в. Ф Р И 4 Е
НА

ПОЗЗІН KDUJMAPDBl:
\ •

И

УЖАСА

• - - V-

• * 4

V?/
^

' .If....

•

•

.

>

V.

•

,

. і!-'.

нл ста,

a

В-

ф р и ч е .

»

Поэзя
і кошпаровъ и ужаса
Нѣеколько главъ изъ иеторіи литературы и
искусства на западѣ.
У ж а с ъ и фатальность
земпѣ всегда и всюду.

царили на
Э. По.

Съ к а р т и н а м й ^^удожнйковъ: Босха, Брегедя, Дюрера,
Кранаха,

Гойй,

Деракруа,

Ропса, Бердедея,

Штука,

щ ш .

^—г

МОСКВА.
Тип. Т. Д. „Художественная Печать", Б. Никитская ул., Д- 9.

1912.

ИНЩГШ с . с ,

Uut^

с т

а

Предисловіе.
Въ исторіи бывали и бываютъ эпохи, когда все
общество или значительная часть составляющихъ
его классовъ расположены к ъ оптимизму, когда люди готовы воскликнуть: какое счастье жить!
Въ такіе періоды искусство и литература также
проникнуты безоблачно-свѣтлымъ настроеніемъ, такъ
какъ они, вѣдь, не что иное, какъ идеализированное и
потенцированное отраженіе жизни: міръ воспроизводится тогда въ нихъ, какъ радостный праздникъ, люди похожи на боговъ, все пронизано солнцемъ, д ы ш и т ъ
красотой, обвѣяно радостью.
Въ исторіи бывали и б ы м і а т ъ ^ и эпохи противоположнаго характера, когдаІвСе общество или извѣстные его классы смотрятъ на міръ глубоко пессимистически, съ отчаяніемъ въ сердцѣ.
Въ такіе періоды искусство и литература естественно окрашены въ другой цвѣтъ. Жизнь изображается въ нихъ, какъ каторга или застѣнокъ. Изо
всѣхъ угловъ выглядываютъ безобразные лики дьяволовъ и чудовищъ, женщина превращается въ вѣдьму, вселенная производитъ впечатлѣніе дикаго кошмара ужаса и безумія...
Исторія знаетъ двѣ такія эпохи торжества мрачнаго,
какъ ночь, убійственнаго пессимизма — конецъ Ренессанса и, такъ называемый, Романтизмъ.

— 6

--

А теперь на нашихъ глазахъ, въ концѣ, XIX и началѣ XX в., протекаетъ третья эпоха ужаса передъ
жизнью, третья эпоха господства страшныхъ масокъ
и уродливыхъ гримасъ.
Этимъ послѣднимъ обстоятельствомъ и внушена
мысль о предлагаемой вниманію читателя работѣ.
Наша задача — описать кошмарное искусство и
кошмарную литературу этихъ трехъ
періодовъ
въ
исторіи западно-европейскихъ
обществъ.
Такъ какъ большинство страшныхъ образовъ, которыми пользовались писатели и художники Ренессанса и Романтизма, — а нынѣ пользуются Модернисты, — сложились еще в ъ средніе вѣка, то необходимо остановиться вкратцѣ и на этой эпохѣ, хотя
самые средніе вѣка при всей наличности в ъ ихъ міровоззрѣніи и искусствѣ элементовъ ужаса были проникнуты скорѣе оптимистическимъ, чѣмъ безнадежнопессимистическимъ настроеніемъ.
Наша задача — не только описать кошмарное искусство упомянутыхъ трехъ эпохъ, но и объяснить
его происхожденіе, вскрыть породившія его соціальныя причины.
Отсюда неизбѣжно вытекаетъ особое отношеніе
к ъ памятникамъ
этого творчества.
Эти послѣдніс
интересуютъ насъ здѣсь не какъ продукты личной
фантазіи, а какъ отраженія цѣлой эпохи. Они интересуютъ насъ, какъ явленія соціальныя, а не индивидуальная. Читатель не найдетъ поэтому на нии<еслѣдующихъ страницахъ всесторонней
характеристики
отдѣльныхъ писателей
и художниковъ.
Для
насъ
цѣнность имѣютъ ихъ произведенія, а не они сами.
Не найдетъ читатель въ нашей работѣ и освѣщенія
постепенной эволюціи извѣстныхъ темъ и образовъ,

— 7

--

преемственно передававшихся о т ъ поколѣнія к ъ поколѣнію. Этотъ вопросъ, касающійся чисто профессіональной стороны литературы и искусства, также леж и т ъ внѣ нашего поля зрѣнія. Съ другой стороны,
только массовый характеръ произведений извѣстнаго
типа позволяетъ намъ говорить о соціальномъ характерѣ искусства и литературы, о художественныхъ
произведеніяхъ, какъ
отраженіяхъ
общественныхъ
настроеній, какъ documents humains. Вотъ почему мы
стремились къ тому, чтобы обставить каждую главу
возможно большимъ числомъ литературныхъ и ху-^
дожественныхъ произведеній.
Избранная нами тема въ такомъ широкомъ захватѣ и въ такомъ соціологическомъ освѣщеніи ранѣе
еще никѣмъ не была разработана.
Единственая работа в ъ этомъ направленіи,
небольшая брошюра Михеля: Das Teuflische und das Groteske in der Kunst страдаетъ — при довольно удачномъ,
хотя и не исчерпывающемъ подборѣ иллюстрацій —
крайнею скудостью содержанія, чрезвычайной неполнотой фактовъ, отсутствіемъ исторической перспективы и соціологическаго базиса.
Въ томъ видѣ, въ какомъ эта тема предлагается
здѣсь вниманію читателя, она представляетъ, какъ
нетрудно убѣдиться, значительный
отрывокъ
изъ
исторіи западно-европейскаго искусства и литературы,
о т ъ среднихъ вѣковъ и до нашихъ дней, въ связи съ соціальными причинами, обусловившими собою поэзію к о ш м а р о в ъ и ужаса.

vte^^'.. .-.т ' -J.*--» 1 y^J^^ t>* -

-'ЛЧ

MMU»

^^wv^J

-г.- - A

41

..•••г. ... •

' ѵі ѵ-і" -

Г'^Г'

.

...

y-.-^-.s^B'l^-

«

•

.V.

V..-.

СРЕДНІЕ В-Ё)КА,
(Зпо?(а

натуральнаго

?(Озяйства).

TI»» . ѵ ^ . Л ѵ

«л-. ^

, ІГ:.' -V'" •

I" •

. • > §

—

4

J

-sc
^

•7-

•Э- f

•viOr/^v^S'-..-*.

-

-^-•^ЦіМ.гЧІ^^ГдУ^--...*^..-!»'-.-'.у

— -

r-'J.tjJWj.-' • -

^-SSSiT-^e"*::»;

^
-'

• •.

Въ міровоззрѣніи средневѣкового человѣка было
немало мрачно лессимистическихъ элементовъ и, однако, они въ значительной степени уравновѣшивались бодрой и свѣтлой надеждой.
Безпомощный, лицомъ къ лицу съ природой, средневѣковой человѣкъ естественно населялъ вселенную
темными силами,
управлявілими, по его убѣжденію,
жизнью отдѣльнаго лица, всего общества и всего
человѣчества.
Во главѣ
тьмы». —

этой

зловѣщей рати стоялъ — «князь

Всякое зло, съ которымъ средневѣковой человѣкъ
не умѣлъ справиться, которое было сильнѣе его, приписывалось имъ дьяволу.
Когда на общину обрушивался голодъ, когда
въ страну
вторгался
непріятель,
когда возникала
ересь — всегда виноватъ былъ никто иной, какъ
чортъ. Когда у кого болѣли зубы или кружилась
голова, когда кто при чтеніи дѣлалъ ошибку или
во время пѣнія сбивался съ такта — все было дѣломъ сатаны...

— 12 -Одинъ нѣмецкій аббатъ написалъ цѣлую книг}',
гдѣ добросовѣстнѣйшимъ образомъ перечислялъ всѣ
тѣ разнообразные способы, коими врагъ человѣка и
человѣчества «преслѣдуетъ, обманываетъ и издѣвается надъ людьми».
Голосъ дьявола слышался въ во'Ь волковъ, въ шмпѣніи змѣи, въ грохотѣ бури.
Ubique daemon! — Вездѣ дьяволъ! — восклицаетъ
Сальвіанъ.
Подобный взглядъ на господство въ жизни темныхъ адскихъ силъ легко могъ стать почвой для
сумрачнаго пессимизма, для безнадежнаго отчаянія.
И, однако, этого не случилось, и мы потомъ увидимъ, почему этого не произошло.
Въ міроощущеніи и міропониманіи
средневѣкового человѣка, если онъ только не былъ фанатическимъ аскетомъ или экзальтированнымъ отшельнккомъ, надежда все же преобладала надъ страхомъ,
вѣра въ д о б р о ослабляла и парализовывала ужасъ передъ зломъ.
Средневѣковой человѣкъ
былъ скорѣе
оптимистомъ, чѣмъ пессимистомъ.
Пусть каждую минуту онъ былъ окруженъ цѣлымъ войскомъ злыхъ демоновъ, они не были для
него ужъ такъ страпіны. На его защиту вставали
рыцари церкви, угодники боміьи, великіе мученики.
Житія святыхъ изобилуютъ разсказами о томъ, какъ
они молитвой, порой
однимъ своимъ взглядомъ
обращали въ бѣгство самого сатану. Святые освобождали одержимыхъ отъ адскаго навожденія, заступались за грѣпіниковъ передъ Всевышнимъ Судьею.
Еще болѣе неустанной и надежной воительницей
противъ ада была Марія Дѣва.

3. ^ о с х ь : Дьяволь.

•••x^^iM.w

^ о- т

Ж

-

"

— 13 —
Въ средневѣковой литературѣ были очень распространены, такъ называемые, «споры» между небомі^
и адомъ изъ-за вопроса, кому должно принадлежать
человѣчество. Эти споры часто носятъ характеръ настоящихъ судебныхъ процессовъ съ отводомъ свидѣтелей, ссылками на corpus juris и кассаціонными
жалобами. И они неизмѣнно кончаются пораженіемъ
чорта. Оно и немудрено. Если адвокатомъ является
Марія, судьею — Христосъ, а секретаремъ Іоаннъ Евангелистъ («споръ» Бартоло да Сассоферрато, XIV в.),
то уже самый составъ суда не предвѣщаетъ ничего хорошего для «прокурора» — дьявола. Послѣдній
ссылается на грѣхопаденіе первыхъ людей, отдавшее
человѣчество въ его руки, и если стать на почву строгой законности, то противъ такого аргумента трудно
что-нибудь возразить. Но что подѣлаешь, когда судъ
стоить на точкѣ зрѣнія не законности, а милости.
Раздосадованный чортъ обыкновенно подаетъ кассаціонную жалобу, апеллируетъ то къ Соломону, то
hb Аристотелю — его жалоба оставляется безъ послѣдствій, и онъ присуждается еще къ уплатѣ судебныхъ издержекъ. Возмущенный, онъ негодуетъ на
лидепріятіе судей и восклицаетъ
(старофранцузская
поэма Аѵосасіе Nostra Dame).
Ah! Qu'est justice devenue!
(Куда дѣлась справедливость!)
Д а ж е если средневѣковой человѣкъ заключалъ роковой> д о г о в о р ъ съ княземъ тьмы и продавалъ ему
дупіу ради богатства, власти или любимой женщины,
то и тогда его положеніе было не безнадежнымъ. Стоило ему только раскаяться, обратиться съ молитвой
къ святому или Пречистой, и они спускались съ неба,
разрывали фатальный д о г о в о р ъ и спасали грѣшникя.

-

14 —

Такъ случилось съ разорившимся рыцаремъ, о которомъ разсказываетъ Якопо да Вораджине въ еврей
Legenda aurea, или съ намѣстникомъ
Ѳеофиломъ,
судьбу котораго увѣковѣчила монашенка Гросвита
изъ монастыря Гандерсхейма.
И что въ высшей степени замѣчательно: даже собственный дѣти дьявола не становились его жертвами.
Волшебникъ Мерлинъ, герой въ бретонскомъ циклѣ рыцарскихъ поэмъ, исчезаетъ неизвѣстно куда,
а Р о б е р т ъ Д ь я в о л ъ искупаетъ свои грѣхи великимъ
страданіемъ и смиреніемъ и умираетъ, примиренный
съ небомъ.
Пусть средневѣкового человѣка со всѣхъ сторонъ
окружала темная рать отвратительныхъ и враждебныхъ демоновъ, безконечно могущественнѣе чорта
былъ добрый Богъ.
Св. Христофоръ, пожелавшій
служить только самому сильному владыкѣ, убѣждается сначала въ томъ,
что сатана могуш,ественнѣе королей земныхъ, а потомъ въ томъ, что еще могуш,ественнѣе Б о г ъ : и з ъ
оруженосца дьявола онъ превращается въ служителя
Христа — начала добра и благости.
Средневѣковой человѣкъ, конечно, боялся чорта.
Д ь я в о л ъ рисовался его воображенію обыкновенно
въ видѣ чернаго, какъ эфіопъ, гиганта (такимъ онъ
представлялся Ѳомѣ Аквинату), въ видѣ чудища съ
сотней ногъ и рукъ (такъ онъ изображенъ въ Видѣніи Тундаля), какъ колоссъ съ тремя лицами (такимъ онъ является на одной фрескѣ Джіотто и въ
поэмѣ Данте).
1) Въ сродиевѣковомі. ііскусствѣ и лнтературѣ дьяіюлъ иноі'да
изображается ііаоборотт, какъ ашолі. съ ореоломъ покруъ головы
(мпньатіора, украшающая Бпблію IX и X в., гдѣ только когти хиіц-

— 15 —
И однако — по замѣчанію компетентнаго ученаго 1) — средневѣковой человѣкъ чаще смѣялся надъ
чортомъ, чѣмъ боялся его.
Дьяволъ, какъ комическая фигура, — частое явленіе въ средневѣковой литературѣ. То онъ предстаетъ передъ нами въ видѣ ловкаго карманника, который воруетъ вещи и, весело скаля зубы, бросается
на утекъ (легенда о Св. Карадокѣ), то онъ принимаетъ в и д ъ ловкаго селадона, нашептывающаго праматери сладкіе комплименты (французская мистерія
о б ъ Адамѣ и Евѣ), то, наконецъ, онъ превращается
въ скандалиста-дебошира, кувыркающагося на крылья х ъ вѣтряныхъ мельницъ, высасывающаго вино и з ъ
бочекъ, опрокидывающего баржи (французская поэма XIII в.).
Распространенность въ средніе вѣка представленія
о дьяволѣ, какъ
комическомъ лицѣ,
доказывается
убѣдительно слѣдующимъ фактомъ.
Одна группа чертей носила во Франціи названіе
Helequin (къ ихъ числу принадлежитъ выше упомянутый чортъ-весельчакъ и з ъ поэмы XIII в.). Этотъ
дьяволъ-шутникъ зашелъ и въ Италію, гдѣ онъ получилъ названіе Alichino (одинъ изъ комическихъ
дьяволовъ въ 21 пѣснѣ дантовскаго «Ада»). Слово
Helequin звучало также Harlequin, а на парижскомъ
арго Harlequin.
Какъ видно, знаменитый Арлекинъ, главный герой
импровизированной комедіи или Conimedia deirArta,

ной итііціл II еосудъ съ огиемъ ві. лѣвоГі рукѣ указываютъ на его
адское пропсхождепіе.) О красивихъ демонахъ говорится и въ французской поэмѣ XII в. Bataille Aliscaiis.
1) А. Graf: ll.Diavolo.

— 16

--

смѣшившій своими шутками и выходками столько поколѣній, восходитъ по прямой линіи к ъ •— чорту ' ) .
Д а и какъ было не смѣяться надъ дьяволомъ и его
темной ратью вассаловъ, если они обыкновенно отличались непроходимой глупостью? Кто не надувалъ чорта? Студенты, горожане, Виргилій. Чортт^
всегда остается въ дуракахъ. Онъ строитъ мостъ черезъ рѣку съ условіемъ, что первый, кто по немъ
пройдетъ, будетъ принадлежать ему, а горожане дускаютъ первой — собаку. Онъ читаетъ
студентамъ
лекціи о магіи, при чемъ послѣдній, кто покинетъ
аудиторію, будетъ его собственностью, а студентъ,
который послѣ всѣхъ уходитъ и з ъ комнаты, указываешь на свою — тѣнь. Чортъ объясняетъ Виргилію
тайны колдованія въ награду за то, что т о т ъ освободилъ его и з ъ заколдованной дыры, а когда поэтъ постигъ интересовавшіе его вопросы, онъ прикидывается удивленнымъ, какъ могъ дьяволъ помѣститься въ такой небольшой дырѣ; чортъ по глупости лѣзетъ въ нее, чтобы продемонстрировать ему
наглядно такую возможность, Виргилій захлопываетъ
крышку и преспокойно продолжаетъ свой путь.
1/-Благодушіе средневѣкового человѣка наглядно сказалось и въ томъ, что онъ вѣрилъ въ суніествованіе
не только, такъ ' сказать, нейтральныхъ
духовъ, ни
злыхъ, ни д о б р ы х ъ — Данте поьѣстилъ ихъ въ преддверіи ада — но и цѣлой плеяды прямо д о б р ы х ъ
чертей. Сохранилось немало легендъ о томъ, какъ они
помогали людямъ, особенно если послѣдніе оказали
имъ какую-нибудь услугу.
Д а ж е самъ верховный ж р е ц ъ зла, князь тьмы.
') См. Driesen: Dei Urspruiig des Иагіѳкіп.

— 17

--

не былъ лишенъ д о б р ы х ъ «христіанскихъ» чувствъ.
Средневѣковые богословы много и долго спорили о
томъ, можетъ ли Сатана спастись, если почувствуегь
раскаяніе, и хотя вопросъ былъ, въ концѣ-концовъ,
рѣшенъ въ томъ смыслѣ, что дьяволъ раскаяться
не можетъ, на то онъ дьяволъ, все же самая дискуссия
очень характерна для благодушнаго взгляда средневѣковыхъ людей на врага человѣческаго. Въ староанглійской поэмѣ The develes parlament Люциферъ xoчетъ помѣшать Христу увести и з ъ ада грѣшниковъ,
а когда всѣ его усилія оказываются тщетными, то
онъ и самъ изъявляетъ желаніе быть спасеннымъ.
Въ высшей степени характерно для уравновѣшеннаго настроенія средневѣкового общества его отношеніе к ъ вѣдьмамъ.
Конечно, уже средніе вѣка вѣрили въ существованіе одержимыхъ дьяволомъ женщинъ, сѣятельницъ
зла и несчастій. И однако, — средніе вѣка не знали
преслѣдованія вѣдьмъ, какъ массоваго явленія, какъ
соціальной эпидеміи, какъ соціальнаго безумія. Эта
печальная и позорная болѣзнь относится к ъ временамъ болѣе просвѣщеннымъ, болѣе близкимъ к ъ
намъ, к ъ концу XV в. и к ъ XVI ст.
Передовые церковные писатели XII и XIII в. (Ѳома
Аквинатъ, впрочемъ, стоитъ уже на другой точкѣ зрѣнія) неустанно доказывали, что всѣ росказни о шабашѣ не болѣе' какъ бредъ больныхъ экзальтированныхъ женщинъ, не стоящій никакого довѣрія.
И на такой же трезвой и гуманной точкѣ зрѣнія
стояла и свѣтская власть.

Bosch

"

Puchs: Исторія нравовъ

т. I.

