т

некий,
OAtfOH

И

Р € cpw j> tvi Ц ц. vi fl ,
IJ

\/0

Ж оміи'

*

6H6jTtOTEKflі
H. МИНСКІЙ.

I. ТОЛСТОЙ и РЕШОРМАЦІЯ
I

II. Идеи „Саломей".
№ Б.

Ч6&
■*. 9 % О ю.

(

v
*

„КРИТИЧЕСКАЯ БИБЛЮТЕКА".
H­ /ЧИМСКІЙ­

W­2оЪ

.

I.

то/істоЯ ™
Ч РЕ^орюідціЯ­
§N

п.

| ЧДЕЧ „СД/ІОЧЕЧ"­

Ііннгоиздательстпо „ЗАРЯ'
' москва\— 1010.

Тип. „Руссній Трудъ", Москва, Лрбатъ, д. № 19.

I.

ТОЛСТОЙ л РЕФОРМАЦІЯ.

1.

Много было написано у насъ по поводу
юбилея Толстого, и все­же нѣчто существен­
ное еще осталось невысказаннымъ о немъ.
Изъ трехъ ликовъ его творческаго генія со­
чувствіе почти всѣхъ писавшихъ о немъ удѣ­
лялось первымъ двумъ, —Толстому­худояшику
и Толстому­моралисту, между тѣмъ какъ Тол­
стой­религіозный мыслитель былъ обойдепъ
вѣясливымъ молчаніемъ. Эту послѣднюю сто­
рону толстовской дѣятельности подчеркнулъ
только синодъ, который—какъ это ни стран­
но —въ своемъ озлобленіи обнаружилъ болѣе
тонкое критическое чутье, нежели сочув­
ствующая интеллигенція. У страха глаза ока­
зались не только велики, но и проницательны.
Сиподъ былъ правъ, признавая религіозный
моментъ въ деятельности Толстого самымъ

С

П. МИНСКІЙ.

яшзпепнымъ н конструктивнымъ. Но если
такъ, то не должны ли и мы подчеркнуть
эту сторону творчества Толстого, но уже не
черною чертою нетерпимости и отчужденія,
а красною чертою пониманія и любви.
Мнѣ кажется, что цѣнить въ Толстомъ
главнымъ образомъ моралиста значить раз­
сматривать его нѳ съ русской, а съ европей­
ской точки зрѣнія. Въ Европѣ, гдѣ культъ
комфорта и спорта безраздѣлыю царитъ надъ
умами и совѣстыо людей, морализирующее
слово Толстого, подкрѣпленное примѣромъ
его жизни, произвело на самомъ дѣлѣ по­
трясающее дѣйствіе. Толстой поразилъ во­
ображеніе захлопоченныхъ европейцевъ почти
въ той же мѣрѣ, въ какой въ свое время
Сакья­Мунн поразилъ фантазію изнѣженныхъ
азіатовъ. Вѣсть о томъ, что королевичъ,
имѣвшій возможность пользоваться высшими,
почти боясественными дарами жизни,—много­
жениымъ гаремомъ, тѣнистыми садами, мяг­
кими диванами,— добровольно отказался отъ
этой небесной роскоши ради мудрости и свя­
тости,— вѣсть эта разбудила соннаго азіата,

ТОЛСТОЙ И РЕФОРМАЦИЯ.

7

заставила увѣровать въ возможность несбы­
точнаго, въ чудо. Не менѣе потрясенъ и взвол­
ыованъ былъ европейскій буржуа, узнавъ,
что богатый графъ, не самозванный, а под­
линный, имѣющій возможность кататься въ
автомобилѣ и заказывать платье въ Лондонѣ,
проповѣдуетъ скромную трудовую жизнь
крестьянина и не только проповѣдуетъ, но
самъ питается и одѣвается какъ крестья­
нинъ, шьетъ сапоги, кладетъ печи и пѣш­
комъ ходить изъ Москвы въ Ясную Поляну.
Еще болѣе былъ изумленъ европейскій пи­
сатель, у котораго, по удачному выраженію
Тургенева, при мысли о гонорарѣ не только
глаза, но и зубы загораются, когда онъ
узналъ, что есть геніальный романистъ, ко­
торый добровольно отказывается отъ гоно­
рара, пренебрегаетъ сакраментальнымъ вер­
ховнымъ, божественнымъ авторскимъ пра­
вомъ.
Дѣло было тутъ не въ геніи Толстого, не
въ убѣдительности геніальнаго слова, а въ
томъ, что геній имѣетъ больше правъ на
наііБысшій гонораръ. Геній Толстого сыгралъ

Н. МШ1СК1Й.

ту же роль, какъ королевскій титулъ Сакья­
Муни. Возможность подобной невозможности,
какъ добровольный отказъ отъ чека, отъ жи­
выхъ денегъ, произвелъ глубокій переворотъ
въ пспхологіи европейскихъ писателей. Это
не значить, что и они, по примѣру Толстого,
готовы были отказаться отъ священныхъ пре­
рогативъ авторскаго права. Нѣтъ, наиболѣѳ
подаавшіе подъ вліяніе Толстого, наиболѣе
морализирующіе европейскіе писатели, — не
исключая ни Ибсена, ни Метерлннка,—въ сво­
ихъ денежньтхъ отношеніяхъ къ издателямъ
и переводчикамъ остались по­ преяшему акку­
ратными и непреклонными стряпчими. Пере­
воротъ произошелъ въ глубинѣ воли и чув­
ства. Жизнь Толстого сдѣлалась житіемъ въ
глазахъ культурнаго человѣчества. Въ хо­
лодный взбаламученный океапъ европейскаго
соперничества слово Толстого влилось какъ
теплый благодѣтельный гольфстремъ, отъ
проповѣди его повѣяло добротой, всепроще­
ніемъ, благоволеніемъ, и подъ вліяніемъ ея
измѣнились темы, идеалы и самый тонъ евро­
пейскаго романа и театра. Когда­нибудь я

ТОЛСТОЙ П РЕФОРМЛЦІЯ.

f)

подробнѣе разскажу объ этомъ удивитель­
номъ преображеыіи всѳмірной литературы,
которое подъ воздѣйствіеічъ Толстого совер­
шилось па нашихъ глазахъ, въ послѣднія
пятнадцать — двадцать лѣтъ. Теперь ограни­
чусь замѣчапіемъ, что къ европейской мысли
и совѣсти Толстой былъ обращенъ только
ллкомъ моралиста, а все остальное— его ху­
дожественный геній, его рслпгіозпый энту­
зіазліъ — въ глазахъ европейца нмѣли второ­
степенное значеиіе, были чѣмъ­то вродѣ ореола
вокругъ этого строгаго и въ то же время
иепостняшмо­кроткаго лика.
Не таково значеиіе Толстого для Россіи.
Огреченіемъ, недѣланіемъ, стремленіемъ къ
опрощеиію никого у насъ не удивишь. Въ
періодъ холедепія въ народъ молодые люди
съ легкимъ сердцемъ ^отказывались отъ сво­
ихъ обществешшхъ и экономическихъ ири­
вилегій и приносили ясертвы, передъ кото­
рыми толстовское шитье сапогъ и кладка
печей каяеутся певипной забавой. Самое сло­
во „опрощенные" было создано Тургеневымъ
до иоявленія ^^ото'в'зди''. Какъ проповѣд­
/L° НЕЯМТШ А

11)

Н. МНПСКІЙ.

