬
делялось близостью Румынии к Молдавии, которой требовалось много
ящиков под фрукты и овощи. Ради удобства их транспортировки нам за
границей делали ящики, а мы за ящики платили валютой, то есть, за щепки!
И я продолжал: «В новых условиях мы делать это уже не будем. Пусть
наши хозяйственники находят другой выход, у нас такие возможности есть,
станем делать бумажную тару или поставлять свой лес. У нас тоже Кар¬
паты рядом. Украийа сможет поставлять Молдавии ящичную тару». Ру¬
мынские товарищи стали просить не устанавливать такого порядка пари¬
тетной торговли. И я предложил: «Хорошо, давайте торговать по-старому,
но тогда спрашивается, какие же остаются еще претензии? Что нас сейчас
разделяет? Что способствует обособлению, которое мы замечаем со сторо¬
ны румынских товарищей?». Вразумительного мы ничего не услышали.
В дальнейшем Румыния продолжала политику своего обособления
внутри социалистического лагеря, что проявлялось в разных сторонах
жизни. Приведу хотя бы такой пример: наши девушки, которые вышли
замуж за румынских студентов, учившихся у нас, стали возвращаться
в СССР, так как их мужья разводились с ними, ибо вокруг них создавалась
нетерпимая атмосфера. Случались и другие неприятные факты бытового
свойства, не говоря уже о политике. Как и раньше, внутри страны румыны
продолжали вести агитацию против Советского Союза. Вскоре их делега¬
ция поехала в Китай (а мы уже не ездили в Китай, нас туда более не
приглашали) и на обратном пути остановились отдохнуть в нашей стране.
Мы отдыхали в Пицунде и пригласили румын провести там несколько дней.
Тем самым имели возможность выслушать их и обменяться мнениями.
93

Получилась оживленная беседа. Они рассказывали о положении в Китае,
и мы поняли из их слов, что румыны в целом не разделяют китайской точки
зрения. Они говорили: «Китайцы пытались восстановить нас против вас.
Дескать, СССР забрал у нас Бессарабию, у Польши забрал ее восточные
земли, проводит неправильную политику. Но мы не слушали их, потому что
нам Бессарабия не нужна».
Сказанное сильно задело мой слух. Я не стал продолжать разговор на
скользкую тему, но задумался. Отчего румынские товарищи вдруг нам это
сказали? Причем довольно мягко в отношении Китая, не осудив категорически
пекинскую точку зрения? Я чувствовал осадок: может быть, их все же обижает
то, что Бессарабия вернулась в состав Советского государства? Она еще до
революции входила в состав России и была отторгнута Румынией в 1918 году.
Тогда Красная Армия была слабой, Советская Россия не имела возможности
защитить все свои границы. Так что в 1940 г. произошло не отторжение части
Румынии в пользу СССР, а возвращение этой территории домой с восстанов¬
лением прежних границ. Если рассматривать дело исторически, то левобереж¬
ная Молдавия вообще никогда не входила в состав Румынского государства.
Намек на Бессарабию остался единственной шероховатостью во время нашей
встречи в Пицунде. Но мы встречались много раз и позже. Внешне сохраня¬
лись хорошие отношения. Однако я не замечал в них прежней теплоты
и откровенности. Наблюдалась вежливость, но какая-то искусственная, а не
братское радушие. Наши посольские работники тоже докладывали о том же.
Я и сейчас не могу объяснить, чем все это было вызвано. Мы, признать¬
ся, решили тогда, что, возможно, виной тому Маурер. Лично к нему у меня
не было никаких претензий. Он вежливый, воспитанный человек, с ним
всегда приятно побеседовать и в деловой, и в непринужденной обстановке.
Мы вместе с ним неоднократно охотились. Это прекрасный охотник, мет¬
кий стрелок и хороший товарищ в походе. Кое-кого смущало его происхож¬
дение: не пролетарий, а потомственный интеллигент. Он имел сильное
влияние на Дежа. Они дружили с тех времен, когда, будучи адвокатом,
Маурер на суде защищал Дежа. Но такой факт тоже говорит в пользу
Маурера: в королевской Румынии взялся защищать коммуниста! Однако,
может быть, у него сохранились какие-то пережитки националистического
характера? И он, получив высокий пост в Румынии, стал оказывать вредное
влияние на наши отношения? Сплошные домыслы. Никаких конкретных
фактов у меня не было и нег сейчас. Тут какое-то горестное недоразумение,
которое наносит ущерб нашим отношениям.
В последующее время огромный вес в политике Румынии приобрел
Чаушеску. Но я ничего не могу сказать о нем, кроме того, что это молодой
и неглупый человек, который тоже прошел школу классовой борьбы. Види¬
мо, он — не случайный человек в руководстве Румынии. Сейчас, находясь
в отставке, я наблюдаю за политикой Румынии, и не все мне в ней понятно,
некоторые ее международные шаги не находят толкового объяснения.
Имели место и другие подобные факты. Маршал Гречко докладывал
мне, когда командовал Объединенными Вооруженными Силами стран —
членов Варшавского договора, что на совещаниях штабных работников
министр обороны Румынии вел себя неподобающе, и Гречко вынужден
был призвать его к порядку как старший по званию. Ведь министры
обороны стран — участниц договора являются заместителями Главно¬
командующего. Однако все такие инциденты были отголосками глубинных
процессов, которые разъедали наши братские отношения. Корни их оста¬
лись мне неведомы, да и сейчас я их не знаю. Думаю, что время
все перемелет. Ведь интересы всех социалистических стран едины. К со¬
жалению, в воспоминаниях о румынском соседе я так и не сумел раскрыть
то главное, что хотел: объяснить трещины в наших отношениях. Они
поныне не зарубцевались, а отношения так и остались холодными, если
не хуже. Не сказались ли тут какие-то мои личные качества, мои не¬
достатки? Однако я давно уже вне государственной политики, а отношения
ухудшаются. Значит, дело не в личностях.
( Продолжение следует)

ИСТОРИЯ И СУДЬБЫ
Очерки русской смуты
Генерал А. И. Деникин
Том четвертый. Вооруженные силы Юга России
Глава XXI. Украина: последние дни гетманства
1 ноября я был поражен представленной мне лентой телеграфного разговора: ген.
Ломновский из Киева передавал начальнику моего штаба ген. Романовскому: «В
местных газетах объявлен ваш приказ о подчинении всех войск на территории
России генералу Деникину и мобилизации всех офицеров Сейчас я был приглашен
к гетману, который просил передать: сегодня командиры дружин и местных полков
являлись ему и доложили о своем переходе в подчинение вам. Ввиду сложного
и тревожного положения в Киеве, осуществление этого может вызвать неурядицы.
Необходимо выждать несколько дней до прихода сюда войск Согласия. Теперь
здесь идут формирования дружин, и отлив офицеров может повредить делу. Мы
находимся в области слухов, мало ориентированы».
Ген. Романовский: «Приказа такого главнокомандующий не издавал. Был
приказ о мобилизации офицеров только на территории, занятой Добровольческой
армией. Само собой разумеется, что войска на этой территории подчиняются
главнокомандующему. Таким образом, приказ, появившийся в киевских газетах,
результат какого-то недоразумения».
Я до сих пор не знаю автора этого приказа.
, Через два дня получена была телеграмма укр. мин. ин. дел Афанасьева по тому
же поводу, в которой он просил «разъяснить подлинный смысл («моего») приказа
с сохранением авторитета власти гетмана... во избежание разрушения дисциплины
в Украинской армии».
Положение мое было весьма затруднительным. Нарождающаяся киевская во¬
оруженная сила решительно отказывалась идти под знаменем гетмана самостийной
Украины. Для поддержания патриотического подъема офицерства и сохранения
края от вторжения большевиков до ожидаемого прихода союзников я решил дать
киевским формированиям флаг Добровольческой армии. Поэтому я ответил Афана¬
сьеву: «Приказа в редакции, появившейся в киевских газетах, я не отдавал. Генералу
Ломновскому — представителю Д. А. в Киеве — приказано объединить управление
всеми русскими добровольческими отрядами Украины, причем ему вменяется в обя¬
занность всемерно согласовать свои действия с интересами края, направляя все силы
к борьбе с большевиками и не вмешиваясь во внутренние дела края» 2.
«Приказ главнокомандующего,— сообщала «Азбука»,— произвел потряса¬
ющее впечатление. Все моментально, как по щучьему велению, словно картина
в кинематографе, перевернулось. Тысячи людей сразу осмелели. С других тысяч
людей сразу отлетела украинская одурь, и они вновь почувствовали себя русскими
Продолжение. См. Вопросы истории, 1990, №№ 3—12; 1991, №№ 1—12; 1992, №№ 1—9,
11—12; 1993, №№ 2, 4—12; 1994, №№ 1,2.
95

людьми... За всем этим — за приказом вырисовывалась вся мощь поддержки
союзников и весь колоссальный престиж их... Все помыслы огромного большинства
Малороссии устремились навстречу союзникам и Добр, армии».
Если в нарисованной картине краски и сгущены, то нельзя отрицать, что весь
этот эпизод дал некоторую опору и уверенность русским национальным элементам
в Киеве и вместе с тем послужил одною из причин дальнейших серьезных политичес¬
ких событий. 29 октября Германия приняла тяжкие условия перемирия, продик¬
тованные победителями, признав свое полное поражение. 26 октября французский
посланник в Яссах гр. Сент-Олер высказал Коростовцу пожелание, чтобы гетман
«чем-нибудь проявил перемену германофильской политики и согласие (свое) поддер¬
жать работу союзников по восстановлению порядка в России».
1 ноября киевские военные начальники заявили гетману, что войска их выходят
из его подчинения, являясь поборниками общерусских интересов.
Эти события произвели окончательный переворот в гетманской политике,
результатом которого была «грамота, ко всем украинским гражданам и казакам»,
опубликованная 2 ноября. В ней говорилось: «...После пережитых Россией великих
потрясений условия ее будущего бытия должны несомненно измениться. На иных
началах, на началах федеративных должно быть воссоздано прежнее величие и сила
Всероссийской державы, и в этой федерации Украине надлежит занять одно из
первых мест.
...На этих началах, которые, я верю, разделяют и союзники России - державы
Согласия, которым и не могут не сочувствовать все без исключения остальные
народы не только Европы, но и всего мира, должна быть построена будущая
политика нашей Украины. Ей первой надлежит выступить в деле создания всерос¬
сийской федерации, конечной целью которой явится как восстановление Великой
России, так и обеспечение экономического и культурного преуспевания всего укра¬
инского народа на прочных основах национально-государственной самобытности...
Вновь сформированному мною кабинету 3 я поручаю ближайшее выполнение этой
великой, исторической задачи».
Об этих событиях гетман беседовал на другой день после опубликования
«грамоты» с В. Маркозовым, явившимся за боевыми припасами для Добр, армии.
«В грамоте я ясно высказал то, что давно хотел (высказать), но не мог раньше,—
говорил гетман.— Вы знаете, что они — «щирые» — хотели меня на днях аресто¬
вать, но я им сказал, что этого не стоит делать, так как беспорядки от этого еще
больше усилятся; они и оставили эту мысль. Вообще теперь очень тяжело. Я,
собственно, не хотел еще перемены кабинета — хотел дождаться ответа от вел. кн.
Николая Николаевича, но ответ задержался. А обстоятельства требовали на что-
нибудь сейчас решиться. Я ему писал 4, что прошу и предлагаю принять верховное
командование всеми войсками бывшей России и управление. И в его лице объеди¬
нить всех нас —.генералов, а то мы только ссоримся. Когда он сделается не только
Верховным главнокомандующим, но и Правителем, тогда я с радостью немедленно
передал бы ему всю власть. К получению ответа хотелось приурочить и новый
кабинет» 5.
В том же разговоре гетман с горечью коснулся вопроса по поводу нежелания
моего «с ним сообщаться»... Я решительно не мог, не могу и теперь стать
на ту упрощенную точку зрения, которая разительную противоположность иде¬
ологии, стимулов и лозунгов движения претворяет в «ссоры генералов». Гетман
не желал понять, что между идеологией «Единой, Великой и Неделимой России»
и той, которую до последних дней исповедовал гласно он — гетман: «во всех
взаимоотношениях, как с нашими ближайшими соседями, так и со всеми другими
мировыми государствами, мы стоим и будем стоять непоколебимо на почве
самостоятельной и независимой Украинской державы» 6, что между этими иде¬
ологиями лежит непроходимая пропасть, через которую не перекинуть мостика
слухами, будто это — лишь политическая игра, обман, средство, чтобы сквозь
узкую щель украинского шовинизма пролезть легче в широкие ворота свободной
российской государственности.
До конца сентября гетман не делал никаких шагов для сближения.
Только с изменением положения Центральных держав, 9 и 11 октября н.
ст. гетман при посредстве своего адъютанта гр. Олсуфьева устроил встречу
с представителем киевского Добровольческого центра, полк. Неймироком 7,
96

причем уверял последнего в своей русской ориентации, в необходимости личи¬
ны самостийности как «единственной оппозиции большевизму» и в расположе¬
нии своем к Добр, армии. Неймирок не получил никаких указаний от моего
штаба и вел беседу от себя лично. В начале октября в Екатеринодар приехал
Шидловский 8 и от имени гетмана предложил помощь оружием и снаряжением
на условиях отказа моего от союзнической ориентации и признания «нейтрали¬
тета» в отношении Германии... Наконец, 21 октября, после свидания своего
с гетманом на станц. Скороходово, атаман Краснов писал ген. Лукомскому,
что гетман «предполагает на этих днях обратиться к Добр, армии, Дону и Ку¬
бани, если возможно — к Тереку, Грузии и Крыму... выслать депутатов на об¬
щий съезд. Цель... выработка общего плана борьбы с большевиками и больше¬
визмом в России».
Все эти попытки гетмана самостоятельной и враждебной в от¬
ношении России Украины я считал бесцельными. Но когда мин. ин. дел нового
украинского правительства Афанасьев в телеграмме ко мне (3 ноября) заявил, что
«украинские силы в согласии с Доном и параллельно с Д. А. направляются на
борьбу с большевиками и на восстановление единства Росси и», я от¬
ветил тотчас же: «Раз Украина стала на путь русской государственности, представ¬
ляется: необходимым войти в соглашение по вопросам единого фронта, единого
командования — для борьбы с большевиками и единого российского представите¬
льства на международном конгрессе» 9.
В середине ноября от донского правительства получена была вторая телеграм¬
ма Афанасьева, повторяющая предложение гетмана о съезде в Киеве, причем целью
съезда ставилось: «установление общего плана борьбы с большевизмом.., разреше¬
ние вопросов, касающихся... отношений к нейтральным странам, к державам Со¬
гласия, к Германии и бывшим ее союзникам, и установление прочной государствен¬
ной власти в России». Ген. Драгомиров послал ответ о нашем согласии участвовать
в съезде, но с указанием 1. что ввиду военной обстановки (к Киеву подступал
Петлюра) как место съезда предпочтительнее Екатеринодар или Симферополь; 2.
что Д. А. не имеет никаких оснований пересматривать свои отношения к союзникам;
и 3. что участие грузинского правительства, враждебного к России и к Добр, армии,
недопустимо.
Эта телеграмма в Киеве не была, еще, очевидно, получена, когда Афанасьев
разослал третью — с указанием срока съезда на 5 декабря. На этом наши сношения
пресеклись, так как одновременно радио принесло известие, что гетман отрекся от
власти и белый Киев агонизирует.
Последние акты гетмана, знаменуя полный разрыв с УНС 10, имели весьма
важные последствия. 2 ноября в Киеве по городу было расклеено воззвание,
призывавшее «громадян до збро! и до порядку» и объявлявшее о свержении гетмана,
который «останшм зраднищам актом скасував самостшность Украинско! Держави».
От имени «организованно! украиньско! демократий вид всього активного народ-
нього громадянства, яке обрало нас» — было оповещено о переходе власти в руки
«Д1ректори Самостшно! Украиньско! Народно! Республш» с «головою» Винниченко
и членами Петлюрой, Швецом и Андреевским.
В воззвании предлагалось гетману и его министрам уйти «негайно, без пролнпя
крови», а офицерским организациям сдать оружие и выехать, «куды хто охоча».
В воззвании выражена была также уверенность, что «солдата германьского виз-
воленного народу поставляться до боротьбы пригшченного украиньского народу».
Директория переехала тайно из Киева в Белую Церковь, где находились гали¬
цийские сечевые части, собранные там для борьбы с Польшей. Петлюра, посажен¬
ный I» свое время в тюрьму Кистяковским и выпущенный незадолго перед тем
«национальным» правительством, принял звание «головного отамана»; на левобе¬
режной Украине «главнокомандующим» войсками директории стал Болбочан.
В ночь на 5 ноября полк Болбочана арестовал в Харькове штаб Украинского
корпуса, обезоружил офицерские дружины и при полном попустительстве немецких
войск объявил там власть директории.
Силы восставших были невелики: два полка сетевых стрельцов, остатки
дивизии серожупанников (б. наших пленных) и гайдамацких кошей, некоторые
изменившие части гетманских войск (б. дивиз. Нагаева), формируемые наскоро
крестьянские банды — всего вначале не более четырех-пяти тысяч. Не ожидая
4 Заказ 4283
97

накопления и сосредоточения своих сил, с имеющимся под рукой отрядами, Болбо-
чан из Харькова двинулся на Полтаву, которую и занял 14-го, а Петлюра из Белой
Церкви через Фастов — к стольному Киеву.
Навстречу ему двинуты были из Киева несколько рот дружины Святополк-
Мирского и сердюцкой дивизии, которые между станц. Мотовиловкой и Васильков
были разбиты и отошли к Жулянам, в 10 верстах от Киева. Здесь, получив
подкрепление из состава других дружин, они заняли оборонительную позицию.
Петлюровские войска, продвинувшись к Боярке, также приостановились, очевидно,
ввиду недоразумений с германскими войсками: захват Фастовского узла прекратил
совершенно эвакуацию немецких эшелонов, и в тылу у петлюровцев на этой почве
начались вооруженные столкновения с немцами. Противники стояли друг против
друга — оба с ничтожными силами и оба неуверенные в своем успехе.
Германское правительство явно покровительствовало директории, хотя и объ¬
явило официально о своем нейтралитете. «Мы сохраняем нейтральное положение,—
говорил приказ нем. главнокомандующего от 3 ноября,— по отношению к внутрен¬
ним политическим событиям на Украине; однако спокойствие и порядок в стране
неизбежно должны были нами поддерживаемы силою оружия, дабы не было
препятствия к вывозу наших войск. Надлежит особенно твердо сохранять за собой
обладание путями сообщения». В этом духе киевская гл. квартира старалась повли¬
ять на солдатские советы, чтобы побудить войска к оказанию сопротивления. 14
ноября ей удалось двинуть против петлюровцев из состава киевского гарнизона
3 батальона с артиллерией к Фастову.
Немцы легко опрокинули передовые части петлюровцев у С. Белгородки, но
вслед за сим на другой день представители штаба и солдатского совета заключили
с ними перемирие. По договору, подписанному 19 ноября, петлюровцы предостав¬
ляли беспрепятственно пользование жел. дорогами немцам и кроме того обязались:
«Войска Директории, впредь до прибытия представителей Антанты на Украину
и впредь до заявления об отказе от этого соглашения, прекращают всякие оператив¬
ные действия в местностях, еще не занятых ими ко времени вступления в силу
настоящего договора, главным образом приостанавливают дальнейшее продвиже¬
ние к Киеву».
Это постановление было обосновано отчасти и на решительных требованиях
Энно, вновь назначенного в Киев французского консула «с особыми полномочи¬
ями». Энно из Ясс прибыл в Одессу и оттуда, начиная с 7 ноября, обращался
к Киевскому германскому штабу и гетманскому правительству с рядом телеграмм
от имени Согласия “.
В них сообщалось во всеобщее сведение: 1. «Державы Согласия признают
существующее сейчас украинское правительство, возглавляемое гетманом» ,2; 2.
«Решение всех спорных политических и социальных вопросов, в особенности вопрос
о самоопределении национальностей, будет детально рассмотрено после того, как
военные силы держав Согласия и их политические представители прибудут в Киев»;
3.	«Всякое покушение против существующей власти будет строго подавлено»; 4.
«Немцы обязуются поддерживать и восстановить порядок в Киеве и во всем крае —
до прихода союзников»; 5. «Державы Согласия ни в каком случае не допустят
вступления войск Петлюры в Киев».
Между тем во всей Украине развивалось с необыкновенной быстротой движе¬
ние — революционное в отношении гетманской власти, которую не хотел защищать
никто, и бесформенное в своих политических контурах: УНС шел с молчаливого
согласия Москвы и при дружественном нейтралитете германского командования за
самостийность Украины — против гетмана; крестьянство подымалось за обещан¬
ную директорией «землю» — против помещиков и немцев; сельская беднота («неза-
можш») и городской пролетариат — против «буржуев» вообще, за советскую
власть; деревня шла на город с целью поживы... Наряду с остатками гетманского
«уряду» и органами, насаждавшимися петлюровскими «отаманами», возникали,
поэтому, повсеместно революционные комитеты и совдепы, а местами и новые
формы самодовлеющих, ни от кого не зависимых анархических образований.
Винниченко объявлял декреты совершенно большевистского характера о социа¬
лизации, национализации, изъятии буржуйских ценностей; эти призывы находили
отзывчивую почву в крае, еще не прошедшем всего круга большевистского опыта,
и претворялись в жизнь погромами, пожарами, разбоями, убийствами. По-прежне¬
98

му, как и в начале года, в движении, поднятом на Украине, решительно не
было национального момента. Директория разжигала социальный пожар
в целях своего утверждения, бессильная потом локализировать его в целях своего
существования. Полубольшевизм директории не удовлетворял никого и естественно
катился по инерции в сторону большевизма советов. Люди, наблюдавшие жизнь
Украины того времени, все наши осведомители —■ в один голос, задолго до
переворота, предвещали правлению директории участь краткого и бесславного
этапа по пути к большевизму, и, по общему признанию, этот этап, наконец
осуществившись, носил наиболее анархический характер из всех девяти «режимов»,
сменившихся на Украине.
Тревога немецкой главной квартиры оказалась ненапрасной: повсюду подыма¬
лась волна ненависти против немцев, с которой директория совладать не могла;
петлюровские и крестьянские банды нападали на немецкие эшелоны, грабили,
оскорбляли и обезоруживали их; местами немцы оказывали сопротивление, и тогда
происходили вынужденные кровавые столкновения.
Петлюровские атаманы не разделяли германофильства директории. Григорьев,
например, говорил с германскими властями таким языком: «Объявляю вам именем
командуемых мною рабочих войск, а также именем народа, восставшего против
буржуазии, что вы не демократы, а предатели России. Если вы в течение четырех
дней не покинете Николаева и Долинской, то ни один из вас не увидит своей родины:
при первом же движении вы будете уничтожены бесследно, как мухи» 13...
Стремясь стихийно домой и желая обеспечить себе свободный путь, немцы, по
частной инициативе местных комитетов или сохранивших авторитет военных на¬
чальников, помогали и вооружали то одну, то другую сторону. Так, в Харькове они
допустили занятие города Болбочаном, а к концу ноября заставили его отряды
очистить город и вооружили организацию Добровольческого центра; в Бердичеве
они вооружали повстанцев; в Полтаве они не позволили гетманским частям пре¬
рвать путь двигавшимся из Харькова повстанцам, но через несколько дней раз¬
оружили овладевшие уже городом петлюровские банды «незаможнего селянства»,
принявшие ясно большевистский характер и угрожавшие их безопасности. Солдатс¬
кие комитеты продавали оружие и петлюровцам, и большевикам, и гетманцам,
и Добровольцам. Солдаты зачастую отказывали в повиновении начальникам, бро¬
сали фронт и охрану ж. д. и уходили самовольно в ближайшие центры.
Немецких начальников многие обвиняли в маккиавелизме и предательстве, но
обвинение это было нередко несправедливым: поведение немецких войск обуслов¬
ливалось, кроме политики, развалом и стихийной тягой на родину.
Российское офицерство было сбито с толку, рассеяно, не организовано. Кое-где
были отдельные, иногда доблестные, попытки сопротивления, лишенные, однако,
общей идеи и растворившиеся бессильно в картине общего хаоса. Так, в Харькове,
например, в течение одной недели произведено было три мобилизации: гетманская,
петлюровская и Добровольческая... В Полтаве перед приближением отрядов Бол-
бочана состоялся многолюдный офицерский митинг, на котором громадное боль¬
шинство участников на призыв гетманского военного начальства ответило, что
«готово сражаться исключительно с большевиками и только в Полтаве, а против
Болбочана не пойдут». Несомненно, наряду с «идеологией» во всех таких выступле¬
ниях немалую роль играло и «шкурничество».
Украинский хаос, как нельзя лучше, характеризуется положением злосчастного
Екатеринослава, о котором сводка к середине ноября сообщала: «Город разделен на
пять районов. В верхней части укрепились Добровольческие дружины; в районе
городской думы — еврейская самооборона; далее — кольцом охватывают немцы;
Добровольцев, самооборону и немцев окружают петлюровцы и, наконец, весь город
в кольце большевиков и махновцев». С самого начала на всем движении Винничен¬
ко — Петлюры легла печать анархии, которая не оставляла его до окончательного
крушения.
Петлюровско-немецкое соглашение не нарушалось до конца ноября, давая
Киеву некоторую передышку и возможность собраться с силами.
Одновременно с обнародованием последнего акта гетман, порвав окончательно
с украинскими национальными кругами, искал естественной опоры в русских орга¬
низациях. На его попытки в этом отношении откликнулись «Протофис», «хлеборо¬
бы» и «монархический блок». «Сов. гос. об.» не хотел себя, по-видимому, связывать
99

с режимом, уже обреченным, хотя устами Кривошейна доказывал, что «Скоропадс-
кому можно все простить, даже оставить ему пожизненное гетманство, если он
в дальнейшем будет служить верой и правдой единой России».
На соединенном заседании бюро Московского («Всероссийского») и Киевского
нац. центров, при участии представителей Добров, организаций, 1 ноября под
председательством профессора Новгородцева было решено единогласно, что какие-
либо сношения с «изменником-гетманом» недопустимы и аморальны. Еще неприми¬
римее, как мы знаем, была позиция «Союза возрож.», не оставлявшего мысли
о вооруженном перевороте, и левее его стоящих организаций.
И гетман сделал надлежащие выводы: последний месяц его правления прошел
под исключительным и полным влиянием блока крайних правых, разделяемым
до известной степени с переменившим ориентацию мин. вн. дел Игорем Ки-
стяковским. Под влиянием «монархического блока» 5 ноября была опубликована
«грамота» гетмана:
«Ввиду чрезвычайных обстоятельств, общее командование всеми вооружен¬
ными силами, действующими на территории Украины, я вручаю генералу от
кавалерии графу Келлеру на правах главнокомандующего армии фронта, с пред¬
оставлением ему сверх того прав, определенных ст. 28 Положения о полевом
управлении войск в военное время и. Всю территорию Украины объявляю театром
военных действий, а потому все гражданские власти Украины подчиняются ген.
графу Келлеру».
Этим актом устранялось неудобство непосредственного подчинения «украинс¬
кому гетману» российских дружин и, вместе с тем, последние косвенно выходили из
распоряжения Добровольческого командования. Имя графа Келлера должно было
привлечь новые контингенты монархического офицерства, а флаг Добровольческой
армии, который был весьма неприятен и гетману и правому блоку, но сохранялся
ими неукоснительно, должен был примирять с фактом засилия правых умеренную
часть общественности и офицерства.
Но граф Келлер понял свое назначение как скрытую капитуляцию гетмана
и передачу ему диктатуры — «всей полноты военной и гражданской власти на
Украине» t5. Сообразно с этим, он образовал при себе «Совет обороны» — по
составу своему — бюро Монархического блока —• с Безаком во главе; начальником
своей канцелярии назначил ген. Спиридовича.
Столь явный переход власти к «правым большевикам», как называла «Азбука»
деятелей Протофиса и Монархического блока, еще более возбудил против гетмана
и украинского правительства прогрессивную и демократическую общественность.
В высокой степени достойный и храбрый генерал, граф Келлер как политичес¬
кий деятель был прямо опасен: своими крайними убеждениями, вспыльчивостью
и элементарной прямолинейностью. Уже на третий день по пришествии к власти он
написал приказ — призыв о восстановлении монархии, от распространения которо¬
го его, однако, удержал «блок», считавший такое обращение к пылающей Украине
преждевременным.
Первые же шаги диктатора и «Совета обороны» привели в большое беспокойст¬
во украинское правительство. И 13 ноября к гр. Келлеру, по поручению правитель¬
ства, явились министры Афанасьев и Рейнбот и заявили ему, что он неправильно
понимает существо своей власти; ему не может быть подчинена власть законода¬
тельная, какою до созыва Державного сейма является совет министров. Что граф
Келлер в своих воззваниях говорит только об единой России, игнорируя вовсе
Украинскую державу, тогда как правительство «стремится к созданию Украинского
федеративного государства и от этой своей программы для воссоздания целой
и неделимой России отказаться не может» 16.
Граф Келлер предъявил ультимативное требование полноты власти и в тот же
день получил гетманский приказ о своей отставке и о назначении его заместителем
ген. кн. Долгорукова. В своем прощальном приказе Келлер объяснял свой уход
двумя причинами: «1. Могу приложить свои силы и положить свою голову только
для создания Великой, нераздельной, единой России, а не за отделение от России
федеративного государства и 2. считаю, что без единой власти в настоящее время,
когда восстание разгорается во всех губерниях, установить спокойствие в стране
невозможно» 16.
И хотя по существу ничего не изменилось, так как у кормила власти остался тот
100

же «блок», возглавленный кн. Долгоруковым — председателем военной монар¬
хической партии и товарищем председателя «блока», но политическая неразбериха
усилилась еще более: граф Келлер ушел потому, что не хотел бороться «за отделе¬
ние от России федеративного государства»... А новое командование?..
Ввиду быстрого распространения анархии на Украине и изолированного поло¬
жения Киева, прямое сообщение с ним Екатеринодара было нерегулярно, а с 11
ноября прервалось вовсе; и мой штаб получал только отрывочное и случайное
осведомление кружными путями о происходящих там событиях. Взаимоотношения
моего представителя ген. Ломновского — номинального начальника Добровольчес¬
ких дружин — с гетманскими властями были весьма неопределенными. Как я уже
говорил, гр. Келлер, в качестве «главнокомандующего Северной псковской армией»,
2 ноября признал свое подчинение Добровольческому командованию. Став через
три дня «главнокомандующим войсками Украины», он дал неопределенное объясне¬
ние Ломновскому: «По вопросу об установлении общего фронта и единого командо¬
вания он держится своего прежнего взгляда; однако Украина столь тесно связана
с Доном и столь зависит от него, что единое командование возможно, только
включая и Дон»
По плану, одобренному гетманом и Келлером, предполагалось приступить
к формированию особой «Юго-Западной армии», без фактического участия Ло¬
мновского, для чего просили все же «флаг Добровольческой армии». Ломновский
категорически отказал ”. Тем не менее взаимоотношения его с Келлером не
нарушались.
Ген. Ломновский, имея от меня общее указание предоставить Добровольческие
отряды в оперативном отношении высшей украинской военной власти, в интересах
борьбы и спасения Малороссии от большевизма, исполнял эту директиву с большой
выдержкой, тактом и иногда самопожертвованием. Эта позиция Ломновского под¬
вергалась суровому осуждению киевск. Нац. центра, который считал, что при
сложившихся обстоятельствах человек, обладающий большей волей, дерзанием
и авторитетом, мог бы не допустить экспериментов гетмана и взять у него пада¬
ющую власть и все руководство обороной. На место Долгорукова и «монархичес¬
кого блока», по их мысли, должен был стать Ломновский и «киевский Нац. центр».
Центр явно преувеличивал свое значение и возможности, особенно приняв во
внимание, что полное неприятие им гетмана ставило вопрос о власти в прямую
зависимость от внутреннего переворота.
Новый главнокомандующий кн. Долгоруков с первых же шагов проявил враж¬
дебное отношение к Добровольческому центру, стремясь устранить всякое вмешате¬
льство его в дело формирования вооруженной силы. Его усилия были направлены не
по надлежащему адресу. Военный Киев действительно представлял из себя крайне
неприглядное зрелище: всевозможные штабы и бюро комплектований Южной,
Северной, Астраханской армий, Особого корпуса, тайных и явных организаций
политических партий пухли, разрастались, конкурировали и враждовали друг с дру¬
гом, способствуя распылению сил и легальному дезертирству.
Ненормальность этого положения была Настолько очевидной, что в осуждении
его объединились, казалось бы, совершенные антиподы: в первый раз во второй
половине ноября явилась возможность устроить в Киеве ряд совещаний из пред¬
ставителей 1. Добровольческого центра, 2. Монархического блока 3. Сов. гос.
об. ”, 4. Нац. центра 20 и 5. Союза возрожд. России 21. На этих заседаниях вопросу
об упорядочении комплектования в одних руках предпослан был вопрос объедине¬
ния командования всеми русскими вооруженными силами. Монарх, блок и Сов. гос.
об.	высказались за главнокомандующего силами Украины, Нац. центр и Союз воз.
Рос.— за главноком. Добров, армией. Соглашения не состоялось.
Ген. Долгоруков решил идти напролом: в ночь на 23 ноября он вызвал к себе
ген. Ломновского и заявил ему: «В дружинах Святополк-Мирского и Рубанова бунт.
Там чуть ли не открыто говорят, что меня надо арестовать. Долг службы вынуждает
меня арестовать вас. Я человек решительный».
Дальнейший ход этого дела так излагается генералом Ломновским 22: «Этот
разговор происходил на ходу в назначенную мне комнату, где я был арестован
с приставлением часового. Спустя час ко мне в комнату вошел Пиленко, по-
видимому, крайне расстроенный. Он стал говорить о своих патриотических чувствах
и просил меня быть вполне откровенным. Я заверил его, что на откровенность мою
101

он может вполне положиться, но сказать я ничего не могу, так как решительно
ничего не понимаю.
Тогда Пиленко стал говорить, что причиною всего — двойственное подчинение
дружин и во имя общего дела необходимо найти выход из создавшегося положения.
Я объяснил Пиленко, что суть дела совершенно не в двойственном подчинении, так
как дружины в оперативном отношении всецело подчиняются местному командова¬
нию.., а исключительно в личностях.
Пиленко стал опять говорить о крайне тягостном положении Киева, что во имя
общего русского дела необходимо найти все же выход, раз связь с ген. Деникиным
прервана. На это я возразил, что теперь, с моим арестом, выход сам собою найден,
и для меня вопрос не в двойственном подчинении дружин, а в недопустимом,
неслыханном факте ареста представителя главнокомандующего русской Доброволь¬
ческой армии».
Между тем в дом князя Долгорукова прибыли приглашенные им общественные
деятели — граф Гейден, кн. Голицын, Масленников и ген. Шиллинг. Возмущенные
случившимся, они потребовали от Долгорукова немедленного освобождения ген.
Ломновского. На вопрос зашедшего к нему Шиллинга, как он думает поступить
дальше, Ломновский ответил, что покинет Киев вместе с чинами своего штаба. На
это Шиллинг сказал, что кн. Долгоруков не видит препятствий к выезду. Но через
некоторое время в комнату к Ломновскому вошли все перечисленные выше лица...
«Гр. Гейден, очень взволнованный, обратился ко мне от имени общественных
деятелей, умоляя меня, ради спасения в Киеве общего русского дела, в которое
вложена громадная работа, не становиться в непримиримую позицию и согласиться
аннулировать происшедшее; что отъезд представительства Добр, армии из Киева
может повести к ужасным последствиям — к тому, что русские офицеры уйдут
с занимаемых ими позиций и Киев вновь будет отдан во власть Петлюры и украин¬
цев. Я ответил, что общее русское дело мне столь же дорого, как и им, я отдаю себе
совершенно ясный отчет, к каким чреватым последствиям может повести выезд из
Киева представительства Добр, армии, но не знаю, отдает ли себе ясный отчет князь
Долгоруков, к каким последствиям может повести факт ареста представителя
главнокомандующего и отъезд представительства.
На это гр. Гейден сказал, что кн. Долгоруков глубоко сожалеет о случившемся;
что он погорячился, сказав, что не видит препятствий к выезду, и считает это
совершенно невозможным».
После продолжительных переговоров ген. Ломновский заявил общественным
деятелям: «Ввиду крайне неустойчивого положения в Киеве и возможности перене¬
сения гражданской войны внутрь города; ввиду того, что вопрос о недопущении
повстанцев в город ставится чуть ли не всецело в зависимость от полного подчине¬
ния дружин, я решил подчинить их во всех отношениях местному командованию
с тем, чтобы я был своевременно осведомляем о всех мероприятиях, касающихся
этих дружин».
Все эти нелепые трения на верхах правления и командования становились
немедленно достоянием широкой публики и производили глубоко деморализующее
впечатление среди защитников Киева.
— Какая же в сущности идея борьбы?
Консул Энно чуть не ежедневно присылал телеграммы, что союзные войска
идут, они уже близко, не сегодня - завтра будут в Киеве. Тогда положение ясно:
продержаться несколько дней, а там вопрос разрешится союзниками, несомненно,
в пользу единой России... Стоявшие в совершенно непримиримой оппозиции к гет¬
ману «Нац. центры», под влиянием смертельной опасности, угрожавшей Киеву,
изменили несколько свою позицию: «Всероссийский центр» соглашался, что «до
прихода русских и союзных сил — самое выгодное, если сохранится та власть,
которая пока существует, ибо всякий переворот явился бы новым условием для
усиления большевистских настроений»; «Киевск. центр» 7 ноября обратился
к русским людям с призывом — защищать порядок против банд Петлюры...
Но тот же Энно говорил о признании существующей власти гетмана. До¬
бровольческое командование, отдавая дружины в распоряжение гетманского коман¬
дования, как будто присоединялось к этому решению...
— Следовательно, защищать власть гетмана и Украинской державы?
К тому же в первой телеграмме главнокомандующего Добров, армии к мин.
102

Афанасьеву говорилось о «борьбе с большевиками» и «невмешательстве во вну¬
тренние: дела края». И хотя Ломновский пояснил, что обстановка с тех пор
изменилась, что директория — это предтеча большевизма, но его понимали плохо.
— Следовательно, защищать гетмана от Петлюры?
В более радикальных кругах ставили вопрос в другой плоскости: «Там — „вся
власть советам41; здесь — „вся власть Протофису44». Что лучше?
Эти и многие другие вопросы вызывали смуту в умах и приводили в уныние
офицерство и учащуюся молодежь — почти единственный контингент защитников
Киева. Да и мудрено было им разобраться в украинской проблеме, когда в среде
значительно большего политического кругозора — в самом, например, ядре Союза
воз. Рос.— возникали такие недоуменные вопросы: «Кому помогать? Или со¬
циальной реакции, воплощаемой Скоропадским и защищаемой немцами, или
демократическому движению украинцев, идущих с максимализмом, не только
социальным, но и национальным, и открывающему дорогу максимализму на¬
стоящему (советскому)?» 23. В результате Союз выпустил воззвание против гетмана,
требуя создания «демократической объединенной власти на Украине» и пред¬
остерегая от оказания помощи гетману.
Среди защитников Киева эти вопросы для одних были действительно воп¬
росами совести и долга, для других — вероятно, большинства — благовидным
прикрытием своему оппортунизму или малодушию.
И в киевских казармах — общежитиях, и на позициях у Жулян царило подав¬
ленное унылое настроение; люди жили в области фантастики и нервирующих
слухов. Это настроение усугублялось еще потрясающим неустройством в организа¬
ции, снабжении, довольствии, особенно на позициях. Там люди приходили к созна¬
нию своей полной заброшенности и беспомощности.
Вопрос решили немцы. 30 ноября в Казатине между германским командовани¬
ем и петлюровским штабом был заключен второй договор, в силу которого немцы
обязались не препятствовать вступлению в Киев войск «Украинской народной
республики»; взамен этого им была обещана «взаимная дружественная работа»,
содействие их эвакуации, в частности 10 транспортных поездов по трем направлени¬
ям — через Пинск, Сарны и Казатин.
Удельный вес директории, после многих месяцев сотрудничества, был хорошо
известен немцам. Но этот исход обещал облегчить трудное положение немецких
оккупационных войск и, вместе с тем, создать большие затруднения державам
Согласия... Когда немецкие батальоны, прикрывавшие Киев, прошли сквозь рас¬
положение киевских дружин, все поняли, что наступил конец.
По инициативе Нац. центра общественные организации, считая дело проигран¬
ным, обратились к председателю правительства Гербелю с предложением «поднять
открыто над защитниками Киева флаг Добровольческой армии», передать командо¬
вание ген. Ломновскому и разработать тотчас же вопрос об отходе из Киева
Добровольческих дружин. Гербель ответил, что у него «все готово», что «дирек¬
тория пойдет, вероятно, на условия — разрешить выезд всего правительства, всех
желающих и Добровольческих частей на Дон»...
«У меня все готово — не мешайте только довести дело до благополучного
конца» 24. Течение событий не соответствовало официальному оптимизму. Первого
декабря галицийские сечевики Коновальца сбили киевские дружины и в тот же день
к вечеру вошли в город. Гетман 1 декабря подписал акт отречения и скрылся
в Германию. Правительство рассеялось 25. Кн. Долгоруков сдал войска на капитуля¬
цию без всяких условий и отбыл в Одессу. Трагически пал на улицах Киева граф
Келлер, заколотый петлюровскими солдатами.
Дружинники рассеялись по городу, и значительная часть их, более тысячи,
засела в здании педагогического музея под охраной германских караулов. Благодаря
заступничеству киевских организаций, консулов, телеграммам Энно — Директории
и моим — главнокомандующим союзными армиями, правительство Винниченки
приняло меры! к освобождению части интернированных и к выезду остальных
в Германию.
Поезда, следовавшие на юг, увозили цвет российской эмиграции и политических
партий на новый, третий по счету, этап, предназначенный им судьбою,— в Одессу.
Вся Украина была объята анархией.
103

Глава XXII. Национальная диктатура. Особое совещание: состав
и общее направление политики
На Юге России, на территории, освобождаемой Добровольческой армией, без
какой-либо прокламации, самим ходом событий установилась диктатура, в лице
главнокомандующего.
Основною целью ее было свергнуть большевиков, восстановить основы госуда¬
рственности и социального мира, чтобы создать тем необходимые условия для
строительства земли соборной волею народа. Жизнь стихийным напором выбивала
нас из этого русла, требуя немедленного разрешения таких коренных государствен¬
ных вопросов, как национальный, аграрный и другие, окончательное разрешение
которых я считал выходящими за пределы нашей компетенции. Худо ли, хорошо ли
и что целесообразнее — это вопрос другой, но диктатуре национальной, к осу¬
ществлению которой стремились на Юге, свойственны иные задачи и иные методы,
чем диктатуре бонапартистской.
«Непредрешение» и «уклонение» от декларирования принципов будущего госу¬
дарственного устройства, которые до сих пор вызывают столько споров, были не
«теоретическими измышлениями», не «маской», а требованием жизни. Вопрос этот
чрезвычайно прост, если подойти к нему без предвзятости: все три политические
группировки противоболыпевистского фронта — правые, либералы и умеренные
социалисты — порознь были слишком слабы, чтобы нести бремя борьбы на своих
плечах. «Непредрешение» давало им возможность сохранять плохой мир и идти
одной дорогой, хотя и вперебой, подозрительно оглядываясь друг на друга, враждуя
и тая в сердце одни — республику, другие — монархию; одни — Учредительное
собрание, другие — Земский собор, третьи — «законопреемственность». Неужели
спасение России не стоило того, чтобы на время отложить эти споры?
Что касается лично меня, то такая постановка вопроса нисколько не смущала
мою совесть и была вполне искренна уже потому, что я решил твердо и говорил об
этом не раз — что за формы правления я вести борьбы не буду. Личный элемент
в вопросе о диктатуре — тема для меня вообще слишком деликатная. Я коснусь
одной только стороны ее.
В конце 18-го и в начале 19-го годов на роль диктатора и Верховного главно¬
командующего выдвигался, как известно, определенными кругами, преимуществен¬
но правыми, вел. кн. Николай Николаевич. Живя в Крыму, в Дюльбере, он
оставался центром внимания этих кругов, из которых к нему обращались не раз,
первоначально — с просьбой о возглавлении армий Украинской, Южной и Аст¬
раханской 26. Все эти предложения великий князь отвергал, справедливо видя в этом
явную авантюру.
Другие группы правых, в том числе «Государств, объединение», признавая
в принципе верховное возглавление вел. князя весьма желательным, считали выступ¬
ление его тогда на политическую арену несвоевременным и в местном масштабе не
соответствующим. Его авторитет приберегался ими до того момента, когда все
четыре фронта — Колчака, Деникина, Юденича и Миллера приблизятся к Моск¬
ве... Оттого подчинение мое адм. Колчаку в конце мая 1919 г., укреплявшее позицию
всероссийского масштаба, занятую Верховным правителем, встречено было правы¬
ми кругами несочувственно. Что касается прочих политических групп, левее сто¬
ящих, там к возглавлению движения великим князем относились отрицательно.
Я лично в непосредственных сношениях с великим князем не состоял. В Дюль¬
бере его посетил официально ген. Лукомский и встретил там весьма радушный
прием. Вообще вел. князь держал себя в отношении Южной власти с величайшим
тактом, стремясь не давать ни малейшего повода к каким-либо политическим
осложнениям.
Весною 1919 г., когда обозначилась прямая угроза Крыму со стороны наступа¬
вших с севера большевиков, местопребывание там императорской семьи сделалось
невозможным, о чем мною было сообщено в Крым. Незадолго до отступления
наших войск к Акманаю все лица императорского дома на англ. военном суде
выехали за границу. Вел. кн. Николай Николаевич поселился в С. Маргерита,
в Италии. Вскоре после вторичного овладения нами Крымом до моего сведения
дошло, что он томится на чужбине и сожалеет, что не может жить в России...
По моему поручению ген. Лукомский 7 июля сообщил вел. князю, что в данное
104

время для него представляется полная возможность безопасного пребывания на
южном берегу Крыма. В начале сентября был получен ответ, что велик, князь
«отказывает себе в счастье вернуться на Родину, т. к. приезд его в Россию повлечет
за собой всевозможные толки о выступлении его как политического деятеля, чем еще
больше осложнится общее положение дел». Впрочем, им не исключалась возмож¬
ность жить в Крыму «частным лицом на общих основаниях по водворении полного
порядка». Но въезд в Россию был обусловлен «совместным решением этого вопроса
адм. Колчаком, ген. Деникиным и союзниками»... Мы получили ответ этот в октяб¬
ре, когда на Южном фронте назревала опасность, а на Восточном уже созрела,
и вопрос о переезде затих.
Прочие лица императорской фамилии 27, находившиеся на Юге, в политической
жизни никакого участия не принимали. Вел. князь Андрей Владимирович обращался
ко мне в ноябре [919 г., выражая желание «вступить в ряды войск, борющихся за
освобождение России». Я вынужден был ответить, что «политическая обстановка
в данное время препятствует, осуществлению его патриотического желания». На
службе состоял только герцог Лейхтенбергский (младший) в Черноморском флоте,
в чине капитана II ранга; был дружен со Слащевым, который хотел использовать
его для своих особых целей, до военного переворота включительно. Но безуспешно.
Особое совещание функционировало первоначально применительно к утверж¬
денному 18 авг. ген. Алексеевым положению и проекту нашей «конституции»,
выработанной для установления взаимоотношений с казачьими войсками 2в. Жизнь
раздвигала эти узкие рамки, облекая Особое совещание всеми функциями власти
исполнительной и законодательной. Только 2 февр. 1919 г. было утверждено и опуб¬
ликовано «Положение об Особом совещании при главнокомандующем ВСЮР»,
в основу которого положено, в известной степени, совмещение круга деятельности
совета министров и старого Г ос. совета 29.
Ни этим положением, ни каким-либо другим государственным актом не
определялось существо власти главнокомандующего, и только косвенно неог¬
раниченность ее вытекала из сопоставления отдельных статей законоположений.
Точно так же не предусматривался в законодательном порядке вопрос преемства
власти — ни гласно, ни тайно. Только осенью 1919 г., под влиянием постоянных
настойчивых сведений о готовящихся на мою жизнь покушениях, я счел себя
обязанным указать своего преемника. Я составил «завещание-приказ» Вооружен¬
ным силам Юга о назначении главнокомандующим моего начальника штаба
генерал-майора Романовского.
Этим актом я готовил ему тяжкую долю. Но его я считал прямым продолжа¬
телем моего дела и верил, что Армия, хотя в среде ее и было предвзятое, местами
даже враждебное отношение к Романовскому, послушается последнего приказа
своего главнокомандующего. А признание Армии — все. Приказ этот в запечатан¬
ном конверте лежал в моем несгораемом шкафу, и о существовании его знали,
кроме меня, только два человека: сам И. П. Романовский и генерал-квартирмейстер
Плющевский-Плющик. Когда я сказал им об этом обстоятельстве, Романовский не
проронил ни слова, и только на лице его появилась скорбная улыбка. Словно
подумал: «Кто знает, кому уходить первым...».
Я вполне уверен, что оба они сохранили тайну. Но некоторые изощренные умы
проникали интуитивно за ее покровы. Так, когда в конце октября был отдан приказ
о назначении на должность одного из двух «помощников главнокомандующего» —
генерала Романовского, неофициальная контрразведка отдела пропаганды, устано¬
вившая тайное наблюдение за главнокомандующим 30, требовала от своего агента
в Таганроге «разведать и быть все время au courant (в курсе (фр.) — Ред.): как
относятся к назначению ген. Романовского и как расценивается этот шаг в полити¬
ческом отношении в кругах Ставки? Значит ли это, что ген. Р. будет заместителем
Главкома?». Слух пошел, и борьба, веденная против Романовского, усилилась.
Совмещение законодательных 31 и правительственных функций в лице Ос. сове¬
щания, напоминавшее до известной степени конструкцию Временного правительст¬
ва, отвечая духу чистой диктатуры, имело и свои большие неудобства. Помимо
естественного переплетения закона и правительственного распоря¬
жения — переплетения, ослаблявшего силу и устойчивость закона, это совещание
заключало всю законодательную работу в четыре стены Совещания, ослабляя связи
ее с общественностью, заменяя трибуну «Освагом» или лишая Совещание должного
105