Gossart:
2

— 18

--

Въ одномъ изъ «каііитуловъ» Карла Великаго
(начало IX в.) говорится ясно и опредѣленно, что
вѣра въ вѣдьмъ — языческій предразсудокъ, что люди, раздѣляющіе его, находятся подъ навожденіемъ
дьявола, и что тотъ, кто будетъ сжигать
вѣдьмъ,
заслуживаетъ смертной казни. Аналогичное постановленіе издалъ въ XII в. венгерскій король Коломанъ, запрещая нреслѣдовать вѣдьмъ на томъ основаніи, что вѣра въ ихъ существованіе не болѣе, какъ
предразсудокъ.
Наиболѣе богатымъ источникомъ ужаса было длл
средневѣкового человѣка, внѣ всякаго сомнѣнія, распространенное церковью ученіе
о загробныхъ
мукахъ, о сумрачномъ градѣ скорби и скрежета, citta
dolente, какъ выражался Данте. Съ какимъ-то сладострастнымъ упоеніемъ разрисовывало воображеніе
набожныхъ монаховъ картину пытокъ и мукъ осужденныхъ, страданія della perdiila gente. Такой жестокой тенденціей отличалось въ особенности Видѣніс
Тундаля, Visio Tungdali.
Надо, однако, принять во вниманіе, что эти «видѣнія» о загробномъ мірѣ, эти хожденія по мукамъ
преслѣдовали обыкновенно или морально-педагогическую или же партійно-политическую цѣль, и потому преднамѣренно сгущаютъ краски, преднамѣренно нагромождаютъ ужасы.
Но и это сумрачное представленіе отнюдь не
наполняло сердце средневѣкового человѣка безнадежнымъ отчаяніемъ.
Пусть надъ вратами зловѣщаго ада красуется
надпись:
Lasciate oi;ni sporatiza voi ch'fentrale.
Оставь наленсду всякъ сюда пходяіцій.

— 19 - Дѣйствительность ие оправдываетъ эту страшную
надпись, это огненное memento. То и дѣло съ неба

I. Босхъ: видѣніе Тундаля.
(Загробный

муки).

спускались Христосъ или святой и уводили грѣшннковъ или осужденныхъ изъ-подъ самаго носа дьявола.

— 20

--

Скитаясь по граду слезъ и пытокъ съ Данте, Виргилій разсказываетъ ему (IV п.):
Я былъ вновѣ въ сихъ мѣстахъ
Когда нисшелъ вѣнчанний ІІобѣдитель,
Неся одерясанной побѣды стягъ.
И взятъ былъ ішъ отсюда Прародитель
Съ нимъ Авель, Ной и давшій намъ законъ
Пророкъ.
Былъ Авраамъ, былъ царь Давидъ спасенъ
И много прочихъ.

Въ О Д Н О Й нѣмецкой мистеріи Св. Николай спасаетъ такимъ образомъ. даже душу такой грѣшницы,
какъ папесса Іоанна, и когда дьяволы хотятъ отстоять свою добычу, то сопровождающій
святого
архангелъ Михаилъ преспокойно разгоняетъ ихъ своимъ свѣтозарнымъ мечомъ.
Р я д о м ъ съ адомъ церковь поставила к ъ тому
же чистилище и рай, а такая концепція давала перевѣсъ свѣтльшъ чаяніямъ и надеждамъ надъ страхомъ
и отчаяніемъ. Она не позволяла смотрѣть на жизнь, к а к ъ
на душураздирающую трагедію, полную ужаса и
мрака.
^Не трагедіей, а именно Комедіей озаглавилъ Данте свою — по отзывамъ потомства, «божественную» —
поэму, этотъ итогъ и синтезъ всей средневѣкой культуры.
Въ письмѣ к ъ Канъ Гранде делла Скала Данте (или
кто-либо и з ъ его поклонниковъ, проникнутыхъ его
духомъ) объяснилъ слѣдующимъ о б р а з о м ъ происхожденіе этого страннаго заглавія, на первый взглядъ
такъ плохо гармонирующаго съ сюжетомъ «хожденія по мукамъ».

— 21

--

«Комедія есть родъ повѣствованія... отличающійся отъ трагедіи тѣмъ, что начало послѣдней внушаетъ спокойствіе и удивленіе, а конецъ ея полонъ
ужаса и страха, тогда какъ комедія начинается сурово, а кончается счастливо. Отсюда — ясно, что произведеніе, о которомъ идетъ рѣчь, должно называться — комедіей. Въ иачалѣ его сюжетъ страшенъ
и ужасенъ (именно Адъ), а въ концѣ полонъ счастья
и радости (именно, Рай).»
ІДІервая часть дантовской трилогіи, Адъ, производить, безъ сомнѣнія, впечатлѣніе чудовищнаго кошмара.
Полна ужаса внѣшняя обстановка — эти кровавые потоки, озера и з ъ кипящей смолы, зловонные
рвы, охваченные пламенемъ адскіе замки, пустыни,
сжигаемыя огненнымъ дождемъ, навѣки застывшія
ледяныя поля. Ужасъ навѣваютъ утонченно страшныя
пытки, которымъ подвергаются осужденные, несущіеся въ вихрѣ урагана, стоящіе головой внизъ въ грязныхъ ямахъ, сгибающіеся п о д ъ тяжестью свинцовыхь
рясъ, замурованные въ горящихъ гробахъ, раздираемые когтями чудовищныхъ демоновъ. Полны ужаса
образы адскихъ привратниковъ и прислужникбчь,
— эти великаны, фуріи, геріоны, всѣ эти образы, похожіе на порожденія больного воображения. Ужасомъ
обвѣяны, наконецъ, отдѣльные эпизоды
скорбнаго
хожденія Данте по адскимъ кругамъ, і дѣ «въ воздухѣ беззвѣздномъ разносятся и плачъ, и крикъ, и
стонъ нестройныхъ мукъ».
Среди этихъ э п и з о д о в ъ есть одинъ, при чтеніи
котораго леденѣла кровь въ жилахъ еніе отдаленнѣйшаго потомства, одинъ, гипнотизировавшій своей
безпредѣльно-мрачной поэзіей умы епіе позднѣй-

— 22

--

шихъ поэтовъ и художниковъ. То разсказъ графа
Уголино о томъ, какъ его заперли вмѣстѣ съ дѣтьми въ «Башнѣ голода», какъ онъ видѣлъ своими
глазами муки умирающихъ сыновей, и какъ, не въ
силахъ превозмочь голодъ, онъ питался ихъ мясомъ.
Проснулись мы: вотъ часъ іірііходитъ
Когда намъ въ башню приносили хлѣбъ.
Вдруіт. слышу: сверху забиваіотъ склепъ
Ужасной башни: я взглянулъ съ тоской
Въ лицо дѣтей, безмолвенъ н свнрѣпъ.
Два дня молчали мы въ темннцѣ мертвой,
Но только день лишь настуіпілъ четвертый
Мой Гаддо палъ къ ноі-амъ моимъ стеня:
„Да помоги зкъ, отецъ мой!" и простертый
'1'утъ умеръ онъ. И какъ ты зришь меня
'Каисъ видѣлъ я: всѣ друга за другомъ вскорѣ
Отъ пятаго и до шестого дня
Попадали. Ослѣпнувп., на просторѣ
Броднлъ я три дня, мертвыхъ звалъ'дѣтой.
Потомъ—но голодъ былъ сильнѣй, чѣмъ горе!

И эта мрачная эпопея пытокъ и казней, кошмарныхъ о б р а з о в ъ и ужасныхъ сценъ завершается гигантской, страшной фигурой «князя тьмы».
При видѣ него Данте онѣмѣлъ отъ ужаса, кровь
заледенѣла въ жилахъ, и сердце перестало биться.
Д ь я в о л ъ былъ такъ великъ, что его длань была безмѣрно больше гиганта. Три страшныхъ лика вѣнчали
его колоссальное туловище.
Шесть і'розныхъ ісрылъ
Падъ каждымъ лпкомъ по два выходили.
Везііерыя на крылья походили

-

23 —

М. Шонгауеръ: Искушеніе св. Антонія.

- UJBTS»

"searj?:,;--

.

•• . - j c - . f . . »

йГ-% ^

Ч".

AI.

. - T V - - и-ѵэ

'^^•.•.^jywfJkt.'^

і і я а ^ т г - ^. t

rit'ti^ Hi

"•

'

'
.-да wit V,;

•'Sar^

.здЛіі^

— 25

--

Нетопиря. 'Гакъ ими опъмахалъ,
Что и;!ъ нодъ нпхъ три вѣтра бурей выли.
Каісъ мялами онъ въ каждомъ ртѣ і лубоісомъ
Дробплъ въ зубахъ по грѣиіпику зара;п.,

Казия т]іоихъ ivi. мученіи жестокоміі.
И однако, какъ ни мраченъ дантовскій адъ, даже
его сумрачныя очертанія золотитъ лучъ надежды.
Данте х о д и т ъ по адскимъ кругамъ не одинъ
а въ сопровожденіи Виргилія, «учителя и вождя»
maestro с duca, олицетворяющаго свѣтское знаніе, че
ловѣческій разумъ, а за его плечами явственно чув
ствуется чье-то еще болѣе могущественное вліяніе
вліяніе той, что звалась на землѣ Беатриче, а по
т о м ъ стала свѣтлымъ ангеломъ.
Данте узнаетъ о б ъ этомъ отъ самого же Виргилія.
Виргилій разсказываетъ заблудившемуся въ «темномъ
лѣсу» жизни, nella selva oscura, какъ съ неба к ъ нему
явилась вѣстница прекрасная, обезпокоенная судьбой
бѣднаго, сбившагося съ пути друга, и попросила его
принять въ немъ участіе.
Полвигипсь і)ъ путь и мудрымъ убѣждеиіемъ
Все для его спасепі.я уготовь.

Къ тому же, вѣдь, «Адъ» только п е р в а я часть
трилогіи.
Чѣмъ дольше длится хожденіе Данте по загробному міру, тѣмъ свѣтлѣе становится горизонтъ.
Въ «Чистилищѣ» уже нѣтъ прежнихъ черныхъ,
угрюмыхъ тоновъ. Ласкающій глаза пейзажъ смѣнилъ адскій ландшафтъ. Голубой воздухъ окутываетъ гору, а на верху сверкаетъ звѣзда любви, Ве') L' ajuti ?і, ch' io ne sia consolata.

— 26

--

нера. Вмѣсто скрежета и проклятій здѣсь слышатся
гимны искупленія. Мѣсто кошмарныхъ
чудовиіцті
заняли ангелы, тихою поступью идущіе по землѣ.
Все выше поднимаются путники. Вотъ предъ ними
земной рай, очаровательная роща, орошенная кристальнымъ ручейкомъ. Распѣвая мелодичныя молитвы, разбрасывая кругомъ душистые цвѣты, бродитъ по ней прекрасная Мательда, уготовляя путь
блаженной Беатриче — символу всеспасающаго богословія, символу откровенной религіи.
Въ третьей части поэмы Данте поднимается, ведомый Беатриче, все выше къ сферамъ любви и благости, к ъ лицезрѣнію предвѣчнаго начала, что «движетъ небо и далекія звѣзды» —
И картина пытокъ и мукъ, кошмаровъ и ужасовъ
испаряется передъ видѣніемъ Рая, передъ этимъ моремъ свѣта, гармоніи и блаженства...

Въ міровоззрѣніи средневѣкового человѣка надежда, какъ видно изъ приведенныхъ
примѣровъ,
торжествовала надъ страхомъ, вѣра въ побѣду добра
пересиливала отчаяніе.
Этотъ относительный оптимизмъ средневѣковыхъ
людей былъ психологически обусловленъ наивной
и горячей религіозностью, предполагавшей вѣру во
всемогущество добраго Бога. Разлитая во всѣхъ классахъ общества, эта религіозность настраивала людей
на восторженный ладъ, сближала ихъ больше съ
небомъ, чѣмъ съ адомъ.
Ограничимся однимъ примѣромъ.
Въ серединѣ XIII в. Италія была растерзана междоусобицами между гвельфами и гибеллинами и все-

~

Т І

-

возможными бѣдствіями. Казалось, наступаютъ послѣднія времена. И, однако, этотъ кризисъ отразился
въ сознаніи людей, не какъ взрывъ
безнадежнаго
отчаянія, а какъ подъемъ религіозной
экзальтаціи.
Всюду въ городахъ и деревняхъ устраивались торжественныя процессіи, выступали проповѣдники, звавшіе приготовиться къ сошествію Спасителя, распѣвались церковные гимны, раздавалось «аллелуйя». На
почвѣ этого религіознаго пароксизма, охватившаго
всѣ классы общ.ества, возникло монашеское братство,
орденъ, такъ называемыхъ, disciplinati di Gesu. Въ ихъ
рядахъ видную роль игралъ бывшій адвокатъ, потомъ
юродивый во имя Господа, Джьакопоне да Тоди,
авторъ страстныхъ религіозныхъ гимновъ, проникнутыхъ отнюдь не ужасомъ передъ жизнью, а напротивъ. горячею вѣрой въ милость и благость Творца.
Совсѣмъ иначе будетъ реагировать въ XV и XVI п.
напр., населеніе Нидерландовъ на
совершавшійся
кругомъ соціальный кризисъ.
При всей беззащитности средневѣкового человѣка
отъ стихійныхъ бѣдствій, напр., отъ болѣзней, его
никогда не покидала оптимистическая вѣра въ чудо. Что могъ онъ, лишенный всякихъ медицинскихъ
знаній и всякихъ представленій о б ъ общественной
санитаріи, сдѣлать противъ такой болѣзни, какъ
проказа. Казалось бы, такая тема должна была стать
въ его глазахъ источникомъ безпредѣльнаго и неподдѣльнаго ужаса.
И однако, посмотримъ, какъ обработалъ э т о т ъ
сюжетъ среднѣвѣковой поэтъ, Гартманъ ф о н ъ дерАуэ, авторъ «Бѣднаго Генриха». Оказывается, если
найдется
невинная дѣвушка, готовая
отдать
свою
кровь, то страдающій
проказой
рыцарь
можетъ

-

28 —

спастись. Такая дѣвушка находится. Однако, въ рѣшительный моментъ
больной
отказывается купить
свое здоровье цѣной чужой смерти. Казалось бы,
теперь его полон<еніе будетъ безнадежнымъ. Но
нѣтъ. Вмѣшивается само небо и чудомъ исцѣляетъ
больного рыцаря.
Въ высшей степени поучительно посмотрѣть, к а к ъ
эту тему обработаетъ писатель XIX в. и сравнить
«Бѣднаго Генриха» съ разсказомъ Вилльэ де Лилль
Адана: «Герцогъ Портландскій».
Но эта наивная оптимистическая религіозность,
эта вѣра въ побѣду добра надъ з л о м ъ только потому жила въ душѣ средневѣковаго человѣка,
что
находила обильную и постоянную пищу въ окружающихъ с о ц і а л ь н ы х ъ
условіяхъ.
Въ средневѣковой экономической и бытовой дѣйствительности было, конечно, не мало сторонъ, располагавшихъ человѣка к ъ невольному пессимизму,
к ъ страху передъ жизнью, к ъ признанію господства
надъ ней темныхъ, непонятныхъ и враждебныхъ
силъ (демоновъ). Въ такомъ направленіи должны
были дѣйствовать и беззащитность отъ природы и
незастрахованность
отъ болѣзней, и бѣдность, п
невѣжество.
И однако, въ соціально-бытовомъ укладѣ среднихъ вѣковъ было немало и такихъ сторонъ, которыя должны были парализовывать эти отрицательныя явленія.
Господствовало еще натуральное хозяйство. Продукты производились исключительно для собственнаго потребленія, въ крайнемъ случаѣ на ограниченный кругъ сосѣдей. Торговля еще находилась въ
зачаточномъ состояніи. При такихъ условіяхъ не

— 29

--

ШЖ1Н

2
I. Босхъ: Искушеніе св. Антонія.

Ъ

• г-.-

•

'^^«З?^'»»^'»-

. .. ,

— 31

--

могла образоваться рѣзкая противоположность между богатствомъ и бѣдностью. Богатство состояло исключительно въ излишкѣ нродуктовъ, который
нельзя было накоплять до безконечности. Отъ него
старались отдѣлаться, конечно, не безъ выгоды дли
себя. Такъ, въ монастыряхъ, этихъ образцовыхъ экономіяхъ, всегда на лицо былъ значительный избыт о к ъ нродуктовъ, и монахи пользовались имъ въ
филантропическихъ
цѣляхъ,
кормили
и
одѣвали
нищихъ (что повышало въ глазахъ населенія ихъ
нравственный авторитетъ). Съ другой стороны бѣдность не казалась еще нестерпимой ношей. Только
въ средніе вѣка была возможна такая личность, какъ
Францискъ Ассійзскій, проповѣдовавшій добровольную бѣдность и проникнутый вмѣстѣ съ тѣмъ свѣтлой жизнерадостностью, благословлявшій въ своемъ
извѣстномъ гимнѣ всю вселенную. Благодаря господству общиннаго хозяйства въ деревняхъ (въ видѣ
общинныхъ луговъ и лѣсовъ), ниш,ета к ъ тому же
не могла стать массовымъ явленіемъ.
Замкнутость натуральнаго хозяйства, обособлявшаго отдѣльныя обш,ины и страны, спасала далѣе
средневѣковаго человѣка отъ эпидемическихъ болѣзней, уносящихъ въ могилу сотни тысячъ людей.
Наконецъ, не было еще постоянной острой классовой борьбы.
Общество, правда, уже въ средніе вѣка дѣлилось
на эксплуататоровъ и эксплуатируемыхъ. Феодалы-ба
роны были, конечно, не болѣе, какъ разбойники и
грабители. И однако они не были совершенно безполезны для крестьянина. Въ качествѣ воиновъ они
защищали его отъ иноземныхъ вторженій, въ качествѣ охотниковъ они истребляли вредную для паш-

— 32

--

ни дичь, всюду водившуюся въ изобиліи. Такъ какъ
феодалъ нуждался не только въ землѣ, но и въ
мужикѣ, безъ котораго и земля при натуральномъ
производствѣ безполезна, то въ его собственныхъ
интересахъ было не слишкомъ прижимать крестьянина, и уже во всякомъ случаѣ для него было совершенно невыгодно сгонять его съ насиженнаго мѣста. А остатки первобытнаго коммунизма, въ видѣ
общинныхъ
луговъ,
позволяли
крестьянину
сводить концы съ концами.
Хотя средневѣкоБое общество, покоившееся яа
натуральномъ хозяйствѣ, и содержало въ себѣ не
мало темныхъ сторонъ, все же оно выстраивалось
еще на основѣ относительной соціальной гармоніи.
Классовыя противоположности были, несомнѣнно, налицо, но не выливались еще въ форму острой
классовой борьбы.
Вотъ почему нѣтъ ничего удивительнаго, "jto, когда натуральное хозяйство и обусловленный
имъ
патріархальный бытъ стали отживать подъ напоромъ
развивавшагося капитализма, когда установлялся на
развалинахъ прошлаго новый соціально-экономическій порядокъ, это прошлое казалось раемъ многимъ даже истиннымъ демократамъ,
народолюбіе
которыхъ внѣ всякаго сомнѣнія. Достаточно указать на Вилльяма Лэнглэнда (XIV в.).
Этотъ сельскій священникъ жилъ душа въ душу
съ народомъ, любилъ мужика, какъ брата, и идеализировалъ его, какъ святого. Его никоимъ о б р а з о м ъ
нельзя заподозрить въ пристрастіи къ феодализму.
Это прекрасно понимали и англійскіе мужики, возставшіе противъ помѣщиковъ (Возстанье Уоттъ Тайлера). Они знали наизусть многіе и з ъ его стиховъ

**

"Я

' а

'

I

- '-Vv:. - ^

-

%

і^* -

-Г

"

^

»»

ч

V ,

""

l\ ^ ^ ^ •
Ч

' 'ѵ'

•
ж

ч .

- ч .

с

JJ'

Ш \ш

• '

'Л ^

.

/

т

—
.1» "/) •. .•

J . ^ а л ь д у н г ь Т р и н ь : Шавашь вьдьмь.