пикъ простой жизни, какъ апологетъ крестьян­
ской правды, Толстой является въ Россіи не
учителемъ, а однимъ изъ послѣдователей, не
творцомъ новаго теченія, а однимъ изъ под­
хваченныхъ теченіемъ, уже до него суще­
ствовавшим^^. Толстой въ Россіи одипъ изъ
опростившихся, одипъ изъ ушедшихъ въна­
родъ. Даясе главный парадоксъ толстовской
морали — учепіе о непротивленіи злу — было
не чѣмъ иным!­), какъ возведенной въ теорети­
чески тезисъ русской пассивностью и лѣныо.
Объ этомъ парадоксѣ много спорили, но влія­
нія на жизнь онъ не имѣлъ у насъ никакого.
Никто не возвелъ его въ законъ своего по­
веденія, и всѣ событія послѣднихъ лѣтъ были
живымъ опроверженіемъ этого парадокса,
такъ что если видѣть въ немъ сущность тол­
стовской морали, то пришлось бы отрицать
за ней всякое значеніе. Дѣло, конечно, не
въ этомъ парадоксѣ и не въ томъ, что Тол­
стой, вмѣстѣ со многими другими, опростился
и ушелъ въ народъ, а въ томъ, что сдѣлалъ
это по особому, не такъ, какъ всѣ, по инымъ
мотивамъ и съ иною цѣлыо. До него всѣ

ТОЛСТОЙ Н РКФОГМЛЦШ.

11

искавшіе сліяпія съ народомъ вдохновлялись
идеями или консервативно­политическими,
какъ славянофилы, или рсволюціопно­поли­
тичѳскими, какъ народовольцы. Толстой пер­
вый устремился къ сліянію съ народомъ по
мотивамъ не политическимъ и не экономи­
ческимъ, а чисто религіознымъ, и въ этомъ
религіозномъ моментѣ —вся новизна и вся не­
обычайность его подвига, по крайней мѣрѣ
для русскихъ. Кто хочетъ знать, что такое
Толстой для Россіи, долясенъ сперва разо­
браться въ вопросѣ, что такое религія Тол­
стого. Постараюсь дать на этотъ вопросъ по
возможности краткій и определенный отвѣтъ.
И.
До Толстого у насъ существовало двойное
отношеніе къ религіозности—наивное утвер­
ягденіе и наивное отрицапіе. Наивно утвер­
ждающіе признали божественность жизни
вмѣстѣ съ тою шелухой, въ которой идея о
боясественности впервые выросла въ человѣ­
ческомъ сознаніи,— съ шелухсгсо чуда, преда­
нія, авторитета. Девизомъ своимъ они брали

12

П. МШІСЕСШ.

слова Тертулліана: credo quia absurdum; вѣрю
въ чудесное, въ нарушеніе закономѣрности,
пріемлю все это вѣрою именно потому, что
разумомъ принять этого нельзя. Ыародъ ми­
рился съ неизбѣжностыо абсурда безсозна­
тельно. Интеллигенты яге вынуяедены были
допустить абсурдъ сознательно, т. ­е. созна­
тельно отрицать сознаніе, разумомъ подка­
пываться подъ разумъ, строить силлогизмы
для того, чтобы утверждать иллогическое.
Понятно, что такое самоубійственное употре­
бленіе разума должно было породить въ душѣ
вѣрующаго надрывъ и безсиліе. Такими на­
ивно­надорванными, разумными поклонниками
абсурда были сперва славянофилы, а затѣмъ
Достоевскій и Владиміръ Соловьевъ и донынѣ
остаются ихъ послѣдователи, называющіе себя
неохристіанами, причемъ слово „нео" обозна­
чаетъ здѣсь не новый, а молодой, ибо нельзя
творить новаго, пуская корни въ старую лоясь,
а кто назывался вѣрующимъ въ чудо, тотъ
волей или неволей полѣзай въ абсурдъ. Внут­
реннюю надорванность такой религіозности
всего ярче выразилъ Достоевскій, утверждая,

ТОЛСТОЙ И ГЕФОРМЛЦГЯ.

13

что если бы ему предстояло сдѣлать выборъ
между истиной и Богомъ, онъ предпочелъ бы
Богаистішѣ. Этими словами онъ, конечно, же­
лалъ возвысить божественное надъ человѣ­
ческимъ, а на самомъ дѣлѣ охулилъ то и дру­
гое. Человѣческое онъ охулилъ, допустивъ,
что наша истина можетъ оказаться против­
ною Богу, но и боясество онъ принизилъ, до­
пустивъ, что оно моясетъ оказаться въ про­
тиворѣчіи съ истиной, неистиннымъ. А вѣдь
божество неистинное, тождественное съ ложью
и есть, по мнѣнію вѣрующихъ, Сатана, кото­
раго они же называютъ отцомъ лжи. Такимъ
образомъ, ищущіе Бога въ отрицаніи истины
и разума обрѣтаютъ отрицательное божество,
и ничего нѣтъ удивительнаго въ томъ, что
Достоевскому въ русской дѣйствительности
мерещились „бѣсы", а Владиміру Соловьеву
фиыалъ всемірной исторіи представлялся въ
видѣ повѣсти объ Антихристѣ. Что же ка­
сается неохристіанъ, то извѣстно, что черти,
антихристы и сатаны такъ и мелькаютъ въ
ихъ разсуясденіяхъ, какъ летучія мыши пе­
редъ грозой. Религія, основанная на credo

и

II. МИНСКІЙ.

quia absurdum, неизбѣжно ведетъ къ абсурд­
ной религіозности, и нужно ли сказать, что
проповѣдь подобной религін носитъ въ себѣ
зерно реакціи и разложенія, а не возрожде­
нія, и что она, убивая разумъ, сама осуягдена
на смерть.
III.
Въ противоположность этимъ поклонни­
камъ абсурда, у насъ, съ шестидесятыхъ
годовъ, явились поклонники разума, но ра­
зума ограниченнаго и самодовольнаго, ку­
цаго разума, отрнцавшаго не только чу­
деса и преданія, не только шелуху старой
религіозности, но и самую религиозность и
рѣшавшаго всѣ вѣчные вопросы бытія „очень
просто", — хлестко вышучивая ихъ. Смерть?
Ха, ха!.. Всѣ тамъ будемъ. Начало ясизни? Ха,
ха!.. Обезьяна. Конецъ жизни? Ха, ха!.. Лопухъ.
Желая очистить русскую действительность
отъ гнили мнимыхъ цѣнностей, эти весель­
чаки, всѣ эти „бойкіе" столпы „Современника",
„Дѣла", „Отечественныхъ Записокъ" —Писа­
ревы, Добролюбовы, Щедрины, Михайловскіе—

ТОЛСТОЙ И РЛФОРМЛЩЯ.