авторитета. Зачастую необходимость мероприятия и причины, его вызвавшие,
оставались неясными для массы, вызывая беспричинную подозрительность, искажая
его смысл и цели. Даже меры, уже принятые и осуществляемые, ввиду технических
затруднений, не скоро становились известными в стране.
Та политическая борьба, которая свойственна парламенту и которая велась
среди политических организаций Юга, невольно врывалась сквозь стены Особого
совещания, вместе с прениями по законодательству, претворяясь там в борьбу
внутреннюю и поселяя рознь. А эту рознь в преувеличенном и изощренном виде
разносила стоустая молва, возбуждая глухое недовольство в обществе и в Армии.
Наконец, работа законодательная и административная — в общих и частных заседа¬
ниях Совещания, в бесчисленных комиссиях и в ведомственных управлениях — была
непосильна для членов Совещания. Она утомляла их и терзала нервы, приковывала
к месту нахождения правительства и отрывала от действительной жизни в крае, от
непосредственной осведомленности в делах подчиненных органов.
Чтобы услышать «глас народа», приходилось не раз важнейшие законодатель¬
ные предположения, раньше утверждения их, давать в печать. Насущная потреб¬
ность связи со страной чувствовалась многими и вызывала в свое время различные
предложения 32. Я говорил уже о первой негласной попытке Родзянко, еще в мае
1918 г., воскресить IV Государственную думу, с присоединением к ней трех пред¬
шествовавших составов. В ноябре того же года он выступил уже гласно с призывом
«к русским людям» — создать «Национальный совет» в составе всех четырех Дум,
Всероссийского церковного собора и Совета республики при Временном правитель¬
стве как «носящих символ законноизбранных государственных учреждений». В каче¬
стве Национального собрания предлагал свою организацию в конце октября 1918 г.
Совет государственного объединения... Было и вовсе странное для настроений Юга
стремление «Юго-Восточного комитета членов Учредительного собрания» под
главенством Шрейдера провести в качестве верховной власти и, вместе с тем,
законодательного органа — уфимский «Комуч» (конец окт. 1918 г.).
Все эти комбинации были совершенно искусственны или носили узко политичес¬
кий характер, не могли иметь почвы и авторитета в стране и не отражали бы ее
мнения. Вместе с тем, принятие какой-либо из них еще более затрудняло бы
возможность нашего объединения с казачьими областями, на которое еще не была
потеряна надежда.
Идея создания особого законосовещательного учреждения имела своих после¬
дователей и в Ос. сов. Так, Н. И. Астров в марте 1919 г. сделал заявление об
образовании Совета из представителей местных самоуправлений; управляющий
отделом законов К. Н. Соколов в мае представил мне записку об учреждении такого
же органа, но «из лиц по назначению главнокомандующего», причем Ос. совещанию
в обоих случаях оставлялись бы функции совета министров.
Разделяя взгляд на необходимость представительного законосовещательного
органа, я предполагал создать его из выборных представителей казачьих областей,
горских округов и освобожденных от большевиков губерний; состав его пред¬
полагалось дополнить членами по назначению — из числа людей науки й практики,
включая широко и видных представителей таких демократических учреждений, как
кооперативы, профессиональные союзы и т. д. Но до лета 1919 г. казачьи области не
шли на государственное объединение; земское положение, могущее дать базу для
выборов, все еще вырабатывалось, возбуждая бесконечные споры; территория,
подчиненная командованию, была невелика и могла бы дать представительный
орган интеллектуально не выше губернского земского собрания... Когда же с июня
наши пределы расширились до Днестра, Десны и Волги и, с другой стороны, когда
«конференция южно-русского союза» 33 выходила как будто на путь соглашения,
в духе моих предположений был выработан комиссией проект «Высшего совета»,
созыв которого зависел только от срока окончания конференции. А она затягива¬
лась безнадежно. Я хотел было назначить созыв, не дожидаясь соглашения с каза¬
ками; посоветовался с Особым совещанием, которое отнеслось к этому предположе¬
нию отрицательно.
Конференция спорила о духе, о форме, о словах — главным образом саботиро¬
вали ее кубанские делегаты во главе с И. Макаренко — до тех пор, пока армии не
покатились от Орла к Дону и далее к Кубани, когда весь вопрос потерял свое
значение.
106

Что дал бы нам «Высший совет» в области устроения страны, не ведомо.
Считая и ныне образование его для того времени психологически и политически
необходимым, я, однако, не уверен — не прибавил ли бы он только лишнего звена
в той цепи соборных опытов, которая началась «Демократическим совещанием»
и «Советом республики»... Тем более, что три главнейшие течения общественной
мысли, представленные на Юге — Сов. госуд. объед., Нац. центром и Союзом
возрожд. России 34, невзирая на усилия многих своих членов, не находили обык¬
новенно ни общего языка, ни общего пути ”.
Особое совещание никогда не пользовалось расположением русской обществен¬
ности и навлекало на себя суровую критику и тогда, и теперь. При этом оно
находилось всегда под двойным обстрелом — по обвинению, с одной стороны,
в «черносотенстве», с другой — в «кадетизме». Формулы, одинаково сакраменталь¬
ные, и «вины», одинаково непростительные, в глазах разных политических груп¬
пировок. Прежде всего было бы справедливым разложить историческую ответствен¬
ность Особого совещания. Давая в свое время определенные указания по кардиналь¬
ным вопросам законодательства и управления и утверждая все законоположения,
прежде всего разделяю эту ответственность в полной мере я.
Во-вторых, невзирая на отсутствие парламентаризма, общественное начало
было далеко не чуждо Особому совещанию: все важнейшие законоположения,
прежде чем попасть на рассмотрение Совещания, вынашивались в недрах двух
основных политических организаций и в группе кадетской партии, по существу,
впрочем, растворившейся в Нац. центре. Их мнения преломлялись в прениях Сове¬
щания, в котором участвовали и видные представители организаций. Только Союз
воз. не имел там своего голоса, хотя косвенно принимал известное участие в обсуж¬
дении дел путем редких, правда, собеседований со мной и личных отношений
с руководителями Нац. центра. И если в общем направлении политики Юга — в той
средней линии — равнодействующей политических течений, к которой стре¬
мился я и которую, в конце концов, с уклоном вправо, проводило Ос. сов.,
организованная общественность не повинна, то во многих важных мероприятиях
и ответственных назначениях есть немалая доля ее участия. Теперь, после всяческих
переоценок и превращений, соблюдается часто библейский обряд умовения рук,
и прошлое как-то забывается...
Личный состав Особого- совещания 36 слагался по признакам деловым, а не
политическим, поскольку это зависело от меня: по условиям своей жизни и военной
службы, главным образом на окраинах, я имел ранее очень мало соприкосновения
с миром государственных, политических и общественных деятелей и поэтому ис¬
пытывал большое затруднение в выборе людей на высшие посты управления.
Вначале мною практиковалась такого рода проверка: когда предлагали кан¬
дидатуру «справа», я наводил справки «слева» и наоборот. Потом этот порядок
оформился, и все предположения о замещении своего состава и высших постов были
возложены мною на Ос. сов., председатель которого представлял мне результаты
выбора. Иногда мнения разделялись, и мне предлагали двух кандидатов. Я останав¬
ливал свой выбор на том, который казался мне выше по своему удельному весу,
а ближайшие отчеты политических организаций комментировали этот факт (одни —
с удовлетворением, другие — с неудовольствием) как результат влияния одной из
групп и «перемены правительственного курса».
Существовало, однако, и ограничение круга лиц, допускаемых в состав Совеща¬
ния и на высшие должности,— оно относилось к крайним правым и ко всем
социалистам. Я считал, что эти фланги могут быть в Совете, но не в правительстве.
Этот взгляд разделяло и Ос. совещание. Впрочем, некоторые члены Совещания
предлагали мне включить в состав его без портфелей, для создания известного
декорума, «безобидных социалистов». Я считал, что этот шаг не поможет делу, не
прибавит популярности Совещанию в левых кругах, а в правых вызовет только
озлобление.
Решение это находилось в полном соответствии с позицией социалистов: цен.
комитеты с.-д. и с.-р. объявили Добровольческую армию силой враждебной, а с.-р-ы
готовили даже террористические акты против вождей белого движения. Что касает¬
ся самой умеренной организации, Союза возр., то и он оставался непримиримым
в отношении военной диктатуры и в силу этого обстоятельства весною 1919 г.
признал невозможным вхождение своих членов даже в состав Нац. центра.
107
I

Ос. сов., по своему общему облику, делилось на три группы: 1. беспартийную,
но определенно правую группу генералов 37; 2. политических деятелей правого
направления; 3. либеральную группу — в составе четырех кадетов и примыкавших
к ним — Бернацкого, Челищева, Малинина, Носовича, отчасти и ген. Романовс¬
кого 38. Существовали различные оттенки в умонастроениях членов каждой из этих
групп; при решении различных вопросов указанные рамки то раздвигались, то
суживались, но общее течение политической жизни Ос. сов. вылилось ярко в два
русла — правое и либеральное.
Если первое («большинство») представляло из себя довольно однородное целое,
связанное общностью мировоззрения и психологии, то во втором (меньшинстве)
наоборот — даже небольшая кадетская группа не отличалась обычным до того
времени единством. Довольно распространенная версия справа о «кадетском заси-
лии» лишена основания. «У нас не было лидера 39,— говорит один из к.-д.,— ни
цент, комитета. Внутренняя спайка под давлением событий стала слабеть. Намеча¬
лись различные течения, которые смущали и разойтись по которым мы не хотели.
Партийная дисциплина при бывших условиях, конечно, не могла существовать.
У нас состоялось соглашение о том, что в Ос. сов. мы не можем быть связаны
мнением маленькой группы к.-д., собравшейся в Екатеринодаре. Отдельные члены
партии в Ос. сов. и других учреждениях (напр., Донск. круг) действовали за свой
страх и риск, за счет своего понимания слагавшихся условий и собственной совести».
Как бы то ни было, в Ос. сов. осуществилась та коалиция двух политических
направлений, к созданию которой после октябрьских дней стремились многие, в том
числе Милюков в киевский период его деятельности. Эта коалиция соответствовала,
как будто, соотношению слагаемых элементов белого движения на Юге и, во всяком
случае, представляла предельный уклон «влево», допускаемый настроением Армии
и близких ей кругов. Вне этой комбинации представлялись две возможности:
однородное правое или однородное либеральное правительство.
Первое было бы спокойно принято Армией, но еще более недоброжелательно
в стране, в особенности в казачьих областях; оно имело бы в своем распоряжении,
вероятно, элементы волевые и признанное возглавление в лице Кривошеина. Но
успех такого правительства и прочность его были весьма сомнительны, особенно
принимая во внимание ту психологию и то игнорирование огромного социального
сдвига, которые проявляли до крушения Юга даже умеренно правые круги.
Создание правительства второго типа было просто неосуществимым: в силу
настроения офицерства, того натиска из правых кругов, который подрывал бы его
существование и которому мирный, по природе своей, русский либерализм проти¬
востоять не мог.
Я должен, однако, оговориться. Собственно офицерство политикой и классовой
борьбой интересовалось мало. В основной массе своей в классовом отношении оно
являлось элементом чисто служилым, типичным «интеллигентским пролетариа¬
том». Но связанное с прошлым русской истории крепкими военными традициями
и представляя по природе своей элемент охранительный, оно легче поддава¬
лось влиянию правых кругов и своего сохранившего авторитет, также правого по
преимуществу, старшего командного состава. Немалую роль в этом сыграло и от¬
ношение к офицерству социалистических И' либеральных кругов в наиболее трагичес¬
кие для офицеров дни — 1917 года и особенно Корниловского выступления 40. Эти
влияния в известные моменты выводили из равновесия в общем аполитичное наше
офицерство.
Таковы предпосылки появления на свет «коалиции» и «средней линии» в поли¬
тике Юга. Политика эта потерпела крушение.
Помимо личных ошибок правительства и правителя в этом печальном исходе
явно обозначилась одна из причин его: возможная для мирного строительства
в условиях нормальной жизни страны, полезная, без сомнения, для организации
противобольшевистского движения и расширения фронта его участников, коали¬
ция, в качестве силы действенной, правящей, оказалась труд¬
но применимой в дни революции, в дни борьбы.
Особое совещание, состоявшее из лиц, преданных Родине, но по-разному пони¬
мавших ее интересы, не могло работать с должным единодушием. После крушения
Воор. с. Юга один из правых членов Особого совещания поделился со мной своими
мыслями о причинах неудачи, постигшей нашу политику, «своей критикой и само¬
108

критикой»: «По составу Ос. сов. делилось на два политических лагеря, в нем боролись
два миросозерцания. Эта борьба прежде всего влияла на подбор лиц, когда считались
не только с технической подготовкой, но главным образом с политическим тяготени¬
ем. Наружно для Вас все было прикрыто государственными лозунгами, большинство
знало закулисную сторону. Обе стороны (Совещания) не свободны от греха.
Политика, проводимая аппаратом, заключавшим элементы для внутреннего
трения, могла быть только компромиссной. Каждая из составных частей Ос. сов.
при обсуждении любого законопроекта социального значения стремилась отстоять
свое миросозерцание и, сознавая, что не в силах провести его целиком, пыталась
убедить другую на известные уступки.
Наша политика была поэтому осторожна, но лишена творческого авантюриз¬
ма, решительности и напора. Она казалась недостаточно демократичной одним
и слишком слабой против непомерных домогательств черни — другим. Она не
удовлетворила ни одно из течений, боровшихся с оружием в руках.
Даже военная диктатура, для того чтобы быть сильной и устойчивой, нуждается
в поддержке могущественного класса, притом активного, способного за себя посто¬
ять, бороться. Наша же средняя линия вызвала опасение одних классов, недоверие
других и создала пустоту в смысле социальной опоры вокруг.
В: результате — диктатуре пролетариата и выпущенной из тюрьмы братии мы
не смогли противопоставить диктатуры здорового и достаточно сильного класса,
а масса была еще апатична, не ^подготовлена, чтобы активно, с оружием в руках
встать на защиту своих идеалов-
Правда, над всем доминировала идея диктатуры, которая теоретически должна
давать общую линию поведения и направления. Но ясно, что Ос. сов. могло эти
указания усилять или ослаблять при проведении в жизнь, мало того, оно могло
влиять и влияло».
Действительно «диктатура», проводя одни направляющие линии прямо и непре¬
клонно, в других — считалась с мнением Ос. сов., самоограничивая путем такой
«внутренней» конституции свои неограниченные права. Постановления Совещания
служили, во всяком случае в моих глазах, мерилом того, что можно было провести
в жизнь без потрясений при тогдашних условиях и тогдашних исполнителях, причем
необходимо заметить, что ни одно особое мнение либеральной группы не было
оставляемо без внимания. Впрочем, в постановлениях Ос. сов. такие эпизоды
официального протеста, заявляемого лишь частью группы, бывали нечасто — обык¬
новенно находился компромисс. Иногда либеральная группа доводила до моего
сведения в частном порядке через начальника штаба 41 о спорных сторонах принято¬
го уже Ос. сов. решения. Только несколько лет спустя я узнал о мотивах такой
постановки вопроса, для меня совершенно неожиданных:
«Мы избегали навязываемого нам положения .официальной оппозиции и, лояль¬
но поддерживая диктатуру, не хотели разводить около нее внутреннюю распрю.
Первоначально мы действительно практиковали прием подачи «особых мнений».
Эти особые мнения оказались, однако, весьма опасными и возымели довольно
неожиданные последствия. Часть их была поддержана главнокомандующим. В ре¬
зультате по всей правой линии вспыхнуло резкое раздражение. Положение оказа¬
лось опасным — не для нас, а для главнокомандующего. Разлетелись слухи о том,
что главнокомандующий идет по указке кадетов, и в частности двух кадетов Ос. сов.
До нас это злобное раздражение дошло в виде зловещих слухов о возможных
покушениях на главнокомандующего... Мы решили прекратить систему особых
мнений и прибегать к ним только в экстренных случаях, что и делалось».
Конструкция Ос. сов. и соотношение в нем сил делали положение оппозиции
весьма трудным. «Развивать в нем большую работу,— пишет один из членов
оппозиции,— в духе, не отвечающем правым устремлениям, было довольно празд¬
ным занятием... Были ли мы, однако, безучастны к этому явлению? Искали ли
выхода? Утверждаю, что выхода искали, положением чрезвычайно тяготились»...
Прежде всего «мы стремились внести некоторое равновесие в Ос. сов. и усилить
в нем гражданский элемент, усилить нашу группу в Совещании с целью выправле¬
ния его, как говорилось, «правого крена»...
Помню, как после одного из заседаний, изведенный пререканиями по одному из
очередаых спорных вопросов и видя, что пререкания проистекают из исключающих
друг друга политических жизнепониманий, я обратился к... (двум правым членам
109

Совещания) с заявлением: «Кончим же это бесцельное и вредное топтание на месте.
Берите на себя ответственность, мы отойдем и не будем больше пререкаться.
Нужно, чтобы дело двигалось. В застое его гибель. Нужно выбирать курс и дей¬
ствовать». Мои собеседники согласились, что положение тягостно, но отвергли
мысль о том, что мы должны разойтись. Становилось все яснее, что для правого
большинства мы были нужны как некоторое прикрытие»...
В конце концов, автор письма пришел к решению: «Мы не можем повлиять на
ход правой политики, которая все более укрепляется в Добрармии. Это для меня
ясно. Ставлю себе, однако, задачу хотя бы несколько смягчать неизбежные резкости
в условиях военного окружения военной диктатуры в пору гражданской войны.
Знаю, что эта задача весьма неблагодарная. Но уходить из Добрармии не буду».
Коалиция была необходима, а элементы, ее составлявшие,— органически несро¬
дны. В этом был глубокий трагизм положения.
И, наконец, отметая первенство причин социального и политического характера
в неудаче движения, третий весьма видный участник Ос. сов.— правый, военный —
говорит: «Что касается того, какие течения преобладали в утвержденных главно¬
командующим решениях Особ, совещания,— это вопрос спорный. Впрочем, это
и несущественно. Дело не в правой или левой политике, а в том, что мы совершенно
не справились с тылом».
Как бы то ни было, тяжелый воз правления шел в гору по ухабистой дороге
и притом на тугих тормозах. Обе стороны винили в этом друг друга.
Программа правительства не объявлялась. Две речи, сказанные мною в Став¬
рополе и на открытии Кубанской рады, исчерпывали официальное изъявление
нашей идеологии и политического курса; они служили темой для пропаганды,
политических дискуссий и экспорта за границу 42.
В их неопределенности и «непредрешениях» различные секторы русской обще¬
ственности, одни — с тревогой и подозрительностью, другие — с признанием
и надеждой, видели маскировку, скрывающую «истинные» побуждения и намерения.
Из кругов умеренно социалистических и либеральных, из Крыма, Киева, Одессы, от
«Русского политического совещания» из Парижа шли все более настойчивые предло¬
жения «раскрыть лицо Добровольческой армии». Между тем «непредрешения»
являлись результатом столько же моего убеждения, сколько и прямой необходимости.
В самом деле: «Борьба с большевизмом до конца», «Великая, Единая и Недели¬
мая», «автономии и самоуправления», «политические свободы» — вся эта ценная
кладь могла быть погружена на государственный воз явно при общем или почти
общем (кроме федералистов и самостийников) сочувствии. Казалось, что с одной
этой кладью, под трехцветным национальным флагом можно будет довезти его до
Москвы, а если там при разгрузке произошло бы столкновение разномыслящих
элементов, даже кровавое, то оно было бы, во всяком случае, менее длительным
и изнурительным для страны, чем большевистская неволя... Но идти дальше этого
было уже труднее: в некоторых случаях пришлось бы вскрывать разъедавшее нас
разномыслие.
Однажды, осенью 1918 г., по поводу толков о необходимости декларации мои
оба ближайшие помощники сказали мне, что работать под лозунгом Учредитель¬
ного собрания они считают для себя невозможным. Это было убеждение, широко
распространенное в военной среде и правых кругах, где понятия «учредилка»
и «учредиловцы» встречали презрительное отношение. Но и в либеральных кругах
в то время признание Учред. собр. было далеко не безоговорочным. На кадетском
съезде в Екатеринодаре мы слышали, например, из уст Милюкова такие слова: «Я
против предрешения как форм, так и способов создания новой власти. Идея
народовластия и свободного волеизъявления народов более чем поколеблена...
Необходима крайняя осторожность по отношению к Учред. собранию»...
Оставляя в стороне другие паллиативные решения, оставалось декларировать
кому-либо «самозарождение» или «законопреемственность», чтобы в минуту по¬
рвать слагавшееся с таким трудом, весьма непрочно сшитое единство военно¬
общественного фронта.
Это отношение к идее Учред. собр. под влиянием разнообразных причин
со временем начинает вновь меняться, вероятно, не столько по убеждению, сколько
по тактическим соображениям. Так, на заседании представителей Гос. об., Нац.
центра, Союза возр. и бюро «Советов объед. земств и городов Юга России» 4\
110

представлявшем первую попытку объединения более широкого общественного фро¬
нта, возбужден был и этот вопрос; протокол заседания говорит:
«Учредительное собрание как суверенный орган государственного строительст¬
ва, возникающее на основе народного волеизъявления, признано приемлемым в при¬
нципе, но не по наименованию членами всех представленных организаций.
Члены Земско-городск. объединения, Союза воз. и Госуд. об. в лице Е. Н. Трубец¬
кого 44 признают его категорически, оставляя и название. Член Гос. об. Маслен¬
ников считает неизбежным установление самого органа народного волеизъявления,
не предрешая его названия. Член Нац. центра М. Федоров считает вопрос о наиме¬
новании несущественным, но предпочитает название «Народного собрания», наста¬
ивая при этом, главным образом, на установлении того момента выборов, который
дал бы уверенность в разумном исходе голосования» 4!.
Пока мужи совета таким образом искали путей, чтобы обойти не то острые
углы взаимных отношений, не то друг друга, в Армии эти трения находили также
отклик, но гораздо более элементарный: одни проливали кровь, не мудрствуя
лукаво, другие заявляли: «Мы за «учредилку» умирать не будем»... Поэтому я при¬
зывал Армию бороться просто за Россию.
С большими еще трудностями проходил другой важный вопрос — аграрный.
После долгих мук, споров, взаимных уступок Ос. сов. подошло, наконец, к основ¬
ным его положениям. В 20-х числах марта 1919 г. состоялись заседания под моим
председательством, окончательно установившие руководящие основания. Это было
еще очень немного, но, по крайней мере, дело сдвигалось с мертвой точки. Когда
возник вопрос — в какой форме объявить о принятом решении во всеобщее сведе¬
ние? — один из членов Совещания высказал взгляд, что объявлять не следует вовсе;
к нему присоединилась большая часть правых членов Совещания. Я выразил свое
удивление и заявил, что принятые положения считаю обязательными, и они будут
опубликованы в ближайший день.
«Декларация» как результат этого обсуждения составлялась в Нац. центре
и принадлежит перу Н. И. Астрова. Я изменил ее редакцию, оставив сущность,
и придал форму предписания на имя председателя Ос. сов. 46. Оно гласило:
«Государственная польза России властно требует возрождения и подъема сель¬
ского хозяйства. Полное разрешение земельного вопроса для всей страны и состав¬
ление общего для всей необъятной России земельного закона будет принадлежать
законодательным учреждениям, через которые русский народ выразит свою волю.,
Но жизнь не ждет. Необходимо избавить страну от голода и принять неотлож¬
ные меры, которые должны быть осуществлены незамедлительно. Поэтому Особо¬
му совещанию надлежит теперь же приступить к разработке и составлению положе¬
ний и правил для местностей, находящихся под управлением главнокомандующего
Вооруженными силами Юга России. Считаю необходимым указать те начала,
которые должны быть положены в основу этих правил и положений:
1. Обеспечение интересов трудящегося населения.
2. Создание и укрепление прочных мелких и средних хозяйств за счет казенных
и частновладельческих земель.
3. Сохранение за собственниками их прав на земли. При этом в каждой
отдельной местности должен быть определен размер земли, которая может быть
сохранена в руках прежних владельцев, и установлен порядок перехода остальной
частновладельческой земли к малоземельным. Переводы эти могут совершаться
путем добровольных соглашений или путем принудительного отчуждения, но обяза¬
тельно за плату. За новыми владельцами земля, не превышающая установленных
размеров, укрепляется на правах незыблемой собственности.
4. Отчуждению не подлежат земли казачьи, надельные, леса, земли высокопро¬
изводительных сельскохозяйственных предприятий, а также земли, не имеющие
сельскохозяйственного назначения, но составляющие необходимую принадлежность
горнозаводских и иных промышленных предприятий; в последних двух случаях —
в установленных для каждой местности повышенных размерах.
5. Всемерное содействие земледельцам путем технических улучшений земли
(мелиорация), агрономической помощи, кредита, средств производства, снабжения
семенами, живым и мертвым инвентарем и проч.
Не ожидая окончательной разработки земельного положения, надлежит при¬
нять теперь же меры к облегчению перехода земель к малоземельным и поднятию
111

производительности сельскохозяйственного труда. При этом власть должна не
допускать мести и классовой вражды, подчиняя частные интересы благу Го¬
сударства».
В день отдачи предписания ген. Драгомиров передал мне просьбу председателя
Сов. гос. об. Кривошеина — повременить с выпуском его до представления проекта
Гос. об., так как «такой государственной важности акт требует особливого, подоба¬
ющего случаю изложения». Ждать дольше я не хотел, и предписанию дан был ход.
В полученном post factum проекте Кривошеина пункт, касавшийся непосредственно
аграрного вопроса, был изложен в такой форме:
«6. Безотлагательная разработка мероприятий, имеющих главнейшею целью
обеспечить интересы широких народных масс и быстрый рост производительных
сил страны. В этих видах, между прочим:
а) в области аграрных задач — постановка земельного дела в началах децент¬
рализации в соответствии с особыми хозяйственными условиями отдельных рай¬
онов; всемерное содействие образованию и скорейшему развитию мелкой земельной
собственности; отмены ограничений в праве распоряжения крестьянскими надель¬
ными землями; широкое поощрение добровольных соглашений о переходе земли
в крестьянские руки; создание примирительных земельных комиссий и принудитель¬
ное, за справедливый выкуп, отчуждение земли во всех случаях, когда государствен¬
ный интерес этого требует».
Так или иначе, провозглашен был столь страшный для многих принцип при¬
нудительного отчуждения.
Первым последствием издания аграрной декларации было крупное столкнове¬
ние между Гос. об. и Нац. центром. Я уехал в Чечню, а декларация не появлялась
в печати целую неделю. Задержка, по-видимому, произошла потому, что в это время
в совместном заседании обеих групп шел горячий спор о целесообразности и свое¬
временности издания декларации.
Сов. гос. об., устами, главным образом, Кривошеина, доказывал: «Неправильно
усиливать вновь рознь в антибольшевистском лагере, где и без того элементы
мщения играют большую и фатальную роль... Одни будут обвинять власть в демаго¬
гии, в стремлении их ущемить в угоду демократическим течениям, будут доказывать
антигосударственность и экономическую нецелесообразность меры, которую будут
считать направленной против их классовых и личных интересов. А так как влияние
этих элементов в Армии и чиновничестве значительно, то последствием будет
будирование против власти среди лагеря, на который она вынуждена опираться...
С другой стороны, официальный документ, который не может обещать больше,
чем уже дано большевистским декретом о земле, дает оружие для агитации и пропа¬
ганды с левой стороны — соц.-рев. и тайных агентов большевиков»... Представи¬
тели Нац. центра возражали, что «с одними офицерами воевать больше нельзя, что
нужно привлечь на свою сторону солдата или сделать его, по крайней мере, не
враждебным.... Необходимо немедленно парализовать агитацию, которую ведут
большевики, будто новая власть идет восстанавливать старый режим, возвращать
земли помещикам, мстить и наказывать... Наконец, что нужны доверие и поддержка
европейских демократий»...
Обе стороны не пришли к соглашению и расстались еще большими врагами.
Появление аграрной декларации усилило те настроения, которые были созданы
подготовительной борьбой. Так, например, газета «Великая Россия», руководимая
тогда Н. Н. Львовым, после бурного заседания редакционной коллегии, на котором
обсуждалось отношение к декларации, в конце концов напечатала ее в рубрике
текущих дел («В Ос. совещании») без всяких сопроводительных комментариев.
Сильно и убежденно высказался тогда М. В. Родзянко, остерегавший меня «от
опасного шага издания земельного закона (моей) единоличной властью»:
«Я отлично отдаю себе отчет,— писал он мне, что земледельческий крестьянс¬
кий класс в России должен быть наделен землей за счет крупного землевладения...
Но нельзя признать права за случайно собранным Ос. совещанием предвосхищать
права неизбежного будущего Учредит, собрания, которое одно только вправе
коснуться наиважнейшего права каждого гражданина — права собственно¬
сти... Связанные с законопроектом сложные финансовые меры могут вызвать
окончательное расстройство в наших поколебленных финансах... Наконец, если
законодательство, касающееся земельной реформы, пойдет по такому пути, то
112

неизбежно окажется, что Армия Ваша, адм. Колчака, ген. Юденича, Северная и др.
могут его разрешить на различных основаниях, и тогда в этом жгучем, наболевшем
вопросе страна будет заведена в такой тупик, из которого ее не выведет никакое
Учредительное собрание»...
Эти взгляды, не слишком, впрочем, противоречившие духу декларации, раз¬
делялись и Союз, возр., который также считал, что «окончательное разрешение
аграрного вопроса может последовать лишь по воссоединении России и только
властью Учредит, собр.» и что «ныне возможны только временные меры для
урегулирования земельных отношений». Но при этом Союз считал необходимым
«предоставить крестьянам пользование той землей, которая находится в их фак¬
тическом владении». Этот же взгляд правительством адм. Колчака был проведен
фактически в жизнь в Сибири, где, правда, земельные отношения не имели вовсе той
остроты, как в Европ. России 47.
Не лишним будет привести и тот взгляд, который высказывало в те дни лицо,
шедшее на смену власти. В конце марта ген. Врангель говорил: «Полагаю, что
требования части общества, обращенные к Армии, о провозглашении ее программы,
ошибочны. Армия по самой природе своей вне политики. Политической программы
у Армии не может быть. Мы должны завоевать порядок, при котором народ,
освобожденный от гнета и произвола, свободно выскажет свою волю».
Несравненно легче проходил рабочий вопрос, не вызывая ни такой страстности,
ни такого разномыслия, как аграрный. В тот же день, 23 марта, на имя председателя
Ос. сов. было мною послано предписание:
«Русская промышленность разрушена совершенно, чем подорвана государст¬
венная мощь России, разорены предприятия и лишены работы и хлеба миллионы
рабочего люда.
Предлагаю Особому совещанию приступить немедленно к обсуждению мер для
возможного восстановления промышленности и к разработке рабочего законодате¬
льства, приняв в основу его следующие положения:
]. Восстановление законных прав владельцев фабрично-заводских предприятий
и вместе с тем обеспечение рабочему классу защиты его профессиональных интересов.
2. Установление государственного контроля за производством в интересах
народного хозяйства.
3. Повышение всеми средствами производительности труда.
4. Установление 8-часового рабочего дня в фабрично-заводских предприятиях.
5. Примирение интересов работодателя и рабочего и беспристрастное решение
возникающих между ними споров (примирительные камеры, промысловые суды).
6. Дальнейшее развитие страхования рабочих.
7. Организованное представительство рабочих в связи с нормальным развити¬
ем профессиональных обществ и союзов.
8. Надежная охрана здоровья трудящихся, охрана женского и детского труда,
устройство санитарного надзора на фабриках и заводах и в мастерских; улучшение
жилищных и иных условий жизни рабочего класса.
9. Всемерное содействие восстановлению предприятий и созданию новых в це¬
лях прекращения безработицы, а также принятие других мер для достижения той же
цели (посреднические конторы по найму и проч.).
К обсуждению рабочего законопроекта надлежит привлечь представителей как
от предпринимателей, так и от рабочих. Не ожидая окончательной разработки
и осуществления рабочего законодательства, во всех случаях текущей жизни и ад¬
министративной практики, в мере возможности применять эти основные положения
и, в частности, оказать государственное содействие к обеспечению рабочих и их
семейств предметами первой необходимости за счет части заработка».
«Рабочая декларация» была принята обществом и печатью также без особой
страстности. В Екатеринодарский период борьбы торгово-промышленный класс
не имел в кругах, близких к Армии и Ос. сов., таких сторонников своих интересов,
как аграрии.
В результате обеих деклараций образованы были две комиссии: для разработки
земельного вопроса — под председательством нач. управ, земл. Колокольцова,
и для разрешения рабочего вопроса — под председательством М. М. Федорова.
Настойчивые пожелания о необходимости общей политической декларации
правительства Юга для Западной Европы приходили от Русского политического
113

совещания из Парижа и от екатеринодарских иностранных представителей. В. Мак¬
лаков подсказывал и общие основные начала ее: «Временный характер военной
власти, имеющей целью по восстановлении единства и порядка обеспечить свобод¬
ное выражение народного суверенитета (?)... В земельном вопросе — правовое
урегулирование совершающегося стихийного процесса... Утверждение самобытного
устроения и развития народностей в пределах органически единой России в формах
автономий или федерации» и т. д.
В начале апреля председ. Ос. сов. ген. Драгомиров доложил мне, что ген. Бриггс
настойчиво просит объявить декларацию, которая могла бы рассеять предубежде¬
ние о реакционности Южной власти, создавшееся в демократических кругах Ев¬
ропы, и дала бы возможность искренним друзьям Добровольческой армии оказы¬
вать ей более серьезную помощь. Ген. Бриггс предложил и проект декларации,
которая могла бы, по его словам, удовлетворить английскую рабочую партию 48.
По существу почти все положения этого проекта были приемлемы и в той или
другой форме объявлялись командованием; но внесение в проект «Национального
собрания» шло значительно дальше «непредрешения»... И то обстоятельство, что
оно не возбудило протеста в правом секторе Ос. сов., означало уже большой сдвиг.
10 апреля была составлена в несколько измененной мною редакции и послана
английскому, французскому и американскому представителям нота, подписанная
мною и всеми членами Особого совещания 49.
Вряд ли эта декларация имела какое-либо влияние на изменение международ¬
ного положения Юга. В отечественных же политических кругах она не удовлет¬
ворила никого. Органы важнейших противоболыневистских группировок высказа¬
лись сдержанно, но явно несочувственно. «Великая Россия» нашла, что обещаний
дано слишком много, и «исполнение их принадлежит самой жизни русской — такой
бурной, такой взбаламученной; что нет никакой возможности предвидеть, в каком
реальном размере будет осуществлена эта декларация»... «Утро Юга» находило, что
сказано слишком мало и слишком неопределенно, в особенности в части, касающей¬
ся Народного собрания, в рамки которого «может вместиться даже Булыгинская
дума»... А «Свободная Речь» в изысканных, но туманных выражениях отдала
преимущество «простым, но исполненным патриотического одушевления и не от¬
равленным партийным буквоедством» словам, сказанным ранее 50, в сравнении
с декларацией, «вызванной дружественной любознательностью союзников». И ус¬
покаивала умы взыскующие: «Не приспело еще время, не сложилась еще та об¬
становка, при которых можно пустить в обращение новые, отлитые пытливым
проникновением в туманную даль — отчетливые представления».
Можно было подумать, что и те, и другие являются обладателями верного
средства спасения страны, но таят его до времени под спудом, не желая открыть
своей тайны непосвященным.
Создавался понемногу политический тупик, из которого могли вывести только
победы Армии.
(Продолжение следует)
Примечания автора
1. В «России» была перепечатана выдержка из этого приказа из «Голоса Киева» (31 октября)
в такой редакции: «Сего числа я вступил в командование всеми военными силами... Все
офицеры, находящиеся на территории бывшей (?) России, объявляются мобилизован¬
ными». В том месте, где многоточие, по докладу «Азбуки», цензура выпустила фразу: «на
Украине и в Крыму».
2. Телеграмма 4 ноября 1918 г., № 446.
3. Министерство Гербеля из лиц российской ориентации или воспринявших таковую (Кистя-
ковский).
4. Или послал сказать - Маркозов точно не помнил.
5. Из письма В. Маркозова ген. Драгомирову от 18 ноября н. ст.
6. Из речи, сказанной министрам 23 октября, т. е. за неделю до «г рамоты» о федерации с Россией.
7. См. т. III, гл. V.
114

8. Бывш. член Госуд. Совета, харьковский губерниальный староста.
9. Телеграмма 4 ноября 1918 г., № 446.
10. Впрочем, по сведениям киевского Нац. центра, гетман не бросал попыток примирения
с УНС до самого своего падения.
11. 7, 9, 14, 20 ноября.
12. Сообщение это, в связи с § 2, имевшее по смыслу условное временное значение, в официаль¬
ном гетманском органе «Видродження» от 7 ноября было передано как окончательное признание
Согласием «Украинской державы», которая войдет в федеративную связь с Россией.
13. Телеграмма 18 декабря совету солдатских депутатов г. Николаева и начальнику 15-й
ландверной дивизии.
14. Статья эта предусматривает известное подчинение местных органов исполнительной вла¬
сти главнокомандующему на театре войны.
15. Телеграмма его мне от 5 ноября, № 1.
16. Из приказа гр. Келлера от 14 ноября.
17. Доклад ген. Ломновского по прямому проводу 11 ноября.
18. Безак, Скаржинский и другие.
19. Шлиппе, Хрипунов и другие.
20. Демидов, Ефимовский и другие.
21. Одинец.
22. Рапорт от 24 ноября, № 182.
23. Станкевич. «Воспоминания».
24. Из доклада московского Нац. центра от 3 декабря.
25. В Киеве остался председатель Гербель и мин. юстиции Рейнбот, которых директория три
месяца держала в тюрьме, предъявив им обвинение в «покушении на ниспровержение
существующего строя».
26. «Монархический блок», «Союз наша Родина», гетман накануне падения и др.
27. Вдовствующая императрица жила в Крыму до первой эвакуации его. Вел. князья Борис
и Андрей Владимировичи, вырученные полковн. Шкуро из Кисловодска, и мать их, вел.
княгиня Мария Павловна, жили в Анапе. Вел. княгиня Ольга Александровна жила также на
Кубани в одной из станиц.
28. См. гл. XXXVI и XXXVII, том III.
29. Важнейшие статьи «Положения»:
I. При главнокомандующем, для содействия в делах законодательных и административ¬
ных, состоят Особое совещание и нижеследующие ведомства (перечень их ниже).
3.	В области управления подчиненного начальники управлений, управляющие отделами
законов и пропаганды пользуются правами министров, применительно к учреждениям
министерств (Св. Зак., т. 1, ч. 2, изд. 1892 г.).
9. В области законодательства и Верховного управления Особое совещание является
совещательным органом при главнокомандующем.
10. На обсуждение Особого совещания поступают: 1) все законодательные предположе¬
ния, за исключением касающихся тех предметов, кои предусматриваются статьями 96 и 97
Основных законов; 2) все правительственные мероприятия общего государственного зна¬
чения; 3) все предположения о замещении высших гражданских должностей центрального
и местного управления, за исключением должностей начальников управлений...
Дела, подлежащие рассмотрению Особого совещания, вносятся в оное главнокоман¬
дующим, председателем Особого совещания, начальниками управлений...
На внесение в Особое совещание законодательных предположений начальники управле¬
ний... испрашивают предварительно разрешение главнокомандующего.
II. Постановления Особого совещания представляются председателем его на утверждение
г лавнокоман дующему.
В состав Особого совещания входили еще по должности: 1) нач. штаба главнокоман¬
дующего; 2) главный начальник снабжений; и 3) главный начальник военных сообщений.
Кроме того без портфеля — несколько государственных и общественных деятелей.
Для разгрузки от маловажных дел было образовано малое присутствие, состоявшее из
помощников начальников ведомств.
30. Выяснилось впоследствии. Об этом позже.
31. По существу Особое совещание было органом законосовещательным.
32. Любопытна историческая справка, данная проф. Новгородцевым: «В апреле 1612 г., по
прибытии в Ярославль, князь Пожарский и всех чинов люди, с ним бывшие, отправили
грамоты по городам, прося прислать ополченцев и средства для казны, а также «изо всяких
115

чинов людей человека по два, по три» для «земского совета». В грамотах выражается
просьба, чтобы города высказали мнение, как бы в такое Трудное время не остаться
безгосударным, как стоять против врагов русской земли, как ссылаться без даря с ино¬
странными государями и как устраивать впредь государственный порядок.
Согласно исследованиям проф. Платонова, такой «земский совет», или «земский со¬
бор», действительно состоялся в Ярославле, и земские люди принимали участие в делах
государственных, как по внешней, так и по внутренней политике».
33. В составе представителей командования, Дона, Кубани и Терека. История попыток созда¬
ния южно-русского союза - в следующем томе.
34. Общество «Государств, объединения России» возникло в Екатеринодаре в марте 1919 г.
Председателем совета его был вначале Н. Н. Львов, потом Кривошеин. Общество явилось
как бы областным отделом образовавшегося в Киеве «Всероссийского». Все члены «Все¬
российского сов. государств, объединения», во время своего пребывания в Екатеринодаре,
входили в состав местного Совета.
«Всероссийский нац. центр» из Москвы перенес свою деятельность в Киев, а в начале
1919 г.— в Екатеринодар. Во главе стоял М. М. Федоров.
«Союз возрождения России» переходил последовательно из Москвы в Киев, Одессу
и Екатеринодар. После Одессы первое время организация эта расстроилась, представляя
лишь немногочисленное общество отдельных видных членов Союза Мякотин, Титов,
Руднев, Пешехонов и друг.
35. Для характеристики политических групп: Нац. центр и Сов. госуд. объединения прислали
мне списки лиц, желательных для назначения в Высший совет. В список Нац. центра были
включены кроме деятелей, примыкавших к нему, представители торгово-промышленных
групп и Союза возрождения России. Вообще в списке преобладал общественно третий
элемент, политически — кадеты и умеренные социалисты.
В списке Государственного объединения были исключительно государственные и обще¬
ственные деятели правого направления. В обоих списках фигурировали имена следу¬
ющих лиц: Н. И. Львова, П. Б. Струве и В. В. Шульгина.
36. К июлю 1919 г. состав Особого совещания был следующий:
1. Председ. ген. А. М. Драгомиров — беспартийный, правый.
2. Нач. военного управл. ген. Лукомский беспарт., правый.
3. Нач. морск. управл. вице-адм. Герасимов — беспарт., правый.
4. Нач. штаба, ген. Романовский - беспарт., либерал.
5.‘Главный нач. снабж, ген. Санников — беспарт., правый.
6. Главн. нач. воен. сообщ. ген. Тихменев — правый, член Сов. гос. объед.
7. Испр. должн. нач. управл. иностр. дел А. А. Нератов правый, член Сов. государств,
объединения.
8. Нач. управл. вн. дел Н. Н. Чебышев — правый, член Нац. центра, впоследствии
перешел в Сов. государств, объединения.
9. Нач. управл. юстиции В. Н. Челищев либерал, чл. Нац. центра.
10.
»
»
земледелия В. Н. Колокольцов — правый.
11.
»
»
финансов М. В. Бернацкий беспарт., бывш. р.-д.
12.
»
»
торг. и пром. В. А. Лебедев — беспарт.
13.
»
»
прод. С. Н. Маслов правый., окт.
14.
»
»
путей сообщ. Э. П. Шуберский — бесп., член Нац. центра.
15.
»
»
народн. проев., и. д., И. И. Малинин либ., чл. Нац. центра.
16.
»
»
испов. (назн. позже) кн. Г. Н. Трубецкой правый, член Сов. государств.
объединения.
17. Государств, контролер В. А. Степанов кадет, чл. Нац. центра.
18. Управл. отд. зак. и пропаганды К. Н. Соколов — кадет, чл. Нан. центра:
19. Управл. делами Особого совещания С. В. Безобразов беспарт., правый.
20. Член Особ. сов. без портфеля Н. И. Астров кадет, чл. Нац. центра.
21.	»	»	»	»	»	М.	М. Федоров, кад., предс. Нац.	центра.
22.	»	»	»	»	»	И.	П.	Шипов правый.
23.	»	»	»	»	»	Д.	И.	Никифоров — правый.
24.	»	»	»	»	»	Н.	В.	Савич — окт., чл. Сов. гос.	объед.
К этому времени вышел из состава член Особого совещания В. В. Шульгин. Ген.
Санникова сменил позже ген. Картаци; Чебышева В. П. Носович, Колокольцова -
А. Д. Билимович, Лебедева А. И. Фенин, Шуберского — В. П. Юрченко.
В работах Особого совещания принимал участие П. И. Новгородцев, по причинам
116

личного свойства не включенный официально в его состав, бывавший в нем редко
и работавший, главным образом, в Нац. центре и кадетской группе.
37. Чтобы пояснить политический облик двух генералов, последовательно занимавших пост
председателя Ос. сов.— Драгомирова и Лукомского, можно указать, что до известной
степени первый был близок по взглядам к В. В. Шульгину, а второй к А. В. Кривошеину.
38. По условиям своей Должности, в Ос. сов. участвовал редко.
39. Кадеты предлагали мне вызвать П. Н. Милюкова, но армейские настроения не допускали
участия его в правительстве.
40. Об этом я писал во II томе «Очерков».
41. Так как стены имели глаза и уши, то эти посещения становились достоянием молвы
и в глазах известных кругов ставились в большую вину ген. Романовскому.
42. В телеграмме Сазонову от 2 января 1919 г. я писал: «Мы боремся за самое бытие России, не
преследуем никаких реакционных целей, не поддерживаем интересов какой-либо одной
политической партии и не покровительствуем никакому отдельному сословию. Мы не
предрешаем ни будущего государственного устройства, ни путей и способов, коими
русский народ объявит свою волю».
43. Бюро выделилось на Симферопольском съезде.
44. Только его лично. В собрании присутствовали еще члены Сов. гос. об. В. Бобринский,
А. Хрипунов, JI. Масленников.
45. Из протокола заседания 3 января 1919 г.— Харьковское совещание партии Народной
свободы в ноябре 1919 г. высказалось за «доведение страны до Всероссийского пред¬
ставительного собрания», против «попыток немедленного объявления постоян¬
ной формы государственного устройства» и против немедленного по свержении боль¬
шевиков созыва Учредительного собрания.
46. От 23 марта 1919 г., № 45.
47. «Все, в чьем пользовании земля сейчас находится, все, кто ее засеял и обработал, хотя бы
не был ни собственником, ни арендатором, имеют право собрать урожай. Вместе с тем
правительство принимает меры для обеспечения безземельных и малоземельных крестьян
и на будущее время, воспользовавшись в первую очередь частновладельческой и казенной
землей, уже перешедшей в фактическое обладание крестьян. В окончательном же виде
вековой земельный вопрос будет решен Национальным собранием». Из декларации Рос¬
сийского правительства, изданной 8 апреля 1919 года.
48. Проект Декларации.'
1. Наши враги утверждают, что мы — реакционная сила, ведущая борьбу для восстановления
старого режима. Это неправда. Мы, главнокомандующий Вооруженными силами Юга России
и члены Особого при нем совещания, имея в виду опровержение возводимого на нас обвинения
в реакционности, торжественно объявляем, что мы преследуем нижеследующие цели.
1. Уничтожение большевистской тирании и восстановление порядка. 2. Восстановление
могущественной единой и неделимой России. 3. Созыв Национального собрания на ос¬
новах всеобщего и тайного голосования. 4. Установление широкого местного самоуправ¬
ления в областях, которые того пожелают. 5. Немедленные земельные реформы в соответ¬
ствии с нуждами каждой местности. 6. Гарантии полной гражданской свободы и свободы
вероисповедания. 7. Рабочее законодательство, обеспечивающее трудящиеся классы от
эксплуатации их капиталом или Государством. (Текст в переводе с английского.)
По-видимому, этот проект был известен заблаговременно французским и американс¬
ким представителям. В английском тексте фраза «Народное собрание» имела начертание
«National Assembly»; во французском — «Assemblee Nationale» — понятие, имевшее совер¬
шенно определенный смысл — Учредительного собрания (1789 и 1871).
49. О последнем просил усиленно Бриггс: «Прошу Вас довести до сведения Вашего Правитель¬
ства о том, какие цели преследует Командование Вооруженных сил Юга России в воору¬
женной борьбе с советской властью и в государственном строительстве.
1. Уничтожение большевистской анархии и водворение в стране правового порядка.
2. Восстановление могущественной единой, неделимой России. 3. Созыв Народного со¬
брания на основах всеобщего избирательного права. 4. Проведение децентрализации
власти путем установления областной автономии и широкого местного самоуправления.
5.	Гарантия полной гражданской свободы и свободы вероисповедания. 6. Немедленный
приступ к земельной реформе для устранения земельной нужды трудящегося населения.
7.	Немедленное проведение рабочего законодательства, обеспечивающего трудящиеся
классы от эксплуатации их государством и капиталом».
50. «Непредрешения» — речь моя на открытии Кубанской рады.

ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Апрель шестьдесят седьмого:
страсти по Шульгину
Ю. А. Поляков
«Судьба этой книги трагична. Отрывки из нее были опубликованы впервые
в журнале «История СССР»... После этой публикации главный редактор журнала
Ю. А. Поляков получил выговор по партийной линии»,— так сообщал в 1992
г. альманах «Неизвестная Россия 1. XX век» (с. 310) об эпизоде с публикацией
глав книги В. В. Шульгина «Годы». Эпизод получил в конце 80-х — начале 90-х
годов определенную известность, не раз поминался в печати — в «Литературной
газете», «Московских новостях» и др. Однако эти упоминания, как и выше
приведенная цитата, содержат серьезные неточности. В современных упоминаниях
о публикации Шульгина я выгляжу героем дня и главной жертвой. Это неверно.
Я не был ни тем, ни другим.
История, как известно, должна основываться на фактах точных, достоверных.
Хотя это правило соблюдается не так часто, при возможности желательно стре¬
миться к правдивому освещению событий. Сам же эпизод весьма интересен с разных
точек зрения, представляется любопытным и показательным, хотя и не таким уж
масштабным. Поэтому я, как одно из действующих лиц, хочу восстановить канву
событий и рассказать о том, как было дело. Велик соблазн изобразить задним
числом себя героем или жертвой. Но все же попробую преодолеть искушение.
Итак, что же было?
Василий Витальевич Шульгин фигура хорошо известная. Его можно назвать
одним из крупнейших российских политиков первых двух десятилетий XX века. Он
был умен, проницателен, остер, смел, решителен. Его дар публициста — великоле¬
пен. Шульгин вместе с Гучковым принимал отречение последнего императора. Одно
это фиксирует имя Шульгина навечно в истории России. (
Шульгин боролся против советов в ходе революции и гражданской войны,
затем оказался в эмиграции. Он жил в Югославии, где его застала война и куда
пришли освобождавшие Европу от Гитлера советские солдаты. В начале 1945 г.
Шульгин был отправлен в Москву, где его судили за многолетнюю антисоветскую
деятельность и приговорили к длительному тюремному заключению. Удивительные
превратности в его жизни на этом не прекратились. В 1956 г. он был досрочно
освобожден. Началось его возвращение из небытия. О Шульгине стали упоминать
все чаще и чаще, Шульгин начал печататься в советских газетах.
Невозможно вообразить, но он был приглашен в качестве почетного гостя на
XXII съезд КПСС. Старейший борец против коммунизма получил возможность
лицезреть, как принималась Программа построения коммунизма! В 1965 г. на
экраны вышел документальный фильм «Перед судом истории». Шульгин в этом
Поляков Юрий Александрович — член-корреспондент РАН.
118

фильме, хотя ему была отведена роль «осколка, разбитого вдребезги», не каялся,
а спокойно и разумно рассказывал о пережитом, говорил о том, как изменилось
время и как оно изменило его самого.
Василий Витальевич написал книгу воспоминаний «Годы», принятую к печати
издательством «Советская Россия». По совету писателя Н. А. Равича я, будучи
главным редактором журнала «История СССР», выбрал несколько глав и опублико¬
вал их в последнем номере за 1966 г. и в первом номере за 1967 год. Фрагменты
книги Шульгина сопровождались, как положено в научных изданиях, предисловием
(его написал В. П. Владимиров) и послесловием, написанным знатоком истории
предреволюционных лет А. Я. Аврехом. «Неделя» со ссылкой на журнал перепеча¬
тала один из отрывков шульгинских воспоминаний.
Вот, казалось, и все, что было сделано. Однако, как говаривали в дни молодо¬
сти Василия Витальевича,. судьбе было угодно приуготовить ему еще один —
последний, удивительный жизненный поворот. Публикации вызвали резкую реак¬
цию партийного руководства, делу был придан политический резонанс, вопрос
обсуждался на секретариате ЦК КПСС, виновники публикаций понесли «заслужен¬
ное наказание». Издательство, разумеется, вышвырнуло рукопись книги, а Шульгин
был возвращен во владимирское небытие.
О том, что происходило на секретариате ЦК КПСС 7 апреля 1967 г., я и хочу
рассказать. Но прежде: почему и зачем был учинен миниполитпроцесс, почему вдруг
разыгрались страсти по Шульгину, в чем смысл и значение произошедшего?
Сам по себе факт публикации фрагментов из книги Шульгина не содержал
никакого криминала, ни в малейшей степени не грозил подрывом нерушимого
морально-политического единства советского общества, не подкладывал и грамма
динамита под его одетые девственно белоснежным мрамором устои. Напротив,
с позиций здравого смысла выступление былого ненавистника советов, ставшего их
защитником, являлось идеологическим плюсом. Но суть в том, что звенья системы,
действуя эгоистично, получая для себя сиюминутную выгоду, наносят ущерб систе¬
ме в целом, ослабляя ее гибкость, усиливая заторможенность, окостенение, задог-
матизированность.
Так было и с шульгинским шоу...
Отделы науки и пропаганды ЦК КПСС, как, вероятно, и другие отделы,
использовали каждый повод для самоутверждения. Если бы не было Шульгина, его
надо было бы придумать. Отделам как частям аппарата ЦК и, соответственно,
звеньям системы надлежало оправдывать свое существование, показывать себя,
демонстрировать перед вышестоящими инстанциями свою дееспособность, эффек¬
тивность.
В данном случае демонстрировалась идеологическая бдительность, способ¬
ность вовремя обнаружить вражеские происки, отклонения от партийной линии.
При этом надо было — и от этого зависела репутация отделов — умело, професси¬
онально подать дело, четко организовать процедуру, доказать и показать, что речь
идет о вещах не шуточных, а о достойных внимания, высочайшего рассмотрения,
соответствующего пресечения.
Но имелись, думаю, и более глубокие причины. Сигналы из отделов почти
всегда находили поддержку в вышестоящих инстанциях, то есть фактически в самом
высоком партийном, а следовательно, государственном руководстве! Суть в том,
что сложилась практика регулярного припугивания гуманитариев — пусть ученые,
писатели, журналисты, актеры и композиторы не забывают, что идеологическая
борьба в мире продолжается, а они — работники идеологического фронта, что
в идущей борьбе необходима строжайшая дисциплина, и потому малейшая воль¬
ность, беспечность недопустимы, а лица и печатные органы, позволяющие себе
расслабиться, будут незамедлительно призваны к порядку.
Для поддержания порядка проводились широкомасштабные кампании с шум¬
ной оркестровкой в прессе, с проработкой на собраниях, с серьезными оргвыводами.
Достаточно вспомнить гигантскую инсценировку вокруг Ахматовой — Зощенко
в 1946 г., борьбу с так называемым космополитизмом в 1949—1950 годах. После
смерти Сталина шумовых эффектов стало меньше, и массовость поубавилась, но
практика, по существу, осталась прежней. То развернется травля Б. Пастернака, то
«покритикуют» художников-абстракционистов, то снимут с редакторства А. Т. Тва¬
рдовского.
119

Такие проборки проходили со сравнительно широким печатным сопровождени¬
ем. Но не меньшее значение имели «тихие» проработки, получавшие относительно
слабое освещение в прессе, но имевшие существенный резонанс в кругах больших,
малых и средних начальников, проходившие по отлаженной цепочке сверху донизу.
То обсуждается работа какого-нибудь института или журнала, и даже при положи¬
тельной оценке отмечаются слабости, промахи, недостатки (ОВ — «очередная
взбучка»). То улавливается какая-то ошибка в выступлении, публикации и устраива¬
ется ВВ — «внеочередная взбучка» или даже ВВС.— «внеочередная взбучка стоя».
Пусть все знают: секретариат ЦК действует, бдит, он на посту. Пусть все это видят,
убеждаются каждодневно. Расслабишься — получишь выговор, будешь снят, поле¬
тишь кувырком. «На то и щука в море, чтоб карась не дремал».
Наконец, не забудем о времени действия. Брежнев постепенно укрепляется,
и шаг за шагом идет отход от хрущевского — слабого, вялого, непоследователь¬
ного, но все же либерализма. Не было крутого поворота. Но происходил медлен¬
ный, вяло текущий, складывавшийся из многих шагов, откат.
Откат с неизбежностью сказывался и на освещении истории. Реже, слабее
звучала критика Сталина. В январе 1966 г. «Правда» опубликовала статью трех
историков, выступивших против понятия «период культя личности». Произошла
дереабилитация Ф. Раскольникова. Эпизод с критикой публикации Шульгина стал
существенной вехой в процессе сусловско-брежневского отхода от любых идеологи¬
ческих послаблений, прежде всего в области истории.
Не берусь с уверенностью утверждать, что послужило непосредственным толч¬
ком, поводом для организации шульгинского шоу. Вероятнее всего, таким поводом
стали действия нескольких старых большевиков. Во всяком случае, известно, что
в отделы науки и пропаганды ЦК пришло письмо, выражавшее возмущение тем, что
заклятому врагу советской власти предоставляют трибуну. Могу лишь предполо¬
жить, кто был инициатором письма. Большую активность во второй половине 60-х
годов проявлял некий Рошаль — брат С. Г. Рошаля, действительно видного участ¬
ника революции, известного по Кронштадту, Питеру, ликвидации Ставки и убитого
белогвардейцами в декабре 1917 г. на Румынском фронте.
Рошаль приносил к нам в журнал статью, оказавшуюся путаной, компиляторс-
кой. Статья была отвергнута. Конфликт, из числа часто случавшихся в редакциях,
закончился (что также неизбежно случается в редакциях) не слишком приятной для
обоих высоких договаривающихся сторон беседой. Уходя, Рошаль сказал: «Вы еще
вспомните обо мне», и, как положено, хлопнул дверью.
Я, разумеется, не вспоминал о Рошале, но он напомнил о себе сам. Придя
снова, уже после заседания секретариата ЦК, в редакцию, он с гордостью заявил:
«Поучили тебя в ЦК? Это я поднял вопрос». После чего обещал написать
новую статью.
Так или иначе уже в начале апреля в воздухе грозой пахло основательно.
На каком-то редакторском совещании в ЦК С. П. Трапезников, заведующий от¬
делом науки, сказал мне: «Что-то ты там напартачил с Шульгиным. Придется
разбираться».
Разобрались быстро. 7 апреля 1967 г. я был вызван на секретариат ЦК —
первый и последний раз в жизни. Все было образцово-показательным. Зал заседаний
был полон. За длиннющим столом, вдоль стен и в заставленном стульями простран¬
стве от торца стола до дверей сидели руководители отделов и секторов аппарата,
работники отделов науки и пропаганды, а также приглашенные или просто вызван- '
ные. В числе приглашенных -• вице-президент Академии наук (он же член ЦК)
П. Н. Федосеев, директор Института истории В. М. Хвостов.
Аудитория была на редкость благодарной. С мест раздавались возгласы,
реплики, по естественной причине удивительно совпадавшие с тем, что говорили
секретари ЦК, и одобрявшие то, что теми говорилось.
Большинство сидевших в зале были мне незнакомы. Во главе стола сидели
секретари ЦК. Они-то были мне известны по газетным фотографиям — будущий
министр культуры П. Н. Демичев, вскоре оказавшийся в опале А. Н. Шелепин,
бывший нарком вооружения и будущий министр обороны Д. Ф. Устинов. Вел
заседание А. П. Кириленко, шестидесятилетний, но выглядевший достаточно бодро
(тогда и Леонид Ильич выглядел браво) секретарь ЦК и член политбюро, один из
ближайших соратников Брежнева.
120

Главным героем оказался человек, наименее замешанный в шульгинском деле.
Это был главный редактор «Известий» Л. Н. Толкунов. Я никогда — ни до, ни
после — не был с ним знаком, но должен сказать, что держался он достойно
и мужественно. А основные же обвинения посыпались именно на него. Он —
редактор «Известий». «Неделя», допустившая грубущ ошибку,— приложение к «Из¬
вестиям». Следовательно, за ошибку должен прежде всего отвечать он, Толкунов.
Поэтому я и говорю, что в тех упоминаниях о шульгинской публикации, которые
появлялись в последние годы, допущена серьезная неточность — называется только
моя фамилия, и ни слова не сказано о других «потерпевших».
Второй мишенью для критики стал, как не трудно догадаться, редактор
«Недели» — А. Плющ. Ему, собственно, и говорить не пришлось. Доспехи рыцаря
печального образа были заготовлены для него заранее. А я проходил по последнему
разряду, находился в третьем эшелоне.
Особенностью заседания являлось настойчивое, последовательное возведение
публикации Шульгина в ранг серьезной политической ошибки. Эта идея прошла
лейтмотивом через все заседание, через все вопросы и высказывания секретарей ЦК,
через все реплики подпевал-заднескамеечников.
Толкунов сразу же (ему первому Кириленко предоставил слово) сказал,
что «несомненно допущена ошибка», что редколлегия «Известий» уже обсудила
вопрос и «признала факт публикации ошибочным», признала, что нельзя было
публиковать Шульгина без комментариев и объяснений. «Поправим,— сказал
довольно бодро Толкунов,— дадим статью о Шульгине с правильных позиций.
Сделаем выводы, учтем».
Кириленко немедленно повернул обсуждение в нужное русло: «Этого мало.
Надо констатировать, что допущена грубая политическая ошибка к сделать выводы
из этого».
Толкунов, отвечая, начал спокойно и разумно рассуждать о том, что вообще
можно и должно печатать материалы врагов, разоблачающие их самих. Ошибка
наша в том, что вокруг Шульгина создался некий ореол, а мы не отринули его,
а поддержали.
Кириленко тотчас отреагировал: «Никто не создавал ореола Шульгину. Над
этим поработали отдельные корыстные люди. Есть сведения, что один деятель
присосался к Шульгину. Он устроил и этот фильм. А фильм не полезный. Хорошо,
если здесь только экономическая заинтересованность, но не исключено, что есть
что-нибудь и похуже. Саморазоблачения врагов печатать можно. Но надо коммен¬
тировать, объяснять, действовать с разбором, кого полезно, а кого вредно печатать.
В 20-е годы печатали Шульгина. Но тогда все знали, кто он такой. А теперь
молодежь о Шульгине ничего не знает, ей надо объяснить, что это за фигура.
А «Неделя» напечатала, ничего не объяснив — и получился вред».
Линия заседания определилась более, чем четко. Поэтому вступил в игру хор
аппаратчиков. С мест дружно подхватили, наперебой зазвучали возгласы:
«Возмутительно! Расчет на обывателя, на сенсацию! Печатать такого матерого,
махрового контрреволюционера! Допущена грубая политическая ошибка! Надо
примерно наказать!»
Шелепин вывел вопрос за рамки шульгинского эпизода. «’’Неделя” — хороший
печатный орган.— сказал он.— ’’Известия” — тоже. Но нередко там появляются
материалы безответственные. Например, статья о Мстере. В каком виде изображен
маленький город? Мрачная картина нарисована, а главное — мы проверяли —
факты не подтвердились. Или статья об Италии. Почитаешь — складывается впеча¬
тление, что там все социальные проблемы решены, и становится непонятным, за что
борется компартия Италии».
Дело шло к концу, Кириленко стал подводить итоги. «Надо было пуб¬
ликовать — если вообще публиковать — с комментариями, в которых разобла¬
чалась бы вражеская сущность подобных писаний. Сейчас вся шваль — Керенский
и другие — вылезает с новой антисоветской стряпней. А тут им еще Шульгина
добавляют. Переходим к выводам. Можно ли оставить редактором «Недели»
товарища Плюща?»
Толкунов ответил: «Я думаю, что Плющ должен понести наказание, но надо
учесть, что он много сделал для ’’Недели”».
Кириленко продолжал: «Проекта решения нет? Что ж, отметим, что допущена
121

грубая политическая ошибка, укажем редколлегии «Известий», пусть примут меры.
То, что говорил товарищ Толкунов, этого недостаточно».
Казалось, все завершилось. Но вдруг, не знаю, вспомнил ли Кириленко сам,
заглянул ли в памятный листок или кто-то ему шепнул — вдруг он сказал, я его
слова запомнил хорошо: «Да, а товарищ Поляков здесь? Дадим ему слово».
Мне бы пробурчать, что журнал допустил грубую ошибку, мы приложим все
усилия, чтобы оправдать доверие партии. Но что-то во мне взыграло — я затруд¬
нился бы и сейчас объяснить, почему так получилось,— но я пустился в научные
рассуждения. Безусловно, я не учел ни аудитории, ни ситуации. С моим выступлени¬
ем дело, благополучно завершавшееся, пошло по новому кругу. Я нарушил правила
игры, подлил масла в почти угасший огонь, вызвал всеобщее недоумение и раз¬
дражение.
Я начал говорить о том, что журнал «История СССР», в отличие от «Недели»,
рассчитан не на массового читателя, а на узкий круг научных работников. Тираж
журнала невелик — 10 гыс. экземпляров. Главы Шульгина снабжены предисловием
и послесловием, показано, что Шульгин боролся против революции. Печатая, мы
полагали, что материалы Шульгина, независимо от его позиции, разоблачают
старый строй, факты, свидетельства, которые Шульгин приводит, показывают
неизбежность крушения царизма.
На этом терпение аудитории иссякло. Заднескамеечники поняли, что я не
попадаю в струю. Послышались возгласы: «Советская власть не нуждается в под¬
держке Шульгина». «Интересно, какие свидетельства известны Шульгину, а нам
неизвестны?»
Я увязал в трясине все глубже, начав отвечать на реплики, чем вызывал все
большее раздражение. На мой ответ: «’’Был класс, да съездился”, так пишет
Шульгин о правящем слое царской России. Разве это не разоблачающее свидетельст¬
во?». Немедленно раздался голос с места: «Ничего он не съездился. Это мы его
спихнули».
Я продолжал: «Мы получили воспоминания Шульгина из издательства «Со¬
ветская Россия», отобрали разделы, представляющие, на наш взгляд, научный
интерес и опубликовали, снабдив комментарием». Я, по-видимому, основательно
надоел. Кириленко решил закругляться и задал повторявшийся им уже не раз
сакраментальный вопрос: «Вы ответьте прямо, считаете ли, что журнал допустил
грубую политическую ошибку?» Я явно отставал в темпе, не учитывая, что об¬
становка накалялась, и повторил слова Толкунова, не удовлетворившие взыскатель¬
ных судей: «Редколлегия сделает все необходимые выводы и будет с максимальной
требовательностью и вниманием рассматривать все поступающие материалы».
Да, не понял я, что такой ответ уже не устраивал секретарей ЦК. Кириленко
с нараставшим металлом в голосе повторил: «Вы скажите прямо: была допущена
грубая политическая ошибка, или нет? По вашим словам получается, что нет».
Я, окончательно зарвавшись, продолжал свою нудную речь, сказав, что все-
таки считаю, что материалы из чужого лагеря, когда они интересны для науки
и служат разоблачению классового противника, печатать можно, разумеется, тщате¬
льно отбирая.
Кириленко снова повернул дело от науки к политике, повторив: «Печатать
можно, но чтобы была польза. А здесь нанесен политический урон».
Неожиданно в разговор вступил Демичев. Не знаю почему (может быть, он
решил, что неудобно отмалчиваться, может быть, хотел показать свою компетент¬
ность), но он задал мне вопрос: «Товарищ Поляков заявил, что мемуары Шульгина
представляют научный интерес. Скажите, в чем заключается научный интерес?»
Никогда не узнаю, был ли это «вопрос на засыпку» или брошенный мне
спасательный круг. Во всяком случае, впервые прозвучал вопрос по существу.
Я несколько взбодрился, наивно полагая, что тут-то уж все поймут, что на такой
вопрос нельзя отвечать словами: «да», «нет», «ошибку признаю».
«Можно привести много примеров,— начал я, почувствовав под ногами твер¬
дую почву науки. -- Ну, скажем, историки изучали и изучают историю «Прогрессив¬
ного блока» — попытку буржуазии в 1915—1917 гг. отстранить царя и тем самым
задержать революцию. Шульгин как один из руководящих деятелей блока дает по
его истории факты, ранее не известные ученым. Или взять характеристику Керенс¬
кого. Шульгин рассказывает, как Керенский, называвший себя революционером, на
122

деле представлял революционные перемены. В самый канун февральских дней
Шульгин встретил Керенского. Что делать для спасения страны? Керенский был
настроен оптимистически: сделать надо "в сущности немного” — предоставить
"свобод немножко", "ну, там печати, собраний и все такое". "И это все? — спросили
его. "Все пока”,— отвечал Керенский. Яркий штрих по-моему».
Аудаторию переход на научные рельсы, безусловно, не устраивал. На шуль-
гинской характеристике Керенского мое выступление закончилось. С места прозву¬
чала негодующая реплика: «Нам и без Шульгина Керенский ясен. Ленин его
насквозь видел».
Кириленко снова решил закругляться: «Зачем понадобился Шульгин советс¬
кому журналу? К 50-летию Октября готовимся. Надо печатать материалы о героях
революции — о старых коммунистах, рабочих, матросах. Надо их воспоминания
давать в первую очередь. Надо статьи наших советских авторов печатать. Надо
героизм народа, мудрость партии показать. А Шульгин тут при чем?»
Кириленко явно вел все к завершению. Но участники оживились. Привычный
ритм нарушился. Открылись широкие возможности для того, чтобы себя показать
и поднять значимость эпизода.
Снова заговорил Демичев, на этот раз не задавая вопроса, а подводя серьезную
политико-идеологическую базу. «Дело очень серьезное,— сказал он.— Мы не можем
пройти мимо. Мы готовимся к 50-летию Октября. Но вся нечисть тоже готовится
к 50-летию. Керенский поднял голову, дает интервью. Печально знаменитый Пити-
рим Сорокин оживился. Поднимается новая антисоветская волна. Хотят, в частно¬
сти, противопоставить Февральскую революцию Октябрьской. И получается —
случайно или нет,— что мы поддакиваем. Выстраивается одна линия — от Керенс¬
кого до Шульгина. Надо с этим кончать. Надо называть вещи своими именами.
Надо проявлять максимальную строгость. Надо переходить в идеологическое насту¬
пление. Очень жаль, что в такой ответственный момент журнал допустил такую
грубую ошибку».
Подал голос и молчавший до поры Устинов. В отличие от Демичева, он
предпочел не идеологический аспект, а организационный. Подняв от бумаг чубатую
голову (мне почему-то помнится, что его украшал рыжий чуб. Вероятнее всего, это
только показалось), Устинов раздраженно и резко (чувствовалось, что все словопре¬
ния ему казались пустой тратой времени) произнес: «Выступление редактора пока¬
зывает, что он не понимает допущенной ошибки. Я не знаю, член он партии, или
нет, но таких людей в партии держать нечего. Надо его исключать и с работы снять.
Как же он может руководить журналом, если ему говорят ясно: грубая ошибка, а он
не признает». Голос с места немедленно поддержал: «Конечно, с журналом надо
разобраться».
Взял: слово заместитель заведующего отделом пропаганды Куприков. Его
выступление было, пожалуй, наиболее типично гадким.
«Должен сообщить,— рапортовал он, по-сержантски чуть ли не держа руку под
козырек,— что издательство «Советская Россия» не собиралось печатать Шульгина
и, разумеется, делать этого не намерено. И договора никакого не было. Подсунул
этот материал некий Владимиров. Между прочим, его настоящая фамилия не то
Вайншток, не то Вайнторг. Письмо мы получили от старых большевиков — выра¬
жают возмущение, что такому махровому зубру, как Шульгин, предоставили слово
в советской печати. А что касается комментариев в журнале, то вот, что они пишут:
"Книга Шульгина написана превосходно”. И это подается, как критика».
Последовали реплики с места: «Из Шульгина икону делают во Владимире. Мне
секретарь обкома говорил — отбоя нет от посетителей. Приедут во Владимир, на
храмы, на иконы посмотрят, а потом на Шульгина». «Вообще всю эту линию насчет
эмигрантов надо пересмотреть. То и дело появляются материалы из другого лагеря,
а мы их сами печатаем. Издательство «Правда» выпустило книгу эмигранта Мейс-
нера. Он вовсю хвалит Милюкова. Зачем нам это? Надо всю линию исправлять».
Дружная поддержка аудитории являлась хорошим заключительным аккордом.
Кириленко спокойно, но строго, умиротворяюще, но безоговорочно, демократичес¬
ки, но по-хозяйски подвел итог: «Проекта решения у нас нет. Надо подготовить его
примерно в таком духе. Отметить грубую политическую ошибку. Указать редкол¬
легии «Известий». Вообще выступление товарища Толкунова не удовлетворило.
Редколлегия «Известий» отвечает за «Неделю». Была допущена грубая ошибка.
123

А редколлегия «Известий» не разобралась в сути, не дала правильной оценки,
А товарищ Толкунов не понял, смягчал здесь оценки. На это надо указать. Поляко¬
ва надо строго предупредить. Оставлять его редактором или нет? Я его не знаю,
сказать не могу. Журнал академический, пусть Академия наук решает, им виднее».
Из заключительного слова Кириленко видно, что Толкунов и «Известия»
оставались главной мишенью. Меня как фигуру малозначительную из какого-то там
академического журнала, перебросили для наказания в Академию, хотя недовольст¬
во мною было выражено достаточно отчетливо. Цель обсуждения — максимальная
политизация и, если можно так выразиться, масштабизация эпизода с публикацией
была достигнута. Присутствующие не только успешно сыграли роль хора в анти¬
чной трагедии, но и полностью усвоили новые установки на усиление идеологичес¬
кого противостояния, на устрожение контроля за печатью. Точнее, здесь и произош¬
ли выработка, формулирование, известная апробация, проверка на конкретном
примере этих установок. Здесь была кухня, где из подготовленных заранее полуфаб¬
рикатов сварили необходимое кушанье.
После Кириленко выступил Федосеев. Выступать после заключения председа¬
теля вроде не положено, но многоопытный лис Федосеев знал, что делал. Во-первых,
он, будучи членом ЦК, имел право дать свою оценку происшедшему, вернее,
солидаризироваться с происходившим. Во-вторых, в качестве представителя Акаде¬
мии наук он хотел продемонстрировать послушность Академии, ее готовность
учесть указания секретариата ЦК.
«Да,— сказал Петр Николаевич,— допущена серьезная ошибка. Очень жаль,
что наш журнал «Вопросы истории СССР» ее допустил. Жаль, что в марксистском
журнале, а это журнал марксистский, он в свое время даже назывался «Историк-
марксист», появляются такие материалы. Мы на Президиуме Академии рассмотрим
и примем соответствующие меры».
Любопытно, что вице-президент Академии, ведавший общественными наука¬
ми, проявил некоторую слабость в знакомстве с элементарными для историка
фактами. В кратком выступлении Федосеев допустил ряд фактических неточностей.
Он назвал наш журнал вместо «Истории СССР» — «Вопросами истории СССР», то
есть попросту спутал два журнала — «Вопросы истории» и «История СССР».
Федосееву не вредно было бы знать также, что журнал «История СССР» никогда не
назывался «Историком-марксистом» и никакого отношения к нему не имеет. «Ис¬
торик-марксист» выходил до 1941 г., влившись после начала войны в «Исторический
журнал», который в 1945 г. переименован в «Вопросы истории». А журнал «История
СССР» (С 1992 г.— «Отечественная история») был основан как новый и самосто¬
ятельный в марте 1957 Года.
Такие фактические ошибки вице-президента АН свидетельствовали об его
некоей неподготовленности к обсуждению вопроса. Ведь обычно он демонстрировал
высочайшую эрудицию, открывая бесчисленные юбилейные заседания и различные
научные конференции методом зачтения бумаг с глубокими мыслями об Алишере
Навои, Авиценне, Бетховене, Чайковском, Александре Невском, Махатме Ганди,
Максиме Горьком и т. д., и т. п. В этих бумагах фактических ошибок не случалось.
Петр Николаевич основательно готовился к каждому выступлению, бумаги, как
и статьи на подобные темы, писались зафанее профессионалами. Мне и самому
приходилось не раз выполнять подобные поручения. А в этот день заготовленной
загодя шпаргалки у него не оказалось.
Итак, Федосеев выступил, и Кириленко со вздохом облегчения сказал: «Хоро¬
шо. Значит, поручим товарищам Демичеву и Федосееву подработать постановление
и утвердим на секретариате».
Я не располагал и не располагаю стенограммой этого памятного для меня
заседания. Я пересказываю выступления по собственной записи. Конечно, в ней есть
пропуски, сокращения. Может быть, есть и неточности. Но атмосфера заседания
отражена, готов ручаться, достоверно.
Заседание закончилось. Работники аппарата, оживленно переговариваясь, от¬
правились в буфет. Трапезников и другие руководящие чины проследовали в свои
кабинеты — обед им доставлялся непосредственно на рабочее место.
Я вышел вместе с Хвостовым. Считавшийся сухим, высокомерным, равнодуш¬
ным, Владимир Михайлович неожиданно сказал: «Я отпущу машину. Пройдемтесь
немного». Мы прошли от Старой площади до Метрополя. Снова Хвостов удивил
124

меня, предложив зайти в кафе и выпить по чашке кофе. Кафе, расположенное со
стороны площади (в отличие от ресторана и главного входа со стороны Театраль¬
ного проезда), было тогда общедоступным. Зашли. Выпили коньяку, кофе,-'■чем-то
закусили. Ни одного слова о заседании не было произнесено. Умница Хвостов,
несомненно, понимал всю политизированность и лицемерие только что закончив¬
шегося действа. Он понимал и мое состояние. Говорить, одобряя происшедшее, он
не хотел, ибо внутренне не мог воспринять заседание положительно. Говорить,
критикуя, ему не позволяло собственное официальное положение. Поэтому речь
шла о каких-то текущих производственных делах.
Но как ошибочен бывает порой устоявшийся имидж того или иного человека.
«Сухарь» Хвостов оказался теплее и человечнее многих внешне участливых и до¬
брых приятелей, некоторое время воздерживавшихся даже от телефонных звонков.
Через несколько дней Федосеев вызвал меня к себе, показал постановление
секретариата ЦК. К моему удивлению, я получил самое мягкое взыскание — просто
предупреждение. Не было никакого строго выговора, даже не поставлено на вид.
Федосеев был вполне лоялен и дружелюбен. «Ну, зачем было выступать,— отечески
пожурил он меня.— Помолчал бы, куда было бы лучше. Ну, работай, не оступайся
больше». Не исключено, что и он, будучи неглупым человеком, понимал нелепость
предъявления политических обвинений научному журналу.
Я не был, как сообщается в современных публикациях, отстранен от должности
главного редактора, продолжал работать еще два года. Конечно, происшедшее
оставило глубокий рубец. Мелочная опека со стороны обоих отделов — науки
и пропаганды — ЦК раздражала все больше. С каждым месяцем я все сильнее
ощущал, что быть главредом — не по мне. Решение уйти с этого поста неуклонно
нарастало. Оно созрело в начале 1969 г., после того как произошли серьезные
изменения в Институте истории. Хвостов стал президентом Академии педагогичес¬
ких наук и ушел из Института. Осенью 1968 г. Институт был разделен на два:
всеобщей истории и истории СССР. Директором второго оказался любимец Трапез¬
никова Б. А. Рыбаков, остававшийся к тому же директором Института археологии.
Рыбаков был известен как главный организатор травли самого талантливого знато¬
ка средневековой Руси А. А. Зимина в связи с вопросом об авторстве «Слова
о полку Игореве». С Рыбаковым у меня вконец испортились отношения, когда
я вознамерился опубликовать статью Зимина. Вместе с академиком-секретарем
Отделения истории Е. М. Жуковым Рыбаков фактически наложил вето на пуб¬
ликацию. Запомнил он и то, что журнал не отметил должным образом его 60-летие.
Мое решение уйти из журнала дозрело. Но никакого давления ни со стороны
ЦК, ни со стороны Президиума Академии, ни даже со стороны Рыбакова я не
испытывал, а эпизод с Шульгиным не вспоминался. Я ушел сам, совершенно
добровольно, полностью осознав свою несовместимость с кураторами из всех
инстанций. Не скрою, что, хотя в душе моей произошел надлом, я не стал диссиден¬
том и продолжал работу в духе сложившихся и казавшихся непререкаемыми тради¬
ций и тенденций. Но одно дело — писание книг, хотя и следовавших партийным
установкам, но содержавших документальную базу и самостоятельные конкретно¬
исторические выводы, другое — журнальная работа под повседневным контролем
бдительных цензоров и кураторов.
А Шульгин прожил во Владимире после описываемых событий еще без малого
девять лет. Он умер в феврале 1976 года. Шел ему тогда девяносто девятый год...

Воспоминания
А. А. Корнилов
Глава 20
Еще ближе мне пришлось сойтись уже с самими политическими ссыльными в непо¬
средственном с ними общении в редакции издававшейся в то время в Иркутске
газеты «Восточное обозрение», основанной когда-то Ядринцевым в Петербурге
и перенесенной за несколько лет до моего приезда в Иркутск. Я получил приглаше¬
ние участвовать в редакции этой газеты вскоре по приезде в Иркутск от вновь
приглашенного ее редактора И. И. Попова, соединившего в своем лице на первых
порах должность редактора «Восточного обозрения» с должностью консерватора
музея Географического общества.
Иван Иванович Попов не был сибиряком по происхождению, а был лишь так
же, как и я, женат на сибирячке. Жена его, Вера Алексеевна, была дочь известного
кяхтинского купца Лушникова. Сам Иван Иванович в ранней молодости принял
участие в каком-то народовольческом предприятии и был за то сослан в Туркестан
административным порядком. Из Туркестана он как-то переехал в Кяхту и там
женился на Лушниковой. Отсюда и родилась у него связь с Сибирью. В литературе
за ним не числится никаких известных произведений. В политике взгляды его также
не отличались большой определенностью, но при всем том человек он был очень
хороший и, пожалуй, единственный недостаток его заключался в слишком большой
мягкости характера, откуда проистекала и его уклончивость, за которую многие его
побранивали. Я однако же с ним находился всегда в очень хороших отношениях,
и с первого же раза он произвел на меня очень хорошее впечатление. Рекомендован
был я ему в качестве сотрудника Ядринцевым и с удовольствием обещал ему
принимать в его газете посильное участие.
Вскоре получил я от него приглашение принять участие в редакционном
собрании, в числе членов которого я нашел: сослуживца своего по канцелярии
генерал-губернатора М. М. Дубенского, делопроизводителя III делопроизводства,
а ранее бывшего одним из выдающихся участников статистического исследования
крестьянского землепользования в Енисейской губернии; ветерана сибирской печати
Всеволода Ивановича Вагина, который, родившись еще в 1825 г., служил когда-то
исправником в Томске, а затем, променяв службу на литературную деятельность,
получил некоторую известность в литературе в качестве редактора газеты «Сибирь»
и автора замечательного двухтомного труда о Сперанском и его деятельности
в Сибири; Петра Григорьевича Заичневского, старого бунтаря и якобинца, не¬
примиримого революционера, дебютировавшего когда-то в истории русской ре¬
волюции в качестве автора известной прокламации «Молодая Россия» 1862 г.
и сосланного тогда же за распространение подложных грамот в имении своего
Продолжение. См. Вопросы истории, 1994, № 2.
126

отца в каторжные работы, затем возвращенного из ссылки и потом вновь дважды
сосланного уже административным порядком в Восточную Сибирь; фельетониста,
из числа также ссыльных народовольцев, В. В. Свитыч-Илича; и, наконец, вновь
приглашенного одновременно со мною сотрудника, капитана военно-судебного
ведомства Евгения Густавовича Шольпа, бывшего впоследствии членом I Государ¬
ственной думы от Киева.
Собравшаяся в таком разнородном составе редакция принялась обсуждать
в корне задачи и направление издаваемой ею газеты. Сперва разговор начался
довольно колкими препирательствами между Вагиным и Заичневским, причем
сущность спора между ними заключалась в том, что Вагину хотелось, чтобы
«Восточное обозрение» являлось чисто местным органом печати, обслуживающим
главным образом местные сибирские вопросы и интересы; Заичневский же весь
интерес своего участия в газете находил в том, чтобы делать ее по возможности
проповедницей политического радикализма и социализма, насколько это возможно.
Затем речь перешла к Дубенскому, который, ссылаясь на какую-то статью
«Петербургских ведомостей» о реформе Министерства земледелия, стал доказывать
необходимость оптимистически осветить и поддержать эту реформу. Я возразил
тогда Дубенскому, указывая на то, что все подобные, чисто бюрократические
мероприятия, в сущности, выеденного яйца не стоят; что нужно твердо осознать,
что, пока нам суждено барахтаться в тисках хотя бы и «доброжелательного»
самодержавного бюрократизма, ничего путного в России быть не может и что
поэтому я считаю главной задачей печати разоблачение полной несостоятельности
всех подобных затей нашего самодержавно-бюрократического правительства.
В этом своем возражении я был тотчас же горячо поддержан скромным капитаном
военно-судебного ведомства, который и тогда уже оказался весьма последователь¬
ным и очень образованным конституционалистом.
Бойкий вообще на язык, Дубенский тогда замолчал со смущением,
а П. Г. Заичневский, видимо довольный тем оборотом, какой приняло дело, подо¬
шел ко мне по окончании нашего совещания и любезно сказал мне, что ему давно
уже не приходилось проводить такого приятного вечера. На эту любезность я от¬
вечал соответственным образом и пригласил в свою очередь понравившегося мне
старика Заичневского бывать у меня запросто.
П. Г. Заичневский был в высшей степени яркой и колоритной фигурой в кругу
лиц политической ссылки, проживавших в то время в Иркутске. Это был человек лет
пятидесяти двух или трех, с красивой большой курчавой головой и с окладистой
седой бородой на крупном, несколько сутуловатом туловище. Фигура его сразу
обращала на себя внимание, особенно взглядом симпатичных и живых карих глаз.
По происхождению своему он был сыном орловского помещика и генерала, а мать
его была урожденная княжна Юсупова, и во всей фигуре его, частью даже и в при¬
вычках, сохранилось что-то помещичье, несмотря на простую студенческую обста¬
новку, в которой он жил до старости. Проповедник самой жестокой и непримиримой
революции, сохранивший до смерти свои якобинские убеждения, не признававший со
своей точки зрения не только новоявленных социал-демократов, но и народоволь¬
цев, являвшийся открытым приверженцем идей французского Конвента, в частной
жизни своей он в то же время отличался крайним добродушием и даже некоторой
домовитостью. Так, например, любя порядочно покушать, он иногда лично отправ¬
лялся утром на базар, чтобы купить там хорошую утку или пару рябчиков.
Человек весьма образованный, он однако же мог читать лишь книги одного
радикального направления, и я помню, как во время одного из многочисленных
диспутов в частном собрании политических ссыльных, в котором и я принимал
участие, кто-то при нем упомянул о Тэне как о справедливом изобразителе судеб
Французской революции, и как он с бешенством напал на этого приверженца Тэна.
Когда же тот, видя из самой речи Заичневского, что он вовсе и не знаком с Тэном,
заметил ему это, то Заичневский, с азартом и нимало не смутившись, отвечал: «Да,
как же, стану я читать подобную мерзость! Да ведь и совершенно достаточно
прочесть первые четыре страницы в сочинении этого господина, чтобы понять, с кем
имеешь дело». И тут сам он добродушно расхохотался; засмеялись и все слушатели.
В «Восточном обозрении» Заичневский вел иностранный отдел, и я помню, как
Горемыкин, который лично цензуровал «Восточное обозрение» и,'надо сказать,
цензуровал очень строго, говаривал мне, не скрывающему от него своего участия
127
*

в этой «антиправительственной» газете: «Умный человек у вас Заичневский,
и с большим интересом читаю я всегда его статьи по иностранной политике,— но
только чудак! Охота же ему писать так много для меня, единственного его читателя,
потому что ведь почти все, что он ни напишет, я велю зачеркнуть красными
чернилами». Я передал этот отзыв генерал-губернатора самому Заичневскому и по¬
мню, как он добродушно смеялся.
Вместе с Заичневским, когда я с ним только что познакомился, жил молодой
товарищ его по последней ссылке Василий Семенович Голубев. Голубев был моло¬
дой человек лет 27-ми, попавший в ссылку из студентов Петербургского университе¬
та за пропаганду среди рабочих вместе с другом своим и моим петербургским
знакомым по научно-литературному обществу В. В. Бартеневым. Попав в одну
партию ссыльных с П. Г. Заичневским, он на первом же этапе так к нему привязался,
что решил с ним не разлучаться и, чтобы быть с ним назначенным в один пункт,
назвался его племянником. И администрация, действительно, их не разлучила: они
оба вместе были водворены в Балаганский уезд Иркутской губернии, а затем по
прошествии некоторого времени обоим им вместе же было разрешено переселиться
в Иркутск, где я их и застал. Вскоре однако же Заичневский получил приглашение
поселиться у Елены Марковны Хоммер, вдовы Николая Михайловича Астырева,
который, как известно, живя в Москве, после своих иркутских статистических работ
был привлечен по делу о пропаганде среди голодающих крестьян, посажен в тюры
му, после чего и умер в конце 1864 или в начале 1865 года. Супруга же его,
Е. М. Хоммер, осталась в Иркутске, где у нее был зубоврачебный кабинет.
Осиротевший Голубев обратился ко мне с просьбой взять его к себе на
квартиру, и так как у нас в то время была свободная комната наверху, то мы
и решили пустить его к себе. В комнате этой вскоре у Голубева образовалась
постоянная аудитория из учеников и учениц гимназии старших классов и учительс¬
кой семинарии. Помню, что по настоятельной просьбе Голубева я и сам выступал
иногда перед этой импровизированной аудиторией с элементарными лекциями
о государственном строе России и западноевропейских держав. Замечательно при
этом, что Голубев, несмотря на горячую привязанность свою к Заичневскому,
отнюдь не разделял крайностей учения этого своего учителя. Будучи сам человеком
в высшей степени мягким и даже религиозным, он и к ученикам своим относился
с мягкою умеренностью и большою вдумчивостью, отнюдь не стремясь сделать из
них во что бы то ни стало отъявленных революционеров. И, сколько я знаю, из
учеников его, за небольшими исключениями, почти никто и не вступил потом на
путь явно революционный.
Связи мои с политическими ссыльными отнюдь не ограничивались теми, кото¬
рые я приобрел таким образом в редакции «Восточного обозрения». Вообще
политические ссыльные в Иркутске — их было в то время человек 50 — жили там
довольно свободно. Многие из них имели значительные знакомства, особенно
в кругу местного учительства, а некоторые из них настолько уже обжились и фак¬
тически приобрели право гражданства, что участвовали и в открытой общественной
жизни. К числу таких принадлежал Болеслав Петрович Шостакович, сосланный
в Сибирь на житье еще по делу Каракозова, теперь же являвшийся в качестве
управляющего Сибирским банком одним из почетных членов иркутского общества.
У меня к нему было рекомендательное письмо от старого товарища его по ссылке
JI. Ф. Пантелеева, и я сразу же настолько с ним сблизился, что пригласил его даже
быть моим шафером на скромной свадьбе моей с Талей. К числу таких же,
получивших фактически уже право гражданства в иркутском обществе лиц принад¬
лежали супруги Лянды, с которыми я познакомился в доме одной из Талиных
подруг-учительниц А. 3. Сказываевой.
Станислав Адамович Лянды был сослан в Иркутск по одному старому социали¬
стическому процессу в Варшаве, за пять лет до большого процесса общества
«Пролетариат». Он был некрещеный еврей, но принадлежал к семье евреев —
польских патриотов, считавших себя «поляками Моисеева закона». Жена его, Фели¬
кса Николаевна, урожденная Левандовская, была настоящая полька, но не варшавс¬
кая, а уроженка Херсонской губернии. Она была привлечена в Одессе в 1879 г. по
одному делу с Лизогубом; была присуждена к смертной казни, но затем смертная
казнь заменена ей была ссылкой на поселение. Попав в одну партию ссыльных, они
так полюбили друг друга, что решили обвенчаться, причем для него не потребова¬
128

лось изменения веры, так как евангелическое исповедание, к которому принад¬
лежала Феликса Николаевна, допускает брак с евреями.
Тем не менее, им не удалось соединиться сразу, ибо Феликса Николаевна была
водворена в Тунке, на самом юге Иркутской губернии,— в великолепнейшей аль¬
пийской местности, где и мне привелось впоследствии, летом 1895 г., провести
десять прекрасных дней с Талей,— а Станислав Адамович был водворен в одной из
самых суровых местностей Иркутской губернии — на реке Средней, или Подкамен-
ной, Тунгуске Керенского округа. Так как Станиславу Адамовичу не удалось тогда
добиться от иркутской администрации перевода своего в Тунку, то пришлось
Феликсе Николаевне примириться с необходимостью перевода ее в более суровую
местность Керенского округа, где они, наконец, и соединились и где им пришлось
пробедовать несколько лет, тяжелых для них в материальном отношении, но
смягченных взаимною их любовью. Здесь же у них родились и все дети их.
Лишь к началу девяностых годов удалось им, наконец, перебраться в Иркутск,
где Станислав Адамович устроился на службу в контору Громовых; здесь очень
скоро благодаря своему огромному трудолюбию и блестящим умственным способ¬
ностям он выдвинулся на пост главного бухгалтера этой крупной фирмы, заведова¬
вшей различного рода торговыми операциями и главным образом пушным делом
по всей Якутской области. Спустя короткое время он настолько приобрел доверие
главы этой торговой фирмы, Анны Ивановны Громовой, что сделался фактически
главным руководителем всего этого крупного коммерческого дела.
Я никогда не думал; что буду в состоянии столь близко сойтись с человеком,
выросшим в совершенно чуждой и даже враждебной среде по отношению к той,
в которой вырос и воспитался я сам. Но С. А. Лянды, будучи пламенным патрио¬
том своей родины Польши, был в то же время человеком настолько широкого ума
и сердца, умел так здраво и вдумчиво отнестись к нуждам и интересам его второго,
невольного отечества России, той страны, в которую он был брошен враждебными
ему силами, до такой степени чужда ему была всякая партийная и национальная
узость и всякая мелкая политическая злоба, что я скоро почувствовал к нему
искреннюю симпатию, которая, будучи обоюдной, не замедлила превратиться
в прочную дружбу, причем дружеские отношения наши весьма скоро распрост¬
ранились и на наших жен.
Наряду с этой новой дружеской связью вспоминаются мне также приятельские
отношения, тогда же образовавшиеся у нас с Талей еще с одной симпатичной четой
политических ссыльных. Это был служивший в то время в Иркутском отделении
Сибирского банка, а впоследствии назначенный управляющим Благовещенским
отделением того же банка, Станислав Осипович Хлусевич и жена его Зоя Осиповна,
близко сошедшаяся с моею женой. И Лянды, и Хлусевичи уже считались в то время
лицами, настолько граждански правоспособными, что принимали деятельное уча¬
стие в некоторых общественных делах, как, например, в обществе взаимопомощи
местных торговых и промышленных служащих, а С. А. Лянды вскоре привлечен
был нами также в состав редакции «Восточного обозрения», где и занял принад¬
лежащее ему по праву влиятельное положение.
К числу знакомств моих с тогдашними политическими ссыльными следует
прибавить еще одно — это знакомство с «бабушкой русской революции» Екатери¬
ной Константиновной Брешко-Брешковской. Надо, впрочем, сказать, что Екатерина
Константиновна занимала в то время в среде политических ссыльных особое
и довольно уединенное положение. Одна из причин этого заключалась, быть может,
в том, что она не сходилась во взглядах и была в натянутых отношениях с «дедуш¬
кой русской революции» П. Г. Заичневским. Но очень быть может, что у нее были
еще и другие какие-нибудь, не известные мне причины держаться особняком
и в уединении. Во всяком случае я не видел ее ни разу на больших и шумных
собраниях политических ссыльных, в которые я имел свободный доступ.
Жила в то время Е. К. Брешковская втроем, с двумя своими подругами, из
которых одна была талантливая драматическая актриса Киселева, родная сестра
довольно известной в Москве Кошевой; имя же третьей их сожительницы в насто¬
ящее время у меня выскользнуло из памяти. Знакомство мое с Екатериной Констан¬
тиновной состоялось благодаря моей порядочной библиотеке, привезенной мною
с собою в Иркутск. Узнав от кого-то о наличности у меня интересных книг, в том
числе и французских, которые в то время в Иркутске являлись редкостью, Екатерина
/
5 Заказ 4283	129

Константиновна весьма просто, придя ко мне в одно прекрасное утро, попросила
разрешения пользоваться моею библиотекой, Виделись мы, впрочем, с нею нечасто.
Никакой пропагандой, сколько я знаю, она в то время в Иркутске не занималась.
Главным вопросом дня, интересовавшим и волновавшим в то время всю
иркутскую ссылку, являлись слухи об образованном в России новом тогда тайном
политическом обществе «Народное право». Основателем этого общества являлся
старый землеволец, а потом народоволец, Марк Андреевич Натансон, самое имя
которого я тогда впервые услышал. Целью этого общества являлось главным
образом привлечение к политической борьбе широких кругов демократической
интеллигенции без различия социалистических направлений. Считая в то время
очередным вопросом дня §орьбу с самодержавием, Марк Андреевич не прочь был
в то время привлечь в кадры своего общества не только социалистов-революци-
онеров и социал-демократов разных оттенков, но и демократически настроенную
часть буржуазной интеллигенции. Так по крайней мерс трактовалась его задача
в тогдашних диспутах иркутских политических ссыльных, на которых мне случалось
присутствовать. Крайняя левая, с П. Г. Заичневским во главе, относилась тогда
к затее этой с большим порицанием. Другие же, и их было огромное большинство,
относились если не прямо сочувственно, то во всяком случае занимали выжидатель¬
ное положение. Дело в том, что в тот момент в широких кругах интеллигенции,
в связи с впечатлением голодных лет, а также с крайностями реакции Александра
III, уже назревало более или менее широкое общественное движение.
20 октября 1894 г. Александр III скончался; смерть его наступила для огромного
большинства публики совершенно неожиданно, можно сказать внезапно. Начина¬
лось новое царствование, причем маленькая фигура нового императора, в то время
совсем молодого человека, являлась для всех первое время совершенно загадочной
и неопределенной. Шли рассказы о проявленной им будто бы большой простоте
в обращении, о крайней нелюбви его к придворному этикету и даже о каких-то
робких шагах в сторону ослабления бюрократической машины, в тисках которой
изнывала в то время Россия. Эти неопределенные и бледные слухи, которые многи¬
ми невольно окрашивались оптимистически, продолжались однако же недолго. Уже
на третьем месяце царствования, 17 января 1895 г., прозвучали на весь свег извест¬
ные царские слова Николая II о «бессмысленных мечтаниях» в ответ на адрес
тверского земства и приготовленную, но не произнесенную речь Родичева. Положе¬
ние сразу разъяснилось. В ответ на царскую речь выпущены были два документа.
Один из них — в виде брошюры, изданной новой партией «Народного права»,
другой был своего рода манифест, исходивший из земских кругов, начинавшийся
словами: «Вы сказали ваше слово, и оно разлетелось по всему миру» и подписанный:
С. Мирный. Документ этот, как я вскоре узнал, был составлен другом моим
Д. И. Шаховским и редактирован им вместе с П. Б. Струве. Вскоре мне довелось
познакомиться и с инициатором общества «Народное право» М, А. Натансоном.
Но об этом я скажу ниже, в своем месте.
Глава 21
Летом 1895 г. генерал-губернатор решил ехать в Петербург представляться
новому государю и в то же время принять личное участие в разрешении нескольких
важных сибирских вопросов, связанных частью с постройкой Сибирской железной
дороги, частью с предполагаемой земельной реформой. В числе чиновников, назна¬
ченных в штат его путевой канцелярии, оказался, к искреннему моему удовольст¬
вию, и я. При этом, ради экономии в расходах и чтобы доставить мне возможность
взять с собою жену мою, а буде я пожелаю, то и еще кого-нибудь из ее семьи,
генерал-губернатор назначил меня помощником начальника очередного каравана
с золотом. Эта командировка считалась в то время весьма почетной и выгодной, так
как по уставу чиновники, назначаемые для сопровождения каравана с золотом, не
только получали прогоны и суточные, но еще и пользовались правом на продол¬
жительный шестимесячный отпуск с сохранением содержания. В этом последнем
отношении Горемыкин однако же выговорил, чтобы я этим отпуском не пользовал¬
ся, а, живя в Петербурге, принимал бы участие в делах путевой канцелярии.
Путешествие с караваном золота в те времена представлялось довольно ориги¬
130

нальной и любопытной миссией. Золото, собранное от разных золотопромышлен¬
ных компаний, сплавлялось в Иркутске на особой золотосплавне и оттуда, уже
в виде тяжелых, двухпудовых слитков доставлялось на монетный двор в Петербург.
До постройки Сибирской железной дороги оно отправлялось до Томска, отсто¬
ящего от Иркутска в 1600 верстах, на лошадях, причем специально для этого
изготовлялись особые крытые повозки по типу обыкновенных Сибирских почтовых
повозок, причем в каждую повозку клался и привинчивался на дне ее особый
небольшой ящик с золотом в 30 пудов весом. А так как в нашем караване было
более 480 пудов золота, то и повозок в нем полагалось целых шестнадцать.
В виде охраны каждому такому каравану, сверх начальника, назначаемого
обязательно горным ведомством, и помощника, назначаемого генерал-губернато¬
ром, давалось небольшое число казаков, всего 3 или 4 человека. Во все же остальные
повозки назначались пассажиры частью генерал-губернатором, частью горным
ведомством. В караваны, отправляемые в летнее время, обыкновенно по преимуще¬
ству назначалась молодежь из числа лиц, кончивших учебные заведения и направ¬
лявшихся в Томск, в Москву или в Петербург в высшую школу. При дороговизне
тогдашнего дорожного пути это являлось сущим для них благодеянием, и таким
образом в Иркутске, шутя, говорили, что каждый такой караван везет золото
двоякого рода: одно настоящее, металлическое, а другое в виде сибирской золотой
молодежи, будущей надежды страны. В Томске золото перегружалось на пароход,
отводимый всецело в распоряжение каравана, а потому бесплатно принимавший
и всех его пассажиров. В Тюмени следовала новая перегрузка на железную дорогу,
а в Перми опять на пароход до Нижнего, и уже из Нижнего золото доставлялось
в поезде прямо в Петербург.
Многим может показаться странным, что такой ценный груз, в данном случае
9600000 рублей, вверялся такой слабой охране, но я должен сказать, что не было
случая какой бы то ни было пропажи за все время с тех пор, как золото препровож¬
далось этим путем. Да и мудрено было бы золоту потеряться. Это мне сделалось
ясным с того момента, как я увидел на иркутской золотосплавне Изготовленные из
него увесистые кирпичики, весом по два пуда каждый. Если к этому прибавить, что
все они запаковывались в крепкие ящики, залитые пломбой и привинченные ко дну
повозок, что самый караван двигался только в дневное время, причем в каждую
повозку впрягалось по пяти лошадей, и что самый факт проезда каравана по тракту
вызывал таким образом невольно всеобщее оживление, что в каждой повозке, кроме
пассажиров, был еще здоровый ящик, нужно было предположить, для увоза хотя бы
одной такой повозки, факт сильного вооруженного разбойного нападения. Да
и в случае отбития повозки куда же бы делись разбойники с этим золотом,
изготовленным в столь неудобных для сбыта формах? Как бы то ни было, и на этот
раз мы с доктором Оринкиным, начальником каравана, довезли свое золото совер¬
шенно благополучно.
Я с Талей при этом ехали в первом экипаже, а во втором, следом за нами,
помещалась Талина мать, Екатерина Олимпановна, с одной из ехавших в Петербург
курсисток. Остальные все экипажи, кроме одного, в котором помещались три
казака, были сплошь заняты учащейся молодежью, и, наконец, в последнем поме¬
щался доктор Оринкин с женой. Ехали мы от Иркутстка до Томска 16 дней: этот
путь и составлял самую утомительную часть переезда. Собственно самая езда
влежку на свежем сене, на матрасах и на подушках была довольно покойна, но
утомительной была сама медленность передвижения, всего по 100 верст в сутки; так
что дамы мои, особенно Талина мать, порядочно утомились.
Зато в Томске их ожидала радость свидания со старой-престарой старушкой —
матерью Екатерины Олимпановны, е которой они не виделись несколько десятков
лет и которая, впрочем, до того зажилась на этом свете, что оказалась впавшею
в совершенное детство и не могла узнать своей родной дочери. Это была очень
милая и благообразная старушка, встретившая нас по-своему очень мило и радуш¬
но, но; видимо, не понимавшая, кто мы такие и никак не могшая восстановить
в памяти, была ли у нее в действительности дочь Катенька или нет. Это свидание их
было последним, ибо на возвратном пути мы уже не застали ее в живых.
В Томске мы пробыли, помнится, сутки с небольшим. Затем погрузились на
пароход, на котором плыли сперва по Томи, потом по Оби, по Иртышу, по Тоболу
и, наконец, по Туре до Тюмени, всего 10 суток. Это было мирное и весьма приятное
131