— 33 —
и однако въ своей соціально-аллегорической поэмѣ: «Видѣніе о Петрѣ Пахарѣ», въ этомъ поэтическомъ гимнѣ въ честь деревенскаго труда, въ
этомъ величественномъ апоѳеозѣ мужика, Лэнглэндъ
в м ѣ с т ѣ с ъ тіЗ|Мъ иротивополагаетъ современной
ему Англіи, гдѣ все больше развивался капитализмъ
и все обострялась классовая борьба, старую Англію,
Аиглііо недавняго прошлаго, Англію эпохи господства натуральнаго хозяйства, когда между отдѣльными классами царили дружественныя отношенія: феодалы защищали крестьянина о т ъ враговъ и звѣрей,
купцы помогали бѣднымъ, а мужикъ, Петръ Пахарь,
трудился въ потѣ лица на нивѣ, не только для
себя, но и для всѣхъ.
Разумѣется, такой безоблачно-свѣ; лой идилліей,
такимъ раемъ на землѣ средневѣковое общество на
самомъ дѣлѣ никогда не было. Это поэтическая
фикція. Однако, д о
извѣстной
с т е п е н и нарисованная Лэнглэндомъ картина общественнаго быта эпохи натуральнаго хозяйства соотвѣтствовала дѣйствительности, особенно, если принять во иниманіе
ужасы и жестокости новаго экономическаго строя,
воцарявшагося кругомъ.
Вотъ эти разнообразныя условія быта эпохи натуральнаго хозяйства—и главнымъ образомъ отсутствіе рѣзкой противоположности между богатствомъ
I и бѣдностью и постоянной острой классовой борьбы, или иначе господствовавшая тогда относительная
соціальная гармонія- и были въ конечномъ счетѣ
тѣми причинами, которыя предрасполагали средневѣковаго человѣка при всей его слабости лицомъ
къ лицу съ природой смотрѣть на жизнь скорѣе
благодупшо, чѣмъ съ отчаяніемъ въ сердцѣ.
3

— 34

--

Эти соціально-бытовыя условія питали его вѣру
въ побѣду добра, разсѣивали пессимизмъ, для котораго у него было немало причинъ, внушали ему мысль,
что міръ не застѣнокъ и не каторга, что въ немъ
можно недурно устроиться, несмотря на дьявола и
его темную рать.
В о т ъ почему и творчество эпохи натуральнаго хозяйства, въ которомъ, разумѣется, было немало
элементовъ ужаса, звучало скорѣе благословеніемъ
жизни, чѣмъ безнадежно мрачнымъ проклятіемъ міру.

РЕНЕССАНСЪ.
(Возникновеніе и крушеніе торговаго

капитализма).

3*

...W

» -Ч"»!

—

.

m

<

По мѣрѣ того, какъ (приблизительно) съ XIV в.
европейскія общества все болѣе переходили отъ натуральнаго къ денежному хозяйству, жизнь, недавно
еще сравнительно спокойная и патріархальная, все
болѣе осложнялась, становилась для значительной
части классовъ непосильнымъ бременемъ.
На первыхъ порахъ давали себя, правда, чувствовать скорѣе положительныя стороны совершавшейся
соціально-экономической революціи.
Быстро развивалась торговля, принимая міровой характеръ. Возникали
централизованныя
государства въ интересахъ защиты и развитія капитализма. Образовались новые господствующіе классы —
купеческая буржуазія и группировавшаяся вокругъ
абсолютныхъ государей придворная знать. Накоплялись огромныя богатства, львиная доля которыхъ
естественно присваивалась командующими группами.
Жизнь богатой буржуазіи и придворной знати превратилась въ свѣтлый праздникъ роскоши и наслажденія.
Достаточно вспомнить «Декамеронъ»
Боккаччіо,
достаточно присмотрѣться къ описанной Раблэ телемской обители, этой утопіи блеска и радости, на

— 38

--

фронтонѣ которой начертано «Дѣлай, что хочешь»
(Pais се que voudras), чтобы получить наглядное
ііредставленіе о царственномъ образѣ жизни господствующихъ классовъ, о б ъ этой фееріи, сотканной и з ъ физическихъ и духовныхъ наслажденій.
Д о извѣстной степени въ этомъ вѣчномъ праздникѣ участвовали и другія группы общества. Когда
городъ посѣщалъ государь или князь, устраивались
пышныя встрѣчи, публичныя зрѣлища и танцы. Во
многихъ итальянскихъ городахъ порой въ продолженіе
цѣлаго года стоялъ радостный, праздничный шумъ и
гамъ.
Вотъ что говоритъ, напр., Джіованни да Герарди, авторъ романа «Вилла Альберти», о Флоренцін
1389 г.
«Въ этотъ счастливый годъ городъ былъ полонъ
празднествъ и веселья. Именитые граждане республики были довольны въ виду прочнаго мира. Для кугіцовъ время стояло благопріятное. Такъ какъ рабочимъ и мелкому люду не предстояло особенныхъ налоговъ, то и они были въ прекрасномъ настроеніи,
тѣмъ болѣе, что и годъ былъ урожайный. Вотъ почему в с ѣ охотно собирались попраздновать и повеселиться и ч а с т о устраивались роскошные пиры».
И такихъ «счастливыхъ годовъ» было немало и
не въ одной только Флоренціи. Ростъ торговли привелъ повсюду по необходимости къ всесвѣтнымъ
путешествіямъ. Началась эра великихъ географическихъ
открытій. Горизонтъ человѣчества безмѣрно расширился. Средневѣковой человѣкъ жилъ еще въ тѣсныхъ и узкихъ предѣлахъ общины — для новыхъ
поколѣній вселенная не имѣла границъ. Нѣмецкіе
к у п ц ы - патриціи вели за обѣдомъ
нескончаемыя

— 39

А. Дюреръ: Прогулка.

— 41

--

бесѣды о чужедальнихъ странахъ, о заморскихъ
ііутешествіяхъ, о чудесахъ «Калькуттіи и Индіи->.
Извѣстный аугсбургскій патрицій — гуманистъ Пейтингеръ оставилъ намъ въ своихъ Sermones convivales
любопытные образчики такихъ застольныхъ разговоровъ.
Новыя условія жизни — образованіе централизованныхъ государствъ съ канцеляріями и дворомъ,
возникновеніе торговыхъ республикъ, ведшихъ оживленныя сношенія съ близкими и дальними сосѣдямп
— вызвали спросъ на новыя знанія, чисто свѣтскіч.
Возникаетъ новая группа — интеллигенція, гуманисты — связанная крѣпкими нитями о б щ и х ъ интерссовъ съ господствующими классами. При свѣтѣ новыхъ знаній меркли старыя, дѣтскія вѣрованія, испарялись темные предразсудки. Казалось, не было
границъ человѣческому уму.
Въ «Письмахъ темныхъ людей», въ «Похвалѣ глупости» Эразма, въ романѣ Раблэ о великанахъ Гаргантюа и Пантагрюэлѣ, покровителяхъ интеллигенціи
и науки, слышатся сквозь насмѣшки надъ отживающей, невѣжественной стариной безграничная вѣра въ
силу знанія, радостный гимнъ образованію, восторгъ
передъ новой жизнью, когда «снова міръ наполнился
богатыми книгохранилищами и великими учеными».
(Раблэ).
Подъ вліяніемъ накоплявшагося богатства замѣтно измѣнилось и положеніе и<енщины господствующ и х ъ круговъ. И з ъ скромной, трудолюбивой хозяйки, ушедшей съ головой въ свои будничныя дѣла, она
превратилась въ «эмансипированную» даму, интересовавшуюся _.аукой, искусствомъ и общественными
вопросами. Прежняя мать семейства стала элегантной

— 42

--

меценаткой, собиравшей въ своемъ салонѣ художниковъ, писателей и политиковъ, прекрасной жрицей
любви, украшавшей бившую ключемъ праздничную
жизнь. Этотъ новый типъ женщины и з ъ господствуюш,ихъ классовъ - - остроумной, жизнерадостной, образованной — былъ потомъ увѣковѣченъ Шекспиромъ
въ лицѣ Порціи, Розалинды, Беатриче.
Въ итогѣ всѣхъ этихъ соціально-экономическихъ
условій, созданныхъ развитіемъ денежнаго хозяйства
— роста богатствъ, географическихъ открытій, умственныхъ завоеваній и эмансипаціи женщины — сложилось въ господствующихъ классахъ и связанной
съ ними интеллигенціи безконечно жизнерадостное
настроеніе,
культъ земныхъ наслаждений
и утѣхъ,
культъ славы, красоты и власти. «Какое счастье жить!»
— это восклицаніе Ульриха ф о н ъ Гуттена, это привѣтствіе новой жизни срывалось тогда съ тысячи и тысячи устъ.
Иадъ свѣтлымъ и беззаботнымъ, какъ юность,
міромъ носился радостный, вольный смѣхъ, царственный смѣхъ, рвавшійся и з ъ груди человѣчества, освобожденнаго о т ъ невѣжества и нищеты, ставшаго
твердой ногой на почвѣ завоеванной и опоэтизированной матери-земли. Такъ, какъ смѣялись люди
этой эпохи, человѣчество потомъ уже никогда не
смѣялось.
Еще на разстояніи многихъ вѣковъ мы сльппимъ
явственно тотъ гомерическій хохотъ, которымъ пронизанъ, какъ лучами солнца, романъ Раблэ. Въ поэмѣ Пульчи «Великанъ Моргайте» (Morgante Maggiore)
Маргутте разражается такимъ смѣхомъ, что сердце
не выдерживаетъ и — разрывается. Легенда разсказываетъ, будто Аретино такъ расхохотался надъ скабрез-

— 43

--

нымъ анекдотомъ^ что упалъ со стула на каменныя
плиты пола и расшибся до смерти. Пусть въ первомъ
случаѣ мы имѣемъ дѣло съ литературнымъ шаржемъ, во второмъ съ анекдотомъ — за ними скрывается сама жизнь: очевидно всѣ вѣрили въ возможность т а к о г о смѣха.
На почвѣ этого жизнерадостнаго настроенія, въ
атмосферѣ этого вѣчнаго праздника сложились, обслуживая интересы господствующихъ классовъ — купеческой буржуазіи и придворной знати — новое
искусство и новая литература, проникнутыя любовью
къ землѣ, преклоненіемъ передъ красотой и силой.
Ихъ родиной была Италія, гдѣ впервые обозначились и окрѣпли новыя
соціально-экономическія
условія.
Картины Джіорджоне и Тиціана, Веронезе іі
Рафаэля звучали, какъ ликующій гимнъ свѣту и красотѣ, наслажденію и плодородію. Точно на землю
спустился олимпъ прекрасныхъ небожителей, такъ
засверкалъ п о д ъ ихъ кистью міръ, — безсмертный
праздникъ боговъ.
И такимъ же праздничнымъ настроеніемъ дышала
и итальянская литература этой эпохи.
Въ новеллахъ Боккаччіо, въ поэмахъ Пульчи и
Аріосто, въ латинскихъ стихахъ поэтовъ-гуманистовъ,
въ карнавальныхъ пѣсенкахъ Лоренцо Великолѣпнаго
жизнь развертывается, какъ безмятежная идиллія, какъ
сонъ въ лѣтнюю ночь, то чарующе фантастическій,
то игриво веселый. Въ тысячѣ разныхъ варіацій, въ
тысячѣ разнообразныхъ о б р а з о в ъ и картинъ звучалъ все т о т ъ же основной лейтмотивъ эпохи, вое
тотъ же призывъ к ъ наслажденію и счастью, все топ^
же гимнъ юности прекрасной, но быстротечной.

— 44

--

Юность злат£цг
Білстро ііройдоті,,
Завтра, кто зпаіпъ,
Смерть ііодойдетъ.
Пейто же радості,
іКадііой душой,
Спѣтлуіо сладаоть
Жнзііп земной. 'J.

Въ этой возбужденной праздничной обстановкѣ,
насыщенной увѣренностью и смѣхомъ, теряли свой
нрежній грозный видъ старыя маски ужаса, лишалис?)
своей устрашающей силы темные, безобразные лики
ада. Чортъ и вѣдьма становятся для итальянца этой
эпохи нредметомъ шутки и насмѣшки.
Въ своей автобіографіи Бенвенуто Челлини (I, 64)
разсказываетъ, какъ отправился однажды съ однимъ
неаполитанскимъ пономъ-чернокнилшикомъ и нѣкоторыми товарищами въ Колизей заклинать чертей.
Собралось такое великое множество дьяволовъ, что
у заклинателей дрогнуло сердце. Тщетно сжигали они
A.ssa foetida, запахъ — увы — не дѣйствовалъ на дьяволовъ. Положеніе становилось поистинѣ критическимъ. Къ счастью, съ однимъ и з ъ участниковъ магическаго сеанса случилось отъ страха маленькое
недомоганіе. Остальные невольно расхохотались. Тако.е
неприличное и непочтительное отношеніе смертныхъ к ъ
аду настолько разобидѣло чертей, что они одинъ за
другимъ стали испаряться въ воздухѣ.
Quaiil,'^ l)ella ціоѵіпехха Clie si fugge liiKavia
certezza Clii viiol osser IipXo, sir!

doinaii ci iioii 6

') Начало и копсцъ карнавальной нѣсніі .Торенцо иеликолѣпііаго Trionfo (li l^acco о d' Агіашіа:

•А.

П. Брегель: Аллегорическое изображеніе сладострастія.

— 47

--

Это, конечно, не болѣе, какъ адскій фарсъ.
Въ такомъ же юмористическомъ тонѣ трактовался вопросъ о вѣдьмахъ.
Въ одной и з ъ комедій Аретино (La cortegiana II, 7)
сводня разсказываетъ лакею, что недавно умерла (въ
Римѣ) вѣдьма, оставившая ей все свое имущество:
тутъ всякія капли и эссенціи, тутъ и знаменитая вѣдьмовская мазь, которой натирались колдуньи, чтобы
попасть на шабашъ, посе di Benevento. Въ особенности же она въ восторгѣ о т ъ доставшагося ей маленькаго духа, spirito famigiiare, который не только
можетъ сказать навѣрняка, любитъ ли данная дѣвица даннаго парня, но и находить ворованный вещи.
Нетрудно представить себѣ, какимъ хохотомъ разражается лакей, когда узнаетъ, что этотъ чудодѣйственный духъ спрятанъ въ — ночной вазѣ.
Мы
видѣли, что ул<е средневѣковые люди
при
всемъ своемъ страхѣ передъ чортомъ были не прочь
потрунить надъ нимъ. Теперь этотъ смѣхъ, когда-то
благодушный и непритязательный, переходитъ въ
безудержный, гомерическій хохотъ. Въ одной
изъ
такъ называемыхъ «макаронинскихъ» поэмъ Теофила Фоленго, написанныхъ на своеобразной смѣси
итальянскаго и латинскаго языковъ, весельчакъ Бальдо и его спутники встрѣчаютъ на своемъ пути чорта.
На головѣ поднимаются четыре рога, уши длинны,
какъ у осла, изо рта торчатъ клыки, какъ у кабана.
Отъ него нестерпимо пахнетъ сѣрой.
Все въ этомъ чудищѣ должно было вызвать страхъ.
И что же? — Бальдо и его спутники не только
не перекрестились, а, переглянувшись,
разразились
такимъ хохотомъ, отъ котораго содрогалось все
ихъ существо.

— 48

--

Таково было настроеніе господствующихъ классовъ
и
интеллигенціи,
пока
сказывались
преимущественно
положительный
стороны
происшедшей соціально-экономической революціи, и тамъ,
гдѣ, какъ въ Италіи, обнаруживались, главнымъ образомъ, эти послѣднія.
Очень скоро дали себя почувствовать, однако, и
отрицательный стороны развитія денежнаго хозяйства.
Ростъ
торговаго
капитализма
сопровождался
страшной ломкой
старой жизни,
разложеніемъ
и
гибелью цѣлыхъ классовъ общества.
Если для купеческой буржуазіи и придворной знати жизнь стала свѣтлымъ праздникомъ, то для дворянства и крестьянства она все болѣе превращалась
въ непосильное бремя, въ каторгу.
Рыцарство (мелкопомѣстное дворянство), тѣснимое
крупными помѣщиками и разбогатѣвшими купцами,
опускалось. Въ Германіи рыцарь часто ж и л ъ хуже
мужика. Д а ж е въ родномъ замкѣ Ульриха ф о н ъ Гуттепа, принадлежавшаго к ъ сравнительно обезпеченнымъ дворянскимъ фамиліямъ, царила крайняя бѣдность. Рьщарскія помѣстья массами переходили въ
руки бюргеровъ, а сами рыцари превращались въ разбойниковъ. На имперскихъ сеймахъ они часто протестовали противъ иноземной, да и вообще всякой торговли, на томъ основаніи, что купцы наживаютъ 100
на 100, тогда какъ имъ — благороднымъ рыцарямъ —
ѣсть нечего. Въ Англіи разорившіеся мелкіе дворяне
становились пиратами, разъѣзжали по океану и покоряли для метрополіи первыя колоніи.
Литература этой эпохи увѣковѣчила въ цѣломтз
рядѣ безсмертныхъ типовъ этого рыцаря, выбитаго
изъ колеи новыми условіями жизни, не сумѣвшаго

ГРЮНВДЛЬДЪ:

ИСКУШЕМІЕ

СВ.

ЯИТОМІЯ.

— 49 —
. "^"ь нимъ приспособиться. Онъ предстаетъ передъ
намМто въ ви;;^ѣ гаддаго нищаго идальго, живущаго
неизвѣстно на какія средства, больше въ долгъ, но
презирающаго всякій мѣщанскій трудъ (рыцарь въ
испанской повѣсти Ласарильо и з ъ Тормеса), то в ъ
: видѣ пьяницы-паразита, проклинающаго новое время,
не умѣющее цѣнить «истинныхъ храбрецовъ», которымъ — увы! — осталось только «водить по улицамъ
медвѣдей или наниматься въ трактирные слуги»
(Фальстафъ Шекспира).
Еще отчаяннѣе складывалось положеніе крестьянъ.
Если средневѣковой ф е о д а л ъ нуждался не только
въ землѣ, но и въ мужикѣ, то помѣщики новаго типа,
помѣщики-капиталнсты,
нуждались уже только
въ
землѣ — безъ мужика. Для нихъ было выгодно выжить
крестьянина съ его насиженнаго мѣста. Для этой
цѣли они прибѣгали к ъ всевозможнымъ кляузамъ,
пускали въ ходъ невѣдомое и непонятное крестьянину римское право, не останавливались и передъ самымъ простымъ физическимъ насиліемъ.
Стремясь съ другой стороны закруглить свои
владѣнія въ интересахъ капиталистической ихъ эксплуатаціи, въ частности въ интересахъ овцеводства,
помѣщикъ безъ зазрѣній совѣсти захватывалъ обпщиные луга и лѣса. Крестьяне, лишившись этого важнаго подспорья для своего хозяйства, массами выкидывались изъ деревни. Цѣлые слои ихъ пролетаризировались. Такъ — одинъ только примѣръ! —
въ Англіи эпохи Генриха VIII было выкинуто и з ъ
деревни 80,000 человѣкъ, погибшихъ или отъ нищеты или какъ грабители, на висѣлицѣ. Это извѣстная исторія о томъ, какъ — выражаясь словами Томаса Моруса — «овцы съѣли людей».
3

— 50
По мѣрѣ развитія капитализма болѣе шаткимъ
и стѣсненнымъ становилось иоложеніе и тѣхъ классовъ обілества, которые не страдали непосредственно отъ экономическаго переворота.

1. Босхъ: Путь къ Гоггофѣ.