15

незамѣтно для себя обезцѣнили жизнь и съ*
самыми добрыми намѣреніями создали тусклую '
дѣйствительность и литературу второго сорта.
Реализмъ, отрицая божественность жизни, •
выродился въ нигилизмъ, а нигилистическая,
веселость привела къ скукѣ. Тѣсно стало
душѣ между обезьяной и лоиухомъ, и дѣлу
не помогло ни рѣзаиіе лягушекъ, ни хожде­
ніе въ народъ, ни политическое подвияши­
чество. Уходя въ пародъ, реалистъ въ сущ­
ности бѣясалъ отъ своей необожествленпой
жизни къ иеобожествленной жизни нароцпой,
мѣнялъ свою обезьяну и свой лопухъ на
обезьяну и лопухъ ближняго. Русскій ниги­
лизмъ создалъ подпольную Россію, — подполь­
ную въ смыслѣ не только полицейскомъ, по
и вселенскомъ, ибо, надвинувъ на яшзнь вмѣсто
неба божественной безконечности потолокъ »
яшвотнобезцѣлыіаго существованія, ниги­»
лизмъ превратплъ саму вселепную въ под­,
валъ, въ подполье.
IV.
Въ своей борьбѣ съ религіозностыо наши
доморощенные реалисты ссылались на при­

16

П. М'ЛПСКШ.

мѣръ Запада, цитировали Бюхиера и Спен­
сера, забывая, что Западъ пришелъ къ своей
культурѣ не дорожкой бойкаго издеватель­
ства, а трудны мъ и славнымъ путемъ релн­
гіозной реформаціп. Наши реалисты прогля­
дѣли великій историческій законъ, гласящій,
что только тотъ народъ созрѣваетъ для выс­
шей культуры, кто не застылъ въ первобыт­
ныхъ религіозныхъ вѣрованіяхъ и не легко­
мысленно отринулъ ихъ, а внутренно ихъ
преобразил ъ, провелъ чрезъ таинствен­
ный процессъ реформаціи, въ которомъ лич­
ность какъ бы вторично рождается и облаго­
раживается, подобно тому, какъ виноградный
сокъ преображается въ процессѣ броженія и
изъ сладковатой ясидкости становится благо­
роднымъ виномъ. Въ этомъ отношеиіи всѣ
народы Запада могутъ быть раздѣлены на
двѣ огромныя духовныя расы,—на расу выс­
шую, къ которой принадлежать народы, вто­
рично рожденные въ процсссѣ реформаціоп­
наго броженія, и расу низшую, къ которой
относятся народы, застывшіе въ религіозной
| ортодоксіи или же изъ огня предразсудковъ

толстой И РЕФОГМЛЦІЯ.

: 17

бросивгаіеся въ полымя атеизма. Разница
между тѣми и другими—коренная, органиче­
ская, и проявляется она во всѣхъ областяхъ
творчества и дѣланія, даже въ такпхъ, кото­
рыя какъ­будто ни въ одной точкѣ не сопри­
касаются ни съ религіозными предразсудками,
ни съ религіознымъ просвѣтлѣніемъ. Возьмите,
напримѣръ, сферу, наиболѣе отдаленную отъ
религіи, имѣющую въ настоящій моментъ для
насъ такое злободневное значеніе, — сферу
тѣлесной чистоты и гигіепы, —и вы увидите,
что культъ чистоты господствуем какъ­разъ
въ тѣхъ странахъ, въ которыхъ вліяніе ре­
формаціи было наиболѣс силыіымъ, и наобо­
ротъ. ІІриходится думать, что процсссъ ре­
формации важепъ не столько тѣми истинами,
къ которымъ оиъ прнводитъ, сколько тѣмъ
закаломъ, который въ немъ пріобрѣтаетъ лич­
ность или, вѣрнѣе, разумъ личности, испы­
тывающій Бога и утверждающій себя въ без­
копечности. Народъ, прошсдшій черезъ ре­
фоішацію, подобенъ организму, состоящему
пзъ клѣточекъ устойчшшхъ, вооруясенныхъ
для борьбы, между тѣмъ какъ до процесса

18

П. МПЙСК1Й.

реформаціи клѣточки эти остаются шаткими
и безвольными.
Къ великому прискорбно, слѣдуетъ сознать­
ся, что до сихъ поръ русскій народъ въ цѣ­
ломъ не былъ причастенъ реформаціи. Рус­і
екая личность не переболѣла религиозными
сомиѣніями, не рѣшила наединѣ съ совѣстыо
послѣднихъ, неизреченныхъ запросовъ жизни,
не утвердила верховныхъ правъ разума и,
слѣдовательно, сама не утвердилась, ибо лич­
ность и разумъ тождественны. Русское старо­
обрядчество было шагомъ не впередъ, а на­
задъ. Сектантство же, являясь отраженіемъ
занесенныхъ извнѣ, когда­то освободительно­
мощныхъ, но давно устарѣлыхъ, вывѣтрив­
шихея нѣмецкпхъ реформаціонннхъ идей, не
могло выйти за околицу деревень и оказалось
безеильнымъ вліять на образованные классы,
уже узнавшіѳ, хотя бы съ чужихъ словъ, о
свободѣ научной критики. Оставаясь внѣ ре­
формаціи, русскій народъ осужденъ былъ до
сихъ поръ пребывать на задворкахъ культуры.

ТОЛСТОЙ II РЕФОРМА ЦІЯ.

19

Y.

Первымъ провозвѣстникомъ русской рефор­
мации, современнымъ русскимъ Лютсромъ
является Левъ Толстой, который, въ проти­
воположность веселымъ реалистамъ, утвер­
дилъ боясественность жизни, но въ то яге
время, въ противополояшость поклонникамъ
абсурда, устранилъ изъ религіи (что и отли­
чаетъ его ученіѳ отъ нѣмецкой рсформаціи)
неразумное. Жизнь—божественна. Въ мірѣ
совершается не человѣческая, а боясествен­
ная воля,—таковъ основной религіозный те­
зисъ, которымъ Толстой искупилъ грѣхъ рус­
ского нигилизма и вернулъ вещамъ абсолют­
ную цѣнность. Но боясественность жизни ш>
стигаетйя_не какймъ­то" ~6собепньімъ чув­
ствомъ слѣпой или самоослѣпленной вѣры,
не при посредствѣ преданія и книгъ, но jsa­
мдв^лцшіосхьши—­ея­собствешшмъ. рііаумрмъ,
достигшимъ высшей зрѣлости и пріобрѣв­
шимъ высшую зрячесть. Въ одной изъ сво­
ихъ брошюръ Толстой предостерегаетъ про­

20

П. МІШСКІЙ.