путешествие по великолепным, многоводным рекам Сибири. Конечно, оно было
довольно однообразно и при обыкновенных условиях могло показаться скучнова¬
тым, но для меня, после усиленных занятий в Иркутске, оно являлось чистым
приятным отдыхом. Плыли мы на пароходе с великим комфортом, в большой
и удобной каюте первого класса, где могли по произволу читать взятые нами
с собою книги, тихо между собою беседовать или просто отдыхать, ничего не делая,
гуляя по палубе и любуясь многоводной Обью.
В одном месте было даже маленькое развлечение в виде небывалого зрелища:
а именно под Сургутом мы видели, как у далекого от нас берега медведица купалась
с детенышем. На пристани в Сургуте мы запаслись запасом свежих кедровых
орехов. Питались мы все время превосходно, по преимуществу рыбным столом,
причем я ежедневно лакомился любимым моим блюдом свежей стерляжьей ухой.
Под конец спутники мои стали надо мной посмеиваться, как мне не- надоедает
заказывать все одну и ту же уху, но мне так и не надоело до самой Тюмени, где
я распростился с обской стерлядью, впрочем, ненадолго, ибо начиная с Перми и до
Нижнего я мог вновь лакомиться камской и волжской стерлядью, которая, впрочем,
на мой вкус уступала обской.
В Тюмени опять последовала перегрузка, на этот раз уже на железную дорогу,
занявшая у нас несколько часов времени, которым дамы мои не преминули восполь¬
зоваться, чтобы купить здесь хороший тюменский ковер - который я отвез в под¬
арок матери — и разных поделок из мамонтовой кости. Проведя затем сутки
в поезде железной дороги, мы вновь погрузились в Перми на большой волжско-
камский пароход, который доставил нас на пятые сутки в Нижний Новгород. Хотя
здесь мы не были уже полными хозяевами парохода, но плыли однако же и здесь
с достаточным комфортом, любуясь Камой, многоводной и загруженной судами
всех размеров, быстро сновавшими по воде, и Волгой. В Нижнем Новгороде я был
поражен силой и ловкостью тамошних крючников, которые могли в одиночку
перебрасывать наши тяжелые тридцатипудовые ящики с пароходной пристани
в вагон. По прибытии в Петербург мы должны были тотчас же отвезти доверенное
нам золото на монетный двор, где оно и было принято по расписке.
Всего я пропутешествовал таким образом, от Иркутска до Петербурга, 37 суток
и однако же и сам прибыл совершенно свежим и даже слабых спутниц своих довез
в добром здоровье и не особенно утомленными. Дорогой в Москву мы заезжали на
несколько часов к Вернадским, и здесь состоялось, наконец, знакомство Тали
с моими друзьями.
В Петербурге жила в то время моя мать с единственной оставшейся незамуж¬
нею дочерью, моею сестрою Олей, и у нее же в то время рос и воспитывался
двухлетний сынишка мой Володя, с которым Таля тогда также впервые познакоми¬
лась, будучи представлена ему под именем его мамы. Младшая сестра моя Лиза,
незадолго перед тем окончившая курс в Академии художеств, успела в отсутствие
мое выйти за товарища своего по академии Николая Евгеньевича Дорогова.
Явившись на другой день к генерал-губернатору, поместившемуся на Малой
Морской улице в гостинице «Париж», я был принят им с видимым удовольствием,
причем он тотчас же заявил мне, что в путевой его канцелярии накопилось много
дел, ожидавших моего прибытия; что скоро начнутся заседания Государственного
Совета, посвященные рассмотрению нашей поземельной реформы; что оп получил
приглашение там присутствовать и давать объяснения и что будет таким образом
нуждаться перед каждым заседанием в деятельной моей помощи. Сверх того он
сообщил мне о назначенной на 1 января 1897 г. всеобщей переписи населения
в Российской империи и что для подготовки этого важного и сложного дела
в Петербурге учреждена главная переписная комиссия под председательством сена¬
тора П. П. Семенова (Тян-Шанского), и что он, получив приглашение командиро¬
вать в эту комиссию кого-нибудь из состоявших при нем лиц для участия в обсужде¬
нии особенностей вверенного ему края, предположил назначить туда меня, «если,—
прибавил он, с Вашей стороны не будет препятствий». Я, разумеется, изъявил свое
согласие, так как участие в этом важном деле не могло меня не интересовать.
Вскоре после того я имел случай познакомиться с заведовавшим в то время
нижегородским статистическим бюро, известным земским статистиком Николаем
Федоровичем Анненским, который приходился дальним родственником моей жене.
В то время Николай Федорович кончал свою земскую службу и переселился вместе
132

с Владимиром Галактионовичем Короленко в Петербург, где они оба приглашены
были к участию в редактировании «Русского богатства». Н. Ф. Анненский в качестве
сибирского уроженца и весьма опытного статистика сообщил мне тогда много
ценных указаний по организации дела всеобщей переписи в Сибири, и я предложил
генерал-губернатору собрать небольшое совещание по этому предмету из
Н. Ф. Анненского, Е. А. Смирнова, А. А. Кауфмана, И. П. Моллериуса и себя под
его председательством, на что и получил его согласие. Совещание это состоялось
в конце сентября 1895 г., причем мы обсудили довольно подробно все основания, на
которых положение о всеобщей переписи могло бы быть применено к Иркутской
и Енисейской губерниям и в особенности к Якутской области.
После того я мог уже гораздо смелее выступать с выработанными нами
основами и в главной комиссии, к участию в одном из заседаний которой я скоро
получил приглашение. Заседание это состоялось под председательством П. П. Семе¬
нова, а главным докладчиком в нем являлся директор статистического комитета
тайный советник Н. А. Тройницкий, человек, сразу же поразивший меня своею
ограниченностью, и с которым Семенов, несмотря на высокое чиновное положение
Тройницкого, обращался довольно небрежно и даже, как мне показалось, презрите¬
льно. Что касается самого П. П. Семенова, о котором я ранее много слышал, но
с которым впервые тут познакомился, то меня поразила в нем какая-то детская
хвастливость, столь мало гармонировавшая с его сединами и почтенным видом.
С Н. А. Тройницким мне пришлось впоследствии еще раз увидеться уже по оконча¬
нии всеобщей переписи, когда разрабатывались собранные ею материалы. Он
обещал тогда любезно мне и П. Ф. Унтербергеру, бывшему в то время губер¬
натором Приморской области, познакомить нас с выписанными тогда из-за гра¬
ницы счетными машинами. Но и на этот раз я мог только еще более убедиться
в полной ограниченности умственных способностей этого человека, благодаря кото¬
рому и результатами первой всеобщей переписи Россия могла воспользоваться
лишь лет через десять, т. е. когда результаты эти бесспорно устарели.
Вообще в этот приезд в Петербург мне привелось немало перевидать лиц,
принадлежавших к высшим бюрократическим сферам, особенно в Министерстве
земледелия, где мне пришлось познакомиться со всем высшим его составом,
начиная с самого А. С. Ермолова, товарища его А. X. Стевена и директора депар¬
тамента земельных имуществ И. И. Тихеева, причем с этим последним, человеком
простым и в высшей степени деликатным, у меня установились довольно дружелюб¬
ные отношения. Приходилось мне также раза два бывать в заседаниях подготови¬
тельной при Особом комитете при постройке Сибирской железной дороги комиссии,
состоявшей под председательством умного и лукавого сановника А. Н. Куломзина.
В состав этой комиссии входили представители различных ведомств. Тут
я встречал и И. П. Шипова, моего троюродного брата по матери, бывшего тогда
директором канцелярии по кредитной части, и Н. Н. Кутлера, бывшего в то время
директором департамента окладных сборов, с которым впоследствии мне пришлось
близко сойтись как с товарищем моим по центральному комитету к.-д. партии,
и флотского генерала, впоследствии академика М. А. Рыкачева, с сыном которого,
Андреем Михайловичем, меня впоследствии судьба свела в Саратове, и добродуш¬
ного чудака генерал-контролера и упорного славянофила Афанасия Васильевича
Васильева, всегда неизменно готового отстаивать истинные нужды переселенцев,
и Н. Н. Покровского, впоследствии министра иностранных дел, служившего в то
время в качестве начальника отделения Комитета министров и знакомого мне
с детства как одного из кавалеров на наших танцевальных вечерах в Варшаве.
А в заключение мне пришлось довольно-таки близко познакомиться тогда и с вы¬
сшими представителями нашей военной бюрократии.
Случилось это вполне для меня неожиданно и вот каким образом. Бывший в то
время приамурским генерал-губернатором генерал С. М. Духовской неожиданно
поднял тогда вопрос о распространении воинской повинности на сибирских инород¬
цев. Вопрос этот с военной точки зрения был совершенно вздорный, особенно
в применении к инородцам Приамурского края, тунгусам и орочонам, которые
представляли из себя немногочисленные, вымирающие и вполне дикие племена.
Однако же ввиду последовавшей на всеподданнейшем отчете Духовского, в котором
он поднял этот вопрос, высочайшей резолюции «рассмотреть дело по существу»,
вопрос этот поступил на рассмотрение Главного штаба, где была образована по
133

этому поводу особая комиссия под председательством самого Н. Н. Обручева из
двух его помощников, генералов Беневского и Гюббенета, из находившихся тогда
налицо в Петербурге сибирских генерал-губернаторов и командующих войсками
и целого ряда представителей различных ведомств.
В эту-то комиссию и Горемыкин получил назначение быть ее членом по
высочайшему повелению и с правом пригласить с собою кого-либо из «ближайших
своих сотрудников по военной части». Получив это приглашение и не имея при себе
никого из лиц своего штаба, Горемыкин развел было руками в недоумении, но
вскоре он решил выйти из затруднительного положения, признав, что так как дело
тут касается инрродческого населения, делами которого заведую я, то я и могу
сойти за «ближайшего его сотрудника по военной части». Я было смутился сперва
таким неожиданным для меня назначением, но затем подумав, что небезынтересно
мне будет познакомиться с делами военного ведомства, решил от него не от¬
казываться. И в один прекрасный день отправился совместно с Горемыкиным
к генералу Обручеву, знакомство с которым не могло меня не заинтересовать как
с ближайшим сотрудником бывшего военного министра Д. А. Милютина.
И хотя Обручев был, видимо, озадачен при виде моей штатской фигуры, однако
все сошло благополучно, и я занял место за длинным столом среди массы генералов
Генерального штаба рядом с генералом Д. И. Суботичем, занимавшим тогда долж¬
ность помощника начальника штаба у Духовского. Сперва я твердо решился на роль
безмолвного свидетеля происходивших при мне совещаний, но вскоре, однако,
к собственному моему удивлению, мое участие в этой комиссии оказалось небез¬
результатным для дела. Когда речь свелась главным образом к вопросу о формах
привлечения к воинской повинности более или менее значительного бурятского
населения, то решено было составить из бурят два конных полка и в виде кадров
этих полков употребить казаков Иркутской и Енисейской губерний. Все генералы
признавали этот проект весьма удачным, нимало не затрудняясь вопросом о том,
хватит ли наличного казачьего населения Иркутской и Енисейской губерний для
того, чтобы поставить потребные полковые кадры.
Между тем я, обладая весьма точными статистическими данными о числен¬
ности казачьего населения, рассчитал, как по пальцам, что состав его далеко меньше
потребного количества, и свой расчет представил генерал-губернатору, который
должен был со мною вполне согласиться. Сведения эти чрезвычайно огорчили тогда
всех прикосновенных к делу штабных чиновников, но однако же им пришлось
примириться с неумолимостью этих фактических данных, и таким образом гак
хорошо, как им казалось, разработанный проект их должен был остаться втуне и не
получил никакого движения. Я же был очень доволен, что мне, маловажному
штатскому человеку, пришлось разрушить тогда этот генеральский проект, приведе¬
ние которого в исполнение нелегко отозвалось бы на спинах неповинных бурят.
Сотрудничество мое в делах путевой канцелярии генерал-губернатора закон¬
чилось в конце апреля 1896 г., когда генерал-губернатор отправился в Москву,
чтобы принять участие в предстоящих торжествах коронации и куда я за ним уже не
последовал.
В Петербурге в служебном моем положении произошла перемена: Безобразов,
занимавший должность делопроизводителя крестьянского делопроизводства в кан¬
целярии генерал-губернатора, получил другое назначение, и я с I декабря вступил
в должность делопроизводителя. Но недолго мне пришлось в ней пробыть. К маю
1896 г. освободилась должность старшего чиновника особых поручений при генерал-
губернаторе V класса, и Горемыкин, желая доставить мне повышение по службе,
представил меня в эту должность. И так как мне было при этом вновь обещано, что
это отнюдь не изменит характера моих занятий по крестьянской части, то мне не
было оснований и возражать против такого представления, тем более, что с назначе¬
нием этим улучшалось и мое материальное существование и вместе с тем я стано¬
вился в положение более самостоятельное и независимое от правителя канцелярии.
Перед самым отъездом генерал-губернатора из Петербурга случился однако же
один инцидент в Государственном Совете, грозивший опрокинуть, все наши труды
по выработке поземельной реформы. В те времена считалось установленным, что
дело, рассмотренное в департаментах Государственного Совета, уже никогда не
перерешалось в общем его собрании. Между тем в данном случае неожиданно
произошло как раз обратное. Почти накануне отъезда генерал-губернатора явился
\
134

I
к нему с визитом в моем присутствии старик гр. К. И. Пален и с видом весьма
веселым и гордым сообщил нам, что он «опрокинуль» наш проект в Государствен-
ном Совете. «Это невозможно, что вы там написаль,— сказал нам гр. Пален,—
я сказаль членам Г осударственного Совета, что нельзя Г осу дарю каламбур подно¬
сить». Как выяснилось из дальнейших объяснений, таким каламбуром бывшему
министру юстиции показалось то положение, что крестьянам земля отводится
в бессрочное пользование, а не в собственность. В остзейской голове Палена такое
положение не укладывалось, и он на сей раз увлек за собою большинство государст¬
венных младенцев Г осударственного Совета.
Мы с Горемыкиным было приуныли и встревожились. Вскоре оказалось одна¬
ко, что тревога наша напрасна. Во время коронации в Москве состоялось новое
общее собрание членов Г осударственного Совета, в котором вопрос этот вновь был,
уже не знаю по какому случаю, поставлен, причем большинство членов Г осударст¬
венного Совета после объяснений, данных Ермоловым, спокойно признало вполне
правильным принцип бессрочного пользования, и проект наш на этот раз прошел
благополучно и вскоре получил высочайшее утверждение.
С отъездом генерал-губернатора из Петербурга я мог воспользоваться послед¬
ним месяцем своего пребывания там как настоящим уже отпуском, который я и про¬
вел в общении со своими родными, а также со старыми друзьями и с новыми
интересными знакомыми, из числа которых я более всего дорожил тогда знаком¬
ством своим с Н. Ф. Анненским и В. Г. Короленко. С В. Г. Короленко мы познако¬
мились сперва заочно в 1893 г., после того как я переслал ему как одному из видных
деятелей по борьбе с голодом свою книжку «Семь месяцев среди голодающих
крестьян», на что Короленко отвечал тогда же присылкой мне его книги «Голодный
год». Теперь знакомством с Анненским и Короленко я дорожил в особенности
потому, что они в составе редакции «Русское богатство» представляли собою менее
заядлых народников и стремились оба, как и я, к возможному примирению с луч¬
шими из тогдашних марксистов или неомарксистов, Струве и Туганом-Барановс-
кйм. Им обоим, как и мне, казалась в то время происходившая жестокая распря
между народниками и марксистами несвоевременною братоубийственной войной,
незаконным междуусобием перед лицом торжествующего общего врага — бюро¬
кратического самодержавия.
В наших дружеских разговорах того времени мы вполне понимали друг друга
и совершенно согласно признавали очередной задачей дня борьбу всей русской
интеллигенции с бюрократическим самодержавием. Впрочем, в социальных воп¬
росах это не мешало нам и расходиться с ними, по крайней мере с Н. Ф. Анненским,
который хоть и не был узким приверженцем народнических взглядов на общину,
все-таки твердо их отстаивал. С удовольствием вспоминаются мне те несколько
вечеров, которые мне удалось в то время провести в их живом обществе. Владимир
Галактионович был превосходный рассказчик и охотно рассказывал тогда различ¬
ные сцены, встречи и вообще впечатления свои из времен своей сибирской ссылки,
а Николай Федорович приправлял наши беседы такими остроумными и веселыми
юмористическими находками, которые заставляли всех присутствующих неудер¬
жимо покатываться со смеху. Вообще своим блестящим остроумием, своим до¬
бродушием и веселостью Анненский неизменно напоминал мне Герцена таким,
каким я его представлял себе по его собственным живым воспоминаниям в «Былом
и думах» и по рассказам о нем друзей и современников его, вроде Т. П. Пассек
и II. В. Анненкова.
Глава 24
В Крыму я виделся с Петрункевичами, которые гостили у Бакуниных, и через
них в первый раз познакомился с Натальей Семеновной Бакуниной, с мужем
которой Павлом Александровичем я был уже знаком раньше. К Бакуниным я ходил
не один раз в их чудное имение «Горная щель» за четыре версты от Ялты. При мне
к ним приехал другой брат, Александр Александрович Бакунин, тот самый, которо¬
го я встретил в Москве на обеде в честь Головачева.
Имение Бакуниных «Горная щель» не было расположено на берегу моря, но от
этого оно было не хуже по своему местоположению. Оно было построено лет десять
135

перед тем, как Павлу Александровичу врачи рекомендовали жить на юге. Он,
поселившись сперва у родственников Натальи Семеновны Корсаковых в Чукуреаре,
случайно набрел на эту прекрасную местность в горах против деревни Ай-Василь
и купил за пустяки 7 десятин. Влюбленный в эту землю, Павел Александрович
с трудом раздобыл денег и построил на ней маленький, но очень изящный и уютный
дом, в котором одна из комнат принадлежала Петрункевичам, а всего было в двух
этажах пять комнат.. Теперь, когда никого из жильцов этого дома, кроме Петрун-
кевичей, давно уже не живущих там, нет в живых, мне сугубо дорого вспоминать
о нем, В нем, кроме необыкновенной симпатии и ласки, которую внушали к себе его
оригинальные и ласковые хозяева, было что-то так сильно говорившее о другой
эпохе, об идейной жизни сороковых годов, что меня влекло к себе чрезвычайно
властно. Я был в этом доме и с Рубакиным, и с Келлером, и с Елпатьевским,
и с матерью, и один много раз, и каждый раз мне так было в нем тепло и уютно, что
не хотелось уходить.
Для меня, кроме милых хозяев и массы портретов, особенную привлекатель¬
ность этого дома составлял домашний архив Бакуниных, собранный трудами
Натальи Семеновны. У меня тогда же явилось желание начать его разработку, что
я впоследствии и исполнил. В архиве этом находилась переписка всей семьи Бакуни¬
ных, начиная с десятых годов прошлого века, затем письма Михаила Бакунина и его
братьев и сестер и их подруг Беер. Тогда я был не свободен и надо было дожидаться,
пока я освобожусь or службы, чтобы вплотную заняться этим делом. Пока же мы
много беседовали с Павлом и Александром Александровичем, причем они рассказы¬
вали мне из своего прошлого, а я посвящал их в новую для них сибирскую жизнь.
Я не знал тогда, что эти свидания были уже последними с Павлом Александ¬
ровичем, который скончался в 1900 году. О Павле Александровиче Бакунине, так же
как и других его братьях, я расскажу в своем месте, когда начну говорить о раз¬
работке мною их семейного архива.
Эти же месяцы крымского пребывания были также последним свиданием моим
с сестрой Варей. Сестра Варя, уже давно больная страшной неизлечимой болезнью,
прожив после того еще два года, скончалась в 1900 г. в городе Люблине, куда с нею
переехала моя мать. Она умерла от этой болезни, первые признаки которой у нее
появились за десять лет до того. Признаки эти были пятнышками на лице, сперва
малозаметные, а потом мало по малу увеличивавшиеся. Некоторые из докторов,
у которых она лечилась, признали, что это lupus, но другие отвергали этот диагноз.
Варя ездила за границу и долго лечилась у Ламана, который помог ей, приучив ее
к суровому режиму жизни. Но затем, вернувшись, она скоро возвратилась к прежне¬
му состоянию, причем пятна не уменьшались в размере, и к этой болезни присо¬
единилась еще эмфизема легких, от которой она, в сущности, и умерла 35 лет от
роду. Болезнь эта, конечно, составляла большое несчастие, но меня смущал еще
задолго и до болезни вид Вари, который показывал, что она не чувствует себя
счастливой. И хоть она клялась мне и матери моей в том, что она счастлива, но
наружный вид ее показывал другое. Частое ли рождение детей, которых у нее было
целых шестеро, причем последняя Люся родилась уже во время болезни, постоян¬
ное ли откладывание зятем моим защиты диссертации, которую он так и не
защитил, постоянно озабочивало ее, но только она всем своим видом давала
чувствовать, что чего-то недостает в ее жизни.
Мне кажется, что секрет ее неудовлетворения судьбою надо искать в характере
ее мужа. Между тем муж ее Евгений Михайлович был безусловно хороший человек,
и в раннем возрасте он обещал сделаться если не замечательным ученым, то во
всяком случае выдающимся профессором. У него были все данные для этого, но не
хватало одного — силы воли. И Варя глубоко эго чувствовала и страдала сильнее,
чем он, не только за себя, но и за него. За время чуть не двадцатилетней жизни их
в Ново-Александрии он, попивая пиво, гак и не собрался представить и защитить
диссертацию, написать которую для него, я уверен, было легче, нежели выдержать
магистерский экзамен, который он, однако, выдержал. Варя очень болезненно
переносила это как удар своему собственному самолюбию, тогда как Евгений
Михайлович мало останавливался на этом вопросе.
Варя была страстная мать и постоянно проявляла это. Я помню, как однажды
они ехали из Варшавы в Ново-Александрию, и третий сын ее, Шура, мальчик лет
10—12, спал в вагоне. Ему вдруг приснилось, что он потерял шайку, и он выскочил
136

на ходу из вагона, Поезд в это время подходил уже к Ново-Александрии, и Варя
бросилась за ним. Она равно любила всех детей, но была строга с ними. У нее было
три девочки и три мальчика, и бабушка взяла на себя заботу об их воспитании после
смерти матери. Теперь уже старшая дочь и два сына Вари имеют свои собственные
семьи и младшая — Люся, которой не было трех лет при смерти ее матери, теперь
уже 23 года и состоит чиновником в ведомстве распределения народного продоволь¬
ствия в Петербурге.
В Ялте мы часто гуляли с женой и сыном, причем я не уставал любоваться
морем. С доктором Сергеем Яковлевичем Елпатьевским мы ходили пешком на
Яйлу и совершали иногда грибные экскурсии в лесничество. Здесь, между прочими
знакомыми в Ялте, я встретил Сергея Сергеевича Зарудного в последнем градусе
чахотки. Он сознавал свою неизлечимость и близость смерти, и умирать ему было
особенно трудно ввиду того, что после него оставалась большая семья, содержание
которой ложилось после его смерти на плечи его брата Александра. В Ялте мы
пробыли три месяца и 2 декабря собрались в Петербург. Погода в эту осень была
превосходная, и я помню, что, уезжая на пароходе 2 декабря, мы видели немногих
запоздалых купающихся в море!
Мы направились прямо в Ярославль, где Волга в то время только что стала
и мороз был 27 градусов. Мы заехали в Ярославль, чтобы повидаться с друзьями
своими Шаховскими. Димитрий Иванович Шаховской в эго время был гласным
ярославского земства и работал в качестве работника третьего элемента [сословия]
в ярославской статистике. Он воспользовался этим случаем, чтобы познакомить нас
со своими сослуживцами и друзьями, но я в то время дурно себя чувствовал
и помню только, что мерз невероятно, когда Анюта Шаховская показывала мне
Ярославль. И в воспоминании у меня не осталось ничего кроме длинных белых стен
города. Впрочем, я помню в Ярославле один наш совместный с Димитрием Ивано¬
вичем визит к Евгению Ивановичу Якушкину - сыну декабриста и отцу московс¬
кого профессора Вячеслава Евгеньевича. Евгений Иванович доживал в это время
свой долгий век, занимаясь своим многотомным сочинением «Обычное право»,
которое издавал уже Вячеслав Евгеньевич после смерти отца — со 2-го тома. Но
розовый, бритый старичок с длинными белыми волосами в то время еще не казался
близким к смерти.
Из Ярославля мы приехали в Петербург, где я нашел нетерпеливо ожидавшего
моего приезда генерал-губернатора Горемыкина, уже три месяца находившегося
й Петербурге. В этот приезд свой в Петербург я занимался главным образом
в министерстве делами поземельного устройства, причем был приглашен в состав
особого совещания под председательством министра А. С. Ермолова и неоднократ¬
но участвовал в заседаниях подготовительной комиссии при Комитете Сибирской
железной дороги под председательством А. Н. Куломзина, по делам об устройстве
переселенцев в Сибири. В комиссии Ермолова решен был, на этот раз окончательно
и во всех подробностях, вопрос о введении поземельного устройства крестьян,
причем в губерниях Иркутской и Енисейской были назначены особые межевые
партии под начальством старших чиновников, работавшие независимо от партии по
отводу переселенческих участков.
В этот же приезд мой в Петербург мне вспоминается пассаж, произошедший со
мною благодаря министру внутренних дел Горемыкину. Однажды я после занятий
прилег и заснул у себя в номере на Гороховой улице, как вдруг услышал стук
в дверь. Отворив, я увидел жандарма, который пришел меня позвать от имени
генерал-губернатора. Удивившись необычности приглашения от генерал-губернато¬
ра, у которого я только что был, я отравился к нему. Как только я прибыл,
генерал-губернатор, выпроводив от себя всю прислугу, сказал мне, что имеет мне
сообщить нечто необычное, относящееся ко мне: «Поехал я сегодня, как вы знаете,
перед завтрашним заседанием к министру внутренних дел. А на завтра было
назначено заседание Комитета министров для обсуждения высочайших отметок на
всеподданнейшем отчете за 2 года. В этом отчете между прочим сказано было
о необходимости введения земства, и это заявление вызвало высочайшую отметку
«сообщить подробности особым докладом». Bor об этом-то,— продолжал Горемы¬
кин,— я и хотел переговорить с министром внутренних дел».
Министр же внутренних дел в это время был как раз в постоянных горячих
спорах с министром финансов о существе земских учреждений, причем споры эти
137

приобретали неудобный для министра внутренних дел характер. «Вот министр, как
только я ему заявил о намерении своем развить эту мысль, прервал меня замечани¬
ем, что это с моей стороны рискованное намерение, ибо неизвестно, как отнесутся
к нему такие члены совещания, как Победоносцев и Витте. «Да и подготовлены ли
вы к этому?» — спросил он меня, на что я ответил: ну, к этому мы, кажется,
подготовились, и мой чиновник особых поручений Корнилов собрал для меня все
необходимые сведения.
— Ах, кстати,— спросил министр. Кто это у тебя Корнилов? — Я,— говорит
генерал-губернатор,— постарался Вас расхвалить, но министр, выслушав меня, мне
сказал: «Вот что, передай ты Корнилову, что министр внутренних дел о нем сказал,
что если он не прекратит своих связей, то с ним может случиться катастрофа!» Я,
разумеется, не знал, о каких связях упоминал министр внутренних дел, но полагаю,
что Вам эти связи известны, и потому решил довести это все до вашего сведения.
— «Связи, о которых Вы говорите, мне в точности неизвестны,— возразил я.—
Я могу думать, что министру стали известны мои сибирские связи с ссыльными.
Могу также предположить, что он имеет в виду мое сотрудничество в некоторых
столичных изданиях, но, как бы то ни было, чиновник, пользующийся Вашим
доверием, не может быть опорочен таким образом. И потому я исполню в этом
случае то, к чему я постоянно готов: подам прошение об отставке».
Тут Горемыкин вскочил, стал меня целовать и уверять, что он этого не допустит.
Что в случае, если это далеко пойдет, он готов и к государю ехать и что мне он вовсе не
для того сказал, а для того, чтобы я принял меры со своей стороны, чтобы очиститься.
Мер я никаких принимать не думал, да и не мог, и ближайшим образом
разговор этот не имел никаких последствий. Лишь два года спустя, когда я уже
подал прошение об отставке и Горемыкин не был уже генерал-губернатором,
однажды я посетил его на его квартире (Сергиевская, 50), и Горемыкин, увидав меня,
воскликнул: «А, Александр Александрович! Вот я Вас сейчас и познакомлю с челове¬
ком, который грозил Вам катастрофой, а катастрофа-то самого его и постигла». И,
введя меня в гостиную, в которой сидел Иван Лонгинович Горемыкин, отставной
министр, обратился к нему: «Позволь тебе представить Александра Корнилова». Но
И. Л. Горемыкин, не вспоминая прошедшего, очень сухо со мною поздоровался
и ни слова мне не сказал. А вскоре затем и ушел.
Этот случай напоминает мне мое участие в «Начале». «Начало» был толстый
журнал, основанный П. Б. Струве. У меня сохранилась даже [фото] группа некото¬
рых сотрудников «Начала». Это были: А. М. Калмыкова, М. И. Водовозов, Горь¬
кий, Струве, Туган-Барановский, Яковлев-Богучарский, Гурович, М. П. Миклашевс¬
кий, Ласицкий и др., одним словом, все будущие провозвестники русского марксиз¬
ма. К редакции этого журнала принадлежали также Мережковский и Гиппиус. Были
приглашены туда Ф. Ф. и С. Ф. Ольденбурги, хотя и не марксисты, но ничего против
марксистов не имеющие.
Как иногородний сотрудник этого журнала, я мог иметь в нем лишь небольшое
участие, однако Петр Бернгардович пригласил меня, даже с некоторым нажимом,
так как у меня не было тогда свободного времени, — дать им статью о земстве.
Статья эта была наскоро состряпана, и в ней, помнится, я остановился главным
образом на полемике между И. Л. Горемыкиным и Витте, не называя их, впрочем,
по именам. И. Л. Горемыкин в то время признал своевременным распространить
земство на губернии Западного края в очень умеренном и сокращенном против
положения 1890 г. виде. Это намерение Горемыкина и послужило поводом к напад¬
кам на него со стороны Витте. В кратких словах сущность этого спора между двумя
министрами заключалась в том, что Витте, явно подсиживая Горемыкина, утверж¬
дал, что земское положение, сколько-нибудь свободное, противоречит коренному
принципу русского государственного права, именно идее самодержавия. В длинной
записке, заказанной им профессору Ярославского лицея Липинскому, он доказывал,
что земство в России было введено с самого начала по ошибке и потому постоянно
преследовалось администрацией, находившейся с ним в постоянной вражде. У Горе¬
мыкина ответную записку, не менее длинную, составил С. Е. Крыжановский и в ней
старался доказать, что земство отнюдь не находится в противоречии с самодер¬
жавием и что люди, в нем объединенные, только потому и могут действовать, что не
составляют «людской пыли». Конечно, он при этом признавал, что земство должно
быть всячески укорочено и подчинено властям предержащим.
138

Излагая эти две точки зрения в своей статье, я указывал, что, в сущности
говоря, в данном случае прав министр финансов и что совершенно неправ министр
внутренних дел, но в то же время я старался защитить и земство и, насколько было
возможно в подцензурном журнале, общую идею народоправства, которая с земс¬
кой идеей была вполне согласна. «Начало» на четвертой книжке, в которой пред¬
полагалась моя статья, решено было упразднить вовсе решением четырех минист¬
ров и кроме того министром внутренних дел. У редактора затребованы были
фамилии четырех авторов статей, подписанных псевдонимами, моя — буквой К.
Струве сказал, что моя статья принадлежит адвокату Демьянову, и таким
образом мое авторство не разоблачилось. Лишь впоследствии, на обеде в честь
Пушкина, Родичев познакомил меня с этим адвокатом, сказавши: «Позвольте Вас
познакомить с вашим псевдонимом!» Четвертая книжка «Начала» так и не вышла,
хотя я получил ее неофициальным порядком. На пятой книжке журнал остановился
вовсе, и каково же было наше удивление, когда мы узнали, что все время журнал
издавался агентом-провокатором М. И. Гуровичем, который выхлопотал разреше¬
ние издавать журнал в Департаменте полиции на имя г-жи Воейковой, с которой он
был, как говорили, в очень близких отношениях!
Летом 1899 г. мы заехали в Галахи, чтобы взять там сына своего и повидаться
с матерью и родными, из которых на этот раз в Галахах были Харламовы
и Насоновы. Затем мы поехали в Сибирь через Москву, где виделись с Вернадскими,
и в Уфе съехались со свояченицей моей Екатериной Антиповной, возвращавшейся из
Мензелинского уезда Уфимской губернии, где она участвовала в организации кн.
С. И. Шаховского по пособию голодающим крестьянам. В этой компании мы
приехали в Иркутск в начале июля 1899 года.
В Иркутске меня ждали новые дела по введению института крестьянских
начальников. Это для меня было не только новое дело, но и весьма щекотливое.
Хлопоты по введению крестьянских начальников в генерал-губернаторстве начались
еще в 1896 г., но в то время, видя мое несочувствие к этому делу, генерал-губернатор
поручил его специально Моллериусу. Теперь же Моллериус был уже губернатором,
когда получилась бумага по этому делу, и генерал-губернатор на ней написал, что
просит дело это подробнейшим образом доложить Александра Александровича.
Я взял бумагу и пошел с нею к генерал-губернатору, которому сказал, что я этому
делу, как он знает, не сочувствую и потому в моем исполнении оно только потеряет.
Этот разговор был еще до поездки моей в Петербург, помнится, в 1897 году.
Генерал-губернатор ответил мне, что он знает мое несочувствие, хотя и удивляется
ему, но просит меня подробно изучить весь вопрос и доложить ему.
Министр внутренних дел в последней бумаге возражал что-то против генерал-
губернаторского проекта. Я в свою очередь сообщил генерал-губернатору, что
с моей точки зрения чиновники по крестьянским делам могут принести пользу, лишь
если они будут назначаемы постепенно и если самые участки будут в первый год
учреждения лишь в тех уездах, в которых имеются переселенцы. И кроме того, если
немногим крестьянским начальникам будет на первый раз поручена лишь часть их
обязанностей. Горемыкин с этим согласился, и так министру и было это написано.
В ответ на это Горемыкин-министр сообщил, что он удивляется, каким образом
ранее генерал-губернатор писал, что реформа крестьянских учреждений крайне
необходима для всей Восточной Сибири, а теперь вдруг пишет, что вводить ее
следует постепенно, притом в некоторых только местностях. Такое противоречие
заставляет его отсрочить введение реформы по крайней мере на год; что же касается
числа крестьянских начальников, то в распоряжении министра внутренних дел
имеется список чиновников, до 300 человек, из которых министр внутренних дел
всегда может назначить недостающих или даже всех крестьянских начальников.
Генерал-губернатор этого, конечно, и опасался и всего менее желал назначения
крестьянских начальников из списка министерских кандидатов. Об этом министру
и было написано, но все-таки в 1899 г., когда реформа, наконец, вводилась, министр
навязал генерал-губернатору человек 5 из своего списка. Всех крестьянских началь¬
ников было, кажется, 42, и на первый раз состав их был более или менее удовлет¬
ворителен, за исключением пяти-шести.
Земские заседатели Восточной Сибири, конечно, были с одной стороны переоб¬
ременены занятиями, а с другой стороны на эту должность не шли порядочные
люди. Земские заседатели были полицейские чиновники, соответствующие становым
139

приставам в России, и они же исполняли обязанности до 1897 г. судебных следователей
й мировых посредников до введения крестьянских начальников. Само собой понятно,
что даже хороший чиновник не мог быть сразу и полицейским чиновником, и судебным
следователем, и мировым посредником. В земские же заседатели шли лица, кончившие
4 класса гимназии, или отставные офицеры с плохой репутацией. И, конечно, если
в Сибири крестьянское дело и не провалилось окончательно, то это зависело от того,
что дел этих возникало мало и крестьяне не часто видели земского заседателя или, как
они называли его, «барина». Теперь, с 1897 г. земские заседатели были освобождены от
обязанностей судебного следователя, что чрезвычайно уже их облегчало. С введением
же крестьянских начальников они окончательно становились в разряд становых
приставов. Введение должности крестьянского начальника, хотя неизмеримо выше
поставленного, но однако все-таки из чиновников, притом довольно плохо знавших
крестьянский быт, могло подверг нуть сибирских крестьян довольно близкому заведова¬
нию их делами и вмешательству в их хозяйственную и домашнюю жизнь.
Теперь мне предстояла чрезвычайно трудная задача, познакомившись с личным
составом крестьянских начальников, определить в точности порядок их действий.
С этой целью я должен был объехать все участки крестьянских начальников и пред¬
седателей их съездов, выяснить встреченные на местах шероховатости и недоумения
и разъяснить все частью своею властью, частью доложив результаты объезда
генерал-губернатору. В конце концов я привез в Иркутск массу материалов, и гене¬
рал-губернатор поручил мне этот материал облечь в записку. Такая записка разрос¬
лась в моем изложении до 300 страниц! Она была напечатана и, вместо инструкции,
разослана всем крестьянским начальникам, губернаторам и непременным членам
крестьянских присутствий. Первый человек, ее прочитавший и порадовавший меня
своим одобрением, был, к удивлению моему, И. П. Моллериус, который сказал, что
он две ночи не спал, читая ее по ночам.
В числе крестьянских начальников были лица, приглашенные по рекомендации
профессора Чупрова, были также взятые из числа лиц, отбывших ссылку в Сибири
и гласный надзор полиции, а также и другие лица, зарекомендовавшие себя своею
прежнею деятельностью (один из них попал в профессора Томского университета),
но были между ними и неудовлетворительные, и преимущественно, между прочим,
как раз из списка, имевшегося у министра внутренних дел. Таков был статский
советник Вижилинский, назначенный в Енисейский уезд председа гелем.
Кроме этого дела на мне лежало другое дело: я в то время писал записку
с подробными доказательствами о возможности и необходимости введения земства
в Сибири. Помню, что главный материал для этой записки я заимствовал из дел
хозяйственного департамента о введении земства в Вологодской губернии. Эти дела
мне выдал С. Е. Крыжановский, с которым я тогда еще находился в приятельских
отношениях. От него же я получил, под большим секретом, и записки, которыми
в то время переписывались гр. С. Ю. Витте и И. J1. Горемыкин. Из дел о введении
земства в Вологодской губернии я усмотрел, что в 5 восточных уездах этой
губернии, малонаселенных и во всех отношениях похожих на сибирские, встречено
было сомнение в возможности ввести в них земства по их некультурности и вследст¬
вие отсутствия в них частного землевладения. Однако все-таки земство в них было
введено, хотя и с некоторым опозданием. И через тридцать лет мы видим, что эти
земства ушли гораздо дальше западных, «более культурных» земств и в деле
народного образования, и в земской медицине. Бюджеты земских управ были в них
гораздо скромнее, чем в западных ведомствах Вологодской губернии.
Генерал-губернатор несколько раз выражал мнение, что было бы осторожнее
ввести лишь губернские земства и им уже поручить через некоторое время ввести
уездные земства. Но я настойчиво разъяснял генерал-губернатору, что невозможно
вводить губернские земства, не вводя уездных, и что уездные гласные являются
представителями, лично выбранными в участках, тогда как губернские представля¬
ют уже интересы уездных собраний и что таким образом избрание одних губернских
гласных повело бы за собой изменения избирательной системы. В конце концов
генерал-губернатор с этим примирился. И большая записка моя, составленная на
основании местных данных, с большим количеством статистических цифр пошла
в таком виде в министерство, где и была очень скоро опять погребена. Впрочем,
лично от себя я послал ее, еще один раз, в Красноярский уездный комитет уже в 1902
г., которым она и была рассмотрена,
140

Занимаясь деятельно перепискою с крестьянскими начальниками о введении
земства и в свободное время городскими делами, я дожил в Иркутске до 1900 г.
и в марте месяце, ввиду отъезда нашего правителя канцелярии Булатова, который
отсутствовал более пяти месяцев вследствие болезни жены, я был назначен времен¬
ным управляющим канцелярией. Притом и генерал-губернатор сначала серьезно
заболел ревматизмом, а затем и вовсе уволен был от занимаемой должности
и назначен членом Государственного Совета.
Предстоящее увольнение его было для нас отнюдь не неожиданно, и мы все
подумывали о.том, чтобы найти себе другое назначение. Еще в 1899 г. я написал
особую бумагу министру внутренних дел, в которой подробно доказывал, что
должность генерал-губернатора в Иркутске подлежит упразднению. Главным моти¬
вом являлась постройка железной дороги, чрезвычайно приближавшая Иркутск
к центру, ибо раньше почта ходила туда ровно месяц, а теперь 8 дней. Таким
образом, Иркутск стал не менее приближен к Петербургу, нежели в 80-х годах
Томск, когда было упразднено генерал-губернаторство Западной Сибири. Это до
такой степени было очевидно, что мы нисколько не сомневались, что не только
генерал-губернатор, но и все мы в ближайшем будущем освободимся, и в частности
я решил этот момент избрать моментом для прекращения своей службы...
Так мы думали, а не так случилось. Назначенный министром внутренних дел
Сипягин нашел, что квартира министра неудобна и что гораздо лучшую квартиру,
особенно если ее переделать, занимает товарищ министра, заведующий жандар¬
мами Пантелеев. Пантелеев был человек со странной карьерой: попал на это место
из директоров Училища правоведения, а в директора Училища правоведения попал
из командиров Семеновского полка. Не знаю, чем он пленил И. JI. Горемыкина,
пригласившего его на пост товарища министра, но твердо уверен, что ни с какой
точки зрения он не только не был способен к этому посту, но и вообще ни к какой
должности с распорядительной властью. Сипягин, оценивши достоинства квартиры
Пантелеева и испросивши на ее поправку около 400 000 и 600 000 на покупку дома
на Захарьевской улице, куда должно было быть эвакуировано все жандармское
ведомство, признал, что Пантелееву неудобно перемещаться в другую квартиру
в том же городе и нашел возможным предложить ему пост иркутского генерал-
губернатора. Таким образом мы и увиделись с генералом А. И. Пантелеевым,
никогда не рассчитывавшим ранее попасть в иркутские генерал-губернаторы и име¬
вшим до той поры о Сибири самое невероятное представление.
Памятно мне расставание с Горемыкиным, который уезжал полубольной
и в несколько размягченном состоянии. Помню, как мы снимали две [фото]
группы, одну — директоров театра, а другую — большую группу — всех служащих
при нем чиновников. Обе эти группы у меня имеются. Помню, как мы с Талей
явились к нему проститься. Он принял нас в своем кабинете. После короткого
свидания и обычных прощальных приветствий и пожеланий ему скорейшего
выздоровления, Таля встала с кресла, на котором сидела, а Горемыкин вдруг
опустился со своего на колени и поцеловал край Талиного платья! Мы так
были поражены происходившим, что не успели предупредить этой сцены. Го¬
ремыкин же, со слезами на глазах и с трудом, с моей помощью поднимаясь
с полу, объяснил нам свой поступок: «Вы не можете себе представить, Наталья
Антиповна, как дорожу я всем, что сделал здесь Александр Александрович.
Я знаю, конечно, что не мне следует благодарить его за все сделанное, и прошу
Вас поблагодарить его от меня и от всей страны за всю его работу. Вас
же я особенно благодарю за то, что благодаря Вам он приехал в наш край».
Не помню уж, как после этого мы ушли из генерал-губернаторского дома...
Горемыкин как иркутский генерал-губернатор пробыл на своем месте одиннад¬
цать лет. Я думаю, что со времени Муравьева-Амурского никто из предместников
его не пробыл на своем посту так долго. Но не это составляет отличительную черту
его управления. При нем построена великая Сибирская железная дорога, коренным
образом изменившая условия существования края. При.нем введена судебная рефор¬
ма, хотя давшая суд и без всяких присяжных заседателей, но радикально измени¬
вшая судебное устройство Сибири. При нем введено в Сибири новое поземельное
устройство крестьян и при нем же изменено и управление крестьянами, причем не
земскими, а крестьянскими начальниками. А отличие тут было не в одном только
слове, и крестьянские начальники, по крайней мере большинство из них, значитель¬
141

но отличались от земских. Наконец, он же предполагал ввести в Сибири земское
самоуправление, и не его вина, если эта реформа не осуществилась.
Я не хочу сказать, что Горемыкин был инициатором всех этих преобразований,
но несомненно он употребил немало труда, чтобы они принесли как можно больше
пользы. Я говорю лишь о главных преобразованиях, если не вспомнить все мелоч¬
ные изменения в составе управления при нем и вспомнить тот образ жизни, который
он вел, то невольно придется признать его одним из лучших генерал-губернаторов.
В нем было два недостатка: он был груб и он не любил Сибири, т. е. не считал ее не
только отдельной самостоятельной провинцией, но даже и областью, требующей
особого управления. В числе его ближайших сотрудников было очень мало лиц,
желавших искренно и умело работать на пользу населения, и хотя второстепенные
деятели были подобраны удачно, все-таки они не вполне делали свое дело так, как
этого хотел Горемыкин. Сибирское же общество всякое лыко ставило в строку.
Поэтрму Г оремыкин особенно дорожил таким сотрудником, как я, который и с об¬
ществом сибирским жил вполне в мире, и этим может объясняться особенно теплое
его расположение ко мне и повышенный тон его прощания со мною.
Александр Ильич Пантелеев был странный генерал, носивший постоянно мун¬
дир Семеновского полка, но иногда надевавший жандармский мундир. Он приехал
вместе с военным чиновником особых поручений, полковником кн. Волконским.
Этот князь Волконский мне известен был еще по Варшаве. Он служил тогда
в Гродненском полку молодым корнетом и был известен своим богатством, кутежа¬
ми и своей болезненной страстью к полицейским поручениям.
Прежде чем встретиться лично с Пантелеевым, я три месяца управлял кан¬
целярией в то время, как он уже был назначен. Все бумаги, которые я посылал ему
в Петербург, он подписывал, но ни разу не написал мне, в каком смысле он желает
управлять краем, так что я решил управлять краем, как Бог мне на душу положит.
За это время, впрочем, не возникло серьезных вопросов, требующих немедленного
решения. Самые трудные дела, которые меня касались, были распределением поли¬
тических ссыльных, но, конечно, их я распределял на возможно более льготных
условиях. Как только Пантелеев приехал, так обнаружилась его полная неосведом¬
ленность и относительно населения и даже относительно географии края. При мне
докладывалось ему дело о перенесенйи административного центра в Туруханск. Он
очень удивился и спросил: «А где же это Турузанский край?» Пришлось ему
объяснять, что Туруханский край есть северная часть Енисейской губернии, равная
по пространству Франции, отчего он еще больше изумился.
В другой раз, когда изумляться пришлось уже нам, генерал-губернатор сам
рассказал, что утром к нему приходила какая-то дама, сестра или мать одного из
ссыльных в Колымском уезде, и рассказала ему про Колымский уезд таких ужасов,
что у него «встали волосы на голове». Между прочим, от этой дамы он узнал
о страшной отдаленности и о брошенности Средне-Колымска, причем в городе,
оказывается, в наличности всего восемь или девять домов (!). «И кто ссылает туда
политических ссыльных?» — заключил патетическим восклицанием свою речь гене¬
рал-губернатор. Я был очень изумлен его неожиданной речью и отвечал, что
ссыльные сосланы в Средне-Кол^ымск косвенно по определению присутствия, нахо¬
дившегося под его председательством. Это те, относительно которых это присутст¬
вие постановило сослать их в «отдаленнейшие места Восточной Сибири» и что во
всяком случае зависит от него перевести их в другое место.
Далее, он передал лично мне два письма о назначении крестьянских началь¬
ников, предварительно осведомившись, есть ли вакансия. В одном из писем
гр. Адлерберг (финляндский) писал ему, что он помнит, вероятно, грехи его молодо¬
сти и, как результат'этих грехов, представляет ему незаконного сына, которого
просит назначить в крестьянские начальники. Этот сын его нигде не кончил курса
и постоянно доставляет этим хлопоты, так вот его-то гр. Адлерберг и просит
назначить крестьянским начальником. Другой кандидат был не более благонадежен.
Я, прочитав эти письма, сообщил генерал-губернатору, что оба его кандидата не
подходят, что видно из самого их образовательного ценза, и вообще я ему при этом
указал, что в назначении крестьянских начальников его предместником соблюдалась
особая осторожность. На это генерал отвечал: «Да ведь Вы находите, что они
формально не подходят. Значит, так и напишите»; причем не сказал мне, что бы
следовало делать, если бы они формально подходили.
142

Впрочем, так как приехал наш правитель канцелярии Булатов из отпуска, то я,
сдав ему должность, вместе с тем сообщил генерал-губернатору, что его. предмест¬
ник разрешил мне четырехмесячный отпуск, из которого я уже не возвращусь.
«Какая же причина? Вы переходите на другую службу?» «Нет,— сказал я,— я не
перехожу никуда, а по окончании четырехмесячного отпуска подам в отставку». «Но
ведь у Вас нет никаких средств. Я не могу Вам обещать быстрого повышения, но
все-таки Вы на хорошем счету. Не лучше ли Вам возвратиться из отпуска?»
Я ответил, что хочу заниматься литературной деятельностью и что план оставления
службы мною уже давно решен. «Жаль, очень жаль! — сказал Пантелеев,— позволь¬
те мне быть с Вами откровенным. Вы знаете, что до назначения генерал-губер¬
натором я занимал должность заведующего полицией в империи и поэтому мне
хорошо известно, что в Департаменте полиции у Вас есть отметка, которая Вам
в пользу не послужит. Пока Вы служите, это — ничего, но как только вы выйдете
в отставку, то уж Вам нужно держать ухо востро».
Я поблагодарил его за доверенность и сообщил ему, что это мне до некоторой
степени известно.
«Во всяком случае, я Вас попрошу до отъезда в Петербург проводить меня по
губерниям».
Итак, делать нечего, пришлось Пантелеева провожать по губерниям, причем
я имел случай не раз убедиться в том, до чего он края не знает. Так, например,
в Минусинском уезде, заехав в какую-то школу, он вдруг сказал: «Э, да здесь много
якутов!» — на что я отвечал, что ни одного якута, наверное, ближе 3000 верст нету.
«А что же это за физиономии?» — тихо спросил он меня. Я ему сказал, что
физиономии, должно быть, татарские.
Дорогой мы ехали в скором поезде с Коваленским, прокурором судебной
палаты, и князем Долгоруким, бывшим воспитанником Петербургского университе¬
та. Это был тот самый Долгорукий, который дал пощечину министру иностранных
дел гр. Муравьеву. Человек он был полупомешанный, и когда мы остались в вагоне,
где сидели Коваленский и я, то Коваленский в разговоре выяснил, что я конституци¬
оналист, на что Долгорукий заметил, что он с своей стороны вполне признает
народную волю, но конституцию не признает. После чего мы перешли в вагон-
ресторан, где встретили генерал-губернатора, и тут Долгорукий, отрекомендовав¬
шись ему, сейчас же завел с ним разговор. Разговор этот, однако, свидетельствовал
о примитивном понимании генерал-губернатором своих гражданских обязанностей.
По возвращении из этой командировки я в сущности был свободен уехать.
Останавливала меня лишь болезнь моей тещи Екатерины Олимпановны. Это бо¬
лезнь была тяжелая, предсмертная и тем тяжела, что не давала возможности
ожидать другого исхода, кроме смертельного. Но болезнь затягивалась без малей¬
шей надежды на улучшение. Это была чахотка в последней стадии. Больная еле
дышала и, видимо, мучилась, а мьг т. е. я, жена, сестры жены и старик — муж
больной бестолково околачивались, бесполезно суетились, не имея возможности
облегчить ее страдания.
Мы переехали со своей квартиры в меблированные комнаты и распродали свою
обстановку. Наконец, когда бедная Екатерина Олимпановна скончалась, мы с женой
и сыном и сестра Катя отправились в Люблин, где жила мать моя с детьми сестры
Вари. А тесть мой, Антип Петрович со средней дочерью Машей остались в Иркутс¬
ке. Этому отъезду из Иркутска должны были предшествовать проводы, но я вов¬
ремя узнал о затевавшейся подписке и сказал, что никакого прощального обеда я не
приму. Тогда вместо обеда собрали несколько сот рублей, которые передали в мое
распоряжение, а я. передал их в пользу бесплатной библиотеки-читальни, для
которой перед тем при моем ближайшем участии было выстроено красивое и удоб¬
ное собственное помещение. Товарищи мои по канцелярии поднесли мне серебря¬
ный бювар с часами для письменного стола.
Мои политические друзья собрались у меня для последнего прощания. Тут были
Лянды, Поповы, Натансоны, Новомбергский и др. Во время проводов говорились
речи, из них я помню речь Лянды, который просил разрешения пожелать восстанов¬
ления Польши, что вызвало горячие возражения со стороны Новомбергского.
Натансон спросил меня, к кому ближе я себя чувствую, к социалистам-революци-
онерам или социал-демократам, на что я ответил, что не согласен ни с теми, ни
с другими, но что уважаю я обе партии и что думаю, что в настоящее время мне
143