Время, когда «ремесло имѣло подъ собой золотую почву», приходило къ концу. Ремесленные
цехи, достигшіе постепенно больпюго благосостоя-

— 51 —
нія, вдругъ почувствовали, что имъ г р о з и т ь опасность. Пролетаризированные элементы деревни бросились массами въ города, мечтая устроиться при
какомъ-нибудь цехѣ. Недавно еще спокойная жизнь
мастеровъ была нарупіена грознымъ
призракомъ
конкуренціи, и они поспѣпіили отгородить
себя
рядомъ ограничительныхъ и запретительныхъ постановленій. Такъ, для вступленія въ цехъ стали требовать свидѣтельства о законномъ рождеиіи, а это
свидѣтельство получить было тогда не легко, даже
невозможно
человѣку, заброшенному
въ
городъ
изъ далекой деревни. Эти консервативныя цеховыя
постаноЕленія отчетливо вскрываютъ безпокойство,
охватившее мастеровъ, почуявшихъ увеличивавпіуюся шаткость своего положенія.
Къ тому же жизнь страшно вздорожала.
Въ эпоху господства торговаго капитала цѣны
предметовъ
первой необходимости
все
поднимались. Современники объясняли это вздорожаніе жизненныхъ припасовъ исключительно произволомъ и
алчностью крупныхъ купцовъ-моиополистовъ. Необходимо, однако, принять во внимаиіе и происходившее тогда повсемѣстпо пониженіе стоимости денегъ, вызванное усиленной эксплуатаціей въ интересахъ торговли серебряныхъ рудниковъ. Нѣсколько
цифръ, сообщенныхъ Литеромъ, могутъ дать наглядное представленіе о б ъ этомъ процессѣ вздорожанія жизни. По его словамъ, шеффель муки раньше
стоилъ 3 грошенъ, теперь 12, десятокъ яицъ раныпе
9 пфениговъ, теперь 17. Само собой понятно, что это
вздорожаніе предметовъ первой необходимости ложилось особенной тяжестью на экономически слабыя
и плохо поставленныя г р у т і ы .
4*

— 52

--

Чѣмъ побѣдоноснѣе развивался капитализмъ, тѣмъ
болѣе обострялась противоположность между
богатствомъ и бѣдностью.
Съ одной стороны — огромные, баснословные доходы купцовъ. Порой они наживали 450%, при
чемъ капиталъ вращался въ дѣлѣ какіе-нибудь три
мѣсяца. Купеческій
патриціатъ
снабжалъ
иногда
государей колоссальными суммами. Съ другой стороны — голодная масса. Нищета становилась теперь
соціальнымъ, массовымъ явленіемъ, и не было надежды выйти и з ъ нея. Въ нѣмецкихъ г о р о д а х ъ
XVI в. нищіе составляли 15 и 20% общаго числа населенія и никакія филантропическія затѣи патриціевъ не помогали. Въ городахъ Фландріи въ концѣ
XV в. люди массами умирали на улицахъ о т ъ голода, иногда — по словамъ современной лѣтописи —
«третья часть населенія состояла и з ъ нищихъ» ( к а к ъ
въ Ипрѣ).
Все болѣе обострялась и классовая борьба.
Господствовавшая въ средніе вѣка относительная
соціальная гармонія уступала теперь мѣсто открытой
и страшной внутренней войнѣ.
Между г о р о д о м ъ и деревней устанавливается все
болѣе страстный антагонизмъ. Горожане, и прежде всего интеллигенція, относятся к ъ рыцарю и, особенно,
мужику съ величайшимъ презрѣніемъ. Слово крестьянинъ становится все болѣе синонимомъ идіота. Именно и з ъ рядовъ деревенскаго населенія рекрутируютъ
горожане-драматурги своихъ клоуновъ и арлекиновъ,
своихъ шутовъ и graciosos. Только инстинктивнымъ
крайнимъ антагонизмомъ между городомъ и деревней можно объяснить также поведеніе ландскнехтовъ
въ деревняхъ. Они опустошали безъ смысла и осно-

— 53

--

ванія крестьянскіе нивы и луга, а ландскнехты вербовались преимущественно и з ъ . отбросовъ города.
Рыцарь и крестьянинъ въ свою очередь ненавидѣли
богатый купеческій городъ, ставшій царемъ жизни.
Въ одномъ рыцарскомъ воззваніи
рекомендуется
«благородньшъ дворянамъ франконской земли» «налетѣть на бюргеровъ и опалить ихъ, какъ свиней».
А вождь возставшихъ тирольскихъ крестьянъ, Михаилъ Гайсмайеръ проповѣдывалъ въ своемъ манифестѣ уничтоженіе купцовъ, торговли и городовъ.
Ожесточенная борьба кипѣла и въ нѣдрахъ самого
деревенскаго міра. Тѣснимые, экспропріируемые крупными помѣщиками, крестьяне поднимаютъ знамя мятежа, и по всей Европѣ катится волна мужицкихъ возстаній, потопленныхъ въ крови, съ величайшей жестокостью (возстаніе Уотта Тайлера, Роберта Кэта
въ Англіи, «Жакерія» во Франціи, «крестьянскія войны» въ Германіи).
Послѣдніе рыцари-феодалы объявляютъ въ свою
очередь войну новымъ общественнымъ силамъ, мечтая повернуть колесо исторіи назадъ. (Мятежъ Сикингена и Гуттена въ Германіи, возстаніе графа Эссекса и Соутгамптона въ Англіи).
Не менѣе ожесточенная вражда кипитъ н въ городахъ.
Подмастерья борются съ мастерами, ремесленные
цехи съ купеческимъ патриціатомъ. Нѣмецкіе города этой эпохи служатъ ареной нескончаемыхъ междоусобицъ, и то и дѣло вспыхиваютъ революціи. Возникаетъ новый классъ — пролетаріатъ — организуюЩійся подъ знаменемъ анабаптистскаго движенія, которое подавляется огнемъ и кровью послѣ отчаяннаго сопротивленія.

-

54 —

Совсѣмъ иной характеръ принимала теперь и война.
Погоня за рынками, династическіе интересы новыхъ государствъ повергли Европу въ безконечную
бойню. Профессіоналы-солдаты
(ландскнехты) вносили въ военное дѣло, бывшее раньпіе своего рода
спортомъ феодаловъ, страипіую жестокость. Современный хроники изобилуютъ описаніями взятія городовъ, сопровои<давшагося неслыханными злодѣяніями, пытками мужчинъ, изнасилованіемъ женщинъ,
даже беременныхъ, убійствомъ дѣтей. Во время войны Максимиліана съ Нидерландами однажды
въ
окрестностяхъ одного только города было сожжено 300 деревень и 800 фермъ.
Въ то же самое время болѣзни принимали все
болѣе чудовищный эпидемическій характеръ. Теперь,
когда прежняя замкнутость и обособленность, характерная для натуральнаго хозяйства, смѣнилась
оживленными внутренними и внѣпшими торговыми
сиошеніями, всякій недугъ немедленно принималъ характеръ массоваго явленія и соціальнаго бѣдствія.
Съ середины XIV в. начала
свое
побѣдное
иіествіе по Европѣ чума. Не простая случайность,
что «Декамеронь» Боккаччіо, одно изъ тѣхъ произведеній, что знаменовали рожденіе новаго міра,
открывается извѣстнымъ описаніемъ чумы. Эта болѣзнь была одною и з ъ составныхъ частей новой торговой культуры. Трудно сказать, какая масса народа
погибла о т ъ этого бича. Въ серединѣ XIV в. въ
Англіи от'ь чумы умерла третья часть населенія,
въ копцѣ XV в. въ одномъ Брюсселѣ, въ какой-нибудь годъ, погибло 20000 человѣкъ и т. д.
Въ концѣ XV в. къ чумѣ присоединился сифились, производившій не меньпіія опустошенія. Не-

— 55

--

выразимый ужасъ долженъ былъ охватить людей,
когда они вдругъ увидѣли, что физическая любовь,
въ которой они недавно еще видѣли источникъ высшаго наслажденія, превратилась въ одну отвратительную зіявшую рану, въ одну сплошную язву.
Теперь изъ-за каждаго алькова, гдѣ праздновалась
оргія чувственности, изъ-за спины каждой влюбленной парочкн выглядывалъ страипчый скелетъ смерти — Mors syphilitica. Болѣзнь не щадила никого,
ни папъ, ни королей, ни интеллигенцію, ни Н И З Н І І С
классы. Въ ужасѣ бѣжали люди и з ь когда-то оживленныхъ домовъ терпимости, и з ъ «женскихъ переулковъ», оглашенныхъ веселымъ шумомъ и гамомъ. Пустѣлн общественныя бани, гдѣ мужчины
и женщины купались вмѣстѣ и гдѣ они любили поѣсть, попить, пофлиртовать.
По улицамъ городовъ, по большимъ д о р о г а м ъ
шествовала важно и мрачно царица-смерть. Mors
Imperator.
Къ этимъ страшнымъ болѣзнямъ тѣла присоединились не менѣе ужасные недуги духа, всевозможныя
нервныя страданія, также принимавшія массовый, эпидемическій характеръ. Достаточно вспомнить движеніе флягеллянтовъ или самобичующихся, пляску св.
Витта, такъ называемую, волчью болѣзнь, выражавніуюся въ томъ, что люди подражали
волкамъ.
Даже дѣти страдали подобными нервными болѣзнями. Такъ, въ Фландріи XV в. мальчики и дѣвочки были охваченьі странною жаждою увидѣть во
что бы то ни стало гору св. Михаила, и умирали
массами отъ неудовлетворенной тоски.
Подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ матеріальныхъ услов і й - распаденія цѣлыхъ классовъ общества, роста

— 56

--

нищеты,
обостренія
классовой
вражды,
ужасовъ
войны и эпидемій—долженъ былъ сложиться—особенно въ стираемыхъ эволюціей классахъ—глубоко

Гансъ Бальдунгъ: Смерть-Побѣдительница.

пессимистическій
взглядъ на жизнь. Для
этихъ
группъ міръ былъ уже не веселымъ праздникомъ
любви и наслажденія, а скорѣе застѣнкомъ пытокъ
и мукъ.

— 57

--

А въ доверіііеиіе всего на Европу надвигался
огромный экономическій кризисъ, первый кризисъ,
извѣстный исторіи.
Эпоха возникновенія и развитія торговаго капитала завершилась всеобщимъ банкротствомъ,
захлестнувшимъ и господствующіе классы.
Исчезала
прежняя
жизнерадостность,
замиралъ
вольный, радостн].ій смѣхъ, затихала,
обрываясь,
ітѣснь юности и счастья. Кругомъ вставалъ тяжелый
мракъ гнетупшхъ чувствъ и предчувствій.
О Т о д в о д я итог'ь настроенію, воцарившемуся
въ
европейскомъ обш,ествѣ XVI в., Каутскій замѣчаетъ;').
«Ненависть, ужасъ, отчаяніе были ежедневными
гостями въ хижинѣ и дворцѣ. Каждый съ трепетомъ
ждалъ
завтрашняго
дня.
Всюду
господствовала
неувѣренность въ своей безопасности, постоянный
стра.хъ передъ неодолимыми соціальными
силами,
дѣйствовавпіими уже не въ районѣ одной какой-нибудь общины, а явливпгимися бичами, угрожавпіими цѣлому народу, даже всему человѣчеству. И з ъ
религіи исчезла ея жизнерадостная, веселая струя.
И она теперь развертывала свои самыя мрачныя
и грозныя стороны. Всюду людямъ снова сталъ мерещиться д ь я в о л ъ и ихъ воображеніе
старалось
изобразить его, какъ можно болѣе жестокимъ».
Д о б р ы е боги умерли и на землѣ воцарился съ
своею страшной свитой — князь тьмы и зла.

Ужасъ передъ
власть зловѣщихъ

жизнью, всецѣло
демоновъ—таково

1) 'I'. Моръ н ого утоііііі.

отданной
основное

во
на-

— 58 -строеніе клонящейся къ упадку эпохи торговаго капитала, эпохи перваго выступленія на историческую
сцену капитализма.
Человѣкъ
снова
подчиненъ
кошмарнымъ
адскимъ видѣніямъ и силамъ.
Каждый порокъ сейчасъ же" превращается теперь
въ глазахъ людей въ ликъ страшнаго дьявола. Въ
Германіи появляется цѣлая литература и цѣлая галлерея картинъ, изображающія чорта: моды, охоты,
пьянства, лжи и т . д . Нидерландскія хроники переполнены сообщеніями о томъ, какъ чортъ встрѣтился
то одному, то другому обывателю въ видѣ чудовища съ головой быка (Osshaert) или въ видѣ
адской рыси (Bullebock). По всей Фландріи бродятъ
проповѣдники и толпа жадно внимаетъ ихъ разсказамъ о соціальной организаціи ада, о томъ, что,
наприм., у дьявола Менехіэля находится въ услуженіи 20 герцоговъ, 100 г р а ф о в ъ и 7405928 рядовыхъ чертей. Даже такіе передовые и просвѣщенные люди, какъ Лютеръ и Меланхтонъ, вѣрятъ въ
реальное существованіе дьявола. Великій реформат о р ъ видѣлъ его однажды во-очію, въ Виттенбергѣ,
когда онъ тамъ переводилъ Библію и бросилъ въ
него чернильницей. На летучихъ листкахъ, вышедшихъ изъ реформаціонныхъ кружковъ, Лютеръ часто изображается рядомъ съ дьяволомъ, который
хочетъ его соблазнить кардинальской шляпой, если
онъ согласится отказаться о т ъ своего похода противъ Рима.
Снова передъ взорами людей встаетъ страшная
картина града скорби и слезъ, della cilta dolente
съ ея пытками и казнями.
Нидерландскіе
бродячіе
проповѣдники
воспро-

— 59

--

I. Босхъ: Искушеніе св. Антонія.

— 60

--

изводятъ иередъ своими слушателями подробности
самаго жестокаго и кошмарнаго изъ всѣхъ средневѣковыхъ видѣній, видѣнія Тундаля. Въ Германіи назидательныя, душеспасительный книги рисуютъ загроб-

I. Босхъ- Искушеніе св. Антонія.

ныя муки съ изысканно-утонченной жестокостью. Вотъ
одинъ примѣръ: рѣчь идетъ о казни, которой подвергается на томъ свѣтѣ гуляка-бражникъ.

,:

• •;

V •.r.m,;

• - --'й;—.:;;.•
r'"

«

•

• . ••

: -.. у-'--.•vr-

•. - .. 'i'l

• ••
•

л :;

. ,--

•• vr;-';,-; V • "-г

;

"

•

••

•'
-

:

•"

i?n й п Ь p e r f l u c f i f c i t Э а ц б с ' .

М-

Тер:

^igRfJ

i •.

— 61

--

«Подъ звуки трубъ и свистковъ душу грѣшника
приносятъ к ъ Люциферу и сажаютъ на раскаленный до-красна желѣзный стулъ. Сначала ему вливаютъ въ горло смолу и сѣру, причемъ два чорта
дуютъ въ приставленный к ъ его ушамъ раскаленный трубы, такъ что пламя выбивается у него и з ъ
глазъ, рта и носа. Наконецъ, Л ю ц и ф е р ъ говоритъ:
«Отнесите господина на мягкое ложе и дайте ему
красавицу». И его бросаютъ на ложе и з ъ кипящей
смолы и сѣры, огненный змѣи обвиваются вокругъ
его шеи и огромный широкія животныя лѣзутъ ему
въ ротъ»
Такъ создавалась постепенно
атмосфера,
насыщенная вѣрой въ адъ и его темныя силы, и потому всѣ отчаявшіеся, всѣ сознавшіе свое безсиліг
невольно обращали свои взоры к ъ дьяволу.
Такъ поступали тысячи и тысячи женщинъ.
Положеніе женщины, особенно и з ъ среднихъ и
низшихъ классовъ, стало въ эту эпоху критическимъ.
Многимъ и з ъ нихъ уже нельзя было надѣяться
выйти замужъ. Вслѣдствіе постоянныхъ войнъ и
грозныхъ эпидемій число мужчинъ все болѣе сокращалось. Женское населеніе, несомнѣнно, перевѣшивало мужское. О б ъ этомъ
свидѣтельствуетъ
краснорѣчиво все болѣе распространявшаяся «погоня за мужчиной», многочисленныя картины, изображающія, «какъ нѣсколько женщинъ борются между
собой изъ-за одной пары мужскихъ штановъ» '•').
Очень многіе и з ъ уцѣлѣвшихъ мужчинъ к ъ тому же
не имѣли права жениться, напр., многочисленный
') Бецольдъ: Исторія реформаціи.
Фуксъ: „Иллюстріірованиал исторія нравовъ". ].

~

62 —

классъ подмастерьевъ и учениковъ. Многія тысячи
женщинъ не могли при такихъ условіяхъ иадѣяться на естественное удовлетвореніе своей половой
потребности. На почвѣ этой неудовлетворенности возникали разныя формы истеріи, а эта послѣдняя благогіріятствовала всевозможнымъ ненормальнымъ эротическимъ видѣніямъ. Такъ какъ на мужчину эти
женщины ужъ не могли разсчитывать, то имъ оставалось только грезить о сверхъестественныхъ силахъ. А распространенная во всѣхъ слояхъ общества вѣра въ демоновъ
подсказывала имъ, гдѣ
именно искать удовлетворенія своей эротической потребности. На помощь къ тому же являлись старухи-сводни, продававшія разныя волшебный снадобья,
«вѣдьмову мазь», составленную и з ъ разныхъ спецій, вызывавшихъ эротическія галлюцинаціи. А разлитой кругомъ, въѣвшійся въ сердца мрачный мистицизмъ окрашивалъ эти галлюцинаціи въ адскій
ЦЕІѢТЪ.

Е5ъ извѣстномъ
Malleus
maleficarum
(Молотѣ
вѣдьмъ) говорится, что каждая «вѣдьма» получаетъ
о т ъ сатаны особаго чорта, обязаннаго исполнять
роль ея любовника. Если въ этомъ заявленіи видѣть
указаніе на реальный фактъ, то оно, конечно, ложь
и глупость. Если же въ немъ усматривать нѣсколько
слишкомъ обобщенное описаніе дуиіевнаго состоянія и эротическихъ галлюцинацій женщинъ-истеричекъ этой эпохи, то оно пріемлемо. Если не всѣ,
то многія такія женщины, несомнѣнно, воображали
въ своемъ ненормально-повышенномъ эротическомъ
бреду, что имѣютъ дѣло съ демонами.
Къ дьяволу обращали свои взоры все чаще и
ученые этой эпохи.

— 63

--

Ихъ ііоложеніе скоро также оказалось трагическимъ. Передъ ними сталъ рядъ вопросовъ, которыхъ разрѣшить они не были въ состояніи. Развивавшаяся торговля и промышленность, необходимость завоеванія земного шара, необходимость иодчиненія себѣ природы вызвали спросъ на естественный науки: на физику, химію, астрономію и т. д.
Предшествующія поколѣнія, никогда не занимавшіяся подобными вопросами, не оставили ученымъ въ наслѣдство надежныхъ пріемовъ и
разработанныхъ
методовъ. И задача оказалась имъ не по силамъ.
Ученые невольно обратили свои взоры къ сверхъестественнымъ силамъ, сначала къ небу, к ъ д о б р ы м ъ
духамъ—такъ возникла бѣлая магія, — а потомъ стали
все чаще апеллировать къ аду, к ъ темнымъ силамъ,
к ъ черной магіи, заклинавшей дьявола, искавіпей
помош,и у князя тьмы.
Вѣра въ безграничную власть сатаны охватывала
все болѣе широкіе слои общ,ества и явилась той
почвой, на которой не только среди невѣжественной массы, но и на верхахъ интеллигенціи складывалось убѣжденіе въ реальное объективное существованіе колдуновъ и вѣдьмъ.
Д о насъ дошло интересное свидѣтельство о б ъ
историческомъ Фаустѣ, послужившемъ оригиналомъ
для героя нѣмецкой народной книги, а п о т о м ь
для героя Марло и Гете. Въ своихъ Loci communi
(1556) нѣкій Манлій пресерьезнѣйшимъ образомъ
утверждаетъ, что Фаустъ былъ чернокнижникомъ,
что однажды въ Венеціи онъ хотѣлъ подняться на
небо, за что былъ жестоко избитъ чортомъ, что
онъ имѣлъ при себѣ пару собакъ, бывшихъ просто
замаскированными дьяволами,—какъ и другой уче-

— 64

--

ный (прибавляетъ Манлій), Агрипа ф о н ъ Неттесхеймъ-и что онъ умеръ, послѣ того, какъ чортъ свернулъ
ему шею.
И подобно тому, какъ въ каждомъ ученомъ
видѣли колдуна, такъ въ каждой ж^енщинѣ усматривали вѣдьму.
Въ ихъ существованіе вѣритъ теперь уже не
одна невѣжественная масса (какъ это было въ
средніе вѣка), но и самые передовые и просвѣщенные люди, цвѣтъ интеллнгенціи, Въ Германіи
на такой точкѣ зрѣнія стояли и гуманистъ Генрихъ Бебель и реформаторъ Лютеръ, а сатирикъ
Мурнеръ прямо заявляетъ въ одномъ
стихотвореніи,
что если бы не нашлось палача, то онъ самъ съ
превеликой охотой зажжетъ костеръ, на которомъ
будутъ казнить вѣдьмъ. Въ Англіи в ъ суш,ествованіе
вѣдьмъ вѣрятъ такіе писатели, какъ Миддльтонъ,
Бенъ-Джонсонъ, повидимому, и Шекспиръ. Король
Яковъ I пишетъ спеціальную книгу о «демонологіи:»
противъ Реджинальда Скотта, который доказывалъ,
что «вѣдьмъ» не существуетъ, а англійскій парламентъ издаетъ въ 1604 г. особый законъ, направленный противъ колдуній.
Эпидемическая вѣра въ вѣдьмъ незамѣтно перешла въ ихъ повсемѣстное преслѣдованіе, въ ихъ
массовое истребленіе. Во всей Европѣ запылали
костры и заработала инквизиція.
Если в ъ средніе вѣка—какъ видно изъ книги
одного нидерландскаго ученаго Somme Ruael (1483)—
вѣдьму сжигали только въ томъ случаѣ, если она
нанесла людямъ какой-нибудь матеріальный ущербъ,
то теперь было достаточно одного подозрѣнія, одного доноса, чтобы погубить цѣлую тысячу ни
въ чемъ неповинныхъ женіцинъ.