тивъ ложныхъ пророковъ, утверждающихъ,
что они больше истины любятъ еще нѣчто.
Кто больше истины любитъ еще нѣчто, тотъ
ничего поистинѣ не любитъ. У Толстого
истина и Божество тождественны. Религія
Толстого, это —религія мистическаго разума, —
религія безъ вѣры въ чудеса. Явившись въ
вѣкъ сомнѣиія и безвѣрія, Толстой показалъ,
что истинная религія не боится безвѣрія. Въ
этомъ новизна и могущество возвѣщенной
Толстымъ религіозной реформации.
VI.
Вернувъ міру абсолютную цѣнность и
утвердивъ въ верховныхъ правахъ разумную
личность, Толстой предстоитъ намъ какъ
однпъ изъ величайшихъ борцовъ за куль­
туру. Послѣднее нуждается въ нѣкоторомъ
пояспеніи. Если видѣть въ Толстомъ только
моралиста, то его пришлось бы причислить
къ врагамъ культуры. Толстой, проповѣдую­
щій недѣланіе, зовущій къ плугу, отрицаю­
щей медицину и астрономію, смѣющійся надъ
борьбой съ бациллами, ставящій симфоніи

ТОЛСТОЙ И РЕФОРМАЦИЯ.

'21

Бетховена ниже крестьянской пѣсни и издѣ­
вающійся надъ Шекспиромъ,—такой Толстой,
очевидно, не положить начала нашему куль­
турному Ренессансу. Жить по­толстовски, па­
хать землю и отказываться отъ военной
службы и платежа палоговъ всего легче, по­
вернувшись спиною къ міру и замкнувшись
въ деревенской глуши. Но все мѣняется, если
признать мораль Толстого персяшткомъ и
отраясеніемъ нашего стараго, безплодиаго,
мечтательнаго народничества, а всю самобыт­
ность, все творческое величіе Толстого ви­
дѣть въ его религіозной проповѣди. Какъ
религіозный мыслитель, какъ борецъ за права
разума, Толстой зоветъ впсредъ къ филосо­
фіи, къ наукѣ, къ высшимъ формамъ куль­
турнаго дѣланія. Деревня никогда не пой­
метъ религіи безъ вѣры и если восириметъ
ученіе Толстого, то немедленно лее изуро­
дуетъ его, превратить въ сектантство, въ
безпоповшину, въ новую вѣру, въ новый
культъ чудесъ и молитвъ. Если считать Тол­
стого русскимъ Лютеромъ, то это Лютеръ
городовъ, а не деревень, интеллигенціи, а

2'2

H. ШШСК1Й.

но темныхъ массъ. Толстой только заяви лъ
со всей присущей его слову силой и искрен­
ностью, что разумъ, отвергая чудо, какъ на­
рушеніе закономѣрности, самъ прозрѣваетъ
въ мірѣ высшую божественную закономѣр­
ность. Но, высказавъ эту истину, Толстой ея
не доказалъ. Набросавъ планъ новой рели­
гіи, онъ строить по этому плану предоста­
внлъ своиыъ будущимъ преемникамъ и по­
слѣдователямъ. И отъ того, какъ русскія
подрастающія поколѣпія отнесутся къ завѣ­
щанной Толстымъ религіозной проблемѣ, за­
внситъ все наше будущее. Я говорю это не
потоы5г, что низко ставлю практическія за­
боты жизни, а потому, что меясду практиче­
скимъ разумомъ и религіознымъ существуетъ
неразрывная связь, и источники силъ нахо­
дятся не внизу, а наверху. Окажемся ли мы
побѣдителями въ борьбѣ съ японцами, въ
борьбѣ со старымъ режлмомъ, въ борьбѣ
съ бациллами, —всѣ эти практическіе вопросы
русской дѣйствительности зависятъ отъ того,
найдетъ ли въ себѣ русская культурная лич­
ность желаніо и силу наединѣ со своей со­

ТОЛСТОЙ II РЕФОРМАЦИЯ.

23

вѣстыо перестрадать и продумать религіозпо­
философскую проблему жизнп вообще. По­
добно тому, какъ всѣ виды земной энергіи,
начиная съ тепла, скрытаго въ каменномъ
углѣ, и кончая сплою вѣтра, являются лишь
видоизмѣпснпой энергіей солнечныхъ лучей,
такъ и всѣ виды духовной энергіи ігаѣютъ
своимъ началомъ и источникомъ философское
раздумье и религіозное воодушевленіе. Раз­
говоръ о Толстомъ не юбилейный, но празд­
ничпый, а насущный духовный хлѣбъ на­
ншхъ будней. Судьба послала памъ новаго
Лютера, провозвѣстника новой реформами,
но воплотить и осуществить эту реформацію
моягемъ только мы сами.

II.

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

Идея художествешіаго произведенія не
всегда совпадаешь съ его фабулой и еще рѣже
съ авторскпмъ замысломъ. Читая романъ или
драму, мы какъ­будто прогуливаемся по бла­
гоустроенному городу, увлекаемые движе­
ніемъ толпы, любуясь то красотою памят­
ника, то фасадомъ зданія. Но вотъ, побро­
дивъ по улицамъ и площадямъ, познакомив­
шись съ физіономіей города и его жителей,
мы поднимаемся на колокольню храма и от­
туда, съ высоты, вдругъ открываемъ то, чего
не могли видѣть снизу, — открываемъ един­
ство города, его ликъ, цѣльный и неповто­
ряемый, органически созданный и строеніемъ
почвы, и культурой народа, и его историче­
скимъ прошлымъ. То же самое бываетъ съ
худоясественнымъ произведеніемъ. Чтобы уви­
дѣть его единство, его органическую связь
съ эпохой, его вЬчную сущность, нужно
какъ бы удалиться отъ него, подняться на

28

и. минскііі.