с обеими по пути; на это Натансон ответил, что то же самое и он думал,
основывая группу «Народного права» в России. Мы дружески провели этот
вечер и дружно, хотя ненадолго, расстались. Итак, приходилось расстаться с Си¬
бирью, и расстаться, может быть, навсегда. Я в то время не думал о том,
будет ли мне это тяжело или нет.
Когда я приехал в Сибирь, я думал в ней остаться года три, не больше,
а прожил целых семь лет. Семь лет в возрасте от 31 до 38 лет — большое дело! Но
я об этом не жалел. Это были годы быстрого роста Сибири; прошедший через
Сибирь железнодорожный путь сильно перевернул все занятия ее жителей. Мощное
переселенческое движение в короткое время почти удвоило население Сибири,
а проведенные в ней реформы — земельная и судебная дали Сибири порядочных
русских людей в большом числе. В прежнее время сибиряк, кончавший курс в уни¬
верситете, не возвращался в Сибирь, а теперь многие чиновники были из сибиряков
с высшим образованием. Русские люди, приезжавшие на службу в Сибирь, приез¬
жали главным образом нажиться и назывались «навозными». Это было очень
характерно. Теперь русские чиновники в Сибири, служащие по судебному или по
земельному ведомству, отнюдь к этому не подойдут...
Прожив в Сибири семь лет, я чувствовал, что пустил корни и что расстаться
с Сибирью мне не так легко, и если я ехал из Сибири, притом ехал даже без
определенных намерений, то это главным образом потому, что служить дольше под
начальством Пантелеева не представляло соблазна. Я чувствовал, что принес пользу
в Сибири, насколько вообще мы можем принести ее. В России, хотя кризис не
наступил еще и друзья мои еще не звали меня, но всеми чувствовалась непрочность
настоящего строя и в любой момент можно было испытать это на себе, мне недолго
пришлось ждать. Обстоятельства сложились так, что через несколько месяцев
решили мою судьбу.
Глава 25
Приехав в Петербург, я получил три приглашения; два из них были между
собою в связи и шли от иркутских друзей. Мне предлагали выступить на выборах
в городские головы в Иркутске, а пока (приходилось ждать около года) И. И. Попов
предлагал мне сделаться соредактором «Восточного обозрения». Третье предложе¬
ние шло от правительства: А. В. Кривошеин, назначавшийся начальником переселе¬
нческого управления, написал мне письмо, в котором, ссылаясь на то, что слышал
об отъезде моем из Иркутска, он предлагал мне занять новую должность чиновника
особых поручений по переселенческим делам V класса при министре. Цель этой
должности заключалась бы в переговорах с земствами тех губерний, из которых
шли переселенцы. Сам Александр Васильевич намекал в этом письме на возмож¬
ность дальнейшего движения. Мне показалось это предложение небезынтересным,
в особенности сношения с земствами меня интересовали. Я колебался, но не
препятствовал Александру Васильевичу хлопотать обо мне. С другой стороны,
я решил навести справки о возможности утверждения меня соредактором «Восточ¬
ного обозрения». С этой целью я побывал у начальника Главного управления
печати, которым был тогда кн. Н. В. Шаховской. Шаховский принял меня любезно
и сказал, что все будет зависеть от того ответа, который даст Пантелеев, и запросил
его немедленно. Пантелеев немедленно же ответил, что ничего не имеет против
такого моего назначения.
Но, пока шли эти переговоры, 4 марта 1901 г. у Казанского собора произошла
известная демонстрация молодежи, которая была грубо разогнана нагайками. Этой
демонстрации посвящены были строки молодой поэтессы Гамлей:
Лес рубят молодой, еще зеленый лес... // А сосны старые задумались угрю¬
мо // И, полные неразрешимой думой, // Глядят в простор синеющих небес... // Лес
рубят оттого, что слишком он шумел, // Что песней звонкою будил природу, // Что
молодой листвой он слишком громко пел // Про счастье светлое, про дружбу, про
свободу. // Лес рубят, но земля сокроет семена, // Пройдут года, и новой жизни
силой // Взойдет борцов зеленая стена // И зашумит над братскою могилой.
О том, что демонстрация произойдет, мы знали накануне. В демонстрации мы,
конечно, не участвовали, но тем не менее многие из нас, как то: Н. Ф. Анненский,
144

П. Б. Струве, Максим Горький, А. В. Пешехонов, я и многие другие оказались
в этот день на площади. Когда приступили к удалению демонстрантов с площади
силою, Анненский обратился к градоначальнику Клейгельсу с заявлением, что,
прежде чем разгонять публику, нужно бы употребить другие, более мягкие меры.
Клейгельс отвечал, что он просит Анненского не вмешиваться в распоряжения
власти, тем более что и не знает, кто он. Тогда Анненский подал ему свою визитную
карточку. Но едва он отошел от Клейгельса, как масса городовых бросилась на
публику, и Анненский получил удар кулаком по лицу.
В этот же день подверглись насилию Струве, Туган-Барцдовский, доктор Окин-
шевич и др., которые были арестованы. Потерпел побои и Пешехонов, но он
арестован не был. Многие из студентов были также избиты и арестованы. Я более не
видел в этот день Анненского, нб узнал о понесенных им побоях через какой-нибудь
час и сейчас же поехал к нему на квартиру. Подъезжая к его дому, я встретил
В. А. Поссе, от него выходящего, который сказал, что к Анненскому лучше не
заходить, т. к. он сильно взволнован, и мы вместе отправились к Пешехонову,
который, несмотря на побои, чувствовал себя прекрасно и предполагал что-то
написать для собрания Союза писателей, куда пригласил и нас.
Вечером мы отправились в Союз писателей, в котором я был членом еще
с 1897 года. В Союзе оказались собравшимися 44 члена и под председательством
Н. К. Михайловского произошло бурное обсуждение происшедших событий. Об¬
суждение это, впрочем, весьма быстро перешло к прочтению заготовленного
А.	В. Пешехоновым письма, которое быстро всех объединило. Почти без об¬
суждения письмо это было всеми подписано. Я помню, что из него, по моему
предложению, были только вычеркнуты слова: ничем не вооруженные «кроме
пары калош». Письмо это имело характер протеста, написанного в весьма лояльных
выражениях и адресованного в редакции газет. Тут же решено было переписать
его в 6 экземплярах и послать в 6 больших газет, московских и петербургских.
Но так как мы хорошо знали условия отечественной печати, то решили сверх
того отправить это письмо, переведя его на французский и немецкий языки,
в несколько французских и немецких газет. Я помню, что письмо это было
помещено в «Аигоге» и в «Frankfurter Zeitung», но с большими ошибками.
Русские газеты его не напечатали вовсе.
Николай II, по докладе ему номера «Аигоге» Сипягиным, написал на нем
красным карандашом: «Нахалы!» и Сипягин добавил синим: «Исследовать». Таким
образом мы попали в «нахалы его величества». В следующие дни письмо это
выложено было на столе в Союзе писателей и подписывалось и другими сочувст¬
вующими. Таких сочувствующих набралось сотни две. Их в шутку называли «состо¬
ящие в должности нахалов».
Прежде чем это письмо было напечатано, собрались еще другие митинги для
выражения порицания правительству. Во всех них я принимал участие. В одном из
них, собравшемся на курсах Лесгафта, приняли участие около ста лиц, между
которыми я помню гр. П. А. Гейдена, Л. Ф. Пантелеева, М. Н. Стоюнину и др. На
этом митинге присяжный поверенный Карабчевский, выслушав краткий доклад
о происшедших событиях, сказал, что случай с Анненским заслуживает внимания,
если бы его могли подтвердить очевидцы. Тогда сзади него сидевший Анненский
поднялся и заявил, что еще во время «Русской Правды» было законоположение, что
«аще приидет синь муж, то видока ему не искати», и с улыбкой указал при этом на
свою распухшую и синюю щеку. В зале раздался общий смех и сам предложивший
вопрос смеялся вместе с другими. Это собрание постановило принести жалобу
министрам внутренних дел и юстиции.
Во время той же демонстрации произошел любопытный инцидент с членом
Государственного Совета князем Вяземским. Кн. Вяземский, генерал-лейтенант,
выйдя из Казанского собора и попав в демонстрацию в мундире, заявил Клейгельсу,
что он находит меры, принятые им, чересчур суровыми и предлагает принять меры
более умеренные. Клейгельс вступил с ним в пререкания и, когда обнаружилось, что
говоривший член Государственного Совета, то он заявил, что здесь распоряжаться
может только полиция, а что о мнении кн. Вяземского он, Клейгельс, доложит
государю императору. Через несколько дней всем сделалось известно, что государь
признал мнение Клейгельса правильным, а вмешательство кн. Вяземского в высшей
степени неудобным. Вяземскому было заявлено, что государь император находит,
145

что он поступит разумно, если не примет больше участия в делах Государственного
Совета и уедет в деревню. Мы с Анненским, хотя и не знакомые с кн. Вяземским,
сделали ему визит, и такие же визиты сделала ему большая часть петербургской
интеллигенции.
Еще раньше этой Казанской демонстрации произошла история с всеподданней¬
шим адресом, который должна была представить российская публика. Адрес этот
предполагался по поводу волновавшихся студентов. В нем общество указывало, что
волнения эти возникают, конечно, в связи с общим недовольством и не могут быть
устранены без устранения причин такового. Причины же общего недовольства
заключаются в отсутствии у общества возможности выражать свое мнение в делах
управления. Между тем общество чувствует себя уже достаточно возмужавшим,
чтобы получить известные права. Такой адрес был написан Милюковым, но так как
против него сделано было много возражений, то внести в него исправления поруче¬
но было Анненскому и мне. Собравшись втроем на квартире Милюкова, в 5-м этаже
на Петербургской стороне у Тучкова моста, мы быстро исправили адрес, причем
правки были сделаны моей рукой, и как раз в тот же день полиция произвела
у Милюкова обыск и захватила текст адреса, причем и сам Милюков был арестован.
Таким образом, нужно было составить новый адрес.
Текст этого нового адреса был целиком составлен мною, разумеется, он совер¬
шенно отличался от составленного Милюковым. Ожидалось, кажется, что подпи¬
шут его тысяч десять, но подписей собрали только шестьсот. Этот адрес не был
подан правительству, хотя за подачу его и в таком виде высказалась небольшая
группа, в том числе Пешеходов, Анненский и я. Текст его появился в английских
газетах, где он назван был «адрес русских сенаторов и профессоров». Почему он
назван был адресом сенаторов — неизвестно, так как ни один сенатор адреса не
подписал.
Вскоре после этого я получил от Департамента полиции приглашение. Дирек¬
тор департамента, свидетельствуя мне свое почтение, просил меня пожаловать для
личного объяснения. Соображая, что это приглашение имеет связь с минувшими
заседаниями Союза писателей, я пошел к Анненскому. Оказалось, что Анненский
получил такое же приглашение. Тогда мы вместе с ним пошли к Н. К. Михайловс¬
кому. Но Михайловский, как оказалось, не получал ничего. Мы решили отправиться
еще и к П. И. Вейнбергу, бывшему тогда председателем Союза писателей. Но
и Вейнберг не получил ничего. Тогда, ввиду приближения назначенного часа,
оправились мы в департамент у Цепного моста. В департаменте мы нашли еще
двоих, вызванных но тому же делу: писателя Вересаева и В. В. Хижнякова. Через
некоторое время после того, как мы успели объясниться и не нашли ничего общего
в нашем отношении к полиции, нас позвали к директору.
Первым попросили меня. Директор департамента очень вежливо меня принял
и спросил, правда ли, что я подписал заявление, поданное министру внутренних дел.
Я ответил, что правда и что заявление это мною подписано вполне сознательно. «Не
угодно ли будет Вам удостоверить это письменно?» Мне было представлено подлин¬
ное заявление и лист бумаги, на котором я написал, что подпись от такого-то числа
принадлежит мне. Тогда директор департамента спросил меня: «Вы состоите чинов¬
ником особых поручений V класса при иркутском генерал-губернаторе?», на что
я ответил, что едва ли состою, так как я уже 4 месяца тому назад подал прошение об
отставке и что, вероятно, уже последовал высочайший приказ. Директор позвонил.
«Принесите, - сказал он чиновнику,— последний номер «Правительственного вест¬
ника». «Правительственный вестник» тотчас же явился, и директор увидал, что моя
правда: в приказах стояло, что чиновник особых поручений Корнилов увольняется
от должности с мундиром. На сем наш разговор и кончился.
Анненскому были предложены ге же вбпросы и он тоже гак же расписался
в правильности своей подписи, после чего был опрошен, состоит ли он заведующим
городской статистикой в городе Петербурге, и он сказал, что состоял, но что
полгода уже в отставке. «Гм,-- сказал директор,- в таком случае нам с вами не
о чем беседовать». Единственным из подписавших, состоящим на службе городским
врачом, оказался Вересаев-Смидович, который и был уволен по III пункту от
должности. В. В. Хижняков по предъявлении ему тех же вопросов отвечал, что он не
подписывал, а подписывался его отец, бывший председатель черниговского земства.
Тогда директор департамента сказал, обрадовавшись: «Вот это так. Я так и ожидал,
146

что тут есть неправильные подписи». «Но почему же Вы его не опровергли? —
сказал я, когда он мне рассказывал об этом.— Я думаю, что Вам следовало
воспользоваться «случаем» подписать это заявление, сказав, что я не имел случая
сделать этого раньше, но теперь охотно это восполняю — взять перо и расписаться
тут же». «Действительно,— сказал Хижняков,— но это упущение уже непоправимо».
Оказалось, что Сипягин среди подписавших искал чиновников своего министерства
и хотел их всех уволить по III пункту. Но удалось ему сорвать злобу только на
одном Вересаеве, для которого служба не составляла хлеба насущного.
Вспоминается мне еще один мой визит к Нине Алекс. Струве, муж которой
сидел в тюрьме. Она, я помню, ехала на свидание с мужем в тюрьму, и чтобы ее не
задерживать, я проводил ее по улице. Дорогой возник у нас разговор о том, что ее
мужу лучше всего издавать за границей журнал, причем она мне сказала, что у них
на счету и я в качестве ближайшего сотрудника. Я сказал, что меня в данную минуту
интересует мысль об учреждении в России либеральной, партии, действующей вроде
«Союза благоденствия». Этот разговор остался тогда без окончания.
В апреле месяце однажды я поздно возвращался домой и увидел в дверях
моей квартиры полицию. Ко мне подошел частный пристав Спиридонов и спросил,
я ли А. А. Корнилов? Я ответил утвердительно, и он предъявил мне полномочие
произвести у меня обыск. Обыск длился с часу до пяти, и, отобрав целый
ряд брошюр, отдельные письма, в том числе письмо Крыжановского, и заряженный
револьвер, пристав составил протокол о том, что, найдя эти вещи, он, однако
же, ничего предосудительного не нашел, и распрощался. Легши спать, я, будучи
порядочно утомлен, заснул довольно быстро, но проспал всего час, как услышал
стук в мою дверь. На вопрос мой, кто стучит, отвечали, что стучит Спиридонов
и чтобы я отпер. Крайне удивленный, я быстро приоделся и впустил Спиридонова.
Оказалось, что он получил нахлобучку, что не арестовал меня, взявши у меня
столь важное свидетельство моей преступности, как заряженный револьвер! Я ска¬
зал, что револьвером пользовался как состоявший на службе в Сибири, где
это оружие никому не возбраняется, но Спиридонов, пожав плечами, пригласил
меня следовать за собой.
При обыске, между прочим, взято было письмо С. Е. Крыжановского, которое
было ответом на мое письмо, где в выражениях очень ласковых и дружелюбных он
заявлял, что никогда не откажется от дружбы со мной. Письмо, с которым я ад¬
ресовался к Крыжановскому, было важно лишь в наших личных отношениях. Оно
знаменовало начало разрыва между нами. Во время Казанской демонстрации
в числе арестованных лиц находилась Вера Александровна Обольянинова. Я хлопо¬
тал о том, чтобы она была освобождена, и просил хлопотать об этом и Крыжановс¬
кого, бывшего тогда вице-директором Хозяйственного департамента. У нас с ним
уже давно происходили политические споры насчет земских начальников и от¬
носительно тогдашнего правительства, иной раз довольно острые.
На этот раз Крыжановский, к которому я зашел в департамент, сказал мне, что
о Вере Обольяниновой он, конечно, тоже будет хлопотать, но что вообще молодежь
действует крайне слепо и не понимает, что она действует на деньги, ассигнованные
в количестве 5 миллионов Англией (!!). Сперва я очень удивлялся, но потом сказал,
как бы продолжая шутку, что я, напротив, слышал, что Клейгельс и К0 получили эти
деньги и что они и Победоносцев действуют на них. Я ничего подобного, конечно, не
слыхал, но сказал это в виде насмешки над словами .Крыжановского. Мы поспорили
весьма крупно и в разгаре нашего спора в комнату вошел чиновник с делами.
Я подал руку Крыжановскому и удалился, а из дому написал ему письмо, в котором
ввиду расхождения взглядов заявлял ему, что отныне прекращаю свидания с ним
и что найду другой способ похлопотать о Вере Обольяниновой. С этих пор мы с ним
больше не встречались. При допросе меня спросили, чье это письмо, так как
в подписи стояли только неразборчивые буквы, но я сказал, что письмо принад¬
лежит человеку, который, очевидно, благонадежен, раскрывать же его имя я не
считаю себя вправе.
После этого началось томительное сиденье на казенной квартире. По прибытии
в тюремную камеру я довольно быстро заснул. Проснувшись же довольно поздно
и увидя на верху окна форточку, я отворил ее. И что же представилось моим глазам?
Двор, на который выходило окно четырехкорпусного крестообразного здания, был
разделен радиусообразными перегородками на десять частей, и в каждой такой
147

части гулял один арестант. Ближайший ко мне был Ангел Иванович Богданович,
дальше следовал В. А. Мякотин, за ним В. Э. Бернштам и т. д.— все знакомые
люди... Люди эти ходили и между собой переговаривались. Они отстояли от
моего окна довольно далеко, т. к. мое окно было на 4-м этаже. Владимир
Бернштам бегал в своей клетке довольно быстро, т. к. он был толст и ему
нужен был усиленный моцион.
Но когда я приотворил окошко, то он, услышав стук, закричал моему соседу:
«Василий Васильевич! Знаете Вы, кто рядом с Вами открыл окно? Догадайтесь-ка!»
Василий Васильевич, который был по моим соображениям Хижняков, не мог
догадаться, и Бернштам с торжеством закричал: «Александр Александрович Кор¬
нилов!» В это самое время в двери моей камеры ключ начал поворачиваться,
и я быстро соскочил с окна. В комнату вошел какой-то господин с крестом на шее
и вежливо мне отрекомендовался: «Начальник петербургской одиночной тюрьмы».
«Я пришел узнать,— сказал он мне,— не нужно ли Вам чего и все ли у Вас
в порядке? Вы, кажется, прибыли из меблированной комнаты и вещи Ваши остались
на попечении хозяйки. Может быть, Вам угодно дать распоряжение кому-нибудь их
взять». Но хозяйка не внушала никаких подозрений, и я вспомнил лишь, что у меня
остался разобранным большой сундук архива В. А, Арцимовича. Этот архив мне
был дан, потому что я начал писать об участии Арцимовича в крестьянской
реформе. «Я бы хотел, чтобы какой-нибудь доверенный человек взял этот архив или
привел бы его в порядок». Начальник тюрьмы с минуту задумался, а потом сказал:
«Здесь сегодня будет директор тюремного комитета тайный советник Щепкин. Он
очень добрый господин, и, пожалуй, я ему скажу о Вашем архиве». «Какой это
Щепкин? Как его зовут? - спросил я. «Николай Павлович». «Так эго, должно быть,
тот самый Щепкин, у которого этот архив уже был, и он, конечно, охотно позабо¬
тится о его сохранности». '
Н.	П. Щепкин был один из мировых посредников во время реформы 19 фев¬
раля. Он был очень предан Арцимовичу и однажды собирался написать историю
крестьянской реформы в Калужской губернии и брал архив к себе. Но истории
крестьянской реформы он не написал и, продержав архив три года, возвратил его
Арцимовичам. В текущий момент он был уже весьма преклонным стариком, но,
конечно, позаботился бы об архиве.
«Еще я Вам вот что скажу,— сказал мне начальник тюрьмы.— Когда я входил
в Ваш номер, то Вы были у форточки и беседовали с арестантамй на прогулке. Это
у нас запрещается. Конечно, мы не будем подг лядывать за арестантами, но есть
жандармы, которые могут узнать, и, конечно, донесут. Я покорнейше прошу поэто¬
му Вас быть осторожнее». Я поблагодарил начальника тюрьмы, и тем его визит
кончился.
Не зная, надолго ли я попал в тюрьму, и взяв в своем чемодане книгу — I том
Н.	П. Семенова «История освобождения крестьян», я принялся за штудирование.
Вскоре обнаружилось, что при тюрьме имеется большая библиотека, и я стал
пользоваться ее книгами. Помню, брал Ж. Ж. Руссо «Эмиль». Между прочим,
я решил осторожно известить жену, находившуюся у матери моей в городе Люб¬
лине. Жена моя, как только услыхала о случившемся со мною происшествии, тотчас
же приехала в Петербург и стала хлопотать о разрешении ей свидания со мною.
Свидание разрешили довольно скоро. Я не буду описывать этого свидания, скажу
только, что вид жены был довольно печальный. Ее здоровье довольно сильно меня
беспокоило.
Впрочем, она попала ко мне, когда меня перевели уже в другую тюрьму, в дом
предварительного заключения. Перевод этот стоит описать. Приезжал за мной
весьма почтенной наружности господин с бакенбардами и, быстро собрав меня,
должен был переехать со мною через Литейный мосг. У меня был с собой чемодан,
и я попросил его взять чемодан, а сам взял плед с подушкой. У ворот тюрьмы
неожиданно оказался какой-то студент, который спросил меня, когда я арестован
и куда меня ведут. Я ему сказал, что теперь ко мне приехала жена и будет обо мне
заботиться. Между тем мой провожатый вступил в спор: «Как вы смеете разговари¬
вать с г. Корниловым?» «Ах ты, сукин сын, шпион»,- - ответил ему студент. Я, видя,
что эта ссора не приведет ни к чему доброму, сказал студенту: «Покорно Вас
благодарю за вашу заботу», а провожатому своему предложил скорее садиться на
извозчика. Он так и сделал, но всю дорогу, по крайней мере до середины Литейного
148

моста, не мог успокоиться и продолжал вслух сетовать: «Скажите, пожалуйста,
смеет называть шпионом, а еще студент! Да у меня у самого сын студент и дочери на
курсах! А я вдруг шпион!» — «А кто же вы в самом деле?» — спросил я, наконец,
простодушно.— «А кто бы я ни был, а шпионом не позволю себя называть!» — Так
глубоко затронуто было самолюбие этого джентльмена позорной кличкой «шпион»!
В доме предварительного заключения содержание арестантов было гораздо
хуже. Здесь окно выходило в коридор, и я был лишен свидания с внешним миром.
Только однажды, выйдя на прогулку, я увидел в окне нижнего этажа большую
белую букву «Я», затем последовало «В», затем «Л» и т. д., что вместе составило:
«Я — Владимир Бернштам». Но, к сожалению, дальнейшего не последовало. Из
этого я узнал только, что и В. Бернштам переселился в новую квартиру. Меня
продержали в тюрьме три недели с небольшим; затем выпустили на волю. Был
сделан один допрос, во время которого меня спросили только, я ли подписывал
такие-то коллективные заявления на имя министра внутренних дел, а затем, уже по
выпуске на волю, объявили мне, что по распоряжению министра внутренних дел
я высылаюсь на 2 года из Петербурга и Петербургской губернии и что мне
воспрещено на это время жительство в Москве и в Московской области и во всех
университетских городах. Времени дали собраться две недели, которые мы с Талей
провели на квартире у Гревсов, в доме Кавоса.
Не могу сказать, чтобы этот эпизод первого тюремного заключения мне
показался тяжелым, но, однако, предстояло выяснить, куда же я дальше направ¬
люсь. В материальном отношении некоторый ресурс представляла большая работа,
которую я взял на себя, о В. А. Арцимовиче. Семейство Арцимовичей, состоявшее
из жены, урожденной Жемчужниковой, сына Михаила Викторовича (был впоследст¬
вии губернатором в Витебске) и дочерей, решило, в видах увековечения его памяти,
издать (и издало) литературный сборник под названием: «В. А. Арцимович. Вос¬
поминания — характеристики» (изд. 1904 г.). В этих воспоминаниях надо было
выяснить роль Арцимовича как администратора вводной из сибирских губерний (он
был губернатором в Тобольской губернии), затем его деятельность в Калужской
губернии во время введения крестьянской реформы (1858—1862), которая была
очень незаурядна. Потом охарактеризовать его работу в Царстве Польском, где он
был нечто вроде министра юстиции, и товарищем председателя Государственного
Совета (с 1864—1866 гг.) и, в заключение, его сенаторскую деятельность как
первоприсутствующего I департамента Сената.
Первую часть книги взял на себя его сослуживец Скропышев; вторую часть
предложили написать Семевскому, но он отказался за массою других занятий
и предложил меня, рекомендуя меня как автора труда «Судьба крестьянской рефор¬
мы в Царстве Польском». Арцимовичи познакомились с этой моей работой, и она
им понравилась. И я таким образом приглашен был для написания этой части
работы еще в 1899 году. Но так как работа была большая, по богатому архиву,
который предстояло исследовать, то я предложил к ней приступить по освобожде¬
нии своем от службы, о котором я уже подумывал тогда, на что жена Арцимовича
согласилась. Третья часть, о Польше, должна была быть составлена Спасовичем,
а четвертую предполагали, что возьмет на себя Анатолий Федорович Кони.
В 1899 г. я поверхностно просмотрел архив и сделал проспект, который и прочи¬
тал в семействе Арцимовичей в присутствии братьев г-жи Арцимович, Алексея
Михайловича и Льва Михайловича Жемчужниковых, и двоюродного брата покой¬
ного Арцимовича Александра Ивановича Скребицкого, автора известного много¬
томного сочинения «Крестьянское дело». Алексей Михайлович Жемчужников был
в это время уже 80-летний старец, но еще очень бодрый и совершенно здоровый. Его
брат, Лев Михайлович, был гораздо моложе, ему было, кажется, 72 года. Чтению
предшествовал семейный обед, во время которого А. М. Жемчужников сел рядом со
мною и занимал меня анекдотами, из которых помню один о том, что он поздравил
недавно Стасюлевича с благополучным вступлением в шестое пятнадцатилетие
и прибавил: «А я старше вас и вступаю в пятое двадцатилетие. Вы знаете, в извест¬
ных годах удобнее так выражаться»,— прибавил он. Перед обедом он выпил
большую рюмку водки. И так, молодцом, он прожил еще семь или восемь лет. План
моей статьи, прочитанный после обеда, вызвал всеобщее одобрение, и от Михаила
Викторовича я тогда же получил заграничные записки Кошелева. Таким образом,
мне предстояло заняться частью сборника. Статья моя должна была простираться
149

от 10 до 15 листов. Возникал вопрос относительно гонорара, но я сказал тогда, что,
совершенно не зная объема работы, я не берусь определить гонорар; думаю, что
достаточно будет назначить по сто рублей с листа. Вот за эту-то работу мне
и предстояло приняться. Предложил еще небольшую работу о декабристах мой
близкий приятель Александр Сергеевич Зарудный для Русской энциклопедии, изда¬
вавшейся под редакцией С. Н. Южакова. Работа эта требовала скорого окончания
и, по тогдашним условиям, справки в немногих пособиях. Я написал ее в срок
в Галахах, и она напечатана была тогда, о чем я теперь весьма сожалею, т. к. она
меня не удовлетворяет.
С Александром Сергеевичем у меня соединяется в памяти еще другое пред¬
приятие того времени. Выпущенный из тюрьмы, я решил написать письмо в со¬
бственные руки государю, где рассказать по правде свою историю. Александр
Сергеевич тогда сильно заинтересовался этой мыслью, и у меня сохранились
черновики всеподданнейшего письма с его поправками, причем некоторые из
них я принял. У меня сохранилась и подлинная копия этого письма. Вот оно:
«Ваше императорское величество, всемилостивейший государь! Дожив до 38-
летнего возраста и посвятив до настоящего времени всю свою жизнь госуда¬
рственной и общественной службе, я без всякой вины был арестован и посажен
в тюрьму 18 апреля нынешнего года.
Просидев сперва в одиночной Санкт-Петербургской тюрьме, а затем в доме
предварительного заключения 20 дней, я был выпущен, причем с меня взята была
подписка о невыезде из Петербурга, а затем объявлено мне распоряжение министра
внутренних дел, воспрещающее мне жительство в столичных губерниях и универси¬
тетских городах. Ни при аресте, ни при опросе меня жандармским офицером, ни при
объявлении мне вышеупомянутого распоряжения министра внутренних дел мне не
было сообщено, в чем я обвиняюсь. Мне остается поэтому лишь догадываться
о причинах принятых по отношению ко мне мер. Между тем, ни в бытность мою
в университете, который я кончил в 1885 г., ни впоследствии, вплоть до настоящей
минуты, я не только никогда не принадлежал ни к каким тайным сообществам или
рабочим организациям, но даже никогда не имел с ними каких бы то ни было
сношений.
При обыске у меня взяты несколько старых брошюр, изданных за границею,
и несколько рукописей и гектографических листков, ходивших по рукам в последнее
время и не содержавших в себе никаких противуправительственных мыслей. Все эти
вещи были мною самим предъявлены обыскивающему квартиру мою офицеру.
Отобран еще у меня револьвер, но необходимость иметь его у себя оправдывалась
службой моей в Сибири чиновником особых поручений при генерал-губернаторе,
в каковой должности я состоял вплоть до 8 марта сего года. И револьвер этот мне
даже возвращен в настоящее время, так как само охранное отделение признало,
очевидно, совершенную законность нахождения у меня этого оружия.
За день до обыска мне было объявлено начальником Главного управления по
делам печати, что министр внутренних дел отказал мне в утверждений меня
редактором подцензурной газеты «Восточное обозрение», а перед тем я был пригла¬
шен в Департамент полиции для удостоверения в том, моя ли подпись находится
под прошением, поданным министру внутренних дел 99-ю лицами 10 марта по
поводу происшествия, имевшего место на Казанской площади 4 марта сего года.
Сопоставление всех этих обстоятельств заставляет меня предположить, что я под¬
вергся преследованию именно за подпись означенного прошения и еще заявления 44
писателей, которое было йогом напечатано в совершенно искаженном виде в неко¬
торых заграничных газетах. Впрочем, относительно подписи мною этого последнего
заявления мне не было предложено никаких вопросов, и я был лишен таким образом
возможности объяснить даже основания своего поступка, послужившего, по-види¬
мому, причиною весьма суровых мер, принятых против меня.
Между тем Министерству, внутренних дел было хорошо известно все мое
прошлое, казалось бы, гарантировавшее меня от всяких неосновательных подозре¬
ний. По выходе из университета я посвятил себя государственной службе, избрав
своею специальностью крестьянское дело. Этому делу я прослужил более 12 лет,
сперва в должности комиссара по крестьянским делам в Радомской губернии
и затем в должности чиновника особых поручений V класса при иркутском генерал-
губернаторе, заведуя под руководством и указаниям последнего крестьянским и пе-
150

реселенческим делом в Иркутской и Енисейской губерниях. В минувшем
1900 г., в течение пяти месяцев, я управлял канцелярией генерал-губернатора,
причем удостоился личной благодарности как бывшего генерал-губернатора, ге¬
нерала от инфантерии Горемыкина, так и вновь назначенного генерал-лейтенанта
Пантелеева.
В продолжение всей служебной своей деятельности я неизменно пользовался
полным доверием своих начальников, о чем свидетельствуют неоднократно полу¬
ченные мною высочайшие награды и те ответственные поручения, которые были на
меня возлагаемы, как, например, участие в законодательных работах нескольких
министерских комиссий и подготовительной комиссии при Комитете Сибирской
железной дороги. С чувством глубокого нравственного удовлетворения я осмелива¬
юсь утверждать, что я никогда не нарушил оказанного мне по службе доверия.
Бывшие мои начальники, лично известные Вашему Величеству, без сомнения не
откажутся подтвердить это. В то же время я смею с законной гордостью сознавать,
что, посвятив службе Вашего Величества двенадцать лучших ле г моей жизни не как
наемник, а как убежденный деятель, вполне сознательно относившийся к своим
служебным обязанностям, я не только ни разу не изменил своим служебным
обязанностям, но и никогда не входил ни в какие сделки с своею совестью. Никогда
не скрывая от своего начальства своих убеждений, я всякое поручение, которое
принимал на себя, исполнял не за страх, а за совесть.
Оставить службу в Сибири меня побудили, с одной стороны, давнишняя
склонность к литературным занятиям, а с другой, то обстоятельство, что работы,
порученные мне по крестьянскому делу генерал-губернатором, были мною уже
закончены. Прибыв в Петербург и ожидая здесь утверждения в звании редактора
газеты «Восточное обозрение», я вместе со всем столичным населением был глубоко
потрясен происшествиями, имевшими место в марте текущего года. Я не считал
себя вправе молчать и признавал своим гражданским и патриотическим долгом
громко заявить вместе с другими благонамеренными людьми о прошедших перед
нашими глазами печальных явлениях, полагая, что слух о них должен быть во что
бы то ни стало доведен до сведения Вашего Императорского Величества.
И вот за эту попытку я подвергся полицейскому преследованию, без всякого .
разбирательства моего дела, и был произвольно арестован и заключен в тюрьму,
лишен затем на два года — без объявления мне за что — права проживать в столи¬
цах и университетских городах. Это распоряжению, основанное на 32—34 статьях
«Положения о мерах к охране государственного порядка и общественного спокойст¬
вия», не подлежащее обжалованию по существу, совершенно стесняет меня в средст¬
вах заработка и разбивает мою деятельность, а заключение меня в тюрьму по
простому распоряжению, начальника охранного отделения канцелярии санкт-петер¬
бургского градоначальника явилось незаслуженным поводом к тяжелым нравствен¬
ным испытаниям моей матери и жены.
Но не эти личные причины дают мне смелость обращаться непосредственно
к Вашему Императорскому Величеству; я обращаюсь к Вам, всемилостивейший.
государь, не с жалобой на отдельных лиц; я прошу не о восстановлении своих
нарушенных прав; я дерзаю писать Вам, государь, в настоящее время потому, что,
изведав лично на себе действие существующих полицейских порядков, я счел своим
верноподданническим долгом довести об этом до сведения Вашего Императорского
Величества.
Самый тяжкий преступник — убийца или грабитель - подвергается наказанию
лишь после всестороннего расследования его дела и предоставления ему всех
способов защиты, а я, не совершив, по глубокому своему убеждению, ничего
противузаконного и предосудительного, исполненный искреннего стремления посвя¬
тить свою жизнь на благо родины, несу несправедливую кару, быть может по
недоразумению, не зная даже, за что меня постигло это наказание.
В одинаковом положении со мной находится в настоящее время много лиц,
преследуемых лишь за их веру в добро и в конечное торжество справедливости
и законности. Твердо уверенный в своей нравственной привозе и убежденный
в том, что великодушное сердце Вашего Императорского Величества не вменит
мне в вину гой смелости, с какой я решаюсь непосредственным обращением
к своему государю довести до его сведения о глубоко печальных порядках го¬
сударственной жизни, тяжесть которых я изведал на себе лично, имею счастье
151

быть Вашего Императорского Величества верноподданный отставной коллежский
советник Александр Александрович Корнилов».
Письмо это было направлено в собственные руки государя. Оно было послано
заказным на его имя. Я имел точные сведения о том, что оно было получено
и доложено Будбергом, но никакого ответа на это письмо я не получил. Будберг,
хороший знакомый моей тетки, младшей сестры моего отца, Татьяны Александров¬
ны Ганненберг, бывшей начальницей Тамбовского института, говорил ей, что он
сообщил о моем письме Плеве, но Плеве ему отвечал: «В частной жизни Корнилов
прекраснейший человек, и я, не задумываясь, отдал бы за него дочь, если бы она
у меня была. Но здесь вопрос касается его политических взглядов». Откуда получил
Плеве эти сведения о моей частной жизни, остается неизвестным, но нельзя сказать,
чтобы я очень был ими тронут, тем более что был уже давно женат в это время.
Из свиданий с замечательными людьми за это время вспоминается, между
прочим, свидание с Л. Н. Толстым. В одну из частных поездок моих в Москву
Д. И, Шаховской как-то предложил навестить Льва Николаевича, который в это
время терпел усиленный натиск правительства, только что отлучившего его от
церкви. Отправились мы втроем: Шаховский, Вернадский и я. Толстой был болен
и не принимал, но нас, ради Шаховского, Лев Николаевич решился пустить на 1/4
часа. Нас ввели в комнату, в которой Толстой лежал, окруженный домашними, на
канапе в вязаной фуфайке. После первых приветствий и обмена городскими новостя¬
ми Дмитрий Иванович сказал: «А вот Александр Александрович может Вам сооб¬
щить нечто для Вас небезынтересное». Толстой сразу обратился ко мне, и узнав, что
дело идет о его отлучении, даже привстал на диване, но я поспешил сказать, что
Дмитрий Иванович преувеличивает и что я лишь видел в Петербурге листок бумаги,
исходивший от какой-то дамы, на котором была изложена просьба в Синод
нескольких человек об отлучении их от церкви, так как они так же мало принад¬
лежат к ней, как и Лев Толстой. «А сколько лиц подписало это заявление?» — живо
осведомился Толстой. Я сказал, что немного—... 5—7. «Ну, а Вы подпишете?» —
спросил он меня. Я отвечал, что не подпишу, и объяснил, что это может препят¬
ствовать в моей общественной и даже литературной деятельности.
«Ну вот, вот все вы, либералы, так. Конечно, это очень хорошо, что Вы так
прямо и говорите, что не подпишете, но все-таки вся Ваша деятельность не стоит
одной этой подписи!». Спор об этом принял общий характер, но мы, чувствуя, что
взволновали Толстого, стали прощаться. На прощание он крепко пожал мне руку
и еще раз повторил: «Хорошо, что Вы прямо так и сказали...».
( Продолжение следует )

ПУБЛИКАЦИИ
Девять месяцев во главе
Военного министерства
(13 июня 1915 г.— 13 марта 1916 г.)
А. А. Поливанов
8 сентября. Я возвратился в Петроград, выехав из Могилева накануне утром;
доставленные из Петрограда фельдъегерями пакеты 6 сентября вечером в Могилев
и в течение дня 7 сентября на промежуточных по пути станциях, вполне обеспечи¬
вали занятиями и пребывание в вагоне
10 сентября я получил письмо от А. Н. Куропаткина с выражением благодар¬
ности за известие о предстоящем предоставлении ему в командование корпуса,
которое заканчивалось советом: «Не зарывайтесь в расходовании Ваших сил духо¬
вных и физических. На Вашу долю выпал билет по трудности небывалый еще.
Одолеть его, по моему мнению, можно только ровною тягою. Заставьте работать
других, не жалея сил, а свои силы берегите».
Беречь свои силы было, однако, довольно трудно в той деловой обстановке, среди
которой надо было жить и действовать. В ежедневном распределении времени
необходимо было прежде всего подчиняться основным обязанностям: 1) по средам
и субботам от 2-х и до 6—6‘/г час. председательствовать в заседаниях Особого
совещания по обороне, 2) по вторникам и пятницам от 2'/г и до 6—6'/г час. участвовать
в заседаниях Совета министров и 3) ежедневно вечером прочитывать й подписывать
всеподданнейшие доклады для отправки их в Ставку и, кроме того, прочитывать
и класть резолюции на множестве изготовленных за день по разным отделам Военного
министерства докладов, на бумагах, поступивших из других министерств, подписывать
ответы на возбужденные другими министерствами вопросы и т. п. Телеграммы
десятками получались в течение всего дня. Для председательствования в Особом
совещании и для заседаний в Совете министров необходимо было заранее ознакомить-
’ ся с поставленными на повестку десятками дел, назначенных к слушанию.
Но к этим, так сказать, регулярным занятиям присоединялось еще очень
многое другое: 1) прием помощников моих и некоторых начальников главных
управлений министерства для получения указаний и докладов об исполнении, 2)
прием разных лиц, желавших меня видеть, 3) участие в разных совещаниях, которые,
по обстоятельствам военного времени, бывали весьма нередко, имея целью обсуж¬
дение вопросов по снабжению армии с представителями от фронтов и от других
министерств, 4) выезды по служебным делам, особенно частые в периоды деятель¬
ности законодательных учреждений, для участия в их заседаниях. Для определения
времени на разные занятия, накануне вечером вместе с секретарем составлялась
программа следующего дня, утренняя же работа начиналась всегда с доклада
адъютанта по картам о всех событиях, которые произошли, по сведениям за
истекший день, на театрах войны, нашем и у союзников.
Продолжение. См. Вопросы истории. 1994, № 2.
153

В общем приходилось все сутки переводить на служебные занятия не менее
двенадцати часов.
Деятельность Особого совещания по обороне 2* начиналась в каждом его
заседании с рассмотрения докладов подготовительных комиссий, после чего уже
ставились на обсуждение крупные принципиальные вопросы. Было постановлено,
чтобы начальники главных управлений артиллерийского, военно-технического и ин¬
тендантского ежемесячно излагали Особому совещанию сводку своих мероприятий
по снабжению армии, а наблюдательная комиссия, получая ведомость заказов,
данных на основании постановлений Особого совещания, контролировала бы свое¬
временность их исполнения. Вне Петрограда были учреждены 10 должностей мест¬
ных уполномоченных председателя Особого совещания с состоящими при них
заводскими совещаниями для обследования деятельности заводов, распределения
между ними заказов и установления их взаимного сотрудничества в деле изготовле¬
ния предметов обороны.
Более всего продолжала озабочивать Совещание затруднительность в получе¬
нии из-за границы столь необходимых для нашей армии винтовок: заказы, сделан¬
ные в Америке заводам Ремингтона {1 200 ООО винт.) и Вестингауза (2 ООО ООО винт.),
могли начать поступать лишь в январе 1916 г., из заказа, данного американскому же
заводу Винчестера (269 ООО винт.), поступило пока 31 ООО. Казенные же наши
заводы, как об этом уже упоминалось выше, доставив в июне 65 ООО винтовок,
могли прогрессировать в дальнейшем их выпуске лишь весьма медленно.
Такое крайне тяжелое положение дела с винтовками не могло оставаться
в тайне, и потому оно вызвало множество предложений на поставку винтовок,
к которым, невзирая на сомнения, ими возбуждаемые, приходилось все же относить¬
ся со вниманием. Было, например, предложение приобрести 500 000 германских
винтовок Маузера, действуя через знакомства в Испании; другое, и тоже относите¬
льно 500 000 таких же винтовок,— через знакомства в Бразилии. В первом случае
сделавшее предложение лицо получило средства побывать в Испании, но испанские
винтовки оказались мифом; во втором случае пошли дальше — сделали уже рас¬
поряжение, чтобы наш крейсер «Аскольд» шел в Рио-де-Жанейро для конвоирова¬
ния оттуда драгоценного груза, уплата за который, конечно, должна была произ¬
водиться по мере его сдачи, но и в Бразилии этих винтовок в конце концов не
оказалось. Почти каждую неделю появляется какое-нибудь новое предложение
о поставке партии винтовок из-за границы и также внимательно исследуется.
Несомненным плюсом в деле снабжения винтовками было постепенное поступление
400 000, приобретенных, с патронами, в Японии 3.
Необходимо было также усилить снабжение армии пулеметами. Тульский
оружейный завод делал в изготовлении их крупные успехи, изготовив в июне 304,
а в августе уже 400 пулеметов, но испрошенное мною 6 сентября увеличение
нормы вместо 8 на полк 32, а равно необходимость снабдить пулеметами для
учебных целей запасные батальоны, военные училища и школы прапорщиков требо¬
вали поставки около 12 000 пулеметов. По обсуждении этого вопроса в Особом
совещании, приняв во внимание, что на русскую промышленность в деле скорого
изготовления пулеметов рассчитывать было нельзя, решено было, вдобавок к 4000
заказанных в Америке и поступающих уже оттуда пулеметов заказать там же еще
пулеметы системы Максима.
Параллельно с увеличением числа орудий и снарядов к ним, а также с развити¬
ем в войсках потребности к применению в бою ручных гранат увеличивалась
и потребность в изготовлении взрывчатых веществ и в снаряжательных мастерских.
Благодаря исключительной энергии, проявленной комиссией по заготовке взрыв¬
чатых веществ, состоявшей под председательством профессора химии генерал-
майора Ипатьева, ей удалось в сравнительно короткий срок создать целый ряд
заводов, оборудуя для .этого частные химические заводы, и кроме того основать
совершенно новую в России промышленность по выработке толуола и бензола,
доставлявшихся до войны главным образом из Германии; под наблюдением комис¬
сии генерал-майора Ипатьева находилось всего 96 заводов взрывчатых веществ 4.
В предвидении необходимости освободить в будущем Россию от заказов
средств обороны за границей. 23 августа мною были внесены представления в Гос.
думу: 1) об отпуске средств на постройку и оборудование новых казенных ружейных
и сталелитейного заводов для выделки по 1850 винтовок в день, 2) об отпуске
154

средств на постройку завода взрывчатых веществ со снаряжательными мастерскими
для снарядов и для ручных гранат.
11 сентября, когда после моего возвращения из заседания Совета министров ко
мне прибыли для занятий оба мои помощника, А. С. Лукомский сообщил мне, что
на его имя из Ставки был доставлен пакет, в котором оказался подписанный 10
сентября указ Сенату об утверждении меня в должности министра. Существовало
мнение, что пока управляющий министерством не утвержден в должности минист¬
ра, его положение нельзя почитать прочным, ибо он как бы находится на испытании,
а потому этот указ дал повод моим помощникам принести мне поздравление
12 сентября, в субботу, утром, у меня был председатель Чрезвычайной следст¬
венной комиссии, первоприсутствующий сенатор А. Н. Кривцов, который ознако¬
мил меня с трудами его комиссии, имеющей целью расследования случаев наруше¬
ния нашими врагами законов и обычаев войны. Комиссия эта собирает фотографии
и предметы, относящиеся к ее задачам, и издала уже несколько иллюстрированных
выпусков ее трудов. Мы условились, что выпускаемые комиссией издания будут ею
рассылаться и в войска.
После возвращения моего из заседания Особого совещания по обороне меня
посетил великобританский посол сэр Бьюкенен, которому я изложил состояние
деятельности у нас по снабжению армии и обратил его внимание на то критическое
для нас обстоятельство, что, при наличности громадных укомплектований, которые,
начиная с конца сентября, мы можем вливать в армию для пополнения ее убыли,
количество винтовок, на получение которых мы можем рассчитывать до конца года,
всего около 300 ООО, а между тем к весне наша армия должна быть не только
пополнена, но, по возможности, и усилена в своем штатном составе.
Единственным выходом из создавшегося положения явилось бы безотлагатель¬
ное предоставление нам винтовок союзными г осударствами принятого у них образ¬
ца, разумеется, с патронами, не менее как по 1000 на винтовку. Получив такие
винтовки, мы могли бы вооружить ими в армиях все войска, по значению своему
второстепенные, не призванные к ведению упорных боев, например, войска специ¬
альных родов оружия, железнодорожные, этапные и г. п., и, следовательно, могущие
обойтись надолго одной тысячью патронов, в России не изготовляемых. Такими же
винтовками мы могли бы вооружить и войска внутри Империи расположенные,
отобрав от всех поименованных категорий войск наши трехлинейки для передачи их
в полевую пехоту действующих армий.
К этому я добавил, что имел уже разговор с японским послом бароном Мотоно
о важности получить для нас японские винтовки, ибо возможность периодической
доставки по Сибирской магистрали патронов к нам из Японии позволяет японские
винтовки вводить и на вооружение нашей перволинейной пехоты, но барон Мотоно,
повторив мне заверение о полной готовности Японии приходить на помощь русской
армии в деле ее снабжения и обещав по поднятому мною вопросу снестись со своим
Военным министерством, высказал, однако, сомнение, чтобы японская армия, усту¬
пив уже русской из своих мобилизационных запасов 400 000 винтовок, могла бы
свои запасы еще более ослабить.
Изложив сэру Бьюкенену все эти соображения и предупредив, что на днях буду
беседовать о том же с французским послом Палеологом, я просил его обратить
внимание на какие-то, по существу мне неизвестные, финансовые обязательства
к Англии со стороны Италии, которые затрудняют последней войти с нами в перего¬
воры о вывозе к нам имеющегося у нее запаса винтовок прежнего образца.
Выслушав меня очень внимательно, сэр Бьюкенен обещал мне обратить внима¬
ние своего правительства на всю важность безотлагательной помощи России в деле
снабжения войск винтовками 5.
13 сентября на заседании Совета министров стало известным, что следующее
заседание состоится в Ставке.
Неожиданный роспуск Гос. думы произвел на депутатов сильное впечатление,
и на частном совещании под председательством М. В. Родзянко они его упол¬
номочили испросить аудиенцию для доклада о настроении Г ос. думы и об истинном
положении дел.
5 сентября всегда осведомленный о настроении «сфер» «Колокол» 6 заявил:
«Дума распущена, но спокойно море народное и безразлично, как встарь, бьют его
волны», а «правительство еще раз хотело повторить прошлое и доказать, что
155

настоящей, народной, популярности у Думы нет», что она есть просто «парламент
политических мнений, отрешенных от народной воли и души», «политическое
ристалище, где талантливые трибуны играют в правительство» 7.
Замершая в зале Таврического дворца политическая жизнь оживилась в Моск¬
ве, где 7 сентября собрались съезды Всероссийских городского и земского союзов.
Общие вопросы заняли большое место в прениях съезда Земского союза, и среди них
первым был вопрос о внезапно прерванной сессии Гос. думы. «Как светильник
в темном лабиринте событий,— говорил председатель съезда князь Г. Е. Львов,—
Гос. дума все время освещала выходы из него. И мы не можем не признать, что
перерыв ее занятий возвращает нас в темноту. Мы не можем не признать, что этот
перерыв ослабляет дело нашей обороны, ослабляет армию. Столь желанное всей
страной мощное сочетание правительственной деятельности с общественной не
состоялось. Но сознание необходимости взаимного доверия... только усилилось».
Принятое собранием единогласно постановление указывало на «надвигающуюся
опасность от гибельного разрушения внутреннего единства» и заявляло, что «опас¬
ность эта устранима лишь обновлением власти, которая может быть сильна только при
условии доверия страны и единения с законным ее представительством... Правительст¬
во не пошло на единение с Гос. думой в ее небывало единодушных стремлениях... Мы
видим и чувствуем, как глубоко потрясено этим общественное сознание».
Затем собрание поручило особой депутации доложить Государю о высказан¬
ных в собрании суждениях; в депутацию были выбраны: князь Г. Е. Львов, П. В.
Каменский и С. Н. Маслов. В тот же день, 7 сентября, в помещении московской
Думы происходило заседание и съезд Городского союза, на котором принят «приго¬
вор», указывавший на «роковые препятствия по нуги к конечной победе, старые
пороки нашей государственности: безответственность власти, ее оторванность от
страны», и также требовалось, чтобы «на смену нынешнего правительства были
призваны люди, облеченные доверием народа», чтобы «творческая работа народ¬
ного представительства была возобновлена безотлагательно и внутренний мир
и духовное единство... были обеспечены примирением и забвением прошлой полити¬
ческой борьбы и равенством всех граждан перед законом».
Постановлено было и здесь послать депутацию в составе М. В. Челнокова, П.
П. Рябушинского и Н. И. Астрова, чтобы «совместно с представителями Всероссийс¬
кого земского союза довести до сведения Государя Императора о тревогах и чаяни¬
ях, волнующих страну».
Политические суждения в Совете министров прекратились: И. Л. Горемыкин их
не возбуждал, а прочие министры, после выяснившегося уже достаточно разномыс¬
лия со своим председателем 8, считали бесполезным их возбуждать, а потому и 13
сентября, после рассмотрения поставленных на повестку дел, услышаны от Горемы-
кина только сделавшиеся обычными выражения неудовольствия на слабость цен¬
зуры по отношению к ежедневной печати. Чувствовалось, что он опирается на
какие-то обмены мыслей вне Совета министров, ведет какую-то свою линию и что
во всем этом должна состояться какая-то радикальная перемена.
14 сентября в газетах появилось известие, что М. В. Родзянко отправляет
порученный ему членами Думы доклад в Ставку в письменной форме,-- другими
словами, что прием его там с докладом лично отклонен. Посредством телефонных
переговоров выяснилось, что вечером Горемыкин уезжает в Ставку один, а всем
прочим министрам выезд туда назначен 15 сентября вечером.
15 сентября. Из Москвы пришли слухи, потом подтвердившиеся, что там
произошли крупные уличные беспорядки, до постройки баррикад включительно, на
почве столкновения толпы с полицией 9.
Экстренный поезд, который был предоставлен министрам для отбытия их
в Могилев, отошел с Царскосельского вокзала около 11 час. вечера. В составе
министров, кроме продолжавшего отсутствовать по болезни министра путей сооб¬
щения С. В. Рухлова, не было еще министра финансов П. J1. Барка, уехавшего
в конце августа в Лондон для переговоров по заключению там займа.
Вагон военного министра, специально построенный для дальних поездок гене¬
рал-адъютанта Сухомлинова, очень тяжелый, был прицеплен в конце поезда, и в нем
разместились, кроме меня и моего секретаря, еще морской министр генерал-адъю¬
тант И. К. Григорович и управляющий Министерством внутренних дел князь Н. Б.
Щербатов.
156