CQ

Босхъ; Страшный Судъ.

•.•—
- -

.r

...

.

.-.^•Гг-'.г-

ІЛ

.

_

Л-t-O, •Ічг,-»-^.

-.ѵЦ^

• • •••f^r.-''

,

,.V J^-'-Tr -ічЖчі^Лт:.--A'— •
J;-:

— 67 —
I

Въ 1484 г. вышла булла папы Инокентія Summis
desiderantes affedibus, прозвучавшая, какъ сигналъ,
к ъ массовому преслѣдованію вѣдьмъ, зажегшая по-,
всюду вереницу костровъ. Пять лѣтъ спустя появился пресловутый Молотъ вѣдьмъ, составленный
Генрихомъ Инститоромъ и доминиканцемъ Яковомъ
Шпренгеромъ—настольная
книга всѣхъ инквизиторовъ и палачей.
Нѣсколько ц и ф р ъ могутъ дать представленіе о
чудовищныхъ размѣрахъ этого дикаго безумія, о
гекатомбахъ, принесенныхъ въ жертву дьявольскому навожденію.
Въ Лотарингіи въ 15 лѣтъ погибло 900 «вѣдьмъ»,
въ одномъ только городѣ Вюрцбургѣ въ какіе-нибудь пять лѣтъ было сожжено столько же, тулузскій судъ однажды однимъ росчеркомъ пера осуд и л ъ к ъ костру 900 женш,инъ.
Или вотъ одинъ фактъ, ярко характеризующ,ій
эпоху.
Когда невѣста Якова I переѣзжала изъ Даніи
въ Шотландію, разразилась буря и хотя никто не
пострадалъ, король тѣмъ не менѣе велѣлъ разслѣдовать, кто виноватъ въ этой бурѣ. Подозрѣніе
пало на 200 женщинъ, жившихъ частью въ Даніи,
частью въ Шотландіи. Подъ пыткой онѣ признались, что онѣ въ самомъ дѣлѣ виноваты: онѣ разъѣзжали по воздуху въ маленькихъ колесницахъ и
отъ сотрясенія воздухя и возникла буря. На вопросъ, почему же ихъ не видно было въ возду
хѣ, онѣ отвѣтили, что обладаютъ
способностью
становиться незримыми. Однако, когда ихъ повели
на костеръ, эта для нихъ столь выгодная способность почему-то не проявилась.

— 68

--

Процессъ этихъ «вѣдьмъ» былъ подробно описанъ въ брошюрѣ News from Scotland
(Новости
и з ъ Шотландіи), которая выдержала нѣсколько изданій, и была использована Шекспиромъ для «Макбета».
Въ этомъ массовомъ преслѣдованіи вѣдьмъ ярко сказалось мрачно-угнетенное сознаніе общества
XVI в. —• всѣхъ его классовъ, — чувствовавшаго себя
во власти непреодолимыхъ соціальныхъ силъ и не
понимавшаго ихъ сущности. Инстинктивный антагонизмъ половъ незамѣтно направилъ мысль, находившуюся въ поискахъ причины зла, на женщину,
а церковь, могущество которой рушилось, всѣміі
силами поддерживало э т о т ъ предразсудокъ, надѣясь его цѣною возстановить свое пошатнувшееся
положеніе.
Этотъ разлитой во всѣхъ классахъ страхъ передъ темными силами, управляющими жизнью, переходилъ постепенно въ настоящую манію преслѣдованія.
Торквато Тассо былъ весь пронизанъ такимъ
болѣзненнымъ страхомъ. То ему кажется, что его
подстерегаютъ инквизиторы, что они хотятъ его
сжечь, какъ еретика. Онъ пишетъ отцамъ инквизиціи длинныя, тревожный письма, доказывая, что
онъ правовѣрный католикъ. Мало того. Онъ самъ
отправляется въ Болонью и, волнуясь, старается
убѣдить ихъ въ ихъ ошибкѣ. То ему сдается, что
онъ осужденъ на вѣчныя муки. Онъ слышитъ трубные звуки, предвѣщающіе страшный судъ. Въ его
ушахъ раздается голосъ Всевышняго: «Идите, проклятые, въ вѣчный огонь!» Его охватываетъ невыразимый ужасъ и онъ спѣшитъ каяться и прича-

— 69

--

ститься (письмо к ъ Сципіону Гонзагѣ). То ему
кажется, что онъ заколдованъ, что онъ нуждается
не во врачѣ, а въ заклинателѣ бѣсовъ.
Forse
ho
maggior bisogno dell'esorcista, che del medico, perch'il male
ё per arte magica. (Письмо о т ъ 25 дек. 1585). To
ему чудится, что онъ окруженъ злыми демонами,
которые воруютъ у него деньги, перчатки, книги, которые хотятъ его погубить.
Безуміе охватывало людей. Они становились сатанистами,
эротоманами, извергами, дѣтоубійцами.
Вотъ французскій ф е о д а л ъ Ж и л ь де Рэ.
Онъ сражался когда-то бокъ-о-бокъ съ Орлеанской
Дѣвой и близость к ъ этой мистически настроенной воительницѣ, повидимому, не прошла для него даромъ.
Но если Жанна воображала, что находится въ союзѣ съ небомъ, то Жиль де Рэ обратилъ свои взоры на дьявола.
Онъ уединился въ своемъ мрачномъ р о д о в о м ь
замкѣ Т и ф ф о ж ъ и зажилъ здѣсь колдуномъ. Окруж и в ъ себя алхимиками, онъ принялся дѣлать золото, быть можетъ побуждаемый к ъ этому экономическимъ разореніемъ. Скоро онъ убѣдился, что
безъ помощи дьвола ничего не сдѣлаешь и въ замкѣ появляются заклинатели и маги.
«Однажды
ночью,—разсказываетъ
Гюйсмансъ^),
изучившій акты процесса,—Жиль отправляется съ
колдуномъ въ лѣсъ, примыкавшій к ъ замку Тифф о ж ъ . Онъ остается на опушкѣ, колдунъ уходитъ
вглубь. Безлунная, удушливая ночь. Жиль волнуется, всматривается въ мракъ, вслушивается
въ
тяніелый сонъ равнины. Вдругъ раздается вопль.
') La—bas.

— 70

--

Жиль идетъ навстрѣчу колдуну, видитъ его измученнымъ, д р о ж а щ и м ъ и растеряннымъ. Магъ разсказываетъ вполголоса, что дьяволъ явился ему въ
образѣ леопарда, но прошелъ мимо».
ГІослѣ ряда аналогичныхъ неудачъ. Жиль понялъ, что дьяволъ заговорить только въ т о м ъ случаѣ, если ему въ жертву будетъ принесенъ живой ребенокъ. И вотъ онъ убиваетъ
мальчика,
отрѣзаетъ ему кисти рукъ, вынимаетъ сердце, вырываетъ глаза и приносить все колдуну.
Д ь я в о л ъ продолжаетъ молчать.
Тогда Жиль превращается въ Ирода, въ безумнаго паронойика-дѣтоубійцу, въ сатаниста-эротомана. Изъ окрестныхь деревень исчезаютъ всѣ дѣти.
Въ подземельи замка цѣлыя бочки наполнены дѣтскими трупиками. Жестокость обезумѣвшаго феодала д о х о д и т ь до изувѣрства. Онъ вскрываетъ грудь
дѣтей, пьетъ съ наслажденіемъ ихъ послѣдній вздохь,
разрываеть рану руками.
«Струится кровь, брызжетъ мозгъ, а онъ, стиснувъ зубы, смѣется».
Въ его больномъ мозгу весь міръ превращается
въ отвратительный, чудовищно-безобразный кошмаръ.
«Изъ земли повсюду выходятъ безстыдныя формы, безпорядочно рвутся к ъ осатанѣвшему небѵ,
облака раздуваются, какъ беременныя животныя. Онъ
видитъ на стволахъ деревьевъ странные наросты,
ужасныя шипіки, язвы и раны, раковыя туберколы,
ужасные костоѣды. Словно земля—больница прокаженныхъ, одинъ сплошной лепрозорій».
Ужась и безуміе воцарились на землѣ.

— 71

--

^ На іючвѣ этого мрачно-мистическаго настроенія,
шызваннаго разнообразными соціальными условіями,
юзникло искусство, полное кошмаровъ и ужасовъ.
Его родиной были Нидерланды и Германія, страны преимущественно мелко-буржуазнаго уклада, гдѣ
недавно еще процвѣтало мелкое производство, страны крестьянскія и ремесленный, гдѣ послѣдствія развивавшагося капитализма давали себя чувствовать
съ особенной силой, и гдѣ свирѣпствовали войны,
голодъ и ожесточенная классовая борьба.
Въ Нидерландахъ выступаетъ цѣлая плеяда художниковъ, изобразителей дьявольскихъ ликовъ и
адскихъ сюжетовъ, наиболѣе яркими представителями которой были ванъ Акенъ, болѣе извѣстный п о д ъ
псевдонимомъ Іеронима Босха (Bosch), прозванный
современниками 1е faizeur das dyables, и Питеръ Бретель, окрещенный нѣкоторыми историками искусства
«адскимъ» Брёгелемъ.
Оба они были типическими представителями мелко-буржуазной культуры среднихъ вѣковъ, отживавшей и распадавшейся подъ напоромъ развивавшагося крупнаго капитала. Оба были насквозь проникнуты духомъ этой патріархальной старины, дни
которой были сочтены. Оба производятъ впечатлѣніе скорѣе средневѣковыхъ людей, чѣмъ сыновей
новаго времени.
Оба они были убѣжденными противниками капитализма.
На одной и з ъ гравюръ Босха изображенъ огромный слонъ, на котораго со всѣхъ сторонъ нападаютъ люди съ оружіемъ въ рукахъ. Они приставляютъ к ъ нему лѣстницы, чтобы взобраться на
него. Но тщетно! Массами они гибнутъ, а чудище

~

Т

2

—

продолжаетъ стоять, какъ ни въ чемъ не бывало,
торжествующее и надменное.
«Эта гравюра,—замѣчаетъ Госсаръ, лучшій знат о к ъ Б о с х а ' ) , — и з о б р а ж а е т ъ аллегорически борьбу
бѣдныхъ классовъ противъ могущественнаго зданія
капитала».

П. Брегель: Война тощихъ противъ толстыхъ.

На другой гравюрѣ художника изображенъ огромный китъ, пойманный ловцами. Одинъ и з ъ нихъ
распотрошилъ
ему животъ и оттуда
высыпается
масса съѣденныхъ имъ мелкихъ рыбокъ. Подпись доI) Gossai'l: 1-1. Bosoh IG laizeur di>s dyablcs.

— 73

--

статочно краснорѣчиво вскрываетъ соціальное содержаніе гравюры.
Siet, sone, det hebbe ich zeer laiige gheweeten, dat
de groote vissen de claine eten. (Видишь ли, сынъ
мой, я давно уже зналъ, что крупныя рыбы пожираютъ мелкихъ).
Босхъ нападалъ въ своихъ соціальныхъ сатирахъ не только на крупныхъ капиталистовъ, но и
на крупныхъ помѣщиковъ, изображая ихъ на одной
гравюрѣ въ видѣ разбойниковъ, отнимающихъ у
крестьянина его стадо, жену и жизнь.
Та же враждебная капитализму тенденція д ы ш е т ь
и въ творчествѣ Брёгеля.
На одной и з ъ его гравюръ изображенъ дворъ,
заваленный ящиками и мѣшками съ клеймомъ: пеmo-non. Среди нихъ возятся купцы, поглощенные
вопросомъ о прибыли. На порогѣ зданія (на заднемъ планѣ) двое вступили въ ссору изъ-за обладанія товаромъ. Вдали виднѣются палатки вторгшихся въ страну испанцевъ. Подпись гласитъ: Еіск.
«Еіск — это chacun, nemo-non, каждый въ отдѣльности,—замѣчаетъ одинъ изъ толкователей П. Брегеля
— это формула индивидуализма въ его соціально антагонистическомъ проявленіи. Это въ частности антверпенскій буржуа, крупный антверпенскій
купецъ, забывающій среди з а б о т ъ о личномъ благѣ, о б ъ общественной солидарности и не обращающій вниманія на виднѣющіяся на горизонтѣ испанскія аллебарды».
На другой гравюрѣ Брегеля происходитъ отчаянное сраженіе между очеловѣченными копилками
1) Hauseustein: Der Baiiei'nbreugliel

— 74

--

и огромными денежными ящиками и, хотя нослѣднихъ меньше, побѣда останется внѣ всякаго сомнѣнія, на ихъ сторонѣ. Это другая аллегорія - для
выраженія все той же побѣды крупнаго
капитала надъ мелкой собственностью. Та же тенденціяч^ отличаетъ и двойную гравюру художника,
озаглавленную «Жирная и тощая кухня». Между
тѣмъ, какъ богачи, самодовольные, упитанные, какъ
боровы, пируютъ вокругъ обильно уставленнаго стола и безжалостно прогоняютъ появившагося въ дверяхъ бѣдняка, на другой картинѣ тощіе и голодные бѣдняки гостепріимно приглашаютъ толстяка-богача раздѣлить ихъ, болѣе чѣмъ скромную, трапезу ' ) .
Какъ типическіе представители мелкой буржуазіи, для которой н<изнь становилась все болѣе тяжелой каторгой, оба художника стояли на средневѣковой аскетической точкѣ зрѣнія, ибо только воздери<аніе и экономія могли позволить этому классу
существовать, да и утѣхи жизни были не для него.
Въ глазахъ Босха слава и наслажденія, въ которыхъ господствующая купеческая буржуазія и связанная съ не:": интеллигенція усматривали цѣль бытія, высшій смыслъ л<изни, — не болѣе какъ прахъ
и тлѣнъ. Земную славу онъ изображаетъ въ видѣ воза съ сѣномъ, а рядомъ съ раемъ чувственной любви онъ ставитъ адъ, куда прямой дорогой
ведетъ, по его мнѣнію, служеніе богамъ наслажденія.
Такимъ же аскетическимъ духомъ былъ проникнутъ
1) Къ этой же категорін теіідеиціозно-содіальныхъ картішъ относится и напечатанный
здѣсь рпсунокъ Брсгеля: „Война тощихъ ііротнвъ толстыхъ", т. е. ноПна стѣспенно і новыми условіями
зкпзпп мелкой собственностн протииъ крупнаго капитала.

—

1Ъ

—

и Питеръ Брегель. Жизнь, посвященная праздности и
наслажденію, была для него смертнымъ грѣхомъ
и онъ посвятилъ ей двѣ морализующія, осуждающія аллегоріи.
Представители оттираемыхъ классовъ, оба художника видѣли въ жизни не свѣтлый праздникъ наслажденія и смѣха, а адъ ужасовъ и кошмаровъ,
дьявольскихъ ликовъ и страшныхъ чудовищъ.
Уже на Вазари, стараго біографа итальянскихъ
художниковъ Ренессанса, картины Босха производили впечатлѣніе кошмара, о т ъ котораго волосы становятся дыбомъ. Міръ, какъ его
воспроизводитъ
нидерландскій художникъ, заселенъ странными
и
страшными фантомами. На картинахъ,
изображающихъ искушеніе св. Антонія, аскету мерещатся уродливые формы и образы, вышедшіе и з ъ адской пропасти. Еюсхъ любилъ рисовать «уродовъ», «вѣдьмъ»,
«колдуновъ» (не д о ш е д ш и х ъ до насъ). Въ передачѣ
Брегеля сохранился портретъ князя тьмы, въ видѣ
страшнаго чудища, получеловѣка-полузвѣря. Правда,
это не гигантская фигура дантовскаго Дите, но это
и не т о т ъ комическій, благодушный чортъ, надъ которымъ потѣшались средневѣковые крестьяне и ремесленники. Это т о т ъ дьяволъ, который—по словамъ нидерландскихъ хроникъ этой эпохи—ходилъ
тогда по землѣ, пугая обывателей своей звѣриной
рожей. Босхъ любилъ воспроизводить также пытки
и казни загробнаго царства, пользуясь—какъ и современные ему бродячіе
проповѣдники—видѣніемъ
Тундаля. И вся эта картина міра, какъ хаоса пытокъ
и мукъ, ч у д и щ ъ и демоновъ, завершается видѣніемъ
страшнаго суда, въ к о т о р о м ъ явственно слышатся
слова средневѣковаго гимна, обвѣяннаго ужасомъ:

— 76

--

Dies irae, dies ilia
Solvet saeclum in favilia.
Т а к о е , же кошмарное вііечатлѣніе
производитъ
творчество Брегеля (за исключеніемъ его реалистическихъ жанровъ и з ъ деревенской и
городской
жизни).
На его аллегоріяхъ, посвященныхъ
бичеванію
наслажденія и праздности, встаетъ цѣлый міръ не
поддающихся описанію чудищъ, пресмыкающихся гадинъ,
полулюдей-полуживотныхъ,
полуптицъ-полурыбъ, между которыми сидятъ и скалятъ зубы
сонмища демоновъ и чертей.
Брегель нѣсколько п о х о ж ъ на изображенную имъ
безумную крестьянку Грету. Окруженная со всѣхъ
сторонъ дьяволами и уродами, она съ ужасомъ
видитъ передъ собою отверстую адскую пасть. Такимъ безумнымъ видѣніемъ, полнымъ страховъ и
ужасовъ, представлялся міръ самому Брёгелю. А
надъ нимъ царитъ зловѣщій призракъ смерти, косящей великихъ и малыхъ, цѣлыми массами. Въ
рамк-із и з ъ горящихъ деревень и городовъ и гибнущихъ въ морѣ кораблей
нагромождены цѣлыя
гекатомбы тѣлъ,—цѣлыя пирамиды труповъ.
Такое же мрачное настроеніе воцаряется постепенно и въ нѣмецкой л<ивописи. Съ какимъ-то болѣзненнымъ упоеніемъ разрисовывали нѣмещ<іе художники пытки и казни осужденныхъ. Три картины бросаются особенно въ глаза. Всѣ онѣ посвящены
крестнымъ мукамъ Христа. Во всѣхъ трехъ случаяхъ Спаситель изображенъ не Б о г о м ъ богатыхъ к
праздныхъ, не традиціоннымъ красавцемъ, а Богомъ гонимыхъ и угнетенныхъ, мужицкимъ Богомъ,
грубымъ и некрасивымъ, почти безобразнымъ.