высоту какой­нибудь великой современной
истины, подъ вліяніемъ которой сложились
изображенный въ немъ событія. Въ подоб­
номъ связываніи отдѣльнаго момента творче­
ства съ его вѣчнымъ процессомъ и заклю­
чается, по­моему, истинная задача критики,
хотя нуягао сознаться, что задача эта не изъ
легкихъ. Идея произведенія, определяющая
творческую волю автора, но ей не подчинен­
ная, скрыта, какъ всякая жизненная сила,
на большой глубинѣ, и добраться до нея пу­
темъ синтезирующей мысли невозмояшо. За­
то, если критику удается прозрѣть это выс­
шее единство, съ произведеніемъ совершается
какъ бы чудо преобраягенія. Всѣ его части
сливаются въ неразрывное цѣлое, и не только
отдѣльные эпизоды, но фразы, слова, казав­
шіяся прежде случайными, зажигаются свѣ­
томъ внутренней необходимости, и все про­
изведете какъ бы переносится въ сферу выс­
шей разумности.
Разбирая трагедію Уайльда, критика обык­
новенно вмѣсто идеи пьесы раскрываетъ
ея авторскій замыселъ. По общепринятому

ИДЕИ „слЛомки".

20

мнѣнію, Уайльдъ воплотилъ въ Салоыеѣ нѣ­
сколько своихъ излюбленныхъ парадоксовъ,
обостривъ ихъ до крайней степени. И прежде
всего парадоксъ эстетизма. Истинная цѣн­
ность явленій опредѣляется не ихъ внутреіь
нимъ, этическимъ содержаніемъ, а внѣшнимъ
эстетическимъ совершенствомъ. Іокананъ про­
повѣдуетъ противъ грѣха и сладострастія,
но Саломея не слышитъ проповѣдуемыхъ
огненныхъ словъ, а видитъ проповѣдующія
красныя уста. Она зажигается страстью къ
тому, кто отрицаетъ страсть, хочетъ цѣло­
вать уста, клеймящія грѣхъ поцѣлуевъ.
Второй парадоксъ индивидуализма. Смыслъ
яшзни въ утвержденіи своего желанія, своего
волевого „я". Желаніе Саломеи—поцѣловать
уста Іоканана—должно быть исполнено, и
нѣтъ въ мірѣ того порога, передъ которымъ
она бы остановилась. Преступленіе внѣшнее—
убійство люоимаго человѣка—ничто передъ
преступленіемъ внутреннимъ — убійствомъ
своего ягеланія. „Я хочу" съ фатальной не­
обходимостью превращается въ „я буду". И,
наконецъ, третій парадоксъ— демонизма. Са­

SO

it. цинсшй.

ломея оттого такъ страстно я«елаетъ цѣло­

вать уста Іоканана, что послѣдній, согла­
сившись принять ея поцѣлуй, осквернилъ бы
этимъ свою святыню, совѳршилъ бы актъ
кощунства и святотатства. Любовь питается
оскверненіемъ святыни, и въ этомъ—ея со­
блазнъ и жгучесть. Оставаясь вѣрной закону
любви, Саломея должна умертвить того, кто
выше святыни любви ставилъ святыню своего
Бога.
Вотъ тѣ парадоксы, которые критики обык­
новенно открываюсь въ трагедіи Уайльда
какъ­ея идею, подЕфѣпляя свою мысль цита­
тами изъ другихъ его произведепій, въ осо­
бенности изъ „Intentions". Очень возможно, что
такое толкованіе критиковъ совпадаетъ съ
намѣреніями самого автора. Поверхностно оно
какъ­будто пролнваетъ достаточный свѣтъ
на всѣ эпизоды трагедіи, хотя не въ силахъ
объединить ихъ и освѣтнть пьесу па глубинѣ.
Въ самомъ дѣлѣ, есть нѣчто противоречивое
меясду эстетическимъ отпошеніемъ къ жизни,
игнорнругощимъ содерясаиіе ради формы, и
демошпескимъ, для котораго ріннагощішъ

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

31

моментомъ является именно содеряшніе. Воз­
нпкаетъ рядъ психологическихъ вопросовъ,
на которые указанные парадоксы нѳ даютъ
отвѣта. И главный изъ нихъ тотъ, была ли
любовь Саломеи къ Іоканану случайной или
необходимой? Полюбила ли она его за бѣлое
тѣло, черные волосы и красныя губы, или
за то, что это тѣло, волосы и губы принад­
леятли пророку новаго Бога? Вѣдь до встрѣ­
чи съ Іокананомъ Саломея вела жизнь, ко­
торая скорѣе отвѣчала идеалу цѣломудрія и
святости, чѣмъ завѣтамъ эстетизма и демо­
низма. Но почему? Потому ли, что Саломеѣ
до того времени случайно не встрѣтился,
среди окруяшвінихъ ее евреевъи язычниковъ,
красивый юноша по ея вкусу, или же по­
тому, что она не должна была, не могла по­
любить никого, кромѣ пророка? Допустимъ,
что ея страсть къ Іоканану была раздута
демоническимъ соблазномъ святотатства. Но
неуягели, не попадись ей случайно на пути
яшзни суровый Іокананъ, проповѣдникъ по­
каянія, Саломея такъ бы и не узнала живой
страсти и кончила свои дни въ чистотѣ и

32

Н. МІШСКІЙ.

воздержаніи? Во имя чего? На эти вопросы
критика эстетизма и демонизма не въ силахъ
отвѣтить, а между тѣмъ, не рѣшивъ ихъ, мы
не знаемъ самаго главнаго въ трагедіи,—не
знаемъ истиннаго характера ея героини.
Но не ошибаются ли критики, придавая
слишкомъ большое значеніе авторскому за­
мыслу и не видя въ „Саломеѣ" ничего, кромѣ
отраженія моднаго эстетизма и демонизма?
Изъ всѣхъ выслушанныхъ и вычитанныхъ
мною толкованій этой трагедіи больше всего
поразили меня слова одной русской артистки,
сказавшей, что, по ея мнѣнію, Саломея увѣро­
вала во Христа, который открылся ей въ
проповѣди Іокаиана. Не скрывается ли въ
этихъ словахъ ключъ отъ всей трагедіи и
даже, быть можетъ, отъ всей поэзіи и, по­
ягалуй, отъ всей жизни Уайльда, который, еще
будучи проповѣдникомъ демоническаго эсте­
тизма, уясе предчувствовалъ новый свѣтъ,
открывшійся ему потомъ на днѣ отверженія
и страданій. Мнѣ кая«ется, что необыкновенное
обаяніе, заключенное въ трагедіи Уайльда,
стаиетъ длянасъ попятшдмъ лишь тогда, когда

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

33

мы, отойдя отъ фабулы пьесы и авторскихъ
намѣреній, постараемся раскрыть ея идею и
уловить ея единство съ высоты великой
истины, которая была движущею силой исто­
ріи въ то далекое загадочное время. Я говорю
объ истинѣ двуедннства, этой философской
основѣ всего христіаыскаго воодушевленія,
подобно тому, какъ ионятіе о всеединствѣ
было философскимъ вдохновляющимъ нача­
ломъ всего еврейства. Бъ прнмѣненіи къ
трагедіи Уайльда истина двуединства можетъ
быть формулирована слѣдующимъ образомъ.
Природа идеала двуедина. Одиа сторона
его обращена къ духу и сознается какъ
святость. Другая сторона обращена къ внѣш­
нимъ чувствамъ и сознается какъ красота.
Наше тѣло — не что иное, какъ видимая
душа. Душа—не что иное, какъ познаваемое
тѣло. Красивое лицо не символъ души, не
зеркало ея, не значокъ, а сама прекрасная
душа, явившаяся взору, равно какъ внѣш­
ность Терсита—не что иное, какъ ставшая
видимою его низменная душа. И наоборотъ,
можно сказать, что возвышенный духъ,это—

34

Н. МИНСКІЙ.