По отходе поезда все ехавшие в нем министры собрались в моем вагоне и здесь
за чаем беседовали о текущих и грядущих событиях.
16 сентября, в среду, около 12 час. дня прибыли в Могилев. Приезд всего
состава правительства — явление исключительное, а потому естественно было
ожидать, что кто-нибудь из чинов Двора встретит прибывших министров, хотя бы
ради того, чтобы поставить их в известность, когда именно состоится то заседание,
для которого они вызваны. Но на станции такого лица не оказалось. Выйдя из
вагонов и собравшись для обсуждения того, что нам делать дальше, мы узнали, что
недалеко на запасном пути стоит вагон председателя Совета министров и сам он
у себя в вагоне. Решили зайти к нему, застали его неразговорчивым, не в духе и,
пробыв у него несколько минут, и от него не узнали, в котором часу назначено
заседание и в чем будет заключаться предмет суждения.
После этого некоторые из министров пошли на вокзал завтракать в зале,
наполненной пассажирами, а я на поданном мне штабном автомобиле отправился
в город, чтобы просить приема меня Государем для небольшого доклада и чтобы
узнать, кстати, когда же должно состояться заседание Совета министров. Встрети¬
вший меня во «дворце» скороход на мой вопрос о часе заседания ответил, что
«наверное еще ничего не известно», а на следующий мой вопрос — будут ли
министры приглашены к обеду -- замялся и проговорил, что «никаких распоряже¬
ний об этом нет». Из всего до сей минуты мною усмотренного после приезда
в Могилев было ясно, что прибытие наше протекает под знаком неблаговоления.
После доклада обо мне скорохода я был вскоре приглашен в кабинет и встречен
там Государем, имевшим вид взволнованный, словами: «Вы были недавно, а теперь
пришлось приехать с другими». В ответе моем я упомянул, что имею доклад лишь
весьма краткий, после чего произошло, как и в прошлый раз, движение к столу перед
диваном и размещение на креслах у стола.
Слабое здоровье начальника Главного военно-технического управления ге¬
нерал-лейтенанта барона фон дер Роппа, несомненно, отражалось на успехе сна¬
бжения армии военно-техническими средствами, поэтому я приветствовал его
намерение выйти по болезни в отставку и желал заменить его лицом из дей¬
ствующей армии, на боевом опыте ознакомившимся со степенью целесообразности
и неотложности для армии различных и весьма многочисленных видов этого
снабжения. Мое внимание обратили на пользующегося репутацией умного военного
техника, заведующего инженерной частью в одной из армий военного инженера
профессора генерал-майора Коллонтай, но едва я успел войти с ним в пред¬
варительные переговоры, как мне в частном порядке из Ставки сообщили, что
слухи о задуманной мною перемене дошли какими-то путями туда и что там
по поводу этого высказывается неудовольствие.
Теперь у меня для личного доклада при себе были только два вопроса: 1) об
увольнении от службы по болезни генерала барона фон дер Роппа и 2) о временном
возложении его обязанностей на генерал-инспектора по инженерной части инженер-
генерала Александрова, впредь до приискания мною в действующей армии лица
опытного, [состоящего] в знакомстве с применением на войне военно-технических
средств. Оба эти вопроса я взял в личный доклад, чтобы вызвать возражения, если
они действительно имеются, но на разрешение их в испрашиваемом мною направле¬
нии получил согласие, и указ Сенату об увольнении генерала барона фон дер Роппа
был подписан. После этого я был отпущен, без указания на час заседания.
По выходе из кабинета я узнал от-скорохода, что как раз перед приемом меня
был принят граф Фредерикс, от которого после этого вышло распоряжение о при¬
глашении министров к обеду, а заседание будет перед обедом в 6 часов.
К 6 часам министры собрались в зале перед столовой, где теперь был приготов¬
лен длинный стол, покрытый зеленым сукном. После выхода Государя и мол¬
чаливой подачи им руки присутствовавшим, за столом для этого исторического
заседания разместились следующим образом: с одной стороны Государь, имея
правее себя И. Л. Горемыкина, И. К. Григоровича и С. Д. Сазонова, а левее — графа
Фредерикса и меня, а с другой — А. В. Кривошеин, имея влево от себя П. А.
Харитонова и князя Шаховского, а вправо — князя Щербатова и А. Д. Самарина; на
концах стола заняли места: вправо от Государя— А. А. Хвостов, влево— граф
Игнатьев.
В этой обстановке записывать суждения было немыслимо, но на лежавшем
157

передо мною листе бумаги я все же делал сокращенные пометки, надеясь впоследст¬
вии их развить при помощи других участников заседания. Исполнить этого, однако,
не удалось: сохраняя обязанности военного министра, трудно было думать о состав¬
лении исторических записей, и потом - лица, которые могли бы помочь мне
восстановить произнесенные ими речи, рассеялись из Петрограда по разным местам
России, а одною из них, кто говорил наиболее ярко и убедительно, П. А. Харитоно¬
ва, нет в живых.
Поэтому воспроизвожу ход заседания в сокращенном изложении, за исключе¬
нием речи Государя, которая, будучи произносима медленно и с паузами, могла
быть мною записана дословно, и фраз Горемыкина, записанных также с точностью.
Глухим голосом и с опенком в нем неудовольствия Государь, открывая заседание,
произнес:
«22-го мы расстались в Зимнем Дворце. Накануне вечером я совершенно точно
выразил мою волю об отъезде для принятия верховного командования и после
этого получил письмо, подписанное многими из вас, с просьбою о том, чтобы я не
ехал. Высказываю неодобрение за письмо, удивившее и огорчившее меня. Не
сбылось мнение, в нем выраженное, вся истинная Россия со мною, а что говорят
в Петрограде и в Москве, мне все равно...
Я имею полное доверие к председателю Совета министров и надеюсь, что он
долго останется председателем и что все будут следовать его руководству...
Проведя здесь три недели, я отдохнул головой, душа успокоилась, мысли
очистились. В столицах - чад...
Вес усилия правительства и всей страны должны быть сосредоточены на мысли
о войне. Мы должны отдать все силы и разум войне. Мы должны всех подчинить,
принудить к работе но снабжению армии и к достижению спокойствия в тылу. Надо
добиться того настроения, которое было в первые десять месяцев войны».
После окончания этой речи 10* И. Л. Горемыкин, обратившись к Государю,
произнес: «Пусть, В. В., министры сами доложат свои соображения».
Дальнейший ход заседания происходил в таком порядке: после заявления,
сделанною говорившим министром, Горемыкин вставлял свое заключение или
возражение, а Государь в коротких, отрывистых фразах, произносимых глухим
голосом, поддерживал мнение Горемыкина. Последний же, видя за собой такую
поддержку, облекал свои реплики в выражения все более и более авторитетные.
Заявления министров начались с прочтения управляющим Министерством внутрен¬
них дел князем Щербатовым по лежавшей перед ним записке перечня тех эпизодов,
которые указывают на волнения среди рабочих в разных местах Империи. Волнения
наблюдаются, по разным причинам, и в больших городах, причем в тех случаях,
когда обращались за содействием к запасным войскам, они в общем не оказывали
деятельной поддержки полиции. '
Горемыкин. «Вес такие беспорядки должны быть во время войны и неизбежны.
Беспорядки на фабриках больше беспокоят. Люди, которые толкают на них рабо¬
чих, заслуживают самого серьезного воздействия; также и члены Гос. думы, винов¬
ные в пом, должны подвергнуться ответственности».
Кн. Щербатое. Руководители рабочих признают, что бастовать не следует, но
в городах назревают i о л од и холод.
Горемыкин. «Есть но этому поводу комиссия но юродские управы ничего
не делаю 1».
Следующим говорил главноуправляющий земледелием и землеустройством А.
В.	Кривошеин. Считая себя обязанным «не преуменьшать всего значения сегодняш¬
него заседания», он энергично и определенно высказался за необходимость твердой,
деятельной и благожелательной власти, при наличности которой резолюции мо¬
сковских съездов, конечно, не опасны. Он упоминал о развитии взяточничества на
железных дорогах и о необходимости с ним бороться, о необходимости привлечь
к благотворной деятельности печать. «Петроград и Москва волнуются,— закончил
он свою речь,— но между правительством, с одной стороны, и обществом и наро¬
дом - с другой, должна быть связь, игнорировать общество нельзя. Промежутки
междудумья слишком продолжительны общество и вся страна находятся в бес¬
покойстве от общей политики правительства».
Горемыкин. «Я всегда говорю искренне и правдиво. Настаивать каждому на
своих мнениях в крупных вопросах нельзя. Всякий может высказать другое мнение,
158

но настаивать на нем, когда оно не согласуется с волею Вашего Величества,
не следует».
Затем взял слово государственный контролер П. А. Харитонов. Этот всегда
осторожный в своих речах человек, умевший в заседаниях Совета министров
мудро подсказывать выходы из очень запутанных положений |2*, на сей раз
говорил с большим волнением. Охарактеризовав в нескольких словах положение
страны в военном и гражданском отношении, он изложил свой взгляд на значение
Прогрессивного блока, переговоры с представителями которого были на него
возложены Советом министров в конце августа, признавая предъявленные блоком
положения не противоречащими началам нашей государственности |3, и при этом
особенно подчеркнул, что в программе блока вовсе не говорится об «ответственном
министерстве».
Горемыкин, возражая, заявил, что большинство Прогрессивного блока вы¬
сказалось за «ответственное министерство» |4*, а также за амнистию осужденным
за политические убеждения, «что предоставлено исключительно власти Вашего
Величества».
Обер-прокурор Св. Синода А. Д. Самарин с особенным присущим его речи
оттенком искренности и глубокого убеждения выразил ту мысль, что службу
государству надо нести не только за страх, но и за совесть, и что нельзя в трудную
для государства минуту воспретить благомыслящим людям высказывать то, что
повелевает им их совесть. Москва и московские съезды настроены консервативно,
а потому и отношение к ним должно быть исполнено доверия и к мнению их
надлежит прислушаться.
Горемыкин. «Это не значит, что с ними надо соглашаться».
Кн. Щербатов после этого говорил вторично, и на сей раз об общей политике
правительства, в том же направлении, в каком ранее высказался А. В. Кривошеин.
Горемыкин. «Это повторение того, что уже говорилось».
Последнюю в этом заседании речь сказал С. Д. Сазонов, указывая в ней
с большим увлечением на необходимость в такую исключительную пору жизни
государства идти навстречу общественным стремлениям и призвать общество к са¬
модеятельности.
Горемыкин. «Что говорил Сергей Дмитриевич, Ваше Величество, это я даже не
понимаю: это все какие-то общие мысли».
Государь, помолчав немного, тем же глухим и недовольным голосом сказал:
«Я вас выслушал и, когда приеду в Царское Село, то там,— делая жест рукой, как
бы разрубая что-то,— решу».
После' этого заседание было закрыто, и вскоре все перешли в столовую. За
обедом Горемыкин сидел по правую руку Государя, который с ним много раз¬
говаривал. Затем в той же зале, где происходило заседание, был «cercle» ls, и из
присутствовавших министров Государь говорил только с Горемыкиным, обратив¬
шись перед своим уходом в кабинет с несколькими словами ко мне и к И. К.
Г ригоровичу.
Вереница автомобилей отвезла министров на вокзал к тому же поезду, который
привез нас сюда и к которому прицепили и вагон героя дня — председателя Совета
министров. Поезд отошел из Могилева около 10 час. вечера, и опять, как и вчера,
при отъезде из Петрограда, большинство министров собралось в моем вагоне,
и пили чай; надежд на лучшее во внутренней политике более не было, и разг оворы,
чаще в полголоса,'касались предстоящего оставления своих должностей. Вспомина¬
ли рассказ П. JT. Барка о том, что перед отъездом в Англию он лично представил
Государю свое прошение об отставке, но оно было им разорвано — с указанием, что
теперь не время министру финансов оставлять свои обязанности.
17 сентября утром опять почти все министры собрались у меня к чаю, пришел
и А. А. Хвостов, который вечером и с утра помогал И. JI. Горемыкину проводить
одиночество в его вагоне.
Во время общего разговора за столом дверь из коридора открылась, и показа¬
лась фигура И. JL Горемыкина со словами: «Вот где все! Ах, Александр Алексеевич,
и вы тут!». Последние слова, обращенные к А. А. Хвостову, занявшемуся румяным
могилевским яблоком, прозвучали — хотя и несоответственно — подобно возгласу
Цезаря «И ты, Брут!» Я предложил новому гостю чаю, но он поблагодарил и,
сказав, что приходил звать нас пить чай к себе, удалился.
159

18 сентября. Я уже мог убедиться в справедливости сделанного мною в Моги¬
леве заключения, что наш туда приезд стоял под знаком неблаговоления. Мне
доставлено было письмо от графа Фредерикса следующего содержания:
«Государю Императору благоугодно было повелеть генерал-адъютанту Новосидыюву,
свиты Нго Величества генерал-майору Орановскому и контр-адмиралу князу Вяземскому
и флигель-адъютантам [полковнику] Поливанову, Свечину и Силаеву посетить в Петро¬
граде 270 заводов, работающих для нужд армии и флота, распределив таковые по
соглашению между всеми командируемыми, и о результате осмотра представить Е. И. В.,
через меня, письменный доклад, в двух экземплярах, заключавощий в себе сведения,
поименованные в прилагаемой при сем инструкции».
Мера, изложенная в этом письме, являлась, в сущности, поверкой деятельности
председателя Особого совещания по обороне военного министра, так как все
работающие на оборону заводы в Петрограде находились в ведении Уполномочен¬
ного от этого председателя, которым был назначен генерал от инфантерии А. 3.
Мышлаевский. Будучи с докладом в Ставке 6 сентября, я показывал карту России
с нанесенными на ней заводами, работающими на оборону, и с обозначением
распределения этих заводов по районам между 10 уполномоченными, причем упо¬
минание о ген. Мышлаевском не могло остаться не замеченным, ибо он ранее, в 1909
году, был на таком заметном посту, как начальник Генерального штаба, и после
большой близости с ген. Сухомлиновым был сим последним обвинен в стремлении
к посту военного министра и удален на Кавказ.
16 сентября, когда я был в Ставке, кем-то придуманная мера эта была уже
одобрена, но считалось уместным держать ее or меня в тайне.
Прочтение «Инструкции» оставляло смешное и грустное впечатление 1Ь. Каж¬
дое из лиц, назначенных для посещения заводов, должно было представить подроб¬
ный письменный доклад, ответив в нем на нижеследующие пункты:
«1. Кому принадлежит и на чьи средства работает данный завод. Выяснить хотя бы
краткий список главных руководителей предприятия. Число рабочих. С какого времени
работает на нужды армии и флота.
2. Каково отношение к делу администрации завода и самих работающих на нем.
3. Каковы запасы материалов и откуда и каким путем доставляются они на завод.
Поступают ли материалы в достаточном количестве и аккуратно или нет, в последнем
случае — почему.
4. Все ли станки и прочие приспособления работают, и если нет, то по каким причинам
бездействуют некоторые из них.
5. Внимательно ознакомиться с настроением рабочих.
6. Выяснить, какое количество снарядов, снаряжения и прочих боевых припасов изготов¬
ляет данный завод в день (или неделю) и увеличилось производство или уменьшилось;
в последнем случае возможности принять какие-либо меры к поднятию производства.
7. Составив общую картину деятельности данного предприятия, сделать вывод, возмож¬
но ли ожидать увеличения выработки необходимых для нужд армии и флота предметов,
и если нет, то какие тому главные причины».
Только привычкой наших «сфер» относиться к делу поверхностно можно
объяснить поручение гвардейским офицерам, вовсе не техникам, дать ответ на такие
вопросы, из которых все кроме первого требуют больших практических знаний. Но
даже и при наличности таких знаний, возможно ли, пройдя но Путиловскому
заводу, занимающему площади в несколько квадратных верст, определить, «все ли
станки и прочие приспособления работают, и если нет, то по какой причине»
и «внимательно ознакомиться с настроением рабочих», когда их там около 20 ООО
человек, а после этого еще сделать «картину деятельности» этого завода и «вывод»
о его дальнейшей работе?
Через несколько дней меня посетил старший из «ревизоров», генерал-адъютант
Новосильцов с вежливым вопросом, не имею ли я дать ему каких-либо указаний для
предстоящего осмотра заводов. Но я высказал ему, что так как это поручение
исходит не от меня, то мне и нельзя было бы давать ему указаний, помощь же ему
может оказать председатель Петроградского заводского совещания ген. Мышлаевс¬
кий, которому я послал копию письма гр. Фредерикса с инструкцией.
Составленных «ревизорами» отчетов мне не показали, а в заключение этого
предприятия я получил несколько язвительных писем ог рабочих, в одном из
которых было выражено удивление, что для осмотра заводской работы у меня не
нашлось никого кроме «ничего не понимающих парадеров».
18 сентября у меня состоялась длинная беседа с вице-адмиралом Русиным
перед отбытием его с миссией в Лондон 17*. Когда после моего доклада 6 сентября
в Ставке было решено, что на него выпадает обязанность заменить меня в этой
160

поездке, в Военном министерстве начались совещания, при его участии, для выясне¬
ния всех тех предметов, кои нам необходимо получить из-за границы, за невозмож¬
ностью приобрести их на внутреннем рынке, по расчету потребности до 1 января
1917 года. В результате этих подготовительных работ была составлена ведомость из
209 пунктов, на русском и английском языках, подписанная мною и скрепленная ген.
Лукомским, которая должна была служить основанием для переговоров в Лондоне.
Во главе ведомости стояла тяжелая артиллерия, далее шли — упоминая лишь
главнейшее — взрыватели, пулеметы, винтовки, взрывчатые вещества, предметы
военно-технического снабжения, различные материалы, предметы авиационного
и телефонного имущества, автомобили, тракторы, предметы интендантского и воен¬
но-санитарного снабжения.
Состав миссии определился такой: от Главного военно-технического управле¬
ния генерал-майор Савримович, от Главного артиллерийского управления полков¬
ник Федоров, из действующей армии Генерального штаба генерал-майор Кельчевс-
кий, от Особого совещания по обороне — военный советник Терне и от морского
ведомства старший лейтенант Романов и лейтенант Любомиров.
Оценивая в разговоре с вице-адмиралом Русиным относительное значение
заявленных нами нужд, я поставил ему на первый план необходимость получения
из-за границы винтовок и патронов к ним, а также полевых гаубиц и тяжелой
артиллерии, поручив ему при посещении перед отъездом сэра Бьюкенена напомнить
ему наш с ним обмен мыслей по тому же предмету.
В тот же день у меня был генерал-адъютант Куропаткин, уже получивший
назначение командиром гренадерского корпуса, входившего в состав армий Запад¬
ного фронта. Перед отъездом своим на вокзал, чтобы отбыть в действующую
армию, он мне прислал письмо, где советовал купить у японцев винтовок, а «если
откажутся дать ружья, то не пришлют ли по Сибирской дороге армию из 5—7
дивизий? 18 Войска отличные и крайне самолюбивые».
19 сентября я получил от графа Фредерикса телеграмму: «Государю Им¬
ператору благоугодно повелеть генерал-лейтенанту барону фон дер Роппу немедлен¬
но осмотреть Александровскую железную дорогу для доклада Его Величеству
причин, вызвавших нарушение правильного движения, и способов их устранения».
Единственный доклад, который я сделал 16 сентября в Ставке,— это был
доклад об увольнении генерал-лейтенанта барона фон дер Роппа, по болезни, от
службы, и согласие на это увольнение было мне дано не мимолетно, а после
медленных движений для подписания указа через комнату, к чернильнице на пись¬
менном столе, и обратно, после, наконец, одобрения моих соображений, что для
замещения открывающейся вакансии должно быть избрано опытное лицо из дейст¬
вующей армии.
Устранение затруднений, возникших на Александровской железной дороге по
подвозу к армиям продовольствия, целесообразнее всего было возложить на лиц из
отдела военных сообщений штаба Верховного главнокомандующего, и во всяком
случае распоряжение об этом должно бы исходить от начальника штаба, а не от
графа Фредерикса.
Очевидно было — и из письма, полученного накануне относительно осмотра
заводов, и из этой телеграммы, что стрелы в мою сторону мечутся кем-то стоящим
около графа Фредерикса и что это метание поощряется.
25 сентября 19* утром мне удалось, наконец, найти время для посещения
заседания Александровского комитета о раненых, председателем коего состоит
военный министр, но обыкновенно, за невозможностью для военного министра
уделять время для вопросов о помощи отдельным раненым, и в мирное даже время
в заседаниях председательствует старший из членов [Комитета]. Членами же назна¬
чаются генералы из числа георгиевских кавалеров, и старшим был известный по
участию в печати генерал от инфантерии Г. И. Бобриков. Кроме него в комитете
находились генералы Оноприенко, Крюков, фон Раабен, Ореус, князь Химшиев,
барон Зальца, Вишняков, Подвальнюк, Сидорин и Аренс. Приветствовав заслужен¬
ных представителей нашей армии, я сделал им сообщение о положении наших армий
на фронте и их снабжении.
26 сентября, в субботу, я должен был отправиться в Царское Село с личным
докладом к Государю, прибывшему туда из Ставки 23 сентября. Ни при встрече, ни
во время доклада, ни при прощаньи не было произнесено ничего такого, что можно
6 Заказ 4283
161

было бы поставить в связь с происходившим в заседании Совета министров
в Ставке. Между тем жест рукой, сделанный в конце этого заседания как бы для
указания, что поднятые министрами вопросы будут «разрублены» по прибытии
в Царское Село, возымел уже свои последствия, и в портфеле «искусного царедвор¬
ца» А. С. Танеева находились подписанными перемены в составе кабинета, объяв¬
ленные на другой день: 1) назначение в звании камергера Двора Е. И. В. дейст¬
вительного статского советника Хвостова — управляющим Министерством внут¬
ренних дел; 2) увольнения, согласно прошениям, А. Д. Самарина от должности
обер-прокурора Св. Синода и князя Н. Б. Щербатова от должности управляющего
Министерством внутренних дел.
В споре за то, как управлять Россией в тяжкую для нее годину, победил
Горемыкин, или, правильнее, может быть, говоря, ставшие за ним с августа тайные
влияния, еудьба же всех не одинаково мыслящих с ним министров, очевидно,
предрешена; все они будут постепенно устранены.
Почему «разгон» министров начался с князя Щербатова и с А. Д. Самарина?
Увольнение первого «Новое время» совершенно справедливо объяснило «не каким-
либо отдельным случаем, а длительным и глубоким разногласием с председателем
Совета министров по вопросам нашей внутренней политики», после возвращения 17
сентября из Ставки князь Щербатов вынужден был передать депутациям от Всерос¬
сийских земского и городского союзов о «невозможности приема их по вопросам, не
входящим в прямые задачи союзов». Все это объясняет и настойчивость ходатайст¬
ва князя Щербатова об его увольнении и легкость, с которой это ходатайство было
удовлетворено,— вопреки установившемуся в последние годы обычаю показывать
министру, просящемуся вследствие разномыслии в отставку, что он должен уйти не
тогда, когда сам желает, а когда признают нужным его уволить, вследствие чего
обыкновенно прошения об отставке не принимались, но увольнение все-таки проис¬
ходило через некоторое время.
Увольнением А. Д. Самарина также нельзя было медлить, ибо, заменив собою
Саблера и Даманского, приятных для Распутина, он не только не пошел ни на какое
с ним сближение, но даже проявил себя явным противником известного Варнавы,
которого хотели сделать епископом. На этой неделе А. Д. Самарин докладывал все
дело Варнавы, его выслушали очень внимательно, письменный доклад оставили
у себя и вслед за сим послали Горемыкину записку об увольнении А. Д. от
должности 20*.
Несколько дней тому назад появилось Правительственное сообщение, содер¬
жащее в себе ноту, которую наш посланник в Софии должен был передать болгарс¬
кому правительству и которая оканчивалась угрозой покинуть Болгарию, «если
в 24-часовой срок болгарское правительство не порвет открыто с врагами славянст¬
ва и России и не примет мер к немедленному удалению из армии офицеров
государств, воюющих с державами согласия». Вероятность после этого войны
с Болгарией вызвала появление у меня лиц, близко стоящих к славянским интересам
на Балканах, с различными идеями о возможности, путем ли словесной пропаганды,
путем ли оружия, но предотвратить возникновение этой братоубийственной войны.
Заявлялись просьбы о снабжении находящихся в России болгар оружием для
формирования из них отрядов, которые могли бы в Болгарии поднять восстание
против короля Фердинанда; говорили, что если бы русский полк теперь же показал¬
ся в Болгарии, то к нему примкнула бы большая часть армии.
На просьбы об оружии я мог ответить лишь отказом, ибо его не хватало для
своих войск. Что же касается чудодейственного на болгарские умы воздействия
появлением теперь в Болгарии русского полка, го в этом я сильно сомневался:
немецкая политика в Болгарии всегда проявляла себя там чем-нибудь видимым,
реальным, начиная с появления во главе государства немецкого, и притом богатого,
принца, а русская — преимущественно ограничивалась напоминаниями о благодар¬
ности за прошлое, которую чувствовали современники войны 1877 -1878 гг., но
давно перестало чувствовать молодое поколение, видевшее воочию преимущества
добрых отношений с соседями — немцами 21.
27 сентября вновь назначенный управляющим Министерством внутренних дел
А.	Н. Хвостов объявил о своем вступлении в должность. Появление его у власти
должно было обозначить собою начало поворота внутренней политики в ту сторо¬
ну, в которую, при противодействии со стороны других министров, старался гнуть
162

ее уже более месяца Горемыкин, то есть в сторону обратную тому, за что. высказы¬
вались общественные стремления.
Передавали, что личное обращение к А. Н. Хвостову в Царском Селе с пред¬
ложением заменить князя Щербатова было закончено фразой: «Наконец-то я могу
быть уверенным, что нашелся достойный руководитель Министерства внутренних
дел», и все, кто знали, что кандидатура его была названа в первый раз еще после
убийства Столыпина, могли допустить достоверность этой фразы. Передавали, что
во время того же первого свидания в Царском Селе А. Н. Хвостов согласился
принять к себе на должность товарища министра бывшего при Н. А. Маклакове
директором Департамента полиции сенатора С. П. Белецкого (что предлагалось
сделать и князю Н. Б. Щербатову, но от чего тот решительно уклонился), и этот слух
оправдался в назначении Белецкого на эту должность уже 28 сентября.
29 октября, во вторник, на личном докладе в Царском Селе удалось, наконец,
внести определенность в вопрос о возглавлении Главного военно-технического
управления, затянувшийся из-за какого-то недосказанного мне противодействия:
в изменение согласия, данного мне 16 сентября в Ставке на увольнение генерала
барона фон дер Роппа от службы, он был теперь назначен в распоряжение главно¬
командующего армиями Северного фронта, а на его место по представлению моему
назначен из состава действующей армии начальник 4-й пехотной дивизии военный
инженер генерал-лейтенант Милеант.
В заседании Совета министров впервые присутствовал управляющий Мини¬
стерством внутренних дел А. Н. Хвостов: был молчалив и внимательно ко всему
происходившему прислушивался и приглядывался.
' Объявлено еще о следующих переменах в составе правительства: 1) упра¬
вляющий Министерством юстиции А. А. Хвостов утвержден министром юстиции
и 2) директор Департамента общих дел, в должности гофмейстера, действительный
статский советник Волжин назначен исправляющим должность обер-прокурора
Св. Синода.
По общепринятому мнению надлежало разуметь, что Александр Алексеевич
Хвостов (дядя Алексея Николаевича) признан выдержавшим испытание на минист¬
ра, что же касается А. Н. Волжина, то немногие лица, его знавшие, говорили о нем,
что это чрезвычайно приятный человек, из правых, но почему на нем мог остано¬
виться выбор в обер-прокуроры, объяснить не могли.
2 октября было объявлено:
«Его Величество Государь Император после кратковременного пребывания в Царском
Селе 1 сего октября изволили отбыть к действующей армии. Вместе с Его Величеством
отбыл наследник Цесаревич и великий князь Алексей Николаевич».
Дальнейшее удаление из состава правительства министров «неугодных» было
отложено, но перелом во внутренней политике, а может быть, и в истории
России, начался.
(Продолжение следует)
Примечания
1 *. Кроме адъютанта и дежурного фельдъегерского офицера в поездке меня сопровождал для
помощи в разборе бумаг и секретарь М. В. Шильдер.
2*. Управляющим делами Особого совещания был назначен участник войны и георгиевский
кавалер, бывший начальник 12-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Н. А. Бабиков.
3. По свидетельству начальника Генерального штаба М. А. Беляева, «японские ружья были
единственные ружья, которые нам удалось передать действующей армии в первую
половину 1915 г.», поэтому «недостаток ружей осенью 1915 г. ощущался в действующей
армии весьма остро» (Государственный архив Российской Федерации, ф. 1467, on. 1, д.
480, л. 281—282).
4. Профессор В. Н. Ипатьев (с января 1916 г. академик) возглавлял созданную в феврале
1915 г. Комиссию по заготовлению взрывчатых веществ, а с апреля 1916 г. — Химический
комитет при Главном артиллерийском управлении. Как и Поливанов, Ипатьев потерял на
фронте сына, Дмитрия, командовавшего ротой в звании прапорщика (сентябрь 1916 г.).
Находясь с 1929 г. за границей и узнав об арестах и казнях в СССР ряда знакомых ему
лиц, Ипатьев решил не возвращаться; в 1937 г. он был лишен звания академика (см.:
163

ИПАТЬЕВ В. Н. Работа химической промышленности на оборону во время войны. Пг.
1920; его же. Жизнь одного химика. Воспоминания. Тт. 1	2. Нью-Йорк. 1945; УРИБЕС
Э.	Э. Коксобензольная промышленность России в годы первой мировой войны.- Ис¬
торические записки. Т. 69; Репрессированная наука. Л. 1991).
5. В результате осенью 1915 - в начале 1916 г. союзники предоставили России свыше
миллиона винтовок, в том числе Англия свыше 100 тыс. японских, постепенно заменяя
их в своей армии ружьями собственного изготовления. «Столь значительное число
винтовок, прибывшее в Россию, вспоминал Беляев в цитированных показаниях,—
...сразу коренным образом изменило положение», «к весне 1916 г. наша армия не
испытывала недостатка в ружьях».
6. «Колокол» — газета крайне правого направления, издавалась в 1905	1917 годах.
7. Тем самым не оправдались опасения Поливанова, связанные с роспуском Думы. Па
заседании Совета министров 2 сентября после предостережения Сазонова: «Кровь завтра
потечет по улицам и Россия окунется в бездну», Горемыкин успокоил коллег: «Дума будет
распущена в назначенный день, и нигде никакой крови не потечет», на что Поливанов
возразил: «Это вопрос спорный. События покажут» (ЯХОНТОВ А. Н. Тяжелые дни.
В кн.: Архив русской революции. Т. 18. Берлин. 1926, с, 136).
8. Противостояние Горемыкину было, видимо, не столь единодушным, как эго представля¬
лось Поливанову: «Я объясняю себе поступок Горемыкина следующим образом,- писал
Шаховский.- Во-первых, он явно будировал министров за посланное Государю письмо,
а во-вторых, он имел основание предполагать, что по означенному вопросу несколько
министров окажутся в оппозиции (Кривошеин, Поливанов, Сазонов, гр. Игнатьев), и тогда
Государю придется выбирать решение. Между тем элементарное благ оразумие требовало
прекратить так или иначе зажигательные речи с Думской трибуны... Гос. дума четвертого
созыва сыграла весьма трагичную роль в судьбе нашего Отечества. Деловыми вопросами
она почти не интересовалась. Законодательный аппарат, начиная с 1915 года, почти
бездействовал. На полках канцелярии Г ос. думы покоились нерассмотренные законопроек¬
ты, вносимые правительством. Думу интересовала исключительно политическая борьба...
К назначенному времени собирались представители ведомств для дачи объяснений и столь
ничтожное число членов Думы, что не могли составить кворума. Потом стали применять
такой прием: члены Думы забегали, чтобы считаться, присутствующими, расписывались
и немедленно исчезали. Некоторые председатели комиссий открывали заседания, не
дождавшись кворума, с тем чтобы на следующий день пополнить список присутствующих
необходимым числом фиктивных подписей» (ШАХОВСКОЙ В. Н. «Sic transit gloria mundi»
(Так проходит мирская слава). 1893 —1917 гг. Париж. 1952, с. 133).
9. Столкновения толпы с полицией начались 14 сентября из-за попытки городового до¬
ставить в участок раненого солдата, попавшегося на Страстной площади в трамвае без
билета. В результате четыре человека было убито и около 40 ранено; баррикады появи¬
лись на Тверском бульваре (МЕНИЦКИЙ И. Революционное движение военных годов. Т.
2.	М. 1924, с. 47 49).
10*. В ней нет совсем упоминания о призыве на помощь общественных сил, что более или
менее проскальзывало во всех до сих пор обращениях Государя, произнесенных им
в периоде «политического обновления» начиная с рескрипта ог 14 июня председателю
Совета министров. Переменился «тон», и на сей раз он был дан Горемыкиным, освободи¬
вшимся от того влияния своих коллег по кабинету, под которым он находился до
половины августа, и подпавшим под другие влияния.
11*. Вероятно, он подразумевал здесь Особые совещания по продовольствию и по топливу,
образованные по закону 17 августа при министрах земледелия и торговли.
12*. Покойный П. А. Столыпин в таких случаях, улыбаясь, говорил: «Нет ли на виду у Петра
Алексеевича какого-нибудь акушерского поворота?» (По воспоминаниям В. Н. Шаховс¬
кого, «когда требовалось составить такое представление в Думу, в котором надо было
проявить известную изворотливость», взоры всею Совета министров устремлялись на
Харитонова, который «обычно умел находить дипломатические выходы из создавшихся
трудных положений. Присущая ему хитрость и ловкость сделали то, что в Совете его
называли ,,лейб-акушером“» (ШАХОВСКОЙ В. Н. Ук. соч., с. 121.— Ред.).
13.	Позиция Харитонова особенно примечательна ввиду его собственного яркого консер¬
ватизма: еще при Витте и Столыпине он считался наряду с М. Г. Акимовым и Горемыки¬
ным одним из вождей оппозиции справа (HEILBRONNER Н. An Anti-Witte Diplomatic
Conspiracy. 1905	1906.	The	Schwanebach	Memorandum,—- Jahrbiicher fur Geschichte
Osteuropas, 14(1966) Hf, 3).
164

14*. Умышленная — или неумышленная — неправда!
15. Cercie — кружок (фр.). Традиционное окончание застолий с участием Николая II: подняв¬
шись из-за стола, его гости «становились группой в одном из залов дворца, а Высочайшие
Особы обходили их и удостаивали разговорами» (ШАХОВСКОЙ В. Н. Ук. соч., с. 10).
16. Обследование предприятий, затеянное сразу же вслед за проведенным А. И. Гучковым
обследованием Путиловского завода, было направлено не столько против Поливанова,
сколько против Думы. Инспирировавшая его императрица убеждала Николая II, что
таким путем «все почувствуют присутствие твоего глаза повсюду» и поймут, что «не
только Дума за всем смотрит» (см. ФЛОРИНСКИЙ М. Ф. Кризис государственного
управления в России в годы первой мировой войны. Л. 1988, с. 47—48). В бумагах
императорской Военно-походной канцелярии сохранились материалы обследования
(включая всеподданнейшие донесения свитских чинов, посетивших заводы), подтверж¬
дающие заключение Поливанова о практической никчемности этой меры (Российский
государственный военно-исторический архив, ф. 970, оп. 3, д. 1886, 2025).
17*. Миссия отбыла в Архангельск и оттуда 4 октября на высланном за ней английском
крейсере в Лондон (Отчет А. И. Русина о поездке опубликован А. Л. Сидоровым:
Исторический архив, 1949, т. 4,— Ред.).
18. 18 октября 1916 г. Бьюкенен коснулся этой идеи в беседе с царем: «Япония уже снабдила
русскую армию оружием и амуницией, сказал посол,— и в настоящее время как раз
возможно, что ее можно было бы побудить послать контингент войск на русский фронт,
если бы ей была предложена существенная компенсация». Одобрив эту мысль в принципе,
царь спросил, какая компенсация имеется в виду. Оказалось, что, по словам японского
посла Мотоно, речь идет об остатке Сахалина, его северной части. Сделка не состоялась
(БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. Б. г., с. 158).
19*. В газетах в этот день появились телеграммы из Тифлиса о восторженной встрече,
оказанной прибывшему 24 сентября в Тифлис великому князю Николаю Николаевичу.
20*. 29 сентября Московское дворянское депутатское собрание постановило: выразить А. Д.
Самарину сочувствие и поднести ему адрес.
21. Подробнее тему о преимуществах германской политики проникновения по сравнению
с русской развивал в своей записке «Несколько слов о русской политике в Литве»
последний царский министр иностранных дел Н. Н. Покровский (Российский государст¬
венный архив литературы и искусства, ф. 1208, on. 1, д. 38, л. 9—15; Новое время, 1991,
№ 23, с. 42).

Письма Н. И. Бухарина В. И. Ленину
(1915 г.)
Автор публикуемых ниже писем, Н. И. Бухарин, с 1911 г., бежав из ссылки, находил¬
ся в эмиграции, где примыкал к большевистской фракции РСДРП, сотрудничал с ее
руководством, вел переписку с В. И. Лениным и Г. Е. Зиновьевым, принимая актив¬
ное участие в разработке революционной стратегии и тактики большевиков.
После Бернской конференции заграничных большевистских групп в феврале
1915 г., на которой Бухарин подверг критике ряд положений ленинской программы
деятельности партии в условиях войны, отношения между ними ухудшаются, но до
разрыва дело не доходит. Переехав в июле 1915 г. в Стокгольм, Бухарин работает
над статьей «Мировое хозяйство и империализм», стараясь дать в ней обоснование
своей позиции по ряду программных вопросов. Продолжается и его переписка
с Лениным. В то время, когда писались публикуемые письма, большевики открыто
провозглашали своей целью общеевропейскую, а затем и мировую социалистичес¬
кую революцию. Революция же в России рассматривалась ими лишь как один из
этапов грядущей всемирной революции. Именно с этой точки зрения и обсуждаются
в письмах перспективы российской революции.
Пока не найдены ответные письма Ленина Бухарину. Однако из бухаринских
писем отчетливо видна и позиция лидера большевиков по обсуждаемым вопросам.
Становится очевидным, что Ленин уже тогда выступал против созыва Учредитель¬
ного собрания, настаивая на создании временного революционного правительства,
которое должно было, придя к власти, декретивным путем реализовать боль¬
шевистскую программу-минимум (демократическая республика, 8-часовой рабочий
день, конфискация помещичьего землевладения), а Учредительное собрание уже
после этого должно будет утверждать решения правительства, разрабатывать кон¬
ституцию и т. д.
Соглашаясь в целом с этой точкой зрения, Бухарин, как видно из его писем,
оставался тогда еще на более «умеренных», «консервативных» позициях по данному
вопросу, соблюдая в своих выкладках уважение к определенным общепринятым
«условностям»: парламентской республике, легитимизации революционного законо¬
творчества большинством народных представителей и т. п.
Наиболее острые разногласия между Бухариным и Лениным возникли при
обсуждении двух других пунктов программы действий большевиков после их воз¬
можного прихода к власти: об экспорте революции, или. как пишет Бухарин, об
«охране революции», и о будущем социализма в России. Бухарин увязывал перспек¬
тивы европейской и российской революции с успехом революционного вторжения,
в частности, в Германию. Если по вопросу о вторжении обе стороны пришли
к согласию, за исключением частностей, то бухаринская схема социалистических
преобразований в России вызвала критику Ленина и Зиновьева, обвинивших Бухари-
166

на в «субъективизме» и «троцкизме». Последующее развитие событий позволяет
сделать вывод о высокой степени адекватности обсуждавшихся тогда схем той
политике, которую проводили большевики после Октября 1917 года. Публикуемые
письма находятся в Российском центре хранения и изучения документов новейшей
истории (РЦХИДНИ), в фонде Ленина (ф. 2, оп. 5, д. 781 — письма Ленину от
других лиц). Оба письма написаны рукой Бухарина и отправлены им из Стокгольма
осенью 1915 года. Первое Бухарин начал писать 26 августа (2 сентября) и окончил 27
сентября (10 октября) 1915 года. Второе не имеет определенной даты, и было
отнесено ко времени не ранее июля 1915 года. С этой датировкой трудно согласить¬
ся. Из сравнения текстов обоих писем ясно, что оно написано позже. В нем он
продолжает полемику с Лениным и Зиновьевым по вопросам, затронутым в первом
письме, и отвечает на их критические замечания. Таким образом, более точная
датировка второго письма — не ранее октября 1915 года. Оба письма публикуются
с небольшими сокращениями, не затрагивающими существа рассматриваемой про¬
блемы. В квадратных скобках дается расшифровка авторских сокращений. Подчерк¬
нутое Бухариным одной чертой набрано курсивом, двумя — в разрядку и тремя —
полужирным.
Публикация подготовлена А. В. ЧЕРНЫМ.
Письмо Н. И. Бухарина В. И. Ленину
[начато 26 августа (2 сентября),
окончено 27 сентября (10 октября) 1915 года].
Дорогой Владимир Ильич! [...] Сейчас хочу хотя бы вкратце ответить на
Ваше письмо.
1. В вопросе о военно-пром[ышленных] к[омите]тах etc. я согласен вполне *.
2. По вопр[осу] об Учредительном] Собр[ании] не совсем. Согласен, что подло
умалчивать о том,'кто будет созывать учред. собр. Обязателен «тезис» о временном
правительстве. Согласен, что нужно выставлять трех китов 2 в первую голову. Но,
по-моему, это не противоречит нисколько лозунгу Учрд. Собр. с надлежащими
упоминаниями (т. е. о революционном] правительстве]). В самом деле. Мы гово¬
рим: Демокр[атическая] Республика. Но демократ, республика предполагает свою
собственную «конституцию» (Как сказано у нас в программе: «Дем. Республика,
конституция которой обеспечивает» — затем следует программа-минимум). Но
точно так же, как нельзя умалчивать о том, кто будет созывать учред. собр., нельзя
умалчивать и о том, кто будет вырабатывать конституцию республики. Ясно, что
врем[енное] правительство] сделать это не в состоянии. Нужны Richtlinien 3 —
значит, необходим лозунг Учред. Собр. Это принципиально. .Во-2, «практические]»
сообр[ажения]: В прокламациях, полученных Вами (надеюсь) — есть этот лозунг,
выставленный нашим ПК 4, он уже повид[имому], привился наряду с 3-мя кит[ами].
И, по-моему, ничего плохо здесь нет, если он именно поставлен в надлежащ[ую]
перспективу.
3. Пункт об «охране революции». Я тоже раньше думал сказать вместо
«охраны» — «распространение». Но я «снял» это слово из осторожности. Дело
в том, что я боюсь, не отразится ли наше революционное вторжение в Герм[анию]
так, что — благодаря целому ряду причин оно вызовет рост националист [ических]
настроений («ces cohortes barbaris etc».) 5. К тому же наши войска на 9/10 из
крестьян 6. Мне кажется, что тут возможно наше «вторжение» только в том
случае, если у нас будет согласие левых рабочих Германии, знающих настроение
немцев. Idem7 и об Азии, где подобные соображения играют еще большую
роль. Отсюда — некоторая осторожность необходима в выражениях. По существу
же я не имею ничего против мысли Вашей.
4. Относительно] временного] правительства] согласен absolut8.
Черный Андрей Витальевич — заведующий отделом Музея революции.
167

Теперь одна «конкретизация». Предположим такое положение: Мы у власти,
предлагаем мир. Его принимают, но при условии, скажем, аннексии Польши
Германией. Отвергаем ли мы тогда мир? И если дело зависит от количества
уступок, то как нам нужно действовать? Где границы? Я, по правде говоря, не знаю,
как тут быть. Напишите, пожалуйста, как Вы на этот счет думаете. Мне представ¬
ляется, что вопрос должен быть решен сообща с левыми немцами. (Тогда): только
в том случае мы не разобьем здесь солидарности, если будем действовать с согласия
немецких рабочих. (Кстати: напрасно Григорий 9 в брошюре пишет, что мы,
конечно, не вмешиваемся в дела чужих партий (по поводу действий оппозиции).
Именно, мы теперь должны и обязаны «вмешиваться». Это даже Аксельрод 10
говорит в своей брошюрке «Die Krise d S-d-tie»). [...]
Теперь один сугубо интересный вопрос, за мое решение которого Вы меня
будете ужасно ругать. Я его таю про себя, но мне кажется, что относительно] этого
нужно подискутировать. А именно, речь идет о социализме в России (т. е. о социали¬
стической] рев[олюции]). Почему мы всегда были против соц. рев.? Потому, что нет
«объективных] предпосылок», аграрная страна, колоссальное колич. кр[естья]н,
раздробленное ремесло и производительные] силы вообще etc. И это было вполне
верно. Но это, по-моему (я этого не утверждаю пока положительно, но постепенно
иду к такому «анархизму») верно до тех пор, пока мы рассматриваем Россию, как
изолированное государство и хозяйство. В рев. 1905 г. не было особых надежд на
европ. революцию. Теперь совсем иная ситуация. Теперь — не сегодня, так завтра —
у нас общеевропейский — если не мировой — пожар. Но социальная революция
Запада разбивает нац[ионально]-госуд[арственные] границы. И мы ее должны подде¬
ржать в этом отнош[ении]. С какой стати нам удерживать резко отграниченную
государственно «Россию»? Для чего это нужно? Наоборот, мы постараемся цент¬
рализовать, спаять — во всех отношениях — всю Европу (к[а]к первый этап). А если
это так, то зачем надо удерживать «локальные особенности» и оставлять буржуазию
у власти, которая завтра (ибо либерализм] = импер[ализм]) опаснее будет, чем
гнилой царизм для Запада. Объективно, вполне возможно включение нашей крупной
индустрии и капиталистич. имений + заводы, обрабатывающие] с/хозяйств, проду¬
кты в общеевропейскую социалист, систему, тем >, что она (поскольку касается
очень развитой синдицированной] индустрии России) уже организационно связана
через европ. банки. Крестьян поставим в зависимость через индустриализацию
с[ельского] хозяйства.
Они против нас не пойдут, вер[нее], будут индифферентны. А если бы даже
и пошли — мы бы сумели всем европ. скопом с ними расправиться. Русский
империализм мы задушили бы своим социализмом в корне. Еще одно: от нас, б[ыть]
м[ожет], отделилась бы Сибирь. Ну, и Господь с ней! Признаюсь, я во всем этом
построении не вижу «ни грана анархизма». Если Вы здесь не видите «ни грана
марксизма» — напишите, пожалуйста, > или < подробную мотивировку. Всех этих
соображений я, конечно, не собираюсь выносить ни в какую печать etc, но хотелось
бы выяснить вопрос для себя без остатка, т. к. я не вижу никаких аргументов против.
Натурально, все вышеприведенное можно обосновать и статистически. [...]
Еще вот вопрос интересный. Несомненно, что у нас с 1905 г. сильно изменилась
ситуация, гл. обр. в том отношении, что выплыл вопрос о патриотизме. Вы
совершенно верно отмечаете, что мы с патриотами хотя бы и «революцион¬
ными]» — не пойдем. Для нас сейчас важно делать в тысячу раз большее ударение
на пролетарско-ингернационалист[ической] стороне дела. Но как же быть с крестья¬
нами? Ведь, оценка их тоже, значит, должна потерпеть известную модификацию
(ср[авни]те хотя бы вопрос о врем, правит, т е п е р ь!). Все это крайне ново. Ну, пока
всего хорошего.
Н. И. Бухарин (М. Долголевский) 11 — В. И. Лёнину и Г. Е. Зиновьеву
[не ранее середины октября 1915 г.], Стокгольм.
[...] Теперь несколько запоздалый ответ на письмо Ильича и Григ[ория] о тактике.
1.	Учред. собрание. В. И. пишет в ответ на мое замечание, что врем. прав, вырабаты¬
вать конституцию] республики не может: «Я думаю, что в состоянии и должно
168

тотчас не только вырабатывать, а вводить. А разрабатывать, систематизировать,
утверждать будет Учредительное] С[обрание]». Конечно, Врем. Прав, вводит
etc. Но что? Оно вводит, пускает в ход лишь некоторые радикальные мероприятия
из области нашей программы. Но оно вовсе не реализует само собою демо¬
кратической республики; последняя предполагает именно выработанный и раз¬
работанный демократический] парламентский] строй, особые основные законы,
одобренные большинством представителей, т. е. Учред. Собранием. О сути, т.
е. относит[ельно] связи с 3 китами, согласен (а это основное). Что мы «конфискуем»
etc., а Учр. Собр. утвердит — это правильно. С постановкой Григория согласен
абсолютно.
‘ о
2 . Со вторжением в Германию без согласия левых В. И., по-моему, ошибается.
Ведь, это означает, что таких элементов, которые будут действовать с нами,
нет-, это будет означать подъем национализма, торможение револ. борьбы,
еще больший раскол пролетариата. Мы вторгаемся в Герм[анию] только тогда,
если имеем сочувствие нашей револ. миссии со стороны немецких рабочих,
по крайней мере, лучшей их части. Григорий, повид[имому] в этом пункте
согласен со мной *.
3 . Я не впадаю в троцкизм ни в малейшей степени, т. к. вовсе не отрицаю
буржуазн.-демократического] переворота (конфискация] etc.). Дело не в этом (тот
же упрек делает, кстати, и Григорий), а вот в чем: Если у нас имеется перспектива
превращения б[уржуазно]-дем[ократическоЙ] революции в рев[олюцию] социалисти¬
ческую (причем «в ходе конъюнктуры» будет меняться состав движущих сил
революции), то не следует ли теперь же эти перспективы развивать в пропаганде,
агитации etc. Вот в чем вопрос. Или мы должны действовать здесь по «теории
стадий» а 1а Акимов? ,3.
4 °. Ей-богу, в субъективизме не повинен; если и говорить «с какой стати оставлять
бурж. у власти» etc., то это facon de parler ,4, за которым скрывается вовсе не
субъект, рассуждение. Ведь, сам Григорий допускает возможность победы даже над
Плехановым] + Керенский l5, ergo 16 пролетарской диктатуры.
5°. В 1905 г., конечно, рассчитывали совсем не так на европ. рев. Это аксиома, что
русск[ая] революция] 1905 г. развивалась в неблагоприятной междун. обстановке.
Теперь она будет развиваться в обстановке благоприятной. Другими словами,
«надежды» в том и другом случае совсем разные.
РРР. Правда ли, что вы теперь употребляете термин «бухариновщина», и что Ильич
на одном из собраний «отрицал» минимальную] программу?
Примечания
1. Ленин выступал за тактику бойкота военно-промышленных комитетов.
2. «Три кита» основные лозунги программы-минимум РСДРП: демократическая респуб¬
лика, 8-часовой рабочий день, конфискация помещичьего землевладения.
3. Richtlinien {нем.) — директивы.
4. ПК — Петербургский (Петроградский) комитет РСДРП.
5. «Ces cohortes barbaris etc», {лат.) — орды варваров.
6. Слова «наши войска на 9/10 из крестьян» подчеркнуты Лениным, после этих слов он
поставил восклицательный знак, а на полях сделал пометку — «то-то же».
7. Idem, {лат.) — тоже.
8. absolut {лат.) — совершенно, безусловно.
9. Григорий — Зиновьев Г. Е.
10.	Аксельрод П. Б. (1850- -1928) — один из лидеров меньшевиков.
И. С документами на имя М. Долголевского Бухарин выехал в Швецию.
12. Рядом с примечанием Пометка рукой Ленина: «Вот именно!»
13. Акимов (Махновец) В. П. (1872—1921) — правый меньшевик.
14. Facon de parler {фр.) - оборот речи.
15. Имеется в виду политический блок оборонцев: меньшевиков и эсеров.
16. ergo {лат.) - следовательно.
* он пишет, что «необходимо соответственное состояние умов европ. рабочих etc.» 12.

ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Отечественная авиация
в 1918—1925 годах
Г. В. Костырченко
Доныне история отечественного авиастроения не очищена от былых постулатов в духе
краткого курса «Истории ВКП(б)». Стоило, например, Сталину в январе 1933 г. сказать, что «у
нас не было авиационной промышленности. У нас она есть теперь» как десятилетиями это
заявление пропагандировалось в качестве бесспорной истины. Между тем авиационная промы¬
шленность существовала в России еще до 1917 года. Не такая, как на Западе, однако
динамично развивавшаяся и год от года наращивавшая свой потенциал. Если перед первой
мировой войной производительность отечественных авиазаводов составляла около 480 само¬
летов в год, то в 1916 г. было выпущено уже 1287 конструктивно более сложных аппаратов.
С 1914 г. правительство усиленно финансировало молодую отрасль, выделяя ей немалые
средства путем подрядов на строительство аэропланов. А в основе отрасли лежал главным
образом частный или акционерный капитал, не подвластный бюрократическому государствен¬
ному управлению. На почве экономической свободы и инвестиционных преференций быстро
росли новые авиапредприятия.
К 1917 г. наряду с возникшими ранее фирмами «Первое российское товарищество
воздухоплавания» С. С. Щетинина, заводами В. А. Лебедева, выпустившими аэропланы
«Русский витязь» и «Илья Муромец», Русско-Балтийским вагонным (Петроград), «Дуке»
в Москве, А. А. Анатры в Одессе, В. Ф. Адаменко в Карасубазаре (Крым) выпуск самолетов
освоили также предприятие итальянского конструктора Ф. Моска в Москве, мастерская
Ф. Ф. Терещенко под Киевом, фабрика Ф. Мельцера в Петрограде и др. Авиапроизводство
расширялось также за счет открытия дочерних предприятий: Лебедев в 1916 г. открыл в Пензе
филиал своего главного завода и заложил еще один в Таганроге, тогда же началась эксплу¬
атация нового завода Анатры в Симферополе.
Еще до 1917 г. в России появились бипланы Я. М. Гаккеля, вертолеты Б. Н. Юрьева,
гидросамолеты М-5 и М-9 Д. П. Григоровича, были созданы авиационные пулеметы, бомбы,
радиостанции и фотоаппараты, ранцевые парашюты, аэронавигационные приборы. Наиболь¬
ший прирост мощностей наблюдался в авиационном моторостроении. Тут задавали тон
французские предприниматели. В Москве с 1915 г., помимо функционировавшего с 1913 г.
завода «Гном и Рон», действовал завод «Сальмсон», в Рыбинске развернулось возведение
цехов компании «Рено». В 1916 г. вступил в строй завод «Дюфлон и Константинович» в г.
Алексакдровске (Запорожье), который освоил сборку двигателей «Аргус». Производством
авиадвигателей занимались также основанное в 1911 г. инженером Т. Калепом и эвакуирован¬
ное в 1915 г. из Риги в Москву акционерное общество «Мотор», московская экипажно¬
автомобильная фабрика П. Ильина и др. В 1916 г. в России было собрано 639 авиамоторов,
частично из отечественных материалов и деталей.
Костырченко Геннадий Васильевич — кандидат исторических наук, старший научный сотруд¬
ник Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории.
170

К лету 1914 г. в составе военной авиации Российской империи действовали 39 авиаот¬
рядов (263 самолета).	* ^
■' После Февральской революции Обстановка 1в авиастроении, как и в других отраслях
промышленности, осложнилась. Поставки комплектующих изделий и материалов из-за рубежа
осуществлялись с перебоями. Владельцы авиазаводов сокращали или свертывали производст¬
во, увольняли рабочих и служащих, переводили капиталы за границу. Покинули Россию
иностранные предприниматели Ю. Меллер (завод «Дуке»), Ф. Моска и др. К тому времени
отечественная промышленность удовлетворяла потребности армии в самолетах на 9%, в мото¬
рах— на 5%. К октябрю 1917 г. в авиастроении насчитывалось 34 предприятия, из них 14
выпускали самолеты, семь — моторы, три — воздушные винты и лыжи, два — магнето,
один — авиаприборы, остальные не были достроены. На них было занято в целом до 12 тыс.
рабочих. В тот год отрасль изготовила 1099 самолетов и 374 мотора 2.
Октябрьская революция и гражданская война привели к развалу авиастроения. Новая
власть с самого начала установила жесткий контроль в авиации. В Петрограде создается бюро
военных комиссаров авиационных и воздухоплавательных частей, предпринявшее чистку
Управления военно-воздушного флота от «контрреволюционных элементов». В Москве воз¬
никает Военно-революционный комитет по авиации. Одним из его руководителей стал летчик-
испытатель завода «Дуке» Б. И. Российский, назначенный впоследствии шеф-пилотом
J1. Д. Троцкого и любивший впоследствии именовать себя «дедушкой русской авиации» (еще
до него были известны полеты Н. Е. Попова, М. Н. Ефимова, С. И. Уточкина, А. А. Василье¬
ва, Г. В. Алехновича и др.).
В ходе развернувшейся со второй половины 1918 г. национализации средств производства
авиазаводы Москвы и Петрограда перешли в ведение управления Главкоавиа. В сражениях
гражданской войны на стороне Красной Армии участвовали до 350 самолетов. В Центральном
аэрогидродинамическом институте (ЦАГИ) разрабатывались проекты новых аппаратов. Воз¬
никла «Летучая лаборатория» для Исследования проблем авиации. Московский авиатехникум
в 1920 г. был преобразован в Институт инженеров воздушного флота.
Однако некоторые руководители ВСНХ, в прошлом профессиональные революционеры,
настороженно относились к авиации, воспринимая ее как причуду пресыщенной элиты. Член
президиума ВСНХ Ю. М. Ларин утверждал, что авиация — ненужное пролетариату буржуаз¬
ное излишество наподобие «фабрик духов и помады», а авиазаводы надо перевести на выпуск
мебели. Г. Е. Зиновьев придерживался такой же позиции, заявив рабочим завода «Дуке»: «Нам
сейчас не до авиации. Это роскошь. Хотите существовать — делайте, как раньше, вело¬
сипеды» 3.
12 июня 1918 г. заводы воздухоплавательных аппаратов были отнесены к четвертой,
последней по снабжению, категории предприятий. Лишь наиболее крупные авиапромышлен¬
ные объекты Москвы и Петрограда продолжали как-то функционировать, но с многомесяч¬
ными перебоями. Отрезанные от заграничных баз снабжения и комплектации, они работали
благодаря складским запасам. Советская Россия прервала нормальное научно-техническое
сотрудничество с передовыми странами мира. Не стало и иностранных инвестиций, до
минимума был сокращен доступ к достижениям Запада. Страну покинули тысячи квалифици¬
рованных специалистов, включая И. И. Сикорского. Резко сократилась производительность
авиазаводов. В 1918 г. они выпустили 255 самолетов и 79 моторов. А на Западе авиапромыш¬
ленность переживала бум. В 1919 г. спад в отечественном самолетостроении продолжался:
Советская Россия произвела 137 самолетов и 77 моторов 4.
Только в марте 1920 г. было принято решение распространить на авиапромышленность
положение о милитаризации, запрещавшее рабочим и служащим свободное увольнение с рабо¬
ты. С 16 июня заводы Главкоавиа приравняли к ударной группе оборонных предприятий, что
обеспечивало льготное их снабжение топливом и сырьем, первоочередное укомплектование
кадрами специалистов и рабочих, введение премий и спецпайков, организацию продотделов.
В 1920 г. было произведено 166 самолетов и 81 мотор. В основном же пополнение самолетного
парка проходило тогда за счет ремонта авиатехники и трофейных машин.
Восстановление авиаотрасли развернулось благодаря переходу к новой экономической
политике, допускавшей возврат к товарно-денежным отношениям и коммерческому расчету.
Стал наращиваться потенциал наиболее рентабельных предприятий. В 1922—1924 гг. закры¬
лись авиационные заводы И-й и 15-й (бывшие Анатры в Одессе и Симферополе); свернул
авиапроизводство Г осу дарственный авиационный завод — Г АЗ-7 в Пензе (бывш. Лебедева),
который выпускал самолеты «Конек-горбунок»; прекратил существование ГАЗ-14 в Сарапуле,
созданный ранее на базе дивизиона воздушных кораблей «Илья Муромец»; передали другим
ведомствам ГАЗ-12 в Киеве, авиазаводы в Бердянске и Карасубазаре.
171

Более жизнеспособные предприятия подлежали переоснащению и расширению. Значи¬
тельная часть капиталовложений пошла на техническую реконструкцию московского завода
«Дуке» — флагмана отечественного самолетостроения, переименованного в ГАЗ-1. Он имел
универсальный профиль: кроме самолетов деревянных и смешанных конструкций, изготавли¬
вал колеса, радиаторы, ленты-расчалки, прицелы, вооружение, цветное литье, дюралюмини¬
евый прокат и одновременно продолжал выпускать велосипеды. Там производились в основ¬
ном легкомоторные истребители и разведчики по иностранным образцам.
В 1922/23 году ГАЗ-t произвел 23 «ньюпор-24бис», 8 «сопвич», 19 «дехэвиленд». Потом
последний был переделан в Р-1 и до начала 30-х годов удерживал в СССР лидерство по
массовости серийных выпусков. На втором месте по производительности стоял петроградский
ГАЗ-З, образованный в 1921 г. переводом на площадку Русско-Балтийского вагонного завода
имущества и оборудования трех национализированных частных предприятий В. В. Слюса-
ренко, В. А. Лебедева и С. С. Щетинина («Гамаюн»). Первоначально это объединение занима¬
лось ремонтом самолетов и моторов, а с 1923 г. запустило в серию деревянный биплан У-1,
созданный на базе английского «авро-504К». Оно стало головным в отрасли но созданию
учебной авиации. С августа 1920 г. на воздушный флот заработал таганрогский авиазавод
бывшего акционерного общества «Лебедь». Преобразованный в ГАЗ-10, он стал ремонтной
базой морских самолетов, а с 1923 г. там развернулось серийное производство Р-1.
После подписания в апреле 1922 г. в Рапалло договора между Советской Россией
и Германией началось сотрудничество двух стран в авиасфере. В декабре того же года
с фирмой «Юнкере» был подписан концессионный договор о постройке и оборудовании
в подмосковных Филях крупного авиапредприятия по выпуску металлических самолетов,
авиамоторов и дюралюминиевого проката 5. Когда в марте 1927 г. концессия прекратила
существование, СССР оказался обладателем передового завода, который впервые в нашей
стране наладил серийный выпуск цельнометаллических самолетов. Немецкая сторона гоже не
осталась в накладе: помимо пассажирских машин типа Ю-13 и Ю-20 она производила в СССР
сборку разведывательного варианта Ю-21 и других боевых машин, которые по Версальскому
мирному договору запрещалось проектировать и строить в Германии.
В 20-е годы получила развитие и такая форма деловых связей с иностранными фирмами,
как покупка у них лицензий на производство новейших образцов авиатехники. Это позволило
организовать на ремонтном заводе ВВС «Авиаработник» в Москве сборку истребителей
«фоккер Д-11». Но в дальнейшем подобное сотрудничество с Западом не приобрело устой¬
чивой динамики, ибо советское руководство не считало его полезным и выгодным для страны.
Тогда же закладывался индустриальный фундамент отечественного авиамоторостроения.
Отсутствие опыта разработки и производства автомобильных двигателей, слаборазвитость
металлургической базы и дефицит приборов, материалов, деталей и оборудования породили
сначала серьезные трудности. На месте сгоревшего в 1918 г. авиазавода французской компании
«Сальмсон» в Москве поднялись цеха ГАЗ-6 («Амстро»). В 1924 г., когда на ею площадку
в районе Семеновской заставы перевели завод ГАЗ-4 («Мотор»), ГАЗ-6 вошел в его состав,
а наименование ГАЗ-6 перешло к «Русскому Рено» в Рыбинске.
В 1922 г. на «Моторе» А. А. Бессоновым был построен первый маломощный двигатель
отечественной конструкции АБ-20 (М-7). Правда, он не попал в серию, как и спроектированный
в 1923 г. под руководством А. Д. Швецова и П. А. Моисеева 750-сильный двигатель водяного
охлаждения М-8 РАМ. С 1924 г. там развернулось серийное производство 400-сильного мотора
М-5, спроектированного на базе американского «либерти-12». Он предназначался для оснаще¬
ния самолета Р-1 конструкции Н. Н. Поликарпова. Этот мотор построили и испытали на
ГАЗ-2 «Икар» (бывш. «Гном и Рон»), который до начала 20-х годов серийно выпускал
80-сильные роторные двигатели «Рон» (М-1), а затем перешел на производство 200-сильных
моторов водяного охлаждения «испано-сюиза» и вскоре был преобразован в базу опытного
моторостроения.
Помимо столичных, в г. Александровске действовал еще один завод этого профиля,
переименованный в Г АЗ-9. Сначала он осуществлял ремонт двигателей и выпускал запчасти,
а с 1924 г. приступил к серийному производству 300-сильных двигателей «испано-сюиза» (М-6).
Шли также специализация предприятий и их профилирование по трем направлениям: самоле¬
тостроение, авиамоторостроение, вспомогательное производство. К последнему относились:
московские ГАЗ-8 «Пропеллер» (бывш. «Аэротехнический»), который получил в 1923 г. произ¬
водственные мощности английской мебельной фабрики «Мюр и Мерилиз» и увеличил выпуск
деревянных воздушных винтов, самолетных и беговых лыж; ГАЗ-16 «Аэролак» (бывш.
И. К. Коха), который поставлял лаки и растворители.
До 1925 г. отрасль не наращивала объемов продукции. Обычных кредитов и дотаций ей
172

не хватало. Авиапредприятиям приходилось брать под векселя коммерческие кредиты с повы¬
шенной процентной ставкой. Параллельно осуществлялось реформирование управленческой
сферы. 28 января 1925 г. был учрежден Государственный трест авиационной промышленности
(Авиатрест) с широкой самостоятельностью на началах полного коммерческого расчета.
Правлению Авиатреста предоставлялись права покупки и продажи имущества, аренды зданий
и помещений, страхования имущества, выдачи и принятия к платежам срочных обязательств,
участия в синдикатах, торговых и промышленных объединениях. Но и к концу 1925 г. отрасли
не удалось наладить массового производства авиатехники, способного обеспечить необходи¬
мый уровень готовности военно-воздушных сил.
К достижению той поры можно отнести тот факт, что материальная часть стала
обновляться за счет отечественных машин, хотя основу самолетного парка продолжали
составлять разнотипные иностранные аппараты, требовавшие различных видов ремонта,
дефицитных запчастей и методик обучения летного состава. Появились конструкторские бюро
А.	Н. Туполева, Н. Н. Поликарпова, Д. П. Григоровича. Завоевали известность спортивный
моноплан АНТ-1 (1923 г.), трехместный пассажирский АК-1 и цельнометаллический АНТ-2
(1924 г.), истребители И-I и И-2, разведчик АНТ-3, тяжелый бомбардировщик АНТ-4. Отечест¬
венная авиапромышленность, опираясь на уже достигнутое, готовилась совершить качествен¬
ное продвижение вперед.
Примечания
1. СТАЛИН И. Соч. Т. 13, с. 178.
2. Российский государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 8329, on. 1, д. 695, л. 13.
3. ВЕЛИЖЕВ А. А. Достижения советской авиапромышленности за 15 лет. М. 1932, с. 12;
ГУМИЛЕВСКИЙ Л. Крылья Родины. М. 1954, с. 127- 128.
4. РГАЭ, ф. 8328, on. 1, д. 310, л. 3; д. 444, л. 47; д. 316, л. 2.
5. Подробнее см.: ДЬЯКОВ Ю. Л., БУШУЕВА Т. С. Фашистский меч ковался в СССР. М.
1992, с. 138- 462.

Российские студенты времен
Петра I в Кёнигсберге
Ю. В. Костяшов, Г. В. Кретинин
Отправка россиян в Европу «на науку» практиковалась еще в царствование Ивана IV. Князь
Курбский упоминает юношу, который «послан был на науку за море, во Ерманию, и тамо
навык добре Алеманскому языку и писанию; бо там пребывал учась немало лет и объездил
всю землю Немецкую, и возвратился был к нам во отечество» На учебу «за море» посылали
также при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове. И все же до Петра Великого такие случаи
бывали редки.
В 1697 г. он отправил 50 юношей из числа своих стольников и спальников в Италию,
Англию и Нидерланды. В последующие годы в разные европейские города направлялись
десятки соотечественников, которые учились там ремеслам, наукам и морскому делу. Посте¬
пенно большую популярность среди русских студентов приобрели учебные заведения Герма¬
нии. Вскоре русские учащиеся появились и в Кёнигсберге 2.
Петр I впервые побывал в Кёнигсберге в 1697 г., во время Великого посольства. Город,
обладавший репутацией одного из университетских центров, произвел хорошее впечатление на
молодого царя. 25 января 1716 г. им был издан именной указ: «Послать в Королевец (русское
название Кёнигсберга.— Авт.) человек 30 или 40, выбрав из молодых подьячих для научения
Немецкого языка, дабы удобнее в Коллегиум были, и послать за ними надзирателя, чтоб они
не гуляли». В сенатском указе было записано: «Для посылки в Королевец в указанное число 40
человек взять из губерний и из приказов... 2 человек молодых робят добрых и умных, которые
б могли науку восприять, а чтоб были летами от 15 до 20».
Сенат изыскал и источник финансирования задуманного проекта: необходимую сумму
постановили собрать «в губерниях и приказах с оставшихся подьячих 250 ефимков человеку;
а впредь по вся годы, покамест они в науке будут, сбирая с них же, подьячих, по 200 ефимков
на человека, отсылать к ним без удержания» \
Набрать нужное число подьячих оказалось непросто: в губерниях не торопились с при¬
сылкой кандидатов. Зато в столичных приказах оказалось охотников сверх меры. Их стали
записывать «казанцами», «воронежцами», «нижегородцами». Первые девять отправились из
Петербурга «на английском карабле» 23 сентября 1716 г., прибыли в Кёнигсберг 26 октября,
а 5 ноября «науку начали». В течение следующего года приехало еще несколько групп
подьячих, всего — 33 человека. Среди них были представители Петербурга, Москвы, Архан¬
гельска, Азова, Смоленска, Киева, Казани, Нижнего Новгорода и даже Сибири.
Вначале русские студенты не слишком обременяли себя занятиями. Они сами выбирали
себе учителей немецкого языка («шпрахмейстеров») и решали, чему и как учиться. Вовсе не был
выполнен заключительный пункт царского указа: о назначении студентам надзирателя. Сенат,
Костяшов Юрий Владимирович — кандидат исторических наук, доцент Калининградского
университета; Кретинин Геннадий Викторович — кандидат военных наук, старший научный
сотрудник Калининградского высшего инженерного училища.
174

решив, видимо, сэкономить, постановил: «Вместо надзирателя смотреть велено... из их братии
Василию Яковлеву». Он стал отсылать в Петербург донесения, поименно называя тех, которые
«в гулянье и в сварах и во всяких злодействах упражняютца и напрасно деньги тргггят».
Особенно доставалось тем, кто хотел записаться в университет «для вящей своей вольности»,
и Яковлев предлагал «всем запретить, чтоб никто в Академию не дерзнул вписаться» 4.
Печальные последствия имела придуманная сенаторами система сбора денег на содержа¬
ние студентов «с оставшихся подьячих». Перед отъездом каждый получил по 35—50 ефимков
вместо 250. Деньги вскоре кончились. Тщетно прождав более года, студенты стали писать
отчаянные письма в высшие инстанции, жалуясь, что без денег «шпрахмейстеры» отказывают
им, хозяева гонят из квартир и «по тюрьмам за долговые деньги засажать хотят»; что все они
уже «пришли во убожество» и «принуждены будут помереть с гладу». Это подтверждал
бургомистр Кёнигсберга тайный советник Негелин. В своих письмах в посольскую канцелярию
Петербурга он сообщал, что за великие долги студенты «от займодавцов посажены в тюрьмы,
в которых и доныне почитай все обретаются» s. Предупреждая, что должники будут освобож¬
дены только после уплаты денег, бургомистр не удержался от упрека в адрес российских
властей за невнимание к своим подданным, которые «все ободрались... и тают голодом».
Дело дошло до царя. Петр был возмущен, узнав, в каком положении оказались его
подданные «к бесславию народа российского», и повелел выделить средства из казны, «дабы те
ученики втуне время не провождали и гладом не исчезли». Негелину была «вручена комиссия»
подобрать для студентов нужных учителей и обеспечить в этом деле «надлежащий присмотр».
В конце 1718 г. необходимые средства были доставлены Негелину, который позаботился
снабдить студентов «без недостатка» и рассчитался с их долгами. Но сами студенты денег не
получили, «дабы тем молодым людям всякий случай непорядочного жития пресечен был».
1 декабря 1718 г, Негелин заключил договор на обучение 33 российских студентов
с профессором П, Стеофасом (Стлофасом) — «иоридическим кандидатом», который, по от¬
зыву Негелина, учил «с утра и до вечера с прилежанием». Теперь подьячих стали обучать
немецкому, латинскому и французскому языкам, истории, географии и другим «сциенциям»,
' всего более десяти предметам 6.
Первое время учение шло, как положено. Но вскоре русские «робята» освоились, и в Пе¬
тербург хлынул поток их жалоб, в первую очередь, по поводу методики обучения. Стеофас
тоже сообщал свое мнение о причинах недоразумений. Сопоставление этих версий позволяет
составить представление о системе обучения русских студентов в Кёнигсберге. Они были
недовольны чрезмерной нагрузкой: «Более десяти вещей вдруг начали. Однако поныне, чрез
полтора года, ни единые от оных возмогли окончать». Студенты обвиняли учителя в том, что
он сообщает им только самые общие сведения по изучаемым предметам, «а к чему особливо
склонность имеют, того окончать не допущены».
Россиян не устраивали также условия проживания: «В один дом собраны все, також
и к науке на 2 части определены по 15 человек в избе, в которых только по одному учителю,
и на квартирах разставлены человека по 3 и по 4 в избе, все русские». Ученики писали, что
поэтому никогда не имеют случая «с иноземцами разговаривать, чего ради просили там
многократно, дабы могли примешаны быть между иноземцами, что весьма отказано».
Некоторые студенты были вынуждены нанимать себе частных учителей на собственные
деньги, оставаясь без книг и платья. Они считали себя не вправе возвращаться на государеву
службу недоучившимися и предлагали продлить их пребывание за границей. «Опасаючись от
Его величества гнева, просят, дабы для лутчего ускорения их наук, повелено было их разобрав
разослать дале к добрым Академиям, чтоб так их время, как и Его величествия употребляемыя
на них деньги, с возможным плодом обращатися могли».
Стеофас же сообщал в Сенат, что начал учить студентов «по моей совести во всех добрых
науках счастливым началам... А когда они нечто присмотрели... и в науках отчасти обучилися,
тогда им то учение и обхождение весьма показалося трудно... того ради они тайным образом
в Санкт-Петербурх ложно на меня писали... и мне противности чинить обещались». Он
приводил перечень прегрешений своих подопечных, а на первое место ставил «ленность
и Склонность к гулянию». По его словам, студенты не пропускали ни одного праздника, ни
немецкого, ни российского. На занятия ходили нерегулярно, а потом «почитай и все от школ
отлучилися... И большая часть в неистовых обхождениях и бесчестных забавах свое время
препровождали... от сего никакой помощи не учинилося». В заключение Стеофас сообщал, что
доучил их до конца оговоренного срока и продлить договор не видит возможности.
Упреки профессора-иноземца в адрес некоторых учеников не были лишены оснований.
Сохранилось решение Сената в отношении двух студентов: «подьяческих детей Матвея Мако¬
ва, Федора Копылова, которые посыланы были с протчими их братьев в город Кёнигсберх для
175

обучения чужестранных языков и других наук, и тамо непотребно житие свое препровождали
и ничему не учились и государево жалование получали втуне и для того оттуда присланы
в Санкт-Петербурх, к наказанию приговорили написать в матрозы».
19 июня 1720 г. истек оплаченный срок договора. «Учитель наш,- писали студенты-
того ж самого числа всем нам отказал так в науке, как и в квартирах, которые того ж дня
очистить принуждены. Такожде и господин Негелин сказал, что с нами никакова дела иметь не
будет. Для того что впредь на нас никаких денег не пришлетца, а здешним жителям уже давно
от него объявлено, дабы нам ни в чем не верили, ибо из Санкт Петербурха ни в какой кредит
нам здесь вступать не поведено» 7.
Тогда в Сенате рассудили: всех студентов (их к тому времени осталось 30: помимо двоих,
отданных в матросы, не досчитались также Никиты Титова, который умер на чужбине и был
похоронен в Кёнигсберге) отозвать домой и проэкзаменовать, достойных послать учиться
далее, а с теми, кто к наукам оказался негоден и «брав жалование, жили кроме наук
непотребно, и тем указ учинить по разсмотрению коллегии, смотря по винам их, кто чему
будет достоин».
В июле 1720 г. 29 студентов через Ригу были отправлены в Петербург. «А тридесятой,—
сообщал в сопроводительном письме Негелин,— через некоторый дни здесь невидимым стал.
И сказывают, что с непотребными людьми, с которыми он всегда здесь обходился, пошел
в деревню». Этот Илья Протопопов нашелся год спустя и подал в Коллегию иностранных дел
слезное прошение, объясняя свое невозвращение тем, что во время отъезда его собратьев из
Кёнигсберга он «весьма скорбен был». Где и с кем он провел целый год, Илья не сообщил.
Результаты заграничного обучения оказались в целом позитивными. Из 29 выпускников
профессора Стеофаса прошли аттестацию и были распределены 28: 4 — в Коллегию иностран¬
ных дел, 8 — в российские посольства в Англии, Пруссии, Нидерландах, Дании и Польше, 16
поступили на службу в Алмиралтейскую коллегию 8. Эти студенты оказались первой в России
группой выходцев из простого народа, получивших заграничное образование.
Примечания
1. Сказания князя Курбского. СПб. 1842, с. 107.
2. УСТРЯЛОВ Н. История царствования Петра Великого. Т. 2. СПб. 1858, с. 315; БЕЛО¬
КУРОВ С. А., ЗЕРЦАЛОВ А. Н. О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в.
М. 1907, с. XXXIX.
3. Полное собрание законов Российской империи. Т. 5. СПб. 1830, с. 194; Доклады и пригово¬
ры, состоявшиеся в Правительствующем Сенате в царствование Петра Великою. Т. VI.
СПб. 1901, с. 157.
4. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 248, оп. 2, д. 47, л. 43—44, 59,
67, 87—87об., 104, 110—111об., 126, 130, 153об., 155об., 157об.
5. Там же, л. 49, 167, 169 —Т69об., 171	171об., 180, 195об. Такое отношение к кёнигсбергским
студентам не было исключением. Власти часто проявляли крайнюю беззаботность по
отношению к судьбе молодых людей, посланных в другие страны, оставляя их без средств
к существованию (см. ПЕКАРСКИЙ П. П. Введение в историю просвещения в России XVIII
столетия. СПБ. 1862, с. 163).
6.	РГАДА, ф. 248,	оп. 2, д. 47, л. 180об„ 195	195 об., 227; ф. 74,	on. 1,	1718	г.,
д. 19, л. 25, 42.	О Негелине см.: Записки Неплюева.— Русский Архив, 1871,	с. 634;
Осмнадцатый век. М. 1869, кн. 4, с. 31; Архив внешней политики Российской империи
(АВПРИ), ф. 2, оп. 6, д. 1748, л. 6.
7.	РГАДА, ф. 74, on.	1, 1718 г., д. 19, л. 35, 42; АВПРИ,	ф. 2, оп. 6, д. 1748, л. 3	4, 5, 5об„ 6	8.
8:	АВПРИ, ф. 2, оп.	6, д. 1748, л. 4об., 9, 9об., 11 -13;	д. 1010, л. 2, 2об.

Судьба Мазарини
JI. И. Ивонина
Фигура кардинала Джулио Мазарини по сей день остается одной из наиболее таинственных
в европейской истории XVII века. Итальянец по происхождению, солдат и дипломат, тайный
агент разных государей, он, не являясь духовным лицом, стал кардиналом и в течение .18 лет
вершил судьбы Франции, фактически подготовив к государственной деятельности короля
Людовика XIV '. Но в глазах современников и трудах позднейших авторов его деятельность не
получила ни должного признания, ни сколько-нибудь положительной оценки, хотя именно он
добился политической гегемонии Франции в Европе. Историки-романтики первой половины
XIX в., вслед за участником Фронды писателем-моралистом Ф. де Ларошфуко и включая
А.	Дюма-отца, считали его виновным в политическом хаосе во Франции его времени. Лишь
в последнее время фигура Мазарини начала приобретать более респектабельный вид. Работ
о нем написано намного меньше, нежели о его предшественнике кардинале Ришелье, а в нашей
историографии специальных исследований практически нет.
Джулио родился 14 июня 1602 г. в семье сицилийского дворянина Пьетро Мазарини
и Гортензии, урожденной Буфалини. Пьетро был человек достаточно состоятельный, принад¬
лежавший к клиентеле могущественной римской фамилии Колонна. Уже в раннем возрасте
Джулио выделялся пытливым умом, сочетавшимся с подвижностью и шаловливостью 2.
Бенедетти, секретарь Колонны, решил, что мальчик должен получить солидное образование,
и его отдали в римскую коллегию иезуитов, где он показал прекрасные способности. Перед
ним открывалась карьера священника, но он не вынес иезуитской схоластики и в 1622 г.,
выступив с возражениями против канонизации основателя ордена иезуитов Игнасия Лойолы,
духовного сана не принял.
Тогда же Колонна послал его сопровождать своего сына на учебу в испанский универси¬
тет Алкала. Склонный к риску, Мазарини вступил в Испании в ряды папской армии солдатом,
затем перешел на дипломатическую службу и в 1624 г. стал секретарем римского посольства
в Милане, принадлежавшем в ту пору Испании. Сохранилось его письмо отцу, относящееся
к тому времени: Джулио выражает в нем удовлетворение своей жизнью и деятельностью.
Приятное обхождение с людьми, тонкая дипломатическая игра и умелое ведение дел принесли
ему не только признательность Колонны, но и известность в близких к папскому престолу
кругах. Впрочем, постоянная помощь, оказываемая ему Колонной, объяснялась рядом ис¬
ториков тем обстоятельством, что, вероятно, последний был фактическим отцом Джулио.
Важным рубежом для последующей карьеры Мазарини явился спор по поводу «ма-
нтуанского наследства». В 1627 г. умер Винченцо II Гонзага, герцог Мантуанский. Его
наследство должно было перейти к представителю боковой ветви Гонзага, французскому
герцогу Шарлю I де Невер. Чтобы не допустить усиления французского влияния в Италии,
Ивонина Людмила Ивановна - кандидат исторических наук, доцент исторического факультета
Запорожского университета.
177

Испания поддержала оружием претензии представителя другой боковой ветви Гонзага, Карла-
Эммануила I, герцога Савойского, врага Франции, отрезавшего от наследства в свою пользу
часть маркизата Монферрато. Император Фердинанд II тоже принял участие в разделе
наследства и наложил на Мантуанское герцогс.тво секвестр как на выморочный имперский
лен \ Над Францией в условиях шедшей тогда Тридцатилетней войны нависла угроза окруже¬
ния испанскими и австрийскими Габсбургами.
В начале 1629 г. первый министр Франции кардинал Ришелье вынашивал планы войны
с Испанией, чтобы ограничить ее господство в Италии 4, и в марте бросил армию, освободив¬
шуюся от осады гугенотской JIa-Рошели, через Альпы в Италию. Прорвавшись через Сузское
ущелье, французы, нанеся ряр, поражений испанским и савойским войскам, вынудили Савойю
к союзу с Францией и ее сторонницей Венецией. Положение осложнилось в связи с тем, что
император, заключив Любекский мир с Данией, тоже направил свои войска в Италию и осадил
Мантую. Хотя французы сумели овладеть маркизатом Салуццо, имперская армия захватила
и опустошила Мантую, принудив герцога Неверского к капитуляции. Но вскоре в Германию
вторгся шведский король Густав II Адольф, и империя стала стремиться к миру в Италии.
Эти события обеспокоили папу Урбана VIII, хотевшего сохранить в Италии статус-кво.
Именно с целью примирения враждующих сторон в район боевых действий был послан
Мазарини в качестве помощника нунция. Войдя в доверие к тем и другим и непрерывно
курсируя между армиями противников, которым он зачитывал папские буллы, молодой
дипломат сумел уговорить Ришелье и испанского генерала А. Спидолу, вице-короля в Милане,
принять соглашение, которое ему позволили подготовить и собственные дипломатические
навыки, и хорошая осведомленность (через лазутчиков) о внутренней ситуации в Испании
и Франции, и нежелание Парижа ввязываться в Тридцатилетнюю войну. Именно тогда
Мазарини впервые встретился с Ришелье, который запомнил ею. В результате усилий Мазари¬
ни, а также посланцев других суверенных правителей, была заключена серия договоров (1630 г.
в Регенсбурге и 1631 г. в Кераско), завершивших мантуанскую войну, в результате которой
в основном выиграла все же Франция 5.
Вероятно, в ходе тех событий Мазарини (французы произносили: Мазарэн) стал тайным
агентом Ришелье, хотя подтвердить это трудно 6. Тем не менее, при посредничестве ловкого
итальянца был заключен ряд соглашений с Савойей и властями ее столицы Турина, закрепи¬
вших возможность прохода французских войск в Италию 7. Урбан VIII тоже остался доволен
дипломатическими успехами Мазарини, ив 1633 г., при содействии кардинала Барберини,
Джулио в качестве представителя папы был назначен на важную должность в Авиньоне
(который оставался папским владением со времени «авиньонского пленения» паи в XIV в.),
хотя и не был посвящен в духовный сан.
В 1634 г. Урбан VIII послал Мазарини нунцием в Париж, чтобы предотвратить очередное
столкновение между Францией и Испанией. К тому времени перевес в Тридцатилетней войне
получила габсбургская коалиция, погиб глава антигабсбургского блока Густав II Адольф,
а шведы были окончательно разбиты при Норддингене. Теперь главой той же коалиции стала
Франция, объявившая в 1635 г. войну Испании. В целом миссия Мазарини шла вразрез
с политикой Ришелье и потому не увенчалась успехом. Но нунций сумел приобрести благо¬
воление и французского короля Людовика XIII, и его первого министра, и «серого кардинала»
при Ришелье влиятельного отца Жозефа 8. Уже в те годы Ришелье стал для Маразини идеалом
государственного деятеля. И тогда же кардинал ввел нунция в число своих доверенных лиц.
В 1636 г. Мазарини был отозван в Рим, поскольку папа остался недоволен его миссией
в Париже. Однако Джулио уже решил связать свою судьбу с Францией. Он действовал в Риме
как тайный агент Ришелье. В 1638 г. умер отец Жозеф. Ришелье, желая возместить эту потерю,
добился возвращения Мазарини в Париж. В 1639 г. он навсегда вернулся во Францию и в 1641
г., благодаря протекции Ришелье и своим связям в Риме, получил кардинальскую шапку.
В Париже он быстро пришелся ко двору. Будучи всегда в хорошем расположении духа,
дипломатичный и обходительный, умеющий вести беседы на любые темы и выполнить любое
поручение, он произвел приятное впечатление на королевскую чету.
В 1642 г. скончался Ришелье. Мазарини еще не имел столь прочных позиций, чтобы занять
его место. Существует версия, что Ришелье успел рекомендовать его на пост первого министра.
Но на самом деле он рекомендовал только сделать его членом королевского совета 9. Спустя
год умер Людовик XIII, и на престол вступил пятилетний Людовик XIV. Регентшей при нем
стала королева Анна Австрийская, которая могла править и без регентского совета (вследствие
решения Парижского парламента, кассировавшего завещание Людовика XIII). Ей было не по
силам бремя государственных забот, и она обратилась к любезному ей Мазарини, назначила
его в 1643 г. первым министром, а потом вступила с ним в тайный брак |0.
178

Внутренняя ситуация Франции характеризовалась тогда назреванием предпосылок 'Фрон¬
ды. К 1643 г. возможности и далее повышать налоги были исчерпаны, деревня была истощена
затянувшейся Тридцатилетней войной, недоимки достигли огромных размеров. Правительст¬
во увеличило сборы с горожан и привилегированной части населения. С началом регентства
Анны в столицу вернулись все изгнанные при Ришелье аристократы. Они надеялись получить
награды и восстановить былые привилегии. Не достигнув желаемого, они перешли в оп¬
позицию к первому министру, который еще в 1643 г. подавил мятеж феодальной знати —
«заговор Важных».
Во внешней политике задачей Мазарини стало как можно скорее, хотя и на выгодных для
Франции условиях, заключить мир с Габсбургами. Во Франции же бытовало мнение, что
политика кардинала велась под диктовку римской курии {папа не хотел полного крушения
империи). Но истинная линия новоиспеченного главы французского правительства заключа¬
лась вовсе не в том, чтобы .содействовать империи. Тут Мазарини неукоснительно следовал
курсу Ришелье и часто повторял его мысль, что война в Германии есть не столько война
религиозная (католиков с протестантами), сколько против непомерных политических амбиций
Австрийского дома.
К скорейшему заключению мира Мазарини побуждали и внутриполитические обсто¬
ятельства. Поэтому, после ряда побед и дипломатических уловок с выгодой для Франции, 24
октября 1648 г. был заключен Вестфальский мир, положивший конец Тридцатилетней войне.
Внешняя политика Мазарини питалась исключительно соображениями выгоды и была лишена
каких-то предрассудков. Например, позиция его в отношении Английской революции заключа¬
лась в том, чтобы, примирив короля Карла 1 Стюарта и парламент, втянуть Англию
в европейскую войну 11. А чтобы одержать победу над Испанией, Мазарини вступил потом
в союз с протестантским правительством Кромвеля, согласившись даже отдать англичанам
Дюнкерк, если те освободят его от испанцев. Равным образом первый министр не собирался
помогать реставрации изгнанных из Англии Стюартов.
Что касается внутренней политики, то весной 1648 г. Мазарини решил ущемить матери¬
альные интересы «дворянства мантии», отменив полетту сбор, гарантировавший наследст¬
венность благоприобретенных должностей. В ответ Парижский парламент, Счетная палата,
Палата косвенных сборов и Большой совет, вопреки запрещению королевского двора, объеди¬
нились и в июне начали проводить совместные заседания, дабы осуществить государственную
реформу. Развернулась Фронда — антиабсолютистское политическое движение с разнородным
социальным составом {его точнее всего называть антйналоговым движением всех слоев
населения),2. Линия правительства по отношению к оппозиции оставалась осторожной,
кардинал не желал начинать гражданскую войну, которая могла бы сорвать приближавшееся
заключение Вестфальского мира. Все же ряд запретов был осуществлен, и Парижский пар¬
ламент провозгласил Мазарини «врагом государства».
В апреле 1649 г. состоялось соглашение, восстановившее в стране прежнюю ситуацию. Не
сумев подчинить Париж, Мазарини стал ненавистен его жителям. Плебс назвал именем
первого министра его сторонников — мазаренов. Неудовлетворенность экономическими труд¬
ностями сконцентрировалась на Мазарини — иностранце, который нажил огромное состояние
в годы, когда Франция несла бремя войны ,3. Появились в большом количестве памфлеты,
сатиры и политические песни, направленные против главы правительства,— «мазаринады».
Начало им положил писатель П. Скаррон. Его поддержал кардинал Рец. Далее многие авторы
сочиняли под псевдонимами либо писали анонимно.
Аристократия ненавидела Мазарини за его равнодушие к ней, отказ даровать ей новые
награды и привилегии, узурпацию им права «принцев крови» находиться у власти и давать
советы королю. «Фронда принцев» началась в январе 1650 г., после того как были заключены
в тюрьму принцы Конде, Конти и герцог Лонгвиль. Борьба со сторонниками Конде оказалась
обременительной, испанские войска легко вторгались из Нидерландов в глубь Франции.
Мазарини пришлось в феврале 1651 г. бежать из Парижа. Людовик XIV и Анна Австрийская
собирались последовать его примеру, но городская стража помешала им осуществить побег.
Вскоре Мазарини вернулся в столицу, в которой царил хаос из-за неумелого правления клики
Конде. Однако Фронда не утихомирилась, и в августе 1652 г. Мазарини вторично пришлось
покинуть Францию. В его отсутствие всеми делами кардинала управлял Кольбер, будущий
финансовой гений Франции 14. В феврале 1653 г. Мазарини вновь вернулся в Париж, теперь уже
как неоспоримый хозяин положения.
Мазарини назначил двух суперинтендантов финансов. Первый из них, Н. Фуке, отвечал
за доходы государства, пользуясь большим доверием банкиров всей Европы. Под свои
личные обязательства он получал огромные суммы, будучи подотчетен Мазарини, который
179

с помощью Фуке нажил огромное состояние. Ко времени своей смерти он располагал
личной суммой в 50 млн. ливров (1 ливр соответствовал тогда фунту серебра). Еще одним
выдвиженцем Мазарини стал Кольбер, находившийся у него на службе с 1649 г.,-- рас¬
четливый умница, умевший служить и своему покровителю, и благу Франции. Первый
министр не только доверил Кольберу исполнение своего завещания, в котором все свое
состояние передавал Людовику XIV, но и рекомендовал его королю как своего преемника.
Действительно, после смерти Мазарини управление страной (за исключением армии) попало
в руки Кольбера 15.
Внешняя политика Франции послекризисных лет, умело проводимая главой правительст¬
ва, была весьма эффективной. Пиренейский мир 1659 г. с Испанией, мирный и торговый
договоры 1655 г. и военный союз 1657 г. с Англией утвердили политическую гегемонию
Франции на континенте.
Все перипетии политической деятельности не могли помешать Мазарини любить жизнь.
Он коллекционировал книги и старинные рукописи, любил музыку и театр. Современникам он
казался щеголем, прекрасно одевался, отличался хорошим вкусом. В беседах с людьми он
постоянно высказывал уважение к Франции — своей второй родине, возвысившей его. Его
поддержка, политический и административный опыт, богатство и контакты делали его незаме¬
нимым лицом для Анны Австрийской и юного Людовика XIV.
Еще Людовик XIII назначил Мазарини опекуном будущего короля. Кардинал выполнял
эту обязанность добросовестно. Людовик XIV восхищался умением Мазарини управлять
государственными делами и его дипломатическими победами, и только после его смерти
король взял всю полноту власти в свои руки: и потому, что сам больше всего хотел этого,
и потому, что считал Мазарини незаменимым. Недаром до самой кончины кардинала Людо¬
вик XIV всегда прислушивался к его советам. Например, первой любовью молодого короля
была Мария Манчини, племянница Мазарини, отличавшаяся необыкновенной красотой. Лю¬
довик попросил разрешения у матери и первого министра жениться на ней. Хотя это официаль¬
но сделало бы Мазарини королевским родственником, он выступил против брака по полити¬
ческим причинам, ибо такая женитьба могла нарушить межгосударственное соглашение
о браке Людовика XIV и испанской инфанты. И кардинал убедил своего августейшего
воспитанника, что племянница кардинала — неподходящая для него жена |6. Этот и другие
факты свидетельствуют о государственном уме Мазарини и отсутствии у него аристократичес¬
кого снобизма: ему доставляла удовольствие сама	власть, а	не родство с высшей знатью.
9 марта 1661 г.	Мазарини скончался. Он	оставил	после себя	спокойную и	могу¬
щественную Францию, вступившую в эпоху расцвета абсолютизма. Он понял основную
линию развития страны той поры и твердо ее придерживался, добиваясь укрепления це¬
нтральной власти и возвышения Франции на международной арене.
Примечания
1.	LACOUR-GAYET G. L’education politique de Louis XIV. P. 1898.
2.	DETHAn G. Masarin, un homme de paix a Page baroque: 1602	1661.	P.	1981,	p.	13.
3.	AUCHINCLOSS L.	Richelieu. Lnd. 1973, p. 143.
4.	Lettres, instructions	diplomatiques et papiers d’etat du	cardinal de	Richelieu. Т.	III.	P.
1843. p. 181 — 182.
5. QUAZZA R. La guerra per la successione di Mantova e del Monferrato (1628	1631).	Vol.	2.
Mantova. 1926.
6.	BASIN A. Histoire de France sous le ministere du cardinal Masarin. T.	1.	P.	1842, p.	99.
7.	La France des guerres de religion: 1550—1650. P. 1971, p. 52.
8. BROWN W. The First Bourbon Century in France. Lnd. 1971, p. 93.
9. CABRINI A.-M. Masarin: aventure et politique. P. 1962, p. 101.
10. SILVAGNI U. II cardinale Mazarini. Torino. 1928.
11. Lettres de cardinal Masarin pendant son ministere. Т. II. P. 1878, p. 357.
12. МАЛОВ В. H. Фронда, - Вопросы истории, 1986, № 7, с. 87.
13. GRAND-MESNIL M.-N. Masarin, la Fronde et la presse: 1647- 1649. P. 1967, p. 12.
14. МАЛОВ В. H. Ж.-Б. Кольбер: абсолютистская бюрократия и французское общество. М.
1991, с. 29.
15. БОРИСОВ Ю. В. Три портрета времен Людовика XIV. Новая и новейшая история, 1991,
№ 1, с. 121.
16. HATTON R. Louis XIV and His World. Lnd. 1972, p. 21.