77 -

Л. Кранахъ: Распятіе.

v

,
l-л-.ч- ----.-гч-

. . .
-

— 79

--

Матіасъ Грюневальдъ окружилъ казненнаго Христа всѣми ужасами инквизиціонныхъ пытокъ, атмосферой настолько пригнетающей, что даже палачи не выдержали и обратились въ бѣгство. Тѣло Христа посинѣло и вспухло. И з ъ открытой раны
на боку сочится кровь. Ступни ногъ позеленѣли
о т ъ гноя. Огромная всклокоченная голова поникла
о т ъ изнеможенія. Въ потухшемъ взорѣ свѣтится
бездонный ужасъ. И отъ боли ротъ скривился въ
гримасу смѣха.
На картинѣ Гольбейна палачи подвергаютъ жестокимъ пыткамъ Христа (мотивъ, часто варьированный
художникомъ), а на картинѣ Л. Кранаха обращаетъ на себя вниманіе утонченно-мучительная
казнь,
которой подвергли одного и з ъ разбойниковъ, хотя она не подсказывалась словами Евангелія и противорѣчитъ исторической правдѣ.
Подобно нидерландскимъ художникамъ, и нѣмецкіе особенно охотно и з о б р а ж а ю т ъ страшные образы, дьявольскія
хари,
отвратительныя
видѣнія
больного мозга. На картинѣ Кранаха и особенно Мартина Шонгауера, посвященныхъ искушенію
св. Антонія, кувыркаются черти съ хвостами рыбъ,
крыльями птицъ и безобразно-оскаленными
рожами. Охотно воспроизводили нѣмецкіе художники
также эпизоды и з ъ Апокалипсиса, книги Страшнаго Суда, наполняя ихъ часто баснословными чудищами (Гольбейнъ, Буркмайръ).
Дьяволъ, вѣдьма и смерть—становятся стереотипными фигурами нѣмецкой живописи XVI и XVII в.
Вотъ, напр., гравюра Герца: «Шабашъ на Блоксбергѣ» (XVII в.).
Наверху, на правой сторонѣ (отъ зрителя) чер-

— 80

--

нокнижникъ начерталъ свой магическій кругъ и заклинаетъ духовъ. Они выползаютъ со всѣхъ сторонъ—безобразные и страшные. Внизу, среди череіювъ и горшк'овъ съ волшебной мазью, раздѣваются вѣдьмы. Наверху, на лѣвой сторонѣ, тянется
безконечный хороводъ чертей и колдуній, справляя
адское празднество, а внизу дьяволы цѣлуются съ
вѣдьмами или пляшутъ въ дикомъ экстазѣ.
На гравюрѣ Ганса Балдунга Грина
«Шабашъ
вѣдьмъ» около изсохшаго пня собрались колдуньи
и стряпаютъ свое адское зелье, а наверху, въ воздухѣ, на козлѣ несется ихъ товарка на Блоксбергъ.
И всюду, куда ни взглянешь, стоитъ, подстерегая
свои жертвы—смерть. Mors Imperator.
Она выглядываетъ изъ-за дерева, мимо котораго
проходитъ яснымъ лѣтомъ влюбленная парочка, наслаждаясь взаимной близостью ( Д ю р е р ъ ) . Она сзади обиимаетъ прекрасную, пышнот-Ьлую женш,ину и
занечатлѣваетъ на ея устахъ роковой поцѣлуй (Гансъ
Бальдунгъ Гринъ). Она всюду и вездѣ, ибо то, что
люди называютъ жизнью, есть на самомъ дѣлѣ—
пляска торжествующей смерти (Г. Гольбейнъ: Пляска смерти).
Чортъ и смерть—эти два владыки міра—стоятъ
рядомъ на извѣстной картинѣ Дюрера.
Вдали, на вершинѣ горы, виднѣется
замокъ,
Тамъ все свѣтло. Внизу мрачное ущелье. На боевомъ конѣ въѣзжаетъ рыцарь съ строгимъ и важнымъ лицомъ. Онъ знаетъ, что н<изнь не свѣтлый
праздникъ смѣха и наслажденій. Жизнь полна ужасовъ и страховъ. Сзади на него нападаетъ чортъ,
въ образѣ отвратительнаго чудовища съ головою
кабана, а сбоку к ъ нему подъѣзжаетъ на тощей
клячѣ скелетъ смерти съ часами въ рукахъ.

Ш

у; К; мл

- т т

if

^

/

'

''

-.

«ft

Д ю р е - р ь : рыцарь, дьяволь и смерть.

• .••••.•

••.•••

.

. .. •

"

•
I- -•

.. • • ••

- :'

-f'

-•-.•'•Л'--'

.

-

....

....

•jj-:-

.

- л ' - ^ ^

- г...--

•

. "гч- ---ч-•:

•-,1

81 —
И ни
етъ это
человѣка
рожи и

одинъ лучъ свѣта и надежды не озарямрачное ущелье, что зовется жизнью, гдѣ
окружаютъ со всѣхъ сторонъ дьявольскія
кошмарные образы.

По мѣрѣ того, какъ подъ вліяніемъ надвигавшагося всеобщего банкротства жизнь становилась все
болѣе мрачной и для господствующихъ классовъ,
литература также окрашивалась въ все болѣе черный цвѣтъ и въ ней также отводится все больиіе
мѣста дьяволу, вѣдьмамъ, пыткамъ и ужасамъ.
Въ итальянскихъ поэмахъ ранняго Ренессанса фигура чорта была, правда, не рѣдкостыо. Но онъ появляется то въ видѣ веселаго бражника, какъ, напр.,
дьяволъ Скарпино въ поэмѣ Боярдо
«Влюбленный Роландъ», этотъ завсегдатай тавернъ, гдѣ можно поиграть въ карты и бываютъ дѣвицы легкаго
поведенія, гдѣ сверкаетъ хорошее вино и вкусно
пахнетъ яствами (dove ё miglior vino — о del giuco
е bagascie la dovlzia — nel fume dell'arrosto fa dimora),
или же онъ выступаетъ, какъ чортъ-джентльмэнъ,
услужливый и преданный людямъ, въ родѣ Астаротте
въ поэмѣ Пульчи «Великанъ Моргайте», который
приводитъ Ринальдо въ такой восторгъ, что т о т ъ
не можетъ нахвалиться царящими въ аду благородствомъ, куртуазностью и чувствомъ товарищества —
gentilezza, amicizia е cortesia.
Въ величайшей итальянской поэмѣ исходящего
Ренессанса, въ «Освобожденномъ Іерусалимѣ» Тасса
снова воцаряется напротивъ тотъ страшный о б р а з ъ
Дите, при видѣ котораго кровь заледенѣла въ жилахъ Данте. Д ь я в о л ъ такъ колоссаленъ, что пе6

-

82

-

редъ нимъ алыіійская гора кажется маленькимъ холмомъ. Л и к ъ его исполненъ страшнаго величія, сверкаютъ глаза, вдоль лохматой груди спускается колючая борода и когда онъ раскрываетъ ротъ, испачканный запекшейся кровью, онъ зіяетъ, какъ зловѣщая пропасть. А вокругъ владыки «вѣчнаго мрака» копоіііится темная рать адскихъ чудовищъ: гарпіи и кентавры, сфинксы и горгоны, лаютъ скиллы, шипятъ гидры, ползаютъ гады (IV п.).
Въ нѣмецкой народной книгѣ о чернокнижникѣ
докторѣ Фаустѣ послѣдній отправляется въ лѣсную
чащу, полную таинственной жути, чертитъ магическій
кругъ и принимается заклинать чорта.
Сначала появляется огромный огненный шаръ,
который съ трескомъ разрывается у магической черты, потомъ запряженная дикими конями колесница,
поднимающая цѣлый ураганъ пыли. Фаустъ падаетъ
в ъ обморокъ о т ъ ужаса, и когда приходитъ въ себя, уже думаетъ отказаться о т ъ дальнѣйшихъ заклинаний. Послѣ третьяго призыва подходитъ, однако, «только» привидѣнье и успокоившійся
магъ
открываетъ ему свое желаніе вступить въ д о г о в о р ъ
съ дьяволомъ. Призракъ обѣщается притти завтра.
На слѣдующій день Фаустъ сидитъ въ своей комнатѣ и ждетъ. Въ полдень изъ-за печки показывается тѣнь, потомъ выглядываетъ человѣческая голова съ безобразно оскаленнымъ лицомъ. Фаустъ
требуетъ, чтобы духъ появился передъ нимъ въ
настоящемъ видѣ.
Вдругъ вся комната наполняется сѣрными парами
и ужасающимъ зловоніемъ: чортъ выходитъ изъ-за
печки съ лицомъ человѣка на тѣлѣ медвѣдя и съ
страшными когтями на пальцахъ.

-

83

Д ь я в о л ъ вторгается, какъ главное дѣйствующее
лицо, и на сцену.
Въ пьесѣ Кальдерона «Чудодѣйственный магъ»
онъ сначала вступаетъ съ ученымъ Кипріаномъ въ
богословскій поединокъ—хотя и неудачно,—потомъ—
и гораздо успѣшнѣе—соблазняетъ его къ мірскимъ
утѣхамъ при помощи фантома прекрасной женщины
Хустины. Въ (недошедшей до насъ) пьесѣ Гаутона
и Дея «Братъ Р е ш ъ и спѣсивая антверпенская дама» героиня, помѣшанная на модѣ, раздосадованная горничной, не угодившей ей плохо накрахмаленнымъ воротникомъ, въ ярости призываетъ чорта
и онъ появляется въ видѣ ловкаго молодого человѣка, который приноситъ ей идеально накрахмаленный воротникъ, надѣваетъ его ей на плечи и при
э т о м ъ сворачиваетъ ей шею
На ряду съ дьяволомъ дѣйствуютъ въ литературѣ, особенно въ англійской драмѣ конца XVI и начала XVII в.—колдуньи.
Вѣдьма выступаетъ, какъ эпизодическое лицо въ
пьесѣ Смита «Три брата». Она является главной
героиней въ драмѣ Миддльтона The Whitch. Пляской
колдуній
открывается
одна изъ
«масокъ»
Бенъ
Джонсона (Masque of Queens). Иногда англійскіе драматурги этой эпохи выясняютъ, какъ женщина становится вѣдьмой. Въ драмѣ Деккера и Форда «Вѣдьма и з ъ Эдмонтона» передъ нами бѣдная, горбатая
старушка, надъ которой всѣ издѣваются. Однажды
она заходитъ за хворостомъ въ лѣсъ помѣщика,
') Вѣроятію, таково было по существу содоржипп" этой уторянноіі пьссі.1, насколько можно судить по анекдоту объ антворпснской
дамѣ U чертѣ in. Aiialoniy of abuses Стеббса.

-

— 84

--

которілй ее ирогоняетъ, обозвавъ старой вѣдьмой.
Въ дуиіѣ старушки накииаетъ ненависть къ своимъ
обидчикамъ. Чтобы имъ отомстить, она съ охотой
сдѣлалась бы вѣдьмой. Въ ту самую минуту, когда
она ироизиоситъ это желаніе, передъ ней стоит7>
дьяіюлъ и она соверіиаетъ съ нимъ роковой договоръ.
При этомъ англійскіе драматурги искренно вѣрятъ
въ суіцествованіе
вѣдьмъ и стараются
убѣдить
въ ихъ существованіи и публику.
Въ пьесѣ Гейвуда «Послѣднія ланкаширскія вѣдьмы» герой, помѣщикъ, смѣется надъ тѣми, кто
вѣритъ нъ существованіе женщинъ, одержимыхъ дьяволомъ, и за этотъ свой скептицизмъ онъ наказанъ
по волѣ автора. Однажды утромъ, просыпаясь, онъ
видитъ рядомъ съ собой спящую жену съ отрублен-ной одной рукой. Потомъ оказывается, что вѣдьмы
всей округи собирались въ мельницѣ и тамъ устраивали свои адскія оргіи, въ видѣ кошекъ. Выведенный изъ терпѣнія ночнымъ шумомъ, мельникъ отрубилъ одной лапу—то была какъ р а з ъ жена невѣрившаго въ вѣдьмъ помѣщика.
Важно подчеркнуть, что если въ средневѣковыхъ
легендахъ о союзѣ человѣка съ дьяволомъ грѣшник-ь
обыкновенно спасается, то въ аналогичныхъ произведеніяхъ XVI и XVII в. онъ погибаетъ жертвой ада—зло стало сильнѣе неба, святые побѣждены
демонами.
С ь особенной охотой изображали писатели—какъ и
художники—исходящаго Ренессанса всевозможныя пытки и казни, превращая міръ въ застѣнокъ инквизиціи.

— 85 —

IV
Гойя; Обложка

Capricbos.

•.' 'ЛИ-.

Ar<-

— 87

--

Въ «Видѣніи св. Патрика» Кальдерона О корольязычникъ готовъ принять проповѣдуемое
великимъ
ирландскимъ святымъ христіанство въ томъ случаѣ,
если кто-либо изъ его приближенныхъ во-очію увидитъ адъ и чистилище. Одинъ и з ъ его придворныхъ, Людовико Эніо, проникаетъ въ таинственную пещеру и, возвращаясь назадъ, с о о б щ а е т ъ о
видѣнныхъ и испытанныхъ имъ ужасахъ. Когда Эніо
пришелъ въ себя, онъ увидѣлъ, что вся. пещера
Занолииласі. піі.;ѣніямп ада
И духами—такими ужасными
[1а [ііідъ, что ихъ nil ст. чѣмъ
Сравнить не.іьзіі.

Черти
гамъ

схватили

Эніо, связали

по

рукамъ

и

но-

И стали жечь меня и стіілн ранить
Стгільныын остріями...
Зажгли костеръ и бросили нъ ниіо.

Выйдя изъ огня, Эніо увидѣлъ передъ собой
равнину, окруженную пещерами, гдѣ стонали осужденные такъ страшно, что даже демоны содрогались.
Картина за картиной открывается его взорамъ царство пытокъ и муки.
Одни лежіглц, подвижными пронзенные
Гвоздями раскаленными... Иные
.Іежали, а ехидны изъ огня —
ІІХ7> внутренности рвали.
Отъ страшныхъ нытокъ раненыхъ лѣчили,
Прикладывая къ ранамъ ихг свинецъ
ГаснлаііленныП.

Исііенодъ К, Д. Ііальмонти.

Потомъ Эніо увидѣлъ озеро, гдѣ мучаются
цы земной любви.

жри-

• ІЗсѣ дрожали
Въ іюдѣ, сроди улгеГі іі ііміііі.
Замер;іііііе ихъ члены оыли тідііі.і
ісріісталыіости піюяітчпоіі льдпстыхъ подъ.
Стояли дыболъ волосы и были
Оскалены нхъ зубы.

Наконсцъ, послѣ долгихъ странствій среди мукъ
и пытокъ, демоны приводятъ Эніо къ рѣкѣ, отдѣляющей чистилище отъ ада.
Кіпиѣліі нъ ііеіі уродлипыи ѵіілры
И змѣн, какъ чудовища морскіл,.
А йгоетъ чвре.іъ нее тянулся узкій
Какъ лннія, не болі>и(е, и такоГі
Непрочный, что, ісалалось, иеиимюжно
Пройти.

И новый ужасъ встаетъ передъ

нимъ.

}| посмотрѣлъ н явствонно унндѣлъ
Что всѣ, кто ЭТОТЪ М0СТ1. хотѣлъ проіітн,
Срывались, пазворгались въ волны сѣры,
11 змѣн грызли ихъ и рвали гидрі.і
Когтями ихъ на тысячу кусісовъ.

Наряду съ пытками и казнями писатели конца XVI и
начала XVII в. охотно выбирали кровавые сюжеты,
изобилующіе преступленіями и убійствами. Въ особенности англійскіе драматурги доводили это пристрастіе к ъ крови до настоящей маніи. Въ этомъ
отношеніи одинаково соперничали какъ представители романтической трагедіи, въ родѣ Вебстера (Герцогиня Амальфи, Витторія
Аккоромбона), такъ и
творцы новой буржуазной драмы, обыкновенно построенной на уголовщинѣ, какъ Деккеръ и Дэй

Д е л а к р у а : Уамлеть на кладвищь.

•jfiUfAsMfT

.. _

_ .

-

•

.-«••.i^irVS-Wrrr-".'^

г

• •. г.

л.' -««Г

л-

.-"A.-»!

J:

— 89

--

(Жалостливая трагедія Пэджа и з ъ Плимута) или
Гаутонъ и Дэй (Трагедія Томаса Мерри).
Всегда сцена залита потоками крови, оглашается
воплями убиваемыхъ, совершаются неслыханныя злодѣянія, отъ которыхъ м о р о з ъ пробѣгалъ по спинѣ
зрителей и волосы ихъ становились дыбомъ.
Мрачный ужасъ проникаетъ постепенно и въ поэвеличайшаго творца Ренессанса.
Въ болѣе раннихъ пьесахъ Шекспира жизнь отражается еще какъ безконечный праздникъ роскоши и наслажденія. Въ изящныхъ аристократическихъ
палаццо, подъ зелеными сводами арденнскаго лѣса, въ лунную ночь надъ лагунами Венеціи слышатся безпрерывные любовные дуэты, взрывы смѣха и
трескъ фейерверковъ остроумія. Мужчины полны
изящества и силы, женщины блещутъ красотою и
граціей. Словно на землю спустился олимпъ счастливыхъ небожителей.
А надъ царственнымъ праздникомъ любви и наслажденія носятся звуки карнавальной пѣсенки, сложенной подъ небомъ горячаго юга:
зію

Юность златал
Быстро пропдетъ,
Завтра, кто знаетъ
Смерть подойдетъ.

Пойте лее радость
}Кадной душой.
Свѣтлую сладості.
Л^изни земной.

Такимъ свѣтлымъ, праздничнымъ настроеніемъ проникнуты «Венеціанскій купецъ», «Какъ вамъ угодно»,
«Двѣнадцатая ночь» и «Много шума изъ ничего».
Правда, уже въ этихъ легкихъ и изящныхъ комедіяхъ въ радостный праздникъ полубоговъ врываются зловѣщія нотки тоски и мрачныхъ предчувствій.

90 —
Безотчетная и безнричинная грусть великодушнаго купца Антоніо, меланхолическія реплики разочаровапнаго Жака вносятъ рѣзкій диссонансъ въ ликующій гимнъ свѣту, красотѣ и радости.
И это мрачное настроеніе все разрастается, становится грознымъ кошмаромъ и поглощаетъ, какъ
черная туча, голубой, сіявшій солнцемъ, небосводъ.
Тамъ, гдѣ раньше виднѣлись свѣтлыя лица боговъ
и богинь, выступаютъ въ сгущающемся мракѣ мертвенно блѣдныя маски привидѣній и дьявольскія лики вѣдьмъ, освѣщенные отсвѣтомъ адскаго огня.
По галлереямъ старыхъ дворцовъ ходятъ, ужасъ
нагоняя, полуночной порой, привидѣнія. Въ степи
собрались злыя колдуньи, стряпая свое отвратительное зелье.
Тамъ, гдѣ еще недавно носился
беззаботный
смѣхъ, гдѣ жизнь казалась нескончаемымъ праздникомъ, теперь воцаряется хаосъ. На изнанку выворачиваются всѣ семейныя и соціальныя отношенія.
Дѣти возстаютъ на родителей, братья
изводятъ
братьевъ, сестры губятъ другъ друга, мужья убиваютъ женъ, жены отравляютъ мужей, подданные
бунтуютъ противъ своего короля, король истребляетъ
своихъ подданныхъ. Атмосфера насыщается запахомъ
крови. Совершаются неслыханныя злодѣянія. Безуміе охватываетъ людей. Одни прикидываются сумасшедшими, другіе въ самомъ дѣлѣ сходягь съ ума,
и даже бубенчики шутовъ, раньше звучавшіе такимъ веселымъ, задорнымъ звономъ, вспыхиваютъ
зловѣщимъ, помѣшаннымъ хохотомъ.
Надъ міромъ, надъ которымъ недавно еще проносился добрый геній съ бѣлоснѣжными крыльями,

— 91

--

властно воцаряется демонъ зла и о т ъ его отравленнаго дыханья умираетъ все свѣтлое и хорошее.
Гибнутъ мудрецы, искатели правды и истины,

Гойя:

Призраки.

тибнутъ любящія дочери и вѣрныя жены, гибнутъ
ни въ чемъ неповинныя маленькія дѣти.
И надъ 'царствомъ ужаса и безумія поднимается
исполинскій обликъ новой хозяйки міра, встаетъ

— 92
среди адскихъ паровъ,
сверкающихъ молній.

въ

-зловѣщемъ

Мать черныхъ и злобныхъ
царица ада—Геката.

освѣщеніи

таинственныхъ

чаръ,

Такимъ безысходно-пессимистическимъ настроеніемъ проникнуты величайшія произведенія Шекспира, величайшія лроизведенія эпохи: «Гамлстъ», «Макбетъ», «Отелло» и «Лиръ».
Датскій критикъ Брандесъ тонко подмѣтилъ, что
основнымъ настроеніемъ, и з ъ котораго родились наиболѣе зрѣлыя и прекрасныя произведенія Шекспира,
было смутное сознаніе, что міръ рушится и гибнетъ.
«Распалась связь временъ!» — восклицалъ принцъ
Гамлетъ.
Всѣ великія трагедіи Шекспира могли бы быть
озаглавлены—по замѣчанііо Брандеса—«Кончина міра».
«Въ эту эпоху,—говорить
Брандесъ,—Шекспиръ
ничего другого не могъ и не умѣлъ изображать. Въ
его ушахъ раздавался и душу его наполнялъ грохотъ
міра, который рупіится въ прахъ».
То гибла цѣлая эпоха, начавшаяся такимъ свѣтлымъ праздникомъ. Замеръ беззаботный смѣхъ. Затихла пѣсня юности и счастья. Померкли прекрасныя
лица боговъ и богинь.
Въ сгущавшемся со всѣхъ сторонъ мракѣ зловѣще выдѣлялись мертвенныя маски привидѣній и
вѣдьмъ, изступленныя гримасы изверговъ и безумцевъ. И среди крови и злодѣйствъ, галлюцинацій
и ужаса сходила со сцены блестящая эпоха Ренессанса.

Оттэ рококо к ъ романтизму.
(Крушеніе

абсолютизма).

»- •
^

A

i

r

,1 v . ? - , . - » * , .
^

.

•
V.