мыслимая красота, а духъ низменный—мыс­
лимое уродство.
Но не вндимъ ли мы часто противное? Не
встрѣчаемъ ли святость подъ силенообразной
маской Сократа, а порокъ—подъ внѣшней
прелестью Мессалины? Да, союзъ между свя­
тостью и красотою не разъ порывался въ
мірѣ, и крайняя степень этого разрыва выра­
зилась въ противорѣчіи между еврействомъ
и эллинствомъ. Евреи только мыслили свя­
тость, не воплощая ея въ образы: не сотвори
себѣ кумира. Но, боясь воплощеній, еврейство
въ себѣ самомъ оказалось безсильнымъ во­
плотить открывшуюся ему святость, подмѣ­
нило ее разсужденіями о святости—фарисей­
скою ложью. Съ другой стороны, греки только
воплощали красоту, не постигая святости.
Сотворенные ими кумиры—блаженные олим­
пійскіе боги — въ смыслѣ святости были не
лучше худшихъ изъ людей,— браяшичали,
предавались разврату, яшли насиліемъ и
обманомъ. Христосъ и пришелъ въ міръ,
чтобы возстановить нарушенную гармонію,
сочетать красоту со святостью, превратить

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

35

чнстыя воды красоты въ огненное вино свя­
тости и вино святости '— въ кровь жизни .
Оттого во Христѣ нераздѣльно и несліянно,
т.­е. двуедино, соединены двѣ природы—
божеская и человѣчеекая; оттого и въ хри­
стіанствѣ соединены двѣ природы— еврейская
(ветхій, пророческій, чуждый грекамъ завѣтъ
любви) и греческая (новый, элевзинскій, чу­
ждый евреяыъ завѣтъ боговоплощенія и вос­
кресенія).
Но если такъ, то Христосъ долженъ былъ
имѣть не одного предтечу, а двухъ: предтечу
по святости, какимъ былъ пророкъ Іокананъ,
и предтечу по красотѣ, какимъ, по геніаль­
ному прозрѣнію Уайльда, была женщина,
дочь Иродіады, царевна іудейская Саломея.
Что такое предтеча и чѣмъ онъ отличается
отъ Христа? Въ предтечѣ гармонія уя«е осу­
ществлена, но еще не раскрыта. Іокананъ не
только святой пророкъ, но и прекрасный
юноша. И красота его не случайный даръ,
а необходимое проявленіе его духа. Его такъ же
нельзя себѣ представить уродливымъ, какъ
и самого Христа, чье пришествіе онъ собою

86

Н. МИНСКІЙ.

возвѣщаетъ. Точно также Саломея не только
прекрасная царевна, но и святая по духу
дѣва. Окруженная вожделѣгощиіш взорами п
старческнхъ, кротовьихъ глазъ Ирода, и пре­
краспыхъ томныхъ глазъ молодого сирійца,
Саломея остается холодной и чистой, потому
что душой она жаждетъ святости и полюбить
могла бы лишь такую красоту, въ которой
проявлена святость.
Уайльдъ пользуется въ трагедіи своеобраз­
нымъ способомъ для характеристики дѣй­
ствующихъ лицъ. Онъ заставляетъ ихъ всѣхъ
любоваться луною и подыскивать для нея
сравненія. И луна — это свѣтило, горящее
отраженнымъ свѣтомъ, —становится какъ бы
духовно отражающимъ зеркаломъ, п каждый
видитъвъ ней образъ тѣхъ страстей и чувствъ,
которыми полна его собственная душа. Паясу,
томящемуся дурными предчувствіями отно­
сительно своего друга, луна кажется похо­
жей на мертвую женщину. Другъ его, смер­
тельно и безнадежно влюбленный въ Саломею,
видитъ въ лунѣ образъ прекрасной царевны,
собирающейся плясать. Иродъ, проводя щій

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

37

жизнь въ пьянствѣ и развратѣ, сравниваетъ
лупу съ истерической женщиною, ищущею
любовниковъ: „она — голая", „она шатается,
какъ пьяная". Иродіада, грубо­эгоистичная
и звѣрино­лукавая, находить' всѣ сравненія
праздными, и въ лунѣ она не видитъ ничего
другого, кромѣ луны. Чѣмъ же каясется луна
Саломеѣ? Волшебницей? Пляшущей вакхан­
кой? Жрицей наслажденій, какъ того можно
было бы ждать, если бы она въ самомъ дѣлѣ
была воплощепіемъ эстетическаго демонизма?
„Я увѣреиа,— говорить она, глядя на ночное
небо,—что луна—дѣвственннца. Она никогда
не отдавалась мужчинамъ, какъ другія боги­
ни", и въ этихъ словахъ дана исчерпывающая
характеристика Саломеи до встрѣчи ея съ
Іокананомъ.
Но вотъ эта встрѣча произошла, и первое,
что Саломея замѣчаетъвъ Іокананѣ, это —его
чистоту. „Я увѣрена, —говорить она,—что
онъ такой же цѣломудренный, какъ луна".
Духовная сущность Соломен и Іоканана ока­
зывается тождественной, но никто изъ нихъ
этого тождества не сознаетъ. Саломея, полю­

38

Н. МИНСКІЙ.

бившая красоту Іоканана, какъ выраженную
во внѣ его огненную святость, сама еще увѣ­
рена, что полюбила его тѣло. „Я полюбила
твое тѣло, Іокананъ", —говоритъ она въ любов­
номъ экстазѣ, сравнивая тѣло пророка съ
лиліями, со снѣгомъ, съ сіяніемь луны. Но
тайный голосъ шепчетъ ей, что она заблу­
ждается, что въ красотѣ тѣлесной она полю­
била иную красоту, и она, какъ бы спохва­
тившись, беретъ назадъ своп Еосторженныя
слова. „Нѣтъ,тѣлотвое внушаетъоыерзѣніе",—
вдругъ восклицаетъ она, и вмѣсто прежнихъ
сравыеній съ лиліей и снѣгомъ находить
новыя—съ трупомъ прокаягеннаго, съ выбѣ­
ленной стѣной, по которой бѣгаютъ скор­
піоны. „Кудри твои, —вотъ что полюбила я", —
говоритъ она въ новоыъ прппадкѣ страсти
и опять, спохватившись, отрекается отъ
свопхъ словъ. „Нѣтъ, кудри твои внушаютъ
ужасъ", и она сравниваетъ ихъ съ вѣнкомъ
изъ терніевъ, съ клубкомъ змѣй. „Уста твои,—
вотъ что полюбила я"...
Эти вспышки физическихъ восторговъ и
немедленные отказы отъ нихъ, совершенно