ИСТОРИОГРАФИЯ
Россия и современный мир (Москва). 1993, № 1.
Институт международных экономических и полити¬
ческих отношений и Институт научной информации
по общественным наукам РАН приступили к выпус¬
ку нового журнала, задуманного как информаци¬
онно-аналитический орган отечественных и зару¬
бежных ученых, занимающихся изучением России.
Редакция предложила ряду ученых и поли¬
тических деятелей ответить на вопрос: «Как, по
вашему мнению, выглядят особенности истори¬
ческого развития России, того влияния, которое
оказывает ее прошлое — далекое и недавнее —
на современный ход событий?» (с. 4). Ответы
интервьюируемых свидетельствуют о большом раз¬
личии в понимании этих особенностей и самом
походе к этой проблеме. Думается, что такая
исходная платформа для обсуждения широкого
круга проблем внутреннего и международного
положения России вполне оправдана.
В.	П. Лукин обращает внимание на особенно¬
сти складывания русской политической культуры,
в которой демократы выступают обычно как ниги¬
листы и антигосударственники, а государственники,
напротив,— как реакционеры, в лучшем случае, кон¬
серваторы-охранители. Возникает, по его мнению,
«порочный круг российской истории» — безответст¬
венность максималистов всех мастей, крайняя сла¬
бость государственно мыслящей демократии, неуме¬
ние и нежелание идти на компромиссы (с. 5—6).
Член-корреспондент РАН Ю. А. Поляков под¬
черкивает значение геополитического своеобразия
распростершейся на огромных просторах страны,
расположенной на стыке Европы и Азии и уязвимой
«со всех сторон». Население России — «уникальное
сочетание разнообразных народов, племен, культ¬
ур». Непрерывное территориальное расширение ста¬
ло доминантой, толкавшей страну на путь экстен¬
сивного развития, породило психологию неисчер¬
паемости, необозримости, размашистости, что, по
мнению автора, не признак силы, но скорее источ¬
ник внутренней слабости (с. 8).
Б. С. Орлов считает, что территориальные при¬
ращения России не были результатом продуманной
колонизаторской политики, а происходили как бы
сами по себе. Колонизационная волна обтекала
регионы, населенные нерусскими народами. Вза¬
имодействие с ними осуществлялось по принципу
«живи и давай жить другим», не будучи подкреп¬
ленным соответствующими экономико-политико-
культурными мерами. Управлять таким огромным
территориальным массивом и столь сложным де¬
мографическим конгломератом из единого центра
не было возможности. Однако ситуация требовала
«создания четких вертикальных структур, расходя¬
щихся из единого центра», (с. 12). Реальную по¬
литическую устойчивость помимо страха перед
наказанием за неподчинение существовавшей вла¬
сти создавали два триединства: до 1917 г.— са¬
модержавие, православие и народность, а после
Октября — диктатура пролетариата, марксизм-ле¬
нинизм, пролетарский интернационализм. На всем
протяжении истории России именно единоначалие
обеспечивало функционирование властной верти¬
кали.
Р. А. Гальцева полагает, что российской исто¬
рии присущ «фактор отклонения». По ее мнению,
революция 1917 г. не была ни возвращением назад,
ни прорывом вперед — «история шла вкось» (с. 16).
До революции Россия входила в число эволюцион¬
но-органических («исторических», по терминологии
Л. Тихомирова) стран, а после нее вступила на
радикально-утопический путь, лишенный импульса
саморазвития. Этот путь не вытекал из глубинной
181

национально-государственной тенденции бытия
и действия субстанциональных сил развития Рос¬
сии, но явился результатом воздействия такого
побочного фактора, как оторванная от народа ра¬
дикальная интеллигенция, стремившаяся вопло¬
тить в жизнь заимствованные с Запада утопичес¬
кие замыслы. Народ же, не вышедший из патриар¬
хального состояния и не защищенный иммунитетом
против этих инфекций, интеллектуально неиску¬
шенный, терпеливый и смиренный, стал благодар¬
ным объектом для демагогических призывов. Это¬
му же способствовала и веками воспитанная пра¬
вославная вера в «общую правду» {с. 16- -18).
Сходная точка зрения и у члена-корреспон-
дента РАН С. П. Курдюмова, который рассматрива¬
ет Россию как сложную, эволюционирующую от¬
крытую систему, которой 70 лет навязывали спосо¬
бы организации ее жизни без учета внутренних сил
и законов собственного развития (с. 25).
Р. Пайпс (США) считает, что ход российской
истории в значительной мере был определен гео¬
графическим и религиозным факторами. «Огром¬
ные размеры России и отсутствие естественных
границ привели к необычайному расширению терри¬
тории Русского государства». Правительство, в силу
своей бедности, а также из-за слабости коммуника¬
ций, больше полагалось на произвол администрато¬
ров, препятствуя развитию самоуправления, эффе¬
ктивных правовых институтов, обеспечению прав
человека. Располагая огромными природными ре¬
сурсами, Россия не имела средств для их использо¬
вания. Развитию торговой цивилизации и городской
жизни мешала удаленность от морей и мировых
торговых центров. Культурная жизнь определялась
религией и церковью. Окруженная мусульманами
и католиками, Россия ощущала себя изолированной
и отчужденной, а это, в свою очередь, порождало
настроения мессианства. Вера в «особый путь» ока¬
зала скорее «разрушительный эффект на эволюцию
России как при царях, так и при коммунистах» (с. 28).
Лаконичные и не содержащие более или ме¬
нее развернутой аргументации ответы интервью¬
ируемых не претендуют, разумеется, на то, чтобы
исчерпать данную проблему. Но они, при всех
своих различиях, напоминают об ее большой ак¬
туальности.
Этой же теме, в сущности, посвящена и статья
Ю. И. Игрицкого. По его мнению, нескончаемые ди¬
скуссии об историческом пути России «не привели
к какой-нибудь определенности», а «множествен¬
ность осей политической конфронтации» продол¬
жает порождать сумятицу в умах «общественности»
(с. 79). Уникальность Российской империи и СССР
Игрицкий видит в высокой степени политической
унификации и территориальной сцепленности наро-.
дов {с. 80). Россию, считает он, «никогда нельзя
было полностью ассоциировать либо с Востоком,
либо с Западом» (с. 80). В системном смысле она
представляет собой промежуточный вариант, хотя
и ближе стоящий к восточному образцу (с. 82),
Игрицкий рассматривает, как подходили к про¬
блеме исторического пути России сторонники тео¬
рий тоталитаризма, конвергенции и модернизации.
Он обращает внимание на то, что теория тоталита¬
ризма фактически выхолащивает культурологичес¬
кий и геополитический аспекты проблемы. «Какие
бы стадии формирования тоталитарного государст¬
ва ни выявились в ходе дальнейших исследова¬
ний,— пишет он,— пока еще не выдвинуто убеди¬
тельных доводов в пользу того, что корни тоталита¬
ризма существовали в России до 1917 г.». Само
понятие «тоталитаризм» вполне пригодно для хара¬
ктеристики определенных политических режимов
XX в., включая советский, но при этом его необхо¬
димо соотносить с другими теоретическими подхо¬
дами, призванными разъяснять как взаимосвязь
«между режимами и обществами, так и их место
в глобальных макросоциальных процессах» (с. 89).
Концепция конвергенции, подчеркивает Иг¬
рицкий, также обращала внимание на глубинные
различия в социокультурных параметрах сближа¬
ющихся друг с другом государств и общественных
систем. И марксистский подход с его акцентом на
формационных категориях предопределял забве¬
ние исторических и культурных особенностей
стран, претерпевавших революционные повороты.
Теория конвергенции, полагает Игрицкий, не выде¬
ржала проверки критикой и временем.
Сторонники теории модернизации испытывают
трудности при отграничении органического и есте¬
ственного развития общества и собственно модер-
низационных процессов, несущих в себе некую
идею или тенденцию подражания определенному
образцу. Характерно, пишет Игрицкий, что если
в начале 60-х годов модернизация обычно отож¬
дествлялась с индустриализацией, то в начале сле¬
дующего десятилетия стала трактоваться в более
широких рамках системного подхода. Теперь сущ¬
ность модернизации видят в достаточно сложном
и длительном переходе от различных «традицион-.
ных» обществ к современным, в результате которо¬
го осуществляются: индустриализация, научно-тех¬
нический прогресс, урбанизация, качественные из¬
менения социальной структуры, увеличивается
социальная мобильность, происходит рост образо¬
вания и культуры, развиваются средства массовой
коммуникации; все это обусловливает и модифика¬
цию политических институтов. Статья предупреж¬
дает против опасного злоупотребления антите¬
зой — «традиция — модернизм», преувеличения
европоцентристских тенденций, недооценки внут¬
ренней логики периферийных и полупериферий-
кых переходных движений, сведения модерниза¬
ции исключительно к «вестернизации».
Можно согласиться с призывом Игрицкого
продолжить «мучительный поиск» ответа на вопрос
о своеобразии исторического пути России. При
этом специфичность, а в чем-то и исключитель¬
ность ее судьбы могут быть осмыслены лишь
в процессе глубокого, всестороннего и комплекс¬
182

ного, конкретного, сравнительно-исторического
анализа. Здесь очень опасны априорные умозри¬
тельные схемы, в большинстве своем вырывающие
Россию из контекста развития мировой цивилизации.
Из других материалов, вошедших в первый
номер нового журнала, обратим внимание на обзор
Ю. Д.Жмакина «Распад империи: взгляды Запада
на проблемы новой России», а также на «Зарисов¬
ки из жизни Джорджа Ф. Кеннана» и реферат
книги Я. Куроня «Вера и вина: к коммунизму и от
него». Интересны и содержательные справочные
и библиографические материалы.
К. Е. РОГОВ
В.	Б. КОБРИН. Кому ты опасен, историк? М. Московский рабочий. 1992. 224 с.
Изданная посмертно книга Владимира Борисовича
Кобрина (1930—1990) представляет собою рассказ
исследователя и мыслителя о судьбах отечествен¬
ной исторической науки в середине и второй поло¬
вине XX в., о целом периоде в ее развитии, теперь,
пожалуй, уже завершающемся. В центре внимания
автора — проблема личной ответственности, нрав¬
ственной позиции историка.
«Я — историк,— пишет Кобрин.— И следова¬
тельно, нахожусь сегодня не в самом комфортном
положении. Ибо в наши дни любят историю и не
жалуют историков» (с. 131). Автор ставит перед
собой вполне конкретную задачу: он стремится не
вообще защитить свою науку — она в этом, во
всяком случае, в настоящее время, по его мнению,
не столь уж и нуждается, но защитить свое поколе¬
ние историков от огульных обвинений.
Научная биография Кобрина 1 тесно связана
с московскими историческими центрами: в 1946—
1951 гг.— учеба на историческом факультете Мо¬
сковского университета, затем (с 1957 г.) работа
в Отделе рукописей Российской Государственной
библиотеки (РГБ), в 1961 г.— защита кандидатской
диссертации «Социальный состав Опричного дво¬
ра» и далее в течение многих лет преподавательс¬
кая работа в московских вузах. Докторская сте¬
пень 1 и профессорское звание пришли к нему
с запозданием, в последний период его жизни,
когда Кобрин был профессором кафедры источ¬
никоведения и вспомогательных исторических дис¬
циплин Историко-архивного института.
Знаток архивных документов, участник ряда
археографических экспедиций Отдела рукописей
РГБ, специалист по социально-политической исто¬
рии России XVI в., автор оригинальной концепции
политической истории русского средневековья 3
Кобрин предстает со страниц своей последней кни¬
ги как ученый, говорящий от лица той части своего
профессионального цеха, которая сумела сохра¬
нить и под Юющным идеологическим прессом вер¬
ность принципу историзма. Он многое сделал для
возрождения и развития таких в свое время полу¬
забытых дисциплин, как генеалогия, ономастика,
антропонимика, фалеристика 4.
-Построение книги отвечает методологическо¬
му кредо автора, ставящего на одно из первых
мест по степени значимости в ремесле историка
навыки архивной работы. Первая часть — «По из¬
бам за книгами» — рассказывает о том, как источ¬
ники попадают в архивохранилища. Вторая —
«Гробница в Московском Кремле»— на конкрет¬
ном примере— изучении обстоятельств загадоч¬
ной смерти царевича Дмитрия показывает, как ис¬
торик, используя специальные приемы, анализиру¬
ет источники.
Третья часть — «Опасная профессия» —явля¬
ется по существу центральной. Читатель вместе
с автором как бы вновь перелистывает многие
теперь уже достаточно хорошо известные траги¬
ческие страницы летописи отечественной истори¬
ческой науки. 1930 год—дело группы «буржуаз¬
ных историков», когда в тюремных камерах ока¬
зался цвет отечественной исторической науки,
в большинстве своем специалисты по средневеко¬
вой России. Кобрин перечисляет ученых, подверг¬
шихся репрессиям, и заключает: «Всех перечис¬
лить невозможно. Это был настоящий погром» (с.
144). Подробно говорится в книге и о разгроме
школы М. Н. Покровского. Этот перечень дополнен
многочисленными и гораздо менее известными фа¬
ктами, такими, как «обсуждение» учебника исто¬
рии СССР для исторических факультетов, написан¬
ного М. Н. Тихомировым и С. С. Дмитриевым, кото¬
рых обвинили в «буржуазном объективизме». «Его
приписывали тем,— поясняет Кобрин,— кто пытал¬
ся честно изучать исторические источники и делать
на их основании выводы. Это было менее опасно,
чем «безродный космополитизм», но все же сулило
немало неприятностей» (с. 166).
В конце 80-х годов мне посчастливилось рабо¬
тать вместе с С. С. Дмитриевым над изданием —
в серии «Памятники исторической мысли» — лек¬
ций Т. Н. Грановского и П. Н. Кудрявцева. Помню,
как Сергей Сергеевич неожиданно для меня горя¬
чо воспринял мой рассказ о состоянии преподава¬
ния истории в художественных вузах. С интересом
выслушав и поддержав мои идеи, высказанные
в весьма запальчивом тоне, старый профессор по¬
советовал: «Только не называйте, пожалуйста, это
учебником, слишком опасно. Назовите как-нибудь
так — книга для чтения по истории для студентов
театральных вузов». Тогда я, конечно, не могла
183

понять смысла этого предостережения, подкреп¬
ленного, как оказывается, печальным личным опы¬
том Дмитриева.
Книга проясняет нравственную позицию многих
историков предшествующего поколения. С особой
симпатией рассказывает Кобрин о С. Б. Веселовс¬
ком, А. А. Зимине, Н. Я. Эйдельмане. Автор глубоко
и тонко чувствует своеобразие исторической науки.
Субъективность он считает неотъемлемою ее чер¬
той, присущей самой природе историописания.
В связи с этим, как подчеркивает Кобрин, и столь
велика роль творческой индивидуальности истори¬
ка. Также исключительное значение для историчес¬
кой науки имеет проблема «историк и мораль».
«Изгоняя мораль из истории,— пишет он,— мы
неизбежно изгоняем ее и из современности» (с. 218).
По существу, перед нами — научное завеща¬
ние Кобрина. Вот его удивительно меткое сужде¬
ние о тех опасностях, которые таит в себе нынеш¬
ний момент развития отечественной историогра¬
фии: «По отношению к своему прошлому наше
время представляется мне эпохой перевернутых
стереотипов. Мы никак не хотим отрешиться от
стереотипного мышления как такового, от схе¬
матизма и простоты оценки. Мы только меняем
плюс на минус и наоборот, превращая былых
грешников в праведников, а праведников —
в грешников» (с. 214). Книга содержит тому мно¬
гочисленные примеры.
Т. Д. СЕРГЕЕВА
Примечания
1. См. Чтения памяти В. Б. Кобрина: «Проблемы
отечественной истории и культуры периода фе¬
одализма». 26—29 января 1992 года. М. 1992.
2. КОБРИН В. Б. Землевладение светских феода¬
лов и социально-политический строй России
XV—XVI веков. Автореферат докт. дисс. Л. 1983.
3. См. КОБРИН В. Б. Власть и собственность в сре¬
дневековой России (XV—XVI вв.). М. 1985.
4. См. КОБРИН В. Б.. ЛЕОНТЬЕВА Г. А., ШОРИН
П. А. Вспомогательные исторические дисципли¬
ны. М. 1984.
Л. С. ВАСИЛЬЕВ. История Востока. М.
т. 2 — 495 с.
Сколько существует наука о Востоке, столько
же продолжаются споры и дискуссии о том, что
следует понимать под термином «Восток», в какой
мере представления и стереотипы, складывавши¬
еся в Европе, отражают реальные социально-по¬
литические и историко-культурные процессы, про¬
исходящие в этом регионе, наконец, насколько
сам понятийный аппарат и весь арсенал теоре¬
тических положений, всевозможных схем и форм¬
ул, вырабатывавшихся на основе европейского
исторического опыта, применим к анализу восточ¬
ных обществ. В работе доктора исторических наук
Л, С. Васильева как бы продолжается эта дискус¬
сия с учетом как современных представлений
о Востоке и тех изменений, которые претерпели
государства этого региона, встав на путь неза¬
висимого развития, так и новейших достижений
отечественной и мировой востоковедной науки.
Уже давно чувствуется потребность в иссле¬
довании, основанном на принципиально новых ко¬
нцептуальных подходах к изучению истории
и культуры народов Азии и Африки. Назрела не¬
обходимость отказаться от попыток подгонять эво¬
люцию восточных обществ под «общие закономе¬
рности исторического развития», когда при объ¬
яснении многих процессов, событий и явлений
использовались не свойственные данному региону
представления и категории. Делалось это, как
справедливо пишет автор, для того, чтобы «силой
втиснуть Восток в выработанную на европейском
Высшая школа. 1993. Т. 1—495 с.;
материале схему формаций» {т. 1, с. 244). Этому
подходу Васильев противопоставляет свой взгляд
на развитие Востока.
Учебник адресован новому поколению рос¬
сийских историков-востоковедов. Васильев пред¬
лагает и аргументирует не традиционную, обще¬
принятую, а принципиально новую, базирующуюся
на его собственной концепции и переосмыслении
конкретно-исторического материала периодиза¬
цию истории Востока. Он сумел глубоко проник¬
нуть в восточные реалии, увидеть неподдающееся
однозначному определению своеобразие протека¬
вших здесь процессов.
В работе в целом удачно сочетается конк¬
ретно-исторический и теоретический материал.
Не со всеми теоретическими посылками автора
(об этом речь ниже) можно в полной мере
согласиться. Однако следует признать, что най¬
денное им соотношение фактов и обобщений
(принимая во внимание и большой объем мате¬
риала и широту хронологических рамок), а так¬
же попытка охватить различные сферы обще¬
ственной жизни на Востоке — политику и эко¬
номику, культуру и национальные традиции,
религию и этноконфессиональные процессы, со¬
циально-психологические факторы — ставит ра¬
боту Васильева в ряд неординарных, и ее появ¬
ление можно оценить как заметное явление
в российском востоковедении. Достоинство учеб¬
ника — в привлечении обширных демографичес¬
184

ких данных, в пристальном внимании к экологичес¬
кой проблематике.
Большой интерес вызывают предложенные
автором типология и систематизация восточных об¬
ществ. Определяющая роль при этом отводится
религиозно-цивилизационной традиции (или «фун¬
даменту»), которая рассматривается автором как
своего рода стержень внутреннего развития во¬
сточных обществ, определяя, как живет и функци¬
онирует каждое из них, каковы потенции его раз¬
вития, как оно взаимодействует с внешними фак¬
торами. В этой традиции, подчеркивает автор,
важнейшее место принадлежит религии. Это впол¬
не естественно для тех стран и регионов, где широ¬
кое распространение получили такие религиозно¬
философские системы, как ислам, буддизм, кон¬
фуцианство, в значительной мере определяющие
облик и специфику историко-культурного развития
данного общества.
Заслуживает внимания положение об исклю¬
чительной роли государства на Востоке. Особенно
велика эта роль на таких судьбоносных этапах,
как период антиколониального сопротивления. По
мнению автора, «в качестве медиатора между
приспособлением и сопротивлением с начала XX
в.	вновь стало выступать государство» (т. 2, с,
425). Процесс развития капитализма на Востоке,
отмечает Васильев, характеризовался тем, что
здесь он был «субъективно осмысленный и со¬
знательно определяемый государством», а выбор
пути развития освободившихся стран опять-таки
«зависел от решения государства, от его политики»
(т. 2, с. 435—436).
Своей нетрадиционностью привлекают многие
суждения автора. Таковы, например, его выводы
о характере крестьянских восстаний на Востоке (т.
1, с. 489—490). Анализ исторических процессов
в Китае, Иране, Турции в конце XIX — начале XX
столетия приводит Васильева к заключению, что
в период, известный нам как «пробуждение Азии»,
более активное сопротивление чужеземному втор¬
жению оказывали страны, не превращенные еще
в колонии, нежели те, что уже попали в полную
колониальную зависимость (т. 2, с. 254); при этом,
как считает автор, «пробуждение трансформирова¬
вшегося под влиянием колониализма Востока от¬
нюдь не было революционным порывом к новому,
как то еще недавно было принято считать в отече¬
ственной историографии» (т. 2, с. 425).
Васильев прав, утверждая, что на традицион¬
ном Востоке господствует совершенно иная систе¬
ма ценностей, нежели на Западе, различной была
и динамика исторических процессов в афро-азиатс¬
ком мире и в Европе. Но своеобразие развития
присуще не только Востоку, но и другим регионам.
Думается, автор излишне акцентирует отсталость,
консервативную стабильность, застой на Востоке,
не всегда обоснованно противопоставляет циклич¬
ный характер развития этого региона линейно-про¬
грессивной динамике, присущей Европе.
Автор полагает, что в мире ислама отсутству¬
ют внутренние потенции для активизации частно¬
предпринимательской деятельности, да и вообще
для трансформации по еврокапиталистическому
стандарту (т. 2, с. 270). Здесь невольно возникает
вопрос, а нужен ли был вообще Востоку такой
стандарт? Вызовут, очевидно, возражения (и не
только у востоковедов) некоторые утверждения
автора, относящиеся к специфике развития восточ¬
ных обществ, например, что их путь «не вел к на¬
учно-техническому прогрессу, не способствовал
раскрепощению личности и не создавал условия
для активной реализации выдающихся открытий
человеческого ума» (т. 2, с. 491). Автор утверждает,
что традиционный Восток со времен античности
структурно отличен от Западной Европы. Но по¬
чему же он отсекает доантичный период, когда
ряд высокоразвитых восточных цивилизаций пре¬
восходил по уровню своего развития Европу? Раз¬
ве только со времен Древней Греции началось
принципиальное расхождение двух путей развития,
положившего начало дихотомии «Восток— За¬
пад»? В книге имеет место определенная идеа¬
лизация европейского пути развития, отпочковав¬
шегося, по мнению автора, от «генерального пути»
эволюции человечества на рубеже античности.
Этот путь, считает он, раскрепостив личность, «до¬
вел уровень прогресса до неслыханных величин»,
в то время как Восток застыл в «консервативной
стабильности», сохраняя, однако, «единение чело¬
века с природой» (там же).
В книге дается в определенной степени завы¬
шенная оценка цивилизаторской деятельности ев¬
ропейцев на Востоке. Характерно, что даже говоря
о европейской работорговле, автор находит ее ме¬
нее жестокой, чем восточная, и более организо¬
ванной; к «жестокостям и работорговле Восток
привык издавна», заключает автор (т. 2, с. 23).
Странно, что автор избегает использовать те¬
рмин «общество» применительно к Востоку, пред¬
почитая такие определения, как «социум» и «по¬
головное рабство» (т. 2, с. 432). Кстати говоря,
не совсем удачен часто употребляемый Василье¬
вым термин «неевропейский мир». В нем заранее
заложено противопоставление «миров». Оправда¬
но ли включение в «развивающийся неевропейский
мир» стран Латинской Америки, которые, как ут¬
верждает Васильев, «исторически и культурно
близки к Востоку» (т. 2, с. 277)? Предложенная
самим автором типология позволяет говорить об
обществах этого региона как обладающих со¬
бственными «религиозно-цивилизационными фун¬
даментами».
Освещая проблему выбора странами Востока
своего пути развития, автор неоднократно указы¬
вает на влияние России, история которой изобра¬
жается в негативном плане и, к сожалению, мало
говорится о позитивном опыте сотрудничества Рос¬
сии со странами Востока.
Колониализм в книге трактуется не только как
185

массовое порабощение людей, но и как «процесс
развития взаимовлияния культур и т. п., что вноси¬
ло немалый вклад в развитие человечества» (т. 2,
с. 16). Однако процесс деколонизации, к сожале¬
нию, дается одним штрихом, без глубокого анали¬
за. Возможно, впрочем, что автор исходил из того,
что этой теме посвящено большое количество как
исследовательских работ, так и обширная учебная
литература.
В целом же масштабный, оригинальный
труд Васильева заставляет думать, спорить,
размышлять.
Л. В. ПОНОМАРЕНКО, Е. М. САВИЧЕВА
Ю. Л. БЕССМЕРТНЫЙ. Жизнь и смерть в
истории Франции. М. Наука. 1991. 240 с.
В монографий доктора исторических наук, ведуще¬
го научного сотрудника Института всеобщей исто¬
рии РАН Ю. Л. Бессмертного обобщены его много¬
летние исследования в области средневековой ев¬
ропейской демографической истории. Она увидела
свет через три года после публикации фундамен¬
тального труда французских ученых «История на¬
селения Франции». Первый том этого издания пол¬
ностью посвящен древности и средневековью (до
XV в.) \ Рецензируемая книга отличается от этой
и других работ французских историков и демогра¬
фов своим исследовательским подходом. Больши¬
нство этих работ не только по Франции, но и по
другим странам достаточно традиционны по мето¬
дам, целям и источникам исследования. В них со¬
бран богатый фактический материал, проанализи¬
рованы отдельные демографические процессы, их
взаимодействие друг с другом и с различными сфе¬
рами социально-экономической жизни. Но сфор¬
мулированная еще основателями школы «Анна¬
лов» проблема взаимосвязи ментальности средне¬
векового человека и демографического процесса
практически не затрагивается.
Бессмертный восполняет этот пробел. Он по¬
пытался взглянуть на противоборство жизни и смер¬
ти, как и на иные явления, воплощавшие демогра¬
фическое развитие, не только и даже не столько
«извне», т. е. как на объекты стороннего наблюде¬
ния, но и «изнутри», «исходя из внутренней мотива¬
ции действия средневековых людей» (с. 13), из их
представлений о браке, сексе, семье, детстве, болез¬
нях, старости, смерти. Руководствуясь ими, а иногда
и отклоняясь от них, «люди создавали супружеские
пары и разводились, рожали детей или предотвраща¬
ли зачатие, ухаживали за больными и стариками или
пренебрегали такими заботами и т. п.» (с. 5).
Изучение демографических представлений за¬
ключается не только в том, чтобы лучше понять
внутренний мир людей определенной эпохи. Автор
справедливо утверждает, что рассматривая эти
представления и демографическое поведение как
результат восприятия людьми средневековья неко¬
торых объективных процессов, протекавших в об¬
ществе, можно получить пусть опосредованное, но
отражение самих этих процессов (с. 15).
средние века. Очерки демографической
Такое видение прошлого позволило при изуче¬
нии демографической истории средневековой Фра¬
нции, по которой источники достаточно редки
и фрагментарны, поднять широкий пласт так назы¬
ваемых косвенных источников: теологические
и нравоучительные трактаты, проповеди, хроники,
агиографические тексты, пенитенциарии, светское
и церковное законодательство, сборники обычного
права, акты, частнохозяйственные описи, генеалоги¬
ческие материалы, литературные произведения и др.
Это, с одной стороны, обогатило книгу интер¬
есными фактическими материалами, а с другой —
позволило с учетом специфики процессов, проте¬
кавших в то время в экономике, политике и культ¬
уре, проверить ряд прежних и сформулировать
новые количественные оценки уровней рождаемо¬
сти, смертности, динамики численности населения.
Отправным хронологическим рубежом иссле¬
дования избран каролингский период, в течение
которого Франция формировалась как самостоя¬
тельное государство. Этот период (IX—X вв.), когда
в общественном строе страны возобладали фео¬
дальные черты, и два следующих за ним — этал
наивысшего торжества феодального строя во Фра¬
нции (XI—-XIII вв.) и переломный (XIV—XV вв.),
в рамках которого назревали предпосылки кризиса
средневекового общества, рассматриваются в трех
основных главах книги. В них автор базируется на
собственных изысканиях.
Что касается последней главы, то здесь на
основе обобщения накопленных данных характе¬
ризуются демографические процессы во Франции
в XVI—XVIII вв.— в период разложения феодализ¬
ма и генезиса буржуазного общества — и выясня¬
ются формы и масштабы преемственности между
демографическим развитием в этот новый период
истории и в предшествующие столетия.
Все основные разделы работы имеют сходную
структуру. В них рассматриваются брачные модели
и уровень брачности, понятие семьи и ее формы,
представление о детстве и численность детей, воз¬
зрения на статус женщины, численное соотноше¬
ние полов, отношение к старости и смерти, пред¬
ставления об основных возрастах и возрастная пи¬
рамида, темпы прироста населения.
186

Несмотря на то, что многие из полученных
выводов, по словам автора, остаются на уровне
гипотез, книга углубляет наши представления
о демографическом поведении людей в средние
века. В первую очередь это относится к брачному
поведению. В частности, в монографии показано,
что вопреки распространенным суждениям мо¬
ногамный церковный брак становится единственно
признанным в общественном сознании лишь
в XIV веке.
В подавляющем большинстве исследований
по социально-экономической и демографической
проблематике молчаливо предполагается, что де¬
мографическое поведение людей неизменно на
протяжении длительного временного периода (на¬
пример, античности или средневековья). Бессмерт¬
ный показывает разнообразие форм этого поведе¬
ния. В этом смысле представляется продуктивным
ввод им в научный оборот понятия «вид воспроиз¬
водства населения» как составной части более об¬
щей категории — «исторический тип воспроизвод¬
ства населения».
К сожалению, автора не миновало заблуж¬
дение большинства историков, ошибочно отожде¬
ствляющих понятия средней продолжительности
жизни и среднего возраста умерших (с. 117, 214
и др.). Это разные по своей сути показатели *.
Показатель среднего числа детей в семье в мо¬
нографии некорректно называется «числом выжи¬
вших детей» (с. 96, 224 и др.). Кроме того, де¬
мографы предпочитают использовать слово «до¬
жить» (до определенного возраста > или
календарной даты), а не «выжить».
Не'совсем верным представляется утвержде¬
ние автора, будто повышение возраста вступления
в первый брак у мужчин Франции в середине XIV—
начале XV в. до 25 лет существенно ограничивало
рождаемость (с. 159—180, 225). Уровень рождаемо¬
сти непосредственно связан с возрастом вступле¬
ния в первый брак женщин, а не мужчин. Поэтому
нет оснований для утверждения, что в указанный
период, когда в результате бедствий, связанных
с чумой, недородами и войнами, население страны
сократилось на 30—40%, демографический меха¬
низм Франции был ориентирован на сдерживание
роста населения посредством понижения уровня
брачности (с. 161).
Как показывают современные исследования,
население после жестоких кризисов стремится бы¬
стро компенсировать свои потери, причем в основе
механизма такой компенсации лежат в том числе
и биологические факторы 3. Кроме того, упомяну¬
тое выше утверждение противоречит приводимым
в книге сведениям о том, что сравнительно быст¬
ро — к началу XVI в.— была полностью восстанов¬
лена и даже превышена дочумная численность
населения Франции.
Несколько парадоксальным представляется
объяснение автором увеличения доли людей стар¬
ше 50—60 лет в общей численности населения
в трудный для Франции период середины XIV —
начала XV в. тем, что увеличивалась продолжите¬
льность жизни. Рост ее тогда вряд ли имел место.
Но главный недостаток подобного объяснения ста¬
рения населения (т. е. увеличения в его составе
доли стариков) заключается в другом. В.демогра¬
фии давно установлено, что основной причиной
старения является снижение рождаемости, в то
время как снижение смертности не оказывает су¬
щественного влияния на возрастную структуру на¬
селения *.
Можно предположить, в соответствии с совре¬
менными представлениями с демографических
кризисах, что падение рождаемости в годы «Черной
смерти», Столетней войны и т. д., когда население
Франции значительно уменьшилось, было сущест¬
венным. В результате вероятного снижения рожда¬
емости была деформирована возрастная структура
населения. Одним из последствий этого должно
было явиться нарушение нормальных соотношений
между когортами потенциальных брачных партне¬
ров, усугубленное стремлением многочисленных
в этот период вдовцов брать в жены молодых
девушек. Все это неизбежно вело к тому, что опре¬
деленной части молодых людей пришлось дожи¬
даться спутницы жизни дольше, чем прежде, т. е.
их возраст вступления в первый брак повысился.
Эти и некоторые другие, более частные заме¬
чания не определяют общей оценки книги — ори¬
гинального и содержательного исследования, ко¬
торое значительно расширяет горизонт историчес¬
кой науки.
М. Б. ДЕНИСЕНКО
Примечания
1. Histoire de la population fran<;ais. Vol. 2. P. 1988.
2. POCCET Э. Эволюция продолжительности чело¬
веческой жизни. М. 1981, с. 61—62.
3. LEE R. The Demographic Response to Economic
Crisis in Historical and Contemporary
Populations.— Population Bulletin, 1990, № 29.
4. ПРЕССА P. Народонаселение и его изучение. М.
1966, с. 273—274.
187

A. GARRIGOU. Le vote et fa vertu. Comment fes Francais sont devenus dfecteurs.
Presse de la Fondation Nationale des Sclence£rPolitiques. P. 1992. 288 p.
А. ГАРРИГУ. Голосование и добродетель. Как французы стали избирателями
Профессор политологии в университете Париж X-
Нантерр Ален Гарригу исследует историю все¬
общего голосования в широком контексте, с уче¬
том изменений 8 структуре и менталитете фра¬
нцузского общества. Он использует обширный ко¬
нкретно-исторический материал. Вместе с тем его
труд содержит глубокие методологические рас¬
суждения и широкие обобщения фактов, явлений
и процессов, относящихся к истории развития
всеобщего голосования.
Начинается исследование с 1848 г. и доводится
до парламентских выборов 1919 года. Обосновы¬
вая тему и хронологические рамки книги, Гарригу
замечает, что внимание исследователей обычно
сосредоточено на результатах выборов, однако
в длинной череде голосований на национальном
и местном уровнях происходили глубокие преоб¬
разования и в общественном мнении (с. 9). Избира¬
тельные законы, системы выборов отражают изме¬
нения, происходящие в отношениях между избира¬
телями и кандидатами, пишет Гарригу.
«Избирательная демократия... не конец истории, но
политическая форма момента, который, возможно,
уходит в прошлое... Пророчество насчет кризиса
представительной демократии, сколько бы оно ни
повторялось, никогда не подтверждалось» (с. 9).
Демократический и избирательный процесс во
Франции, начиная с 5 марта 1848 г., когда Вре¬
менное правительство, сформированное в резуль¬
тате революции, установило всеобщее голосование
с прямыми выборами, автор рассматривает с уче¬
том связи и преемственности с Французской бу¬
ржуазной революцией конца XVIII в. и цензовыми
выборами послереволюционных лет. Гарригу счи¬
тает, что участие (или неучастие) в выборах ста¬
новится средством политического самовыражения
для избирателей, чреватым политическим инди¬
видуализмом (с. 12). Решающее значение при¬
обретает в итоге организация всеобщего голо¬
сования, избирательная система, стимулирующая
либо изоляцию отдельного гражданина, раздро¬
бление кандидатов и избирательного корпуса, или,
напротив, их сплочение вокруг принципиальных
политических программ, влиятельных политичес¬
ких организаций.
По мнению автора, на протяжении истории все¬
общего голосования реформаторы стремились
предотвратить опасности, связанные с индивиду-
t
алистскими тенденциями, характерными для изби¬
рательной демократии. Он ссылается на Ш, Бенуа,
жившего на рубеже XIX—XX вв. и добивавшегося
«морализации голосования» путем введения про¬
порциональной системы и тайного голосования,
санкций против всех видов коррупции на выборах.
Гарригу считает, что неодинаковая степень уча¬
стия в выборах у различных категорий ставит под
сомнение демократический постулат равной инди¬
видуальной политической компетентности избира¬
телей. Однако современный опыт говорит о том,
что широкое распространение абсентеизма вполне
устраивает как организаторов выборов (например,
в США), так и те классьи партии, которые одержи¬
вают победу на парламентских выборах, особенно
при мажоритарной системе. Автор полагает, что
именно регулярные выборы были «главным век¬
тором» политизации населения (с. 14). Впрочем,
как он подчеркивает, выбор массового избирателя
нередко вытекал и из ошибочных представлений.
Некоторые формы выражения народного мнения
оказались запечатленными в сохранившихся доку¬
ментах (свидетельства о «мятежных» выкриках на
избирательных участках, надписи на бюллетенях
и т. п.). Между тем само участие в выборах способ¬
ствовало добровольному подчинению граждан су¬
ществующему социально-экономическому и поли¬
тическому строю.
«Какая бы критика ни велась от имени «истин¬
ных» демократических принципов,— пишет ав¬
тор,— демократия совпадает с выборами» (с. 16).
Такие формы выражения общественного мнения,
как манифестации, забастовки, петиции, имеют
частный характер, в то время как идея и практика
всеобщего голосования лежат в основе всех форм
коллективного действия масс. Касаясь проблемы
взаимодействия избирателей и постепенной про¬
фессионализации их политических представите¬
лей, Гарригу замечает, что именно просвещенные
политики, в первую очередь, научили избирателей
участвовать в выборах.
В книге подробно описаны развитие и сове¬
ршенствование организационной стороны всеоб¬
щих выборов — способы стимулирования актив¬
ности избирателей, порядок голосования и под¬
счета голосов, выбор места голосования
и оборудование избирательных участков. Труд¬
ность, замечает автор, заключалась в том, чтобы
стимулировать активность избирателей и одновре¬
менно избегать «политического возбуждения» (с.
51). Избирательная мобилизация должна была
оставаться контролируемой сверху и ограничивать
возможность проявления антагонизмов. Этому
должна была служить соответствующая органи¬
зация избирателей.
В условиях такого «коммунального единоду¬
шия» (с. 65), подчеркивает Гарригу, редкие дис¬
сиденты подвергались тяжким испытаниям, а пре¬
обладающее влияние обретали крупные собствен¬
ники (с.	69). Влиятельные представители
титулованной знати нередко удерживали за собой
избирательные «местечки» по 40 и даже 50 лет.
188

Однако избиратели далеко не всегда были такими
уж покорными (с. 120). Со временем, как показывай
ет автор, представители прежней правящей элиты
уступили свое место «политическим предпринима¬
телям нового типа».
В книге исследуется законодательство, относя¬
щееся к организации и проведению выборов. Осо¬
бо рассматриваются при этом способы их фаль¬
сификации — мошенничество, давление, корруп¬
ция, махинации с избирательными бюллетенями,
списками избирателей и подсчетом голосов; угро¬
зы со стороны властей, хозяев, собственников или
церковников; наконец, покупка голосов через под¬
арки, пожертвования, обещания и т. п. Уже опыт
выборов 1848 г. породил закон от 15 марта 1849 г.,
определявший избирательные нарушения. Этому
же был посвящен и декрет Наполеона III от 2 фев¬
раля 1852 года.
Автор описывает становление норм и практики
избирательных действий, ограждающих волю изби¬
рателя от искажения. Важнейшим условием этого,
по его мнению, является справедливая система
выборов, т. е. такая, которая способна дать наибо¬
лее полное представление о соотношении полити¬
ческих сил в стране. В этой связи Гарригу рассмат¬
ривает историю борьбы пропорциональной и мажо¬
ритарной систем. В первом случае избиратели
отдавали свои «голоса скорее за политические яр¬
лыки и программы, чем за личностей, включенных
в избирательные бюллетени». Сторонники пропор¬
ционального представительства утверждали, что
оно «устанавливало специфически политическое
избирательное взаимодействие, основанное на бо¬
рьбе идей, и, следовательно, свободное от отноше¬
ний клиентелизма, оказанных услуг, этических су¬
ждений о персонах» (с. 175). К этому можно было
бы добавить, что пропорциональная и мажоритар¬
ная системы различаются главным образом тем,
что первая вернее отражает всю палитру полити¬
ческих предпочтений избирателей, тогда как вто¬
рая искусственно обеспечивает преимущество ве¬
дущим на данных выборах партиям.
Гарригу рассматривает историю избирательных
реформ 1913—1914 годов. Дебаты по этому вопросу
начались еще в 1889 году. В конце концов были
приняты важные изменения: запрещена запись
в избирательные списки в разных округах, введено
официальное представительство кандидатов на из¬
бирательных участках, установлено пользование
конвертом для бюллетеней при их опускании в ур¬
ку, введена изолированная кабина для голосо¬
вания (ранее появившаяся в избирательной пра¬
ктике в Великобритании и Бельгии). Все это долж¬
но было обеспечить тайну голосования
и предотвратить наиболее вопиющие формы мо¬
шенничества, вроде «летучих эскадронов», голо¬
совавших в нескольких местах.
Развитие избирательной системы вело к посте¬
пенному сокращению числа представителей старой
титулованной аристократии в парламенте: с 34%
в 1871-м до 23% в 1893-м и 10% в 1919 году.
Крупные буржуа тоже были несколько потес¬
нены — соответственно 36%, 32% и 30%. Вырос¬
ли ряды парламентариев из средней буржу¬
азии— 19%, 30% и 35%. Что же касается
выходцев из мелкой буржуазии и рабочего
класса, то их в парламенте в 1919 г. было не
более 15% и 10% (с. 205—206). Все большее
значение приобретают программные документы
каждого кандидата, а не только партийная
платформа.
Детерминистская интерпретация «поведения из¬
бирателей» представляется автору «плохо обосно¬
ванной» (с. 242). Их поведение нельзя объяснять
исключительно социальными изменениями, успе¬
хами в экономическом развитии, процессами мо¬
дернизации. В то же время Гарригу признает:
«Экономический рост сократил число нуждающих¬
ся, наиболее зависимых от благодеяний и наибо¬
лее восприимчивых к подкупу. Однако бедность
оставалась еще в начале века наиболее распро¬
страненным объяснением избирательной корруп¬
ции» (с. 242).
, Развитие обмена устраняло замкнутость дере¬
венских общностей, увеличивало контакты между
крестьянами и горожанами, тем более, что и коли¬
чественное соотношение между ними также изме¬
нялось в пользу последних. Все более самосто¬
ятельными в ходе избирательного процесса стано¬
вились граждане и по мере расширения
образования (с. 250). Эти факторы, как и рост ак¬
тивности низов, получили отражение в формирова¬
нии все более ощутимого чувства собственного
достоинства избирателей, что повлияло и на форму
обращения кандидатов к избирателям. Это чувство
стимулировало требования, чтобы трудящиеся бы¬
ли представлены парламентариями, знающими ну¬
жды народа и близкими ему. Социальное проис¬
хождение и положение кандидата становилось
важной его характеристикой.
Автор критически и не без иронии пишет о «бол¬
товне» насчет «свободных выборов» и «многопар¬
тийности». «Нужна... большая доза слепоты, чтобы
однозначно восхвалять установление «свободных»
выборов и высшие формы участия в них как яркое
доказательство соблазнительности демократии»,—
полагает он (с. 278). Среди современных и совсем
недавних примеров такой небескорыстной слепоты
Гарригу называет и советский образец. «Падение
советских режимов усилило удовлетворенное и во-
схвалительное видение свободных выборов. Кто
тогда заметил, что повышенное участие в первых
соревновательных выборах отражало также инер¬
цию политического подчинения, навязанную до¬
лгим периодом однопартийного режима?» — спра¬
шивает он (с. 277).
Исторический опыт Франции приводит автора
к выводу, что развитая избирательная демократия,
избирательно-представительная система в ее по¬
следовательном развитии приходит к самоотрица¬
189

нию. На языке высокой теории Ален Гарригу выра¬
жает действительные противоречия избиратель¬
ного акта.
После работы Р. Юара (см. рецензию
В.	П. Смирнова.— Вопросы истории, 1992, № 11—
12) книга Гарригу делает заметный шаг в исследо¬
вании истории всеобщего голосования во Франции.
А. Т. ДРОБАН
L. TRETJAKEWITSCH. Bishop Michel d’Herbigny and Russia: A Pre-Ecumenical
Approach to Christian Unity. Wurzburg. Augustinius Verlag. 1990. 317 p.
Я. ТРЕТЬЯКЕВИЧ. Епископ Мишель д’Эрбиньи и Россия. До-экуменический
подход к христианскому единству
Канадский историк Л. Третьякевич разбирает на
первый взгляд частную проблему — жизнь и де¬
ятельность иезуита епископа Мишеля д’Эрбиньи
(1880—1957), который пытался в трудные для Рос¬
сии и русских 20—30-е годы организовывать мисси¬
онерскую деятельность, направленную на обраще¬
ние православных в католичество. Автор повеству¬
ет об особенностях миссионерской деятельности
иезуитов в России в XIX—XX вв., истории появления
в лоне католической церкви сторонников экумени¬
зма и борьбы с ними тех, кто стремился только
к обращению иноверцев в католичество.
Долгое время эти темы не привлекали внимания
за пределами узкого круга специалистов. Интерес
к ним у западных историков возник лишь в связи
с активизацией «восточной политики» Ватикана
при Иоанне Павле II. Именно этим можно объяс¬
нить появление книги А. Ванже 1 — первого фун¬
даментального (с привлечением секретных вати¬
канских источников) исследования по проблеме
отношений между Ватиканом и Россией в XX столе¬
тия. Только герой у Ванже иной, чем у Третьякеви-
ча,— епископ Ниво, который все эти годы находил¬
ся в Москве. Именно на основе его доклада была
написана энциклика Пия XI «Дивине редемпторис»
(«Энциклика о безбожном коммунизме») 1937 года.
Третьякевичу больше импонирует не миссио¬
нерская, а экуменическая деятельность. И в этом
смысле д’Эрбиньи для него персонаж отрицатель¬
ный. Автор стремится ответить на вопрос: «Как
позиция влиятельной католической иерархии по
существу торпедировала зарождающееся в слож¬
ных условиях 20-х годов нашего столетия экумени¬
ческое движение, направленное не на поглощение
католицизмом прочих христианских конфессий,
а на сближение и в перспективе — воссоединение
их при условии сохранения всех имманентно прису¬
щих им ценностей и догматов».
В то же время обращение автора к личности
д'Эрбиньи естественно. В течение ряда лет*этот
епископ играл определяющую роль в политике Ва¬
тикана по отношению к советской России и право¬
славной церкви и, по словам Третьякевича, именно
благодаря ему были упущены реальные возмож¬
ности равноправного диалога между католиками
и православными. Проблема исторических шансов
для такого диалога — это вторая сквозная тема
исследования.
Автор ввел в научный оборот многочисленные
новые источники по истории России. Им исполь¬
зованы епархиальные архивы Парижа, Камбре,
Малина— Брюсселя, Вестминстера, архивы круп¬
нейших католических исследовательских центров,
внешнеполитических ведомств, национальных от¬
делений монашеских орденов иезуитов, ассумци-
онистов, редемптористов и другие церковные и на¬
циональные архивы. К ватиканским архивам автор,
к сожалению, не получил доступа.
Пытаясь привести православную церковь под
юрисдикцию римского папы, д'Эрбиньи продолжил
трехвековую традицию Ватикана и иезуитского ор¬
дена. Они пытались обратить в католичество ца¬
рей, влиятельных лиц из высших сословий, рас¬
пространить католичество среди украинского и бе¬
лорусского населения на границах России,
в Польше и Литве. Однако все эти попытки не
увенчались успехом. Со времен миссии Поссевино
к Ивану Грозному большинство иезуитов усвоило
идею о второсортности православия по сравнению
с католицизмом. Это и привело миссионерскую де¬
ятельность иезуитов в России к провалу. Они по¬
стоянно оказывались втянутыми в различного рода
конфликты.
Интерес д’Эрбиньи к России возник под влия¬
нием его наставника — знатока истории отноше¬
ний папства и России П. Пирлинга. Известны труды
д’Эрбиньи. посвященные жизни и деятельности
Владимира Соловьева и православной церкви.
С 1912 г. он принимает активное участие в создании
и деятельности тайной семинарии в Энгиене, гото¬
вившей католических священников (из русских)
для России. Появление этой семинарии было свя¬
зано с надеждами на расширение возможностей
пропаганды католицизма после принятия в России
во время революции 1905—1907 гг. законов о сво¬
боде вероисповедания.
Но особенно широкое поле деятельности от¬
крылось перед ним в 1919—1920 гг., когда в Европу
хлынул поток русских эмигрантов. Д'Эрбиньи, как
и влиятельные лица в римской иерархии, полагал,
что по возвращении на родину эмигранты станут
играть важную роль в политической и культурной
190

жизни страны, и необходимо распространить на
них свое влияние, оказывая помощь прежде всего
тем, кто перешел в католичество. Д’Эрбиньи пуб¬
ликует статью, з которой все беды России он относит
на счет православия, а в вышедшей в 1921 г. книге он
не скрывал своего удовлетворения тем, что право¬
славие оказалось в крайне бедственной ситуации.
Д’Эрбиньи неоднократно выражал надежду,
что «религиозные преследования, свирепствова¬
вшие в России, очистят души тамошних христиан
и подтолкнут их к тому, чтобы стать истинно право¬
славными в союзе с католической церковью» (с.
81). Призывая к возвращению в лоно «истинной
церкви», Д’Эрбиньи негативно относился к малей¬
шим попыткам сближения православных и проте¬
стантов, рассматривая их диалог как направлен¬
ный в первую очередь против Рима.
Возвращение англиканской церкви под власть
папы могло, по его мнению, ускорить аналогичный
процесс в православии. По мнению Третьякевича,
все попытки диалога между англиканами и католи¬
ками не принесли желаемых плодов прежде всего
потому, что многие деятели в руководстве католи¬
ческой церкви (в том числе и д’Эрбиньи) рассмат¬
ривали диалог с некатоликами лишь как средство
для ускорения обращения их в католичество.
Д’Эрбиньи рассчитывал, что применяя — и к анг-
ликанам и к православным — принцип «разделяй
и властвуй», можно добиться дальнейшей дезин¬
теграции некатолических христианских церквей,
что облегчит их подчинение Риму.
С 1921 г. д’Эрбиньи начинает играть важную
роль в формировании политики папства в отноше¬
нии восточных, и в частности православных, хри¬
стиан. В этот период Ватикан надеялся установить
с большевиками контакты, недооценивая их враж¬
дебности к религии как таковой. Внутри католичес¬
кой церкви не было единства относительно того,
каким образом лучше всего добиться обращения
православных. Как показывает Третьякевич, д'Эр-
биньи отстаивал ту точку зрения, что с этой целью
надо создать русскую католическую иерархию
с привлечением священников русского происхож¬
дения и иностранцев, но не поляков. Именно эта
позиция и победила в Ватикане.
С 1922 г. д'Эрбиньи становится чем-то вроде
эксперта по русским делам при папе римском
и принимает активное участие в организации про¬
паганды католицизма среди русских эмигрантов
уже в масштабе всей Европы, а позднее США
и Китая: В 20-х годах он совершает ряд поездок
в Россию, которые, однако, как считает Третьяке¬
вич, ухудшили отношения между католиками и пра¬
вославными. Утвердившись во мнении, что право¬
славная церковь уже не сможет возродиться,
д’Эрбиньи рассматривал Россию как поле мисси¬
онерской деятельности католиков. Тайно возве¬
денный в сан епископа, он попытался «навести
порядок» в немногочисленной католической иерар¬
хии в России и даже назначить новых епископов.
Это вызвало подозрения местных властей и недо¬
вольство римской курии.
Из своих путешествий в Россию д’Эрбиньи вы¬
нес впечатление, что «Восток движется к борьбе,
в которой основными соперниками будут больше¬
визм и католицизм, в то время как православная
церковь повсюду распадется»,— пишет Третьяке¬
вич (с. 149). Кроме того, епископ явно встал на
сторону «обновленцев» в Русской православной
церкви, чем вызвал гнев эмиграции. В ее среде
д’Эрбиньи не пользовался особыми симпатиями.
Многие православные богословы и иерархи пола¬
гали, что лучше было бы объединиться с католи¬
ками против общего врага — атеизма. Но большин¬
ство иерархов католической церкви по-прежнему'
стремилось лишь к обращению эмигрантов. Однако
их политика не имела успеха.
К 1927 г. выявилась несостоятельность на¬
дежд на терпимость большевиков к католицизму.
В начале 1928 г. в специальном папском послании,
подготовленном не без участия д'Эрбиньи, экуме¬
ническое движение было осуждено как «типично
протестантское мероприятие». Линия д’Эрбиньи на
духовное завоевание всех некатоликов получила
поддержку. В 1930 г. д’Эрбиньи стал автором от¬
крытого письма Пия XI кардиналу Помпили, в кото¬
ром впервые прозвучал протест папы против рели¬
гиозных преследований в СССР и содержался при¬
зыв к «духовному крестовому походу». В начале
30-х годов, по словам Третьякевича, епископ «на¬
конец осознал динамическую силу коммунистичес¬
кой идеологии», которую в первые годы после ре¬
волюции склонен был недооценивать (с. 235).
Как утверждает автор, в значительной мере
под влиянием д’Эрбиньи был утрачен шанс на уста¬
новление диалога между церквами. Впрочем, его
вряд ли можно считать полностью ответственным
за неуспех политики Ватикана по отношению к пра¬
вославной церкви. Он действовал в духе воззре¬
ний, господствовавших среди католической иерар¬
хии, оказался заложником иезуитской традиции,
восходящей к Поссевино, Гагарину и де Местру.
Его активный прозелитизм и кампания «духовного
завоевания» вызвали реакцию отторжения со сто¬
роны православного духовенства в эмиграции и во¬
обще православных христиан в странах Восточной
Европы. Только в 1964 г., считает Третьякевич,
Ватикан наконец-то признал другие христианские
конфессии, в том числе православную, такими же
подлинными христианскими церквами, что и като¬
лическая, с которыми необходимо искать пути
сближения.
А. В. ГОЛУБЕВ, Б. А. ФИЛИППОВ ,
Примечания
1. WENGER A. Rome etMoscou. 1900—1950. P. 1987.

Contents
The Political Archives of the XXth Century. Sholokhov and Stalin.
The Correspondence at the Beginning of 30s. Articles: A. I. Jukht. The Currency
Reform of Peter the First. A. Ju. Davydov. «Meshochnichestvo» (railway-baggers)
and Soviet Food Dictatorship. 1918—1922. Historical P г о f i 1 e s: Ju. A. Borisenok,
D. I. Olejnikov. Mikhail Aleksandrovich Bakunin. Reminiscences. Memoirs
of Nikita Sergeevich Khruschev. History and Fates: A. I. Denikin. The Essays
of the Troubled Time in Russia. Historians on Time and Themselves:
Ju. A. Poijakov. In the April of 67: Memoirs. Publications; A. A. Polivanov.
At the Head of the Ministry for War During the Nine Months (13th June 1915—13th
March 1916). N. I. Bukharin’s Letters to V. I. Lenin (1915). (The Publication).
People. Facts. Events. G. V. Kostyrchenko. The Home-made Aviation in
1918—1925, Ju. V. Kostjashov, V. G. Kretinin. Russian Students at the Time
of Peter the First in Konigsberg. L. I. Ivonina. The Fate of Mazarini.
Historiography. Reviews on Books: Russia and Modern World; V. B. Kobrin.
Whom Are You Dangerous, Historian?; Ju. L. Bessmertnyj. The Life and the Death
in the Middle Ages. The Essays of Demographic History of France; A. Garrigou.
Le vote et la vertu. Comment les Francais sont devenus electeurs. Presses de la
Fondation Nationale des sciences politiques; L. Tretjakewitsch. Bishop Michel d’Herbigny
and Russia: A Pre-Ecumenical Approach to Christian Unity. (Wurzburg).
Учредители: Трудовой коллектив журнала «Вопросы истории»
Российская Академия наук
Главный р е д а к т о р: А. А. ИСКЕНДЕРОВ
Редакционная коллегия:
Н. Н. Болховитинов, П. В. Волобуев, А. С. Гроссман, В. П. Данилов, В. А. Дьяков,
И. Д. Ковальченко, В. И. Кузищин, Б. В. Левшин, А. П. Новосельцев, Р. Г. Пихоя,
О. А. Ржешевский, И. В. Созин (заместитель главного редактора), К. И. Седов,
А. Я. Шевеленко, В. В. Шелохаев, В. Л. Янин
Перепечатка допускается по соглашению с редакцией, ссылка на «Вопросы истории»
обязательна
«Вопросы истории» № 3, 1994.
Адрес редакции: 103781, ГСП, Москва, К—6, М. Путинковский пер. 1/2. Телефон: 209—96—21
Технический редактор Е. П. Лебедева
Сдано в набор 20.12.93. Подписано в печать 04.02.94. Формат 70x108/16. Бумага газетная. Гарнитура тайме.
Печать офсетная. Уел. печ. л. 16,8. Бум. л. 6. Уч.-изд. 21,15. Тираж 20.000. Заказ 4283. Индекс 70145
ТОО «Редакция журнала «Вопросы истории»
Полиграфическая фирма «Красный пролетарий», 103473, Москва, Краснопролетарская, 16.

кошчим