,

-

— t y ^ ^

-KJi^

. ..
r ^ y j

И з ъ экономическаго и соціальнаго кризиса, кот о р ы м ъ завершилось Возрожденіе, окрѣпшей вышла
власть абсолютизма.
Законодателемъ жизни и искусства сталъ суверенный монархъ. Ни одинъ изъ командующихъ классовъ не былъ въ состояніи присвоить себѣ политическую гегемонію. Придворная аристократія и крупная буржуазія взаимно уравновѣшивали другъ друга.
Трудящіяся группы молчали. Наступила эра относительнаго соціальнаго равновѣсія, соціальной гармоніи подъ скипетромъ абсолютной монархіи.
Для
командующихъ
группъ,
сосредоточенныхъ
при дворѣ государя Ч ИЛИ такъ или иначе располагавшихся вокругъ этого двора, жизнь снова стала беззаботнымъ праздникомъ.
И к а к ъ беззаботный праздникъ увѣковѣчила эту
жизнь кисть великихъ художниковъ и иллюстраторовъ
Франціи XVIII вѣка, кисть. Ватто, Фрагонара и
Бушэ, рѣзецъ Моро, Гравло и Эйзена.
На фонѣ наряднаго пейзажа, по аллеямъ чопор-

— 96

--

но-элегантныхъ иарковъ гуляютъ изящныя
дамы
въ напудренныхъ парикахъ и широкихъ кринолинахъ,
рядомъ съ кавалерами въ блестяідихъ ливреяхъ, которые нашептываютъ имъ любовные стишки въ онакреонтическомъ стилѣ. Концерты, пикники,
игры
смѣияютъ другъ друга въ пестромъ калейдоскопѣ.
Раздаются звуки менуэта: отдаваясь, уклоняясь движутся въ томно-напыщенныхъ движеніяхъ кавалеры
и дамы. Объясненія въ любви подъ сЬнью статуй античныхъ боговъ, пикантныя сцены эротическаго характера, туалетъ красавицъ въ присутствіи неизмѣннаго чичисбея — таково содержаніе свѣтской жизни, таково и содержаніе «галантной» живописи.
Слышится кокетливый смѣхъ, ш о р о х ъ развертываемыхъ вѣеровъ, шелестъ шелковыхъ юбокъ, бряцаніе шпагъ, ставшихъ простымъ украшеніемъ.
Наступило царство пудры и флирта, мушекъ и
вздоховъ.
А надъ этимъ пестрымъ праздникомъ наслажденія и беззаботности носится видѣніе увѣковѣчен
наго Ватто острова Цитеры, куда
отправляются
ладья за ладьей толпы разодѣтыхъ,
праздныхъ,
счастливыхъ людей.
Въ серединѣ XVIII в. на этотъ праздникъ забавъ и смѣха пали неожиданно сумрачныя тѣни.
Изящное зданіе Рококо давало трещину за трещиной. «Галантный» вѣкъ близился къ концу. Въ
неясныхъ даляхъ вставалъ грозный призракъ нашествія «варваровъ».
И въ сердце кавалеровъ и дамъ закралось зловѣіцее предчувствіе.
На защиту погибавшей старины вставали, правда, паладины прошлаго. Они становились со сво-

Д е л а к р у а : Дант« п В«ргклій вь аду.

... -

• •-•

-I-.

- .I.:-

• •- J- V-.-'^-r'V'iVr'-- •

.•

• л.' ' •

n- ---- : - • • '

•

' .

•

— 97

--

ими картонными мечами у вратъ царства Рококо, въ
надеждѣ отстоять его о т ъ забушевавшихъ
волиъ
жизни. Д а ж е и въ ихъ попыткахъ отстоять и защитить старину слышатся страхъ и неувѣренность.
Въ драматическихъ «сказкахъ» графа Карло Гоцци, въ его «fiabe» отчетливо обнаруживается это
двойственное настроеніе — беззаботность, то и дѣло нарушаемая тревогой.
Въ о б и х о д ъ свѣтскаго общества «галантнаго вѣка» входило, между прочимъ, обязательное іюсѣщеніе, такъ называемой, «импровизированной» комедіи, Coinmedia dell'arte или — какъ выражались в ъ
Парижѣ—«итальянской»
комедіи. Покоившаяся
на
запутанной любовной интригѣ, на шуткахъ и выходкахъ (lazzi) арлекиновъ и клоуновъ, эта «импровизированная» комедія была одной и з ъ составных»
частей аристократической культуры Рококо.
Не простая случайность, конечно, что Ватто, давний въ своихъ картииахъ лучшую характеристику
свѣтскаго общества ХѴІІГ в., былъ вмѣстѣ съ тѣмъ
и какъ бы историкомъ-бытописателемъ «итальянскихъ»
комиковъ, увѣковѣчившимъ и фигуру арлекина (Gilles), и эпизоды изъ прошлаго «итальянской» комедіи (Отъѣздъ труппы и з ъ Парижа), и сцены и з ъ
«импровизированнаго» театра (Любовь на сценѣ итальянскаго театра).
Въ серединѣ XVIII в. эта излюбленная аристократическимъ обществомъ комедія масокъ все болѣе
вытѣснялась другими типами драмы, болѣе ея соотвѣтствовавшими вкусамъ поднимавшихся новыхъ общественныхъ слоевъ, даже на ея родинѣ, въ Италіи,
гдѣ адвокатъ Гольдони нанесъ ей рѣпіительный
ударъ своею театральной реформой.

-

98 —
На защиту поруганной старины, на защиту развѣнчанной Commedia dell'arte сталъ г р а ф ъ Карло
Гоцци-;-венеціанецъ, какъ и Гольдони.
^^
^
Человѣкъ консервативныхъ убѣжденій, страстный
противиикъ энциклопедистовъ и демократовъ, Гоцци былъ ярымъ врагомъ и театральной реформы
Гольдони. Онъ и іюставилъ своей задачей выгЬснить снова бытовую и соціальную, буржуазно-демократическую комедію Гольдони возрожденной комедіей масокъ, побѣдить морализующую и революціонную тенденцію новаго театра наивно-дѣтскимъ,
праздно-беззаботнымъ смѣхомъ.
Такъ возникли его «fiabc» (L' аіпоге delle tre melarancie, 11 re corvo, La donna serpente, L'angello belvedere,
'I'lirandot и др.).
Эти «сказки» имѣли на самомъ дѣлѣ мало обіцаго съ той «импровизированной» комедіей, которую онѣ пытались вновь возродить.
Элементъ
импровизаціи, занимавшій въ первой пьесѣ еще значительное мѣсто, постепенно испарился. Старыя маски измѣнились до неузнаваемости. Всюду изъ-за
дѣйствія и сквозь характеристику пробивалась литературная и общественная полемика, элементъ книжный
подавлялъ непосредственную передачу жизни.
И з ъ міра дѣйствительнаго, въ рамкахъ котораго
еще вращалась старая Commedia dell'arte,
графъ
Гоцци переносилъ зрителя въ царство вымысловг.
и сновъ, въ царство сказки, гдѣ господствуетъ слу.чай, совершаются чудеса, гдѣ все вывернуто на изнанку, гдѣ рядомъ съ принцами и принцессами,
похожими на ф а р ф о р о в ы й китайскія бездѣлушки,
дѣйствуютъ Панталоне и Бригелла, Тарталья и Труфальдино, воскресщія маски, напоминающія старыя
дѣтскія куклы.

— 99 —
Между тѣмъ, какъ кругомъ въ жизни наростала
волна новой и страшной классовой борьбы, между
тѣмъ, какъ близился конецъ «галантнаго» вѣка,
г р а ф ъ Гоцци пытался еще р а з ъ воскресить на сценѣ беззаботный и нарядный, дѣтски-наивный міръ
Рококо.
И однако въ это царство ф а р ф о р о в ы х ъ принцевъ и старыхъ масокъ то и дѣло врываются темныя, враждебный силы.
Происходятъ кровопролитнѣйшія сраженія, появляются ужасныя чудовища, злые волшебники превращаютъ людей въ звѣрей, съ неба падаетъ д о ж д ь
и з ъ огня и крови, раздаются, нредвѣщая бѣду, подземные раскаты землетрясеній.
Колеблется почва п о д ъ изящнымъ зданіемъ Рококо. Беззаботный смѣхъ обрывается среди томительныхъ и мрачныхъ предчувствій. Въ неясныхъ
даляхъ поднимается грозная тѣнь смерти.
То надъ свѣтлымъ праздникомъ «галантнаго» вѣка сгущаются первыя мрачныя тучи романтизма')Великая революція покончила съ «старымъ режим омъ».
Въ потокахъ крови, въ пыли разрушенія, подъ
л я з г ъ гильотины и звуки марсельезы исчезъ съ
исторической сцены—вѣкъ кавалеровъ и дамъ.
') Графъ Карло Гоіщн іюльзопался недаро.мъ такими горичидш
сіімпатія.міі романтиковъ, нѣмецісихъ (Тика, Ан. Шлеі-еля, стапніішаго его выше ]'ольдоііц, Гофмана) п французскихъ (ІІодьэ). Это
сочувстіііе объясняется каісъ его склонностью ко псо.чу таинствонному И сказочному, такъ П его ПІ)пвержонпостыо къ „старому ])Е5ІСІІМУ",
къ феодально-монархнчоскоГі старнпѣ, разрушавшейся нодъ папоромъ пор.ыхъ условій жпзнн.
7*

— 100

--

А кругомъ въ тяжкихъ мукахъ рождался и з ъ
хаоса прошлаго новый міръ не менѣе хаотическій,
— таинственный и жестокій.
И по мѣрѣ того, какъ совершалась ломка вѣкового строя, а сквозь поднятую пыль сталъ вырисовываться, подобно страшной заі"адкѣ, ликъ новой
жизни, наросталъ въ сердцахъ ужасъ, и умъ мутился о т ъ кошмарныхъ видѣній.
На смѣну Рококо шелъ Романтизмъ.
На рубежѣ этихъ двухъ эпохъ, хороня одну, предвосхиш,ая другую, поднимается творчество испанскаго
художника, Франциско Гойи.
Гойя началъ свою дѣятельность въ духѣ праздничнаго, беззаботнаго Рококо, какъ ученикъ и подражатель Ватто.
Въ юности онъ рисовалъ эскизы для гобеленовъ,
изготовлявшихся на королевской фабрикѣ въ Мадридѣ^). На этихъ рисункахъ жизнь изображена художникомъ еще въ свѣтлыхъ, радостныхъ тонахъ,
какъ вѣчный праздникъ наслажденій и счастья.
Разодѣтые кавалеры и дамы гуляютъ, играютъ
въ прятки, танцуютъ, устраиваютъ пикники. Смѣхъ
и шутки оглашаютъ улицы города, долину Мансанареса. Все залито солнцемъ. Даже простонародье на
этихъ эскизахъ окружено праздничной атмосферой,
одѣто
въ
праздничный
костюмъ,
обвѣяно
граціей, совсѣмъ не свойственной простонародью, имѣюіцему свою особую красоту. Это не тотъ народъ,
который живетъ своей собственной жизнью, а тотъ,
который иногда представляется стояш.имъ у окна
богатаго палаццо кавалерамъ и дамамъ. Такъ и ка•)

Всѣхъ было 45, дошло до насъ 33.

Д е л а к р у а : ^еэумная ]ѵІедея у в ш е т ь совстве«иыхь дѣтей.

--- 101 —
жется, что ни эти молодыя дѣвушки, прииіедіиія къ
колодцу за водой, ни эти прачки, отдыхающія на
берегу рѣки, ни эти нарни, играющіе въ иаціональную игру — pelota --- никогда не извѣдали ни бѣдности, ни горя.
Потомъ этотъ нарядный міръ, это свѣтлое настроеніе куда-то безслѣдно пропадаютъ. Кисть Гойи
вдругъ звучитъ диссонансомъ, точно это чья-то другая кисть. Недавно еще казавшаяся такимъ пестрымъ
нраздникомъ
жизнь отражается теперь въ мозгу
Гойи—и безъ достаточныхъ иа то субъективныхъ
основаній—какъ сказка ужаса и безумія. Прошлое
и настоящее одинаково производятъ на художника
впечатлѣніе мрачной фантасмагоріи, тяжелаго кошмара.
Отъ эскизовъ для королевскихъ гобеленовъ Гойя
перешелъ к ъ жанровой исивописи, к ъ быту, но
это «бытъ» не въ общепринятомъ смыслѣ, не изображеніе будничной дѣйствительности, а боліізненныя
сиовидѣнія, обвѣянныя жутью и мракомъ.
Во главѣ несомой въ процессіи Мадонніл шестнуюгь полуобнаженные флягелянты, бичуіоние себя
въ д и к о м ъ экстазѣ. Безумцу грезятся какія-то огромныя лошади и дьяволъ съ рогами козла. За
дѣвушкой гоняются по пятамъ старухи съ оскаленными рожами, съ корзиной, наполненной дѣтскими
трупиками. На полянѣ сидитъ съ козлиной головой, увѣнчанной цвѣтами, въ кругу старыхъ и моЛОДЫХЪ^^І^^ЬМЪ — князь тьмы.
Эти ' ^ Н ^ ы прошлаго сливаются въ одну угнст а ю щ у ю ^ я ^ я о д і ю съ ужасами настояш,аго.
Палачъ казнитъ осужденнаго. Въ домѣ умалишеиныхъ безумствуютъ маньяки.

— 102

--

Жизнь стала безуміемъ и ужасомъ.
Такимъ же духомъ проникнуты и знаменитыя сарriclios Гойи.
Въ значительной своей части они представляютъ острую политическую и соціальную карикатуру.
Гойя рѣзко ополчается здѣсь противъ всего «стараго порядка», противъ царства казалеровъ и дамъ.
Онъ не щ а д и т ь ни дворянство, ни духовенство, ни
царицу-кокотку, ни народныя суевѣрія, ни отдѣльныхъ политическихъ дѣятелей, напр., всесильнаго
министра Годой, изображая его въ видѣ осла.
По своей темѣ эти тенденціозныя caprichos Гойи
не оригинальны. Литература и искусство знаютъ не
мало сатирическихъ произведеній, направленныхъ противъ стараго порядка. Что въ этихъ рисункахъ оригинально, такъ это то настроеніе, которое окрашиваетъ ихъ, та форма, въ которую вылилось ногодованіе художника. Обыкновенно сатирикъ или
карикатуристъ презираетъ отъ всей души предметъ
своей сатиры или карикатуры. Онъ смѣется надъ
тѣмъ, что считаетъ отрицательнымъ явленіемъ. Гойя
не знаетъ ни этого презрѣнія, ни этого смѣха.
При видѣ того, что онъ считаетъ отрицательнымъ,
его охватываетъ невыразимый ужасъ. Точно онъ перенесся въ какой-то другой, страшный, кошмарный и призрачный міръ.
Это настроеніе отличаетъ даже тѣ изъ его caprichos, кторые направлены явно противъ извѣстныхъ
соціальныхъ учреждеиій.
Вотъ, напр., слуга кормитъ съ ложки двухъ манекеновъ съ чудовищно-развитой пастью. Это, очевидно, сатира на благородное дворянство, праздное,
лѣнивое, паразитическое. И однако эти представи-

-

ГОЙЯ:

103 —

Лѣнивцы.

.'•л

"

. . . .

.

.....

1J :

i'r

•

.V.

-

.Л:'I. •

. i?-,.,. it;.
. .....

'. ••

St

у
•

[V»r-•VJJ.V.-,

лаліт-

r

<1. ' ^ Ѵ г . * - - • .

•• • 1

-.

i'> . в , ' • >ts.'

... •
Л І - , v r - ' . - v - . X л-.'
-Vr - • - t » » ,

w.,.,.

,

•

..

-

•.

•.

I - ' . . - . — - S — "

-

•

-i-e^efc-ft»

.-••^r.

'.-Л •
,

. >

•

-;Vl

— 105

--

тели міра кавалеровъ скорѣе похолси на фантомы
страшной сказки. Или вотъ компанія
уродцевъ,
безобразно-страшныхъ карликовъ жадно уписываетъ
ѣду. Это, безъ сомнѣнія, карикатура на духовенство,
такъ какъ уродцы одѣты въ монашескій костюмъ,
хотя подпись и гласить, «Привидѣнія». И на первый взглядъ, въ самомЪ'дѣлѣ, трудно сказать, идетъ
ли здѣсь рѣчь о духовеиствѣ или о—-призракахъ.
Такимъ же мрачио-кошмарньшъ духомъ дыиіеті>
и рисунокъ, направленный, повидимому,
против-»^
догмата нерасторжимости
брака. Мужъ
и жена
привязаны к ъ пню въ такой мучительно-неестественной позѣ, что даже зрителю становится больно, а
имъ на голову поставила свои когтистыя ногн
огромная, чудовищная сова въ очкахъ,
символъ
обычая и традиціи.
А рядомъ съ этими уи<асами соціальной жизни —
страшныя суевѣрія: темной ночью крадется дѣвушка
к ъ повѣшенному и, отворачиваясь отъ страха, вырываетъ у него з у б ъ «на счастье», а въ воздух-и
на метлѣ несутся, спѣша на піабашъ, двѣ вѣдьмы—
старуха и молодая.
Жизнь превращается въ глазахъ Гойи незамѣтно въ ужасъ, навѣвающій ф а р с ъ : лежа на спинѣ,
дьяволъ, съ ногами фавна, то поднимаетъ людей на
воздухъ, наверхъ къ славѣ и богатству, то низвергаетъ ихъ внизъ, въ пропасть, и его свирѣпо хохочущій ликъ стіэанно контрастируетъ съ идіотической улыбкой не понимаюпд,ихъ его пустой и жестокой игры довѣрчивыхъ представителей человѣческаго рода.
Первоначально Гойя предполагалъ украсить обложку
для своихъ capriclios своимъ автопортретомъ: онъ

— 106

--

сидитъ за столомъ, голова, объятая сномъ, склонилась к ъ доскѣ, а со всѣхъ сторонъ, сзади и спереди, сверху и снизу, справа и слѣва его окружаютъ безобразный чудища, съ физіономіями не то
людей, не то звѣрей: кошекъ, совъ, летучихъ мышей.
Именно такимъ кошмаромъ, такимъ шабашемъ
звѣриныхъ р о ж ъ и адскихъ ликовъ, казалась Гойѣ,
сама жизнь.
Много лѣтъ спустя, художникъ создалъ другую
серію рисунковъ — suenos (иногда неправильно называемыхъ proverbios), «сновидѣній», лучше: кошмаровъ. Хотя смыслъ отдѣльныхъ картинъ обыкновенно
теменъ и почти не поддается объясненію, самое
настроеніе, продиктовавшее ихъ, выступаетъ такъ наглядно, что не возбуждаетъ никакого сомнѣнія. Оно
прямо бьетъ въ глаза, рвется, какъ крикъ, и з ъ каждаго штриха—все т о т ъ же ужасъ передъ жестокой,
непонятной жизнью, который неотвязно преслѣдовалъ художника.
Старикъ мечется въ страхѣ, преслѣдуемый призраками. Вокругъ урода, составленнаго и з ъ сросшихся тѣлъ мужчины и женщины, собралась толпа
людей съ звѣроподобными лицами и, очевидно, наслаждается странно-неестественнымъ зрѣлищемъ. Передъ трупомъ пляшетъ великанъ, а надъ нимъ проносятся видѣнія. На спинѣ коня сидитъ похищенная имъ женщина, содрогаясь отъ его укусовъ,
тогда какъ другую женщину поѣдаетъ
какое-то
чудовище, а на фонѣ притаилось еще одно чудище, еще болѣе страшное и уродливое.
Таково содержаніе жизни, если вѣрить этимъ
кошмарнымъ suenos.
Подъ старость Гойя уединился въ своей виллѣ

— 107

--

ііодъ Мадридомъ, гдѣ д о ж и л ъ свой вѣкъ одинокимъ
отшельникомъ. Стѣны своей усадьбы онъ украшалъ
картинами, которыя не предназначались естественно
для публики. Въ нихъ художникъ пытался подвести
еще р а з ъ д л я с е б я и т о г ъ своимъ наблюденіямъ.
своему' опыту, еще р а з ъ хотѣлъ, повидимому, зафиксировать въ конкретныхъ образахъ свой взглядъ
на міръ.
И снова жизнь предстаетъ передъ нимъ, какъ
сказка безумія и ужаса.
Только одна и з ъ этихъ картинъ производит!^
человѣческое, обыденное впечатлѣніе: это портретъ
немолодой уже женщины, по всѣмъ вѣроятіямъ,
родственницы художника, которая вела его хозяйство.
Остальныя картины—безуміе и ужасъ.
Великанъ схватилъ алчными лапами человѣка к
запихиваетъ его въ свою пасть, а глаза его горятъ сверхчеловѣческой жестокостью.
То, очевидно, символъ жизни, безпощадной и
алчной, пожирающей своихъ же собственныхъ дѣтей.
А дальше развертывается вереница страшныхъ
о б р а з о в ъ : женщина убиваетъ мужчину (можетъ быть
мужа); старуха, похожая на вѣдьму, обѣдаетъ, а
рядомъ съ нею сидитъ отвратительный демонъ; паломники возвращаются отъ святого Исидро и лица ихъ искажены ужасомъ; въ воздухѣ проносятся
зловѣщія парки съ мертвымъ ребенкомъ; передъ
собраніемъ женщинъ,—все больще и з ъ простонародья, среди которыхъ въ сторонкѣ видна дама и з ъ
«общества», — сидитъ дьяволъ съ козлиной головой
и, очевидно, поучаетъ ихъ насчетъ тайнъ черной
мессы.