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

39

непонятные съ точки зрѣнія эстетико­демони­
ческой критики, получаютъ глубокій смыслъ,
если рассматривать трагедію съ высоты дву­
единства. Саломея и Іокананъ идутъ къ одной
и той же гармоніи, но направляются къ ней
съ двухъразныхъ сторонъ. Саломея исходить
изъ языческаго ощущенія, на пути своемъ
побѣждаетъ преграду за преградой, но пе­
редъ послѣдней останавливается, безсильная.
Трагизмъ ея въ томъ, что она, уже будучи
духовно­просвѣтленною, еще воспринимаетъ
міръ только глазами. Она хочетъ только ви­
дѣть и поэтому проглядѣла свою собственную
душу. Трагизмъ же Іоканана въ томъ, что,
уже будучи прекраснымъ, онъ еще красоты
не видитъ. Онъ ничего не хочетъ видѣть и
поэтому проглядѣлъ душу Саломеи. Если
сравнить ихъ между собою, то нужно при­
знать Саломею болѣе совершенной, ближе
стоящей къ цѣли, чѣмъ Іокананъ. Она полю­
била пророка, прозрѣла его душу, хотя бы
сквозь призму тѣлесныхъ формъ, между тѣмъ
какъ Іокананъ вовсе не замѣтилъ стоящей
передъ нимъ родственной души, безжалостно
презрѣлъ ее, грубо отринулъ.

40

н. минскій.

Столкнувшись въ такомъ неразрѣшимомъ
конфликтѣ, оба предтечи должны были умерт­
вить другъ въ другѣ ту сторону вѣчной
гармоніи, которая оставалась въ нихь другъ
для друга скрытой. „Говори еще, Іокананъ, —
умоляетъ Саломея, впервые услышавъ его
голосъ, —скажи, что должна я сдѣлать". Въ
отвѣтъ на эту мольбу, столь мало имѣющую
общаго съ эстетизмомъ, суровый пророкъ
совѣтуетъ царевнѣ іудейской посыпать голову
пешюмъ и отправиться въ пустыню отыски­
вать Сына Человѣческаго. „Кто этотъ Сынъ
Человѣческій?—спрашиваетъ Саломея.—Такъ
же ли онъ прекрасенъ, какъ ты, Іокананъ?"
На языкѣ Саломеи вопросъ о красотѣ Христа
равносиленъ былъ вопросу объ Его божествен­
ности, и въ эту минуту Саломея, безъ сомнѣ­
нія, готова была увѣровать во Христа и пойти
за Іокананомъ. Но слѣпой пророкъ не уви­
дѣлъ этого. Безжалостно замахнулся онъ на
довѣрчиво приблизившуюся къ нему душу,
отринулъ и тѣмъ умертвилъ ее. „Отойди отъ
меня, дочь Содома и грѣха"... Но, совершивъ
это дѣло слѣпой жестокости, Іокананъ самъ

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

41

отточилъ мечъ, который вскорѣ долженъ былъ
пасть на его голову, ибо духовно убитой имъ
Саломеѣ не осталось ничего другого, какъ
любить бездушное, какъ утолить свою жажду
поцѣлуя надъ мертвыми устами. И гордымъ
сознаніемъ своей правоты звучать жалобы, ,
съ которыми она обращается къ головѣ про­
рока: „Я была царевна—ты презрѣлъ меня, я
была дѣвственница—ты растлилъ меня, я
была цѣломудренна—ты влилъ огонь въ мои
жилы"... „Ты единственный, кого я любила,
до тебя всѣ мужчины внушали мнѣ отвра­
щеніе"... „О, почему ты не взглянулъ на
меня, Іокананъ? Руками и проклятіями ты
закрылъ свое лицо. Ты надѣлъ на глаза по­
вязку тѣхъ, кто желаетъ видѣть лишь своего
Бога. Что­жъ, Бога ты своего узрѣлъ, Іока­
нанъ, но меня, меня... Меня ты никогда не
видѣлъ... О, если­бъ ты увидѣлъ меня, ты бы
меня полюбилъ"...
Но увидѣть красоту Іокананъ такъ же не
былъ въ силахъ, какъ Саломея—познать свя­
тость, ибо они были оба только предтечами.
Трагическое столкновеніе красоты и свя­

42

н. минскій.

тости, которое можно было бы назвать по­
слѣдней трагедіей разорваннаго міра, совер­
шается на фонѣ стараго разлада и въ пред­
чуветвіи грядущей гармоніи. На дальнемъ
планѣ трагедіи все время нѣжно свѣтитъ
образъ Христа, но на первомъ планѣ рѣзко
выступаютъ потерявшіе другъ друга и вра­
ждующіе между собой низменная красота въ
лицѣ Иродіады и Ирода съ ихъ свитой и
уродливая святость въ лицѣ фарисеевъ и
саддукеевъ. Вожделѣющій Иродъ, паясь и
молодой сиріецъ и спорящіе о вѣрѣ евреи—
двѣ стороны отжившаго разлада, точно такъ
же, какъ Саломея и Іоканаиъ —двѣ стороны
грядущей гармоніи. Любовь къ одному и
тому же идеалу зажгла ихъ душу восторгомъ,
но выражалась у Іоканана въ пророческой
молитвѣ, а у Соломен—въ экстатической пля­
скѣ. Іокананъ духомъ облетаетъ семь небесъ
святости, Саломея молится тѣломъ въ дви­
женіи семи покрывалъ. И тотъ же Иродъ,
который хотѣлъ истребить въ колыбели Хри­
ста, который по просьбѣ Саломеи приказы­
ваете убить Іоканана, онъ—палачъ гармоніи

ИДЕИ „САЛОМЕИ".

43

и убійца ея предтечъ—велитъ своимъ сол­
датамъ умертвить Саломею.
Наканунѣ возвѣщенной гармоніи святость
и красота встрѣтились въ разладѣ и враждѣ.
Не суждено ли имъ по воплощеніи тайны
двуедииства встретиться въ любви и пони­
маніи?

— 44 —

Книгоиздательство „ЗАРЯ"­

(Москва, кн. ыаг. „Сотрудникъ Провшщіи", уг. Тверск.
_______бульв. и М. Брошюй, д. 1. Тел. 27­96)._______

С
Томъ III, вып. I.

Арцыбашевъ, Еупринъ, Сологубъ, Юшке­
вісчъ, Загщевъ, Шоломъ Ашъ и др.
Ё % г1і ИЗ 48

£ руб.ІЬ.

Томъ Ш, вып. II.
Андреевъ, Бальмонтъ, Брюсоеъ, И. Бу­
нинъ и др.
іня 1 р. 85 а;.

— 45 —

30. «Лыхенвальдъ.

отдъльныя
СТРАНИЦЫ.
I.
Сборникъ иедагогическихъ, фп­
лософскихъ и литературныхъ
статей.
йфііква і p. §5 к.

Печатается il выпускъ.

— 46

Критическіе
Альманахи­
І2ннгл I.

СТАТЬИ и ОЧЕРКИ
Ю. Айхенвальда, П. Когана, Н. Абрамо­
вича, В. Высоцкаго, Г. Брандеса и др.
о М. Метерлинкѣ, К. Гамсунѣ, 0 Уайльдѣ,
Габр. д'Аннунціо, Ж. Роденбахѣ, Артуръ Шнит­
цлерѣ и др.

на 1
Вавівага ЙІ.

СТАТЬИ и ОЧЕРКИ
Ю. Айхенвальда, П. Когана, Г. Бран­
деса, В. Фельдмана, Г. Сенкевича и др.
о Т. Бодлерѣ, А. Стриндбергѣ, Г. Ибсенѣ, Э. Зола,
Ст. Пшибышевскомъ и др.

І^гІгвяа 1 р.

„БИБЛІОТЕНА ДЛЯ ВСЪХЪ".
№ 1. Кнутъ Гамсунъ.—У царскихъ вратъ
(Распродано).
J\» 2. Габріель д'Аннунціо.—Франческа да­
Римини (Распродано).
А? 3. Кн. Гамсунъ. —Трагедіи любви. 2­е изд.
JM 4. О.Уаіільдъ. — Эстетич. манифестъ. 2­е изд.
№ 5. Кн. Гамсунъ. —Бродяги. Пер. С.А.Бердяева.
№ 6. Ст. II ш и б ы ш е в с к і й.—По стопамъ Каи­
на. Пер. съ польск. Я. Мацкевича съ критич.
очерк, о Ст. Пшибышевскомъ В. Фельдмана.
№ 7—8. Ст. Пшибышевскій. — Сыны земли.
Полный перев. съ польск. подъ ред. Вл.
Бысоцкаго .
J\? 9—10. Генрикъ Ибсенъ.— „Бравдъ". Дра­
мат. поэма въ 5­ти дѣйств. Пер. въ стих.
С. Бердяева и Ѳ. Благова. Приложеніе: кри­
тич. очеркъ о „Брандѣ" Г. Брандеса.
№ 11. Ст. Пшибышевскій.—У моря. Перев.
Я. Мацкевича. Приложеніе: премир. на кон­
курсѣкритич. очеркъ о Ст. Пшибышевскомъ.
Л? 12. Кн. Гамсунъ. —Борющіяся силы. Пер.
Я. Мацкевича. Приложеніе: критич. оч. о
К. Гамсунѣ, изъ „Литературы" Г. Брандеса.
J^ 13. Ст. Пшибышевскій. De profundis .
Пер. съ польск. нодъ ред. Я. Мацкевича.
№ 17.Казимиръ Тетмайеръ. —Карпатскіе
разсказы. Пер. съ польск. Евг. Загорскаго.
№ 18. Г. Уэльсъ. —Черный страхъ. Пер. съ
англ. Л. С. Приложеніе: критич. очеркъ о
Г. Уэльсѣ Н. Я. Абрамовича.
№ 19. Кн. Гамсунъ. —Тайное горе. Пер. Евг. Д.

Л? 20. Киутъ Гамсунъ.—Дама изъ Тиволи.
Экъ­Тру. Переводъ Евг. Д.
№ 21. Кнутъ Гамсунъ.—Царица Савская.
Пер. Eur. Д.
№ 22. Октавъ Мир б о.—Воина. Пер. съ франц.
С. Л. Критич. очеркъ объ Октавѣ Мирбо
Н. Я. Абрамовича.
Л 23. Анд р. Н ѣмоевскаго.—Прометей. Пер.
съ польск. Ы. А. Соколова, съ критич. очер­
комъ о Нѣмоевскомъ Н. Я. Абрамовича.
№ 24—25. Г. У э л ь с ъ—Черезъ 800.000 лѣтъ
(Машина времени). Пер. подъ ред. Ѳ. Благова.
Л? 26 — 27. Г. Уэльсъ. — 50 тысячъ лѣтъ назадъ.
Разсказъ изъ каменнаго вѣка. Пер. подъ
ред. Ѳ. Благова.
№ 28. О. Уайльдъ.—Сфинксъ безъ тайны.
№ 29—31. Оскаръ Уайльдъ.—Портретъ До­
ріана Грея. Приложеніе: статья 10. Айхен­
вальда объ Оскарѣ Уайльдѣ.
Л? 32. Ст. П ш и б ы ш е в с к і й.—Тиртей.
Л° 33. К аз. Тетмайеръ.—На склонахъ Татръ.
JV5 34—35. Гюи де­Мопассанъ.—Иветта.
Л? 36—37. ВильгельмъБельше.—Гибель мі­
ра. Пер. Я. Д. Мацксвича.
№ 38. Вильгельмъ Бельше. —Тайны южна­
го полюса. Пер. Я. Д. Мацкевича.
№ 39. Вильгельмъ Белып е.— Религія наше­
го времени. Пер. С. М. Чериковера.
Л? 40. А. Стриндб ергъ.— Современный басни.
Г. Кто сильнѣе. II. Самумъ. Пер. И. Хвойника.
№ 41. М. Метерлинкъ. О лсевщнпахъ. Пер.
И. Хвойника.

Цѣна го коп.

22,
„Критическая
библіотека".
№ 1. Ю. Айхенваль дъ. Валерій Брюсовъ. Съ
портретомъ. Ц. 20 к.
№2. С.Рамеръ. Августъ Отриндбергъ (Пато­
логичоскій этюдъ). Ц. 30 к.
№ 3. Н. Я. Абрамовичъ. Кнутъ Гамсунъ
(Общій очеркъ о жизни н творчествѣ). Ц. 20 к.
№ 4. Н. Я. Абрамович ъ. Фридрихъ Ницше.
Ц. 20 к.
Въ слѣдующихъ выпускахъ намѣчены очерки Зин.
Венгеровой, Л. Козловскаго, I. Шлафа, Г. Бран­
деса и др.

СКЛАДЪ ИЗДАНІЯ:
МОСКВА: Книжный магазипъ „Сотруднякъ НровиипДи.*
ут. Тверскаго бульв. и М. Врошіой.
ПЕТЕРБУРГ!»: Нѳвскій, 104, кв. 30, кн. сісл. „Зем*:".

\

»

2007064667