— 108

--

Таковъ былъ итогъ жизненной мудрости Гойи.
Какъ далеки мы отъ свѣтлыхъ, нарядныхъ гобеленовъ юности, свѣтившихся такой жизнерадостностью, такой веселой праздничностью.
За это время все кругомъ измѣнилось.
«Галантный вѣкъ» канулъ въ вѣчиость. Кончился
праздиикъ кавалеровъ и дамъ. Въ сгущаілпихся сумеркахъ зловіиие выдѣлялись рожи звѣрей и демоновъ. Воздухъ наполнился гримасами привидѣній и
фантомовъ.
А и з ъ мрака расиадавшагося стараго міра выростала новая жизнь, таинственная и непонятная.
Ужасы прошлаго незамѣтно сливались съ ужасами
настоящаго въ одинъ душуугнетающій
кошмаръ,
въ адскій шабашъ, обвѣянный жутью и призрачностью, въ застѣнок-ь мукъ и жестокостей.
И надъ міромъ, надъ которымъ потухло солнце
беззаботной радости, снова воцарился съ рогами,
увѣнчаиными цвѣтами, — князь тьмы.
На смѣну Рококо явился Романтизмъ.

— 109 --

.

ѴЛШШІ

ГЩ

•

V^-i,-». ...

M

/ "^Cl

Ги Ух

Гойя: „ В ъ серединѣ великаго поста.

'••U-i

•••

• - , .1

.f

7,

.

I-

POM А Н Т И З М Ъ .
Возникновеніе промышленнаго

капитализма.

'4

,

> г' »• •• -- .

2

^

л

-Is

.5' '

-

•г.чм' I.

Дглакруа:

Сцгна^кзь

„)\БЛДОССКОЙ

нгвѣсгы"

'^^'лртг.

«
, •^ЧѴУЧ.-,

. «S.^.-'^.. Л-

аіЬэГ'.',—J.-V" - — - . . v .

f 'f-**'
•

f*:
Jr
to

. .

i

-

.

.

-v; •

r v V ^ i

T-' v .

ІЙЙ&ІГ^ * « s r - ^ ^ iSr

- S

r-'T

b- oftK-* 'Ч

И з ъ распадавшагося стараго феодально-монархическаго міра вырисовывалось постепенно новое—буржуазно-капиталистическое общество.
Наступала новая эра — эра промышленнаго капитализма.
Одна за другой переходили всѣ страны Европы
к ъ машинному производству на міровой рынокъ.
Во главѣ этого движенія стояла Англія, какъ нѣкогда піонеромъ торговой культуры была Италія.
И какъ нѣкогда развитіе денежнаго хозяйства
и міровой торговли сопровождалось страшной ломкой старыхъ ф о р м ъ жизни и быта, такъ теперь
воцареніе индустріализма безжалостно сметало остатки патріархальнаго уклада, цѣлый міръ отношеній,
взглядовъ и вѣрованій
Наиболѣе ярко обнаружился этотъ процессъ в ь
Англіи, гдѣ заработали первыя паровыя машины,
гдѣ была родина современной фабрики, гдѣ капитализмъ праздновалъ свои первыя оргіи.
Въ концѣ XVIII в. здѣсь окончательно вымираеть
кла^съ мелкихъ крестьянскихъ собственниковъ, тѣснимыхъ съ одной стороны арендаторами-капиталистасъ другой—крупными помѣш,иками, продолжавшими захватывать общинные луга и лѣса (enclosure).
Въ поэмѣ The deserted village (Покинутая де-

-

114 —
ревня) Гольдсмитъ изобразилъ въ яркихъ и грустныхъ тонахъ это вымираніе старой сельской жизни,
гибель того middleclass, на плечахъ котораго такъ
долго покоилась культура и мощь Аигліи: тѣснимат
сосѣдиимъ крупнымъ помѣщикомъ, цѣлая деревня
доведена до гибели и эмигрировала въ Америку.
Оставіиіеся послѣ эмиграціи остатки свободиых'ь
крестьянъ всасывались развивавшейся фабричной промышленностью.
Въ одномъ изъ эііизодовъ поэмы The Excuisioii
(Прогулка) Вордсвортъ разсказываетъ, какъ посѣтилъ деревню, нъ которой не нашелъ ни одного
трз'доспособнаго человѣка: не только взрослые, но
н малолѣтнія дѣти уіили на сосѣднюю фабрику-пусто и грустно въ полуразвалившихся хатахъ.
Подъ наноромъ развивавшагося крупнаго производства отживалъ въ Англіи и классъ среднихъ п
мелкихъ ремесленниковъ.
Еще въ началѣ ХѴПІ в. суиіествовалъ здѣсь—по
описанію Дефо—значительный слой хозяевъ средней
руки, мануфактуристовъ, владѣвшихъ клочкомъ земли, работавшихъ при помощи рукъ семьи и нѣсколькихъ наемныхъ рабочихъ, жившихъ припѣваючи. Въ концѣ столѣтія этотъ слой самостоятельныхъ мелкихъ предпринимателей—исчезъ. Погибалъ
и многочисленный классъ кустарей: прядильщиковъ
и ткачей, зависѣвшій, правда, о т ъ городского капиталиста, но безъ труда сводившій концы съ концами. Теперь крупное производство вытѣсняло мелкое, машина обезцѣнивала станокъ.
Безпощадиымъ ходомъ жизни выбрасывались за
ненадобностью цѣлые пласты населенія и никакіе
бунты, направленные противъ новыхъ машинъ, не

— 115 - могли ихъ спасти отъ гибели. Тѣ немногіе, которые
уцѣлѣли, влачили жалкое существованіе, жили «хуже животныхъ»—о ихъ тяжелой долѣ даетъ наглядное представленіе одинъ э п и з о д ъ въ романѣ
Дизраэли
«Sybil».
И з ъ деревни центръ тяжести жизни все болѣс
передвигался въ городъ.
Сельское населеніе все убывало. По словамъ Артура Юнга—въ 70 годахъ XVIII в. въ Лондонѣ сосредоточилась шестая часть населенія, а добрая половина его селилась вообще въ городахъ. И если Юнгъ
немного и преувеличиваетъ, то онъ, во всякомъ
случаѣ, вѣрно уловилъ самую тенденцію движенія.
Съ особенной быстротой росли центры индустріи,
цитадели промышленнаго капитализма.
Манчестеръ и Бирмингамъ—въ иачалѣ XVIII в. еще
незначительныя мѣстечки, едва насчитывавшія какихъ-нибудь 3 или 5 тысячъ жителей—разрослись
въ копцѣ XVIII ст. въ города съ сорокатысячным7з
населеніемъ.
Въ большихъ промышленныхъ городахъ образовался новый классъ—промышленный пролетаріатъ—~
поставленный въ самыя тяжелыя условія суш,ествованія, а рядомъ съ нимъ страдала и голодала богема, нищіе интеллигенты, въ родѣ геніальнаго отрока
Чаттертона,
погибшаго
такой
трагической
смертью.
Подъ вліяніемъ промышленнаго переворота вымирали и оттѣснялись не только цѣлые классы
общества, но и цѣлыя мѣстности. На сѣверѣ и въ
центрѣ Англіи съ ихъ благопріятными для индустріи условіями жизнь била кипучимъ ключемъ, зато
нѣкогда цвѣтущій югъ опустѣлъ и надъ нимъ повисли тѣни умиранія.
8-

— 116

--

Распадался старый феодально-ремссленный
міръ
и въ Германіи, хотя и не такъ быстро, какъ въ
Англіи.
Падало крѣпостное право тамъ, гдѣ оно еще
сохранилось. Феодальный помѣстья, хозяева которыхъ не умѣли приспособиться к ъ условіямъ капнталистическаго производства, приходили въ ветхость
и упадокъ. Эмансинація крестьянъ сопровождалас'>
во многихъ мѣстностяхъ и случаяхъ ихъ безжалостной экспропріаціей. Ремесленное производство, все
еще преобладавшее въ странѣ, уперлось въ тупикъ, достигло мертвой точки. Положеніе Mittelstand'a «средняго сословія»— становилось все стѣсненнѣе.
На горизонтѣ поднимался грозный призракъ страшнаго конкурента, крупной промышленности, кое-гдѣ,
правда, еще выступавшей въ старомъ одѣяніи, в ь
видѣ домашней индустріи (въ Саксоніи и Силезіи),
зато въ другихъ мѣстахъ (въ рейнской провинціи
или въ Вестфаліи) уже въ наиболѣе передовой формѣ машинной фабрики. Апологеты ремесленнаго строя
видѣли себя вынужденными уходить въ прошлое,
въ средніе вѣка, если желали нарисовать картину
счастливаго житья-бытья этого (тѣснимаго) Mittelstand'a (какъ Гофманъ въ своемъ разсказѣ «Meister Martin der KLifer und seine Gesellen»).
Какъ въ Днгліи, такъ и здѣсь, въ Германіи
кустари: прядильщики и ткачи теряли свою собственность, безжалостно экспропріирсвались машиной, должны были искать себѣ новыхъ источниковъ пропитанія.
Гете видѣлъ собственными глазами, какъ однажды около Ильменау прошла цѣлая толпа такихъ
выброшенныхъ жизнью съ ихъ насиженныхъ мѣстъ

• •'"л"

W

іл,

• -Ѵ

Гойя: Паломники.

к

.' •Ц:.-/ "і/.-.Г^с^ " ".'Л:.

Ш Ш р І І Р І Ш І і

— 119

--

кустарей и это зрѣлиіде произвело на него такое
потрясающее впечатлѣніе, что онъ не только поспѣшилъ подѣлиться своими мыслями съ Шиллеромъ (письмо отъ 29 авг. 1795 г.), но и впослѣдствіи, работая надъ романомъ Wilchelm Meisters Wanderjahre, вставилъ въ него повѣсть (Geschichte
vom nussbraunen Madchen), гдѣ съ грустью констатировалъ эту побѣду машины надъ станкомъ и
вызванную ею гибель цѣлаго, нѣкогда цвѣтущаго,
міра.
Отъ зоркаго взора великаго старца вообще не
ускользнуло это постепенное превращеніе Германіи
изъ земледѣльческо-ремесленной страны въ страну съ новымъ укладомъ жизни.
Во второй части «Фауста»», въ послѣднемъ дѣйствіи, Мефистофель — злое начало — стоитъ во главѣ большого торговаго флота, развозящаго товары во всѣ концы свѣта, а самъ Фаустъ превращаетъ
необитаемые пустыри въ города и гавани. Во время
этихъ
колонизаторскихъ
работъ
Мефистофель - безъ вѣдома Фауста — сжигаетъ хату престарѣлыхъ
земледѣльцевъ Филемона и Бавкиды, которые погибаютъ въ огнѣ: этотъ эпизодъ,
предшествующін
видѣнію Фауста о новомъ (промышленномъ)
обществѣ, символизируетъ превращеніе Германіи въ
торгово-промышленную страну, гибель стараго, патріархальнаго міра нивъ и полей.
Послѣ великой революціи, несмотря на искусственную «реставрацію»
прошлаго,
Франція также
превращалась все болѣе въ царство промышленнаго
капитализма. Дворянство потеряло всякое экономическое и политическое значеніе. Потомки
аристократіи чувствовали себя въ новомъ буржуазномъ об-

— 120

--

ществѣ ненужными и одинокими (Шатобріанъ, Альф р е д ъ де Виньи, Морисъ Геренъ и др.). Въ городѣ
нроіила рѣзкая грань между имущими и неимущими:
съ одной стороны «дворцы банкировъ и патриціевъ», безумная роскошь «кучки счастливцевъ», съ
другой «необезнеченные работники», «цѣлыя семейства, умирающія съ голода въ
отвратительныхъ
логовищахъ» (Ж. Сандъ: Coup d'oeil gdu^ral sur
Paris). Въ столицѣ скоплялись кадры интеллигеиціи, обреченной на жалкое существованіе богемы
(напр., кружокъ Ж е р а р ъ де Нерваля).
И з ъ развалинъ стараго патріархальнаго міра выросталъ незамѣтно новый
соціально-экономическій
порядокъ, цѣлый новый міръ отноиіеній и потребно-,
стей, чувствъ и оцѣнокъ.
Поколѣніямъ, застигнутымъ происшедшимъ иерс;воротомъ, приходилось еще только приспособляться
къ измѣнившейся или измѣнявшейся обстановкѣ. На
первыхъ порахъ такое приспособленіе ложится всегда тяжело на психику, и люди поэтому прсдпочитаютъ бѣжать отъ новой жизни подъ сѣнь прощлаго,- Можно было бы привести немало примѣровъ, иллюстрирующихъ эту истину. Будетъ достаточно привести одинъ яркій примѣръ.
Въ концѣ XVIII и началѣ XIX в. Англія превращалась, какъ мы видѣли, все болѣе въ страну большихъ
городовъ. Въ современной литературѣ этотъ процессъ
урбанизаціи почти совсѣмъ не отразился. Въ англікской поэзіи этого періода городу отведена очень
ничтожная роль, и, если онъ въ ней фигурируешь,
то обыкновенно въ безусловно-отрицательномъ, притомъ лишь мимоходомъ брошенномъ, освѣщеніи.
Англійскіе поэты этой эпохи не любили города

-

121

—

и предпочитали ему деревню. Когда Соути бывалъ въ
городѣ, гдѣ его единственными друзьями были «книж ныя лавки», онъ чувствовалъ себя тамъ такъ нехорошо, что положительно бѣжалъ къ себѣ домой,
на берегъ озера, въ деревенскую тишь. ВордсвортЧ)
признается въ одномъ и з ъ своихъ
стихотвореніГі
(Tiiiteni Abbey), что никогда не могъ привыкнуть
къ городу и что только іюспомиианія о прежней
жизни на лонѣ полей и лѣсовъ поддерживали въ немъ
бодрость среди уличной сутолоки. Коуперъ положительно не выносилъ городского шума и могъ жить
только въ природѣ. «Богъ создалъ природу, а
люди — города!» — восклицаетъ онъ въ одномъ мѣстѣ (въ поэмѣ The Task). Де-Кинси благословлялъ
сз'дьбу за то, что она позволила ему родиться въ
деревнѣ. — Байронъ всегда и настойчиво противуполагалъ городу природу и, когда ему предстояло въ
«Доиъ-Жуанѣ» описать Лондонъ, то онъ отмахнулся
отъ этой задачи несколькими презрительными замѣчаніями. Описывая другу прелести италіанской природы, Шелли писалъ ему, что «въ дымномъ городѣ»,
въ «уличной сутолокѣ» онъ «изнемогаетъ».
Если англійскіе поэты этой эпохи такъ не любили города, если они предпочитали ему деревню, то
между прочимъ потому, что весь укладъ городской
жизни давилъ на ихъ психику, неприспособленную
к ъ подобной обстановкѣ условіями наслѣдственности. Писатели слѣдуюпіаго поколѣнія, дѣйствовавшіе
въ 30 и 40 годахъ, уже были съ ногъ до головы горожанами, не знали и ие любили природы. Диккенсь,
напр., могъ жить и творить только въ большомъ городѣ, въ родѣ Лондона и Парижа.
Уже изъ одного этого примѣра видно, какъ не-

— 122

--

легко было людямъ приспособиться к ъ измѣнившимся и измѣнявшимся условіямъ жизни, созданнымъ и создававпіимся промыпілениымъ переворотомъ.

Необходимо ближе присмотрѣться къ психологическимъ послѣдствіямъ, вытекавіиимъ изъ охватившаго всѣ европейскія страны соціально-экоиомичсскаго перелома, такъ какъ на этой психологической
почвѣ и возникла въ концѣ ХѴПІ и въ началѣ XIX в
новая литература, новая разновидность поэзіи K O U J маровъ и ужаса.
Такія переходный эпохи, какъ конецъ ХѴІИ и
начало XIX в., представляют!^ очень
благопріятнуіо
почву для повыиіенной нервозности.
Съ одной стороны распадаются вѣками существовавшія формы быта и связанныя съ ними вѣрованія и чувства, съ другой — возникаетъ настоятельная необходимость приспособленія къ новымъ
условіямъ жизни. При такихъ обстоятельствахъ психика людей легко расшатывается и взвинчивается.
Нервы натягиваются, звучатъ болѣзненно и надломленно, содрогаются
отъ каждаго ничтожнаго соприкосновенія.
И въ самомъ дѣлѣ: эпоха промышленнаго переворота сопровождалась повсюду своеобразной душевной болѣзнью, психическимъ педугомъ, основною
сущностью котораго была крайняя нервозность.
Первоначально эта болѣзнь обнаруживалась, главнымъ образомъ, въ повыпіенной дѣятельности чувства, въ чрезмѣрной «чувствительности».
Самое слово «сантиментальный», обопледпіее по-

— 123

--

Гойя: „ О н ъ читаетъ"

••-.ieA/rt-r-

— 125

--

томъ всѣ страны, было изобрѣтено именно въ Англии, Лоренсомъ Стерномъ (авторомъ романа «Тристрамъ Шенди» и «Чувствительнаго путешествія»), въ
той самой Англіи, гдѣ стояла и колыбель промышленнаго переворота.
Если ближе вглядѣться въ психическую физіон(^мію «чувствительнаго» человѣка, нетрудно видѣть,
что передъ нами просто чрезмѣрно легко возбуждающійся или иначе, чрезмѣрно нервный человѣкъ.
Стернъ реагируетъ на самыя ничтожныя явленія —
а жизнь, которую онъ описываетъ вся состоитъ и з ъ
однѣхъ мелочей — непропорціонально рѣзко и сильно. Отъ пустяковъ онъ приходитъ въ восторгъ или
въ отчаяніе. Быстро воспламеняясь радостью или горемъ, онъ такъ же быстро охладѣваетъ. Вся его душевная жизнь состоитъ, такимъ образмъ, изъ ряда быстро мѣняющихся, ярко-противоиоложныхъ настроеній.
Отъ слезтэ онъ черезъ минуту переходитъ к ъ безпечности и восклицаетъ: Vive la bagatelle. Вслѣдъ за
очарованіемъ у него немедленно наступаетъ разочарованіе. Немудрено, что и жизнь вообще ему представляется рядомъ «скачковъ и з ъ стороны въ сторону», а человѣкъ ему кажется воплощеніемъ «непостоянства».
Какъ нетрудно видѣть, «чувствительный» человѣкъ это прежде всего человѣкъ чрезмѣрно нервный
и потому неустойчивый, неуравновѣшенный.
Эта крайняя возбудимость чувства постепенно осложнялась не меньшей возбудимостью воображенія.
Пятнадцать лѣтъ послѣ «сантиментальнаго путешествія» Стерна (1768) вышло другое путеміествіе,
авторомъ котораго былъ Бекфордъ. Оно было озаглавлено: Dreams, Waking Thoughts and incidents in a se-

— 126

--

ries of Letters from Various Parts of Europa. (Мечты, думы
и происшествія, изложенный въ рядѣ писемъ изъ
разныхъ европейскихъ странъ).
Б е к ф о р д ъ съ одной стороны, несомнѣнно, чувствительный человѣкъ и въ этомъ смыслѣ не представляетъ ничего оригинальнаго. Однако, эта сантиментальность у него сочетается съ неменьшей мечтательностью. Его воображеніе возбуждается такъ же легко,
какъ его чувство. При видѣ Дуная, ііередъ нимъ
и з ъ водъ его выходитъ явственно голова рѣчного
бога и т. д. Б е к ф о р д ъ живетъ вообще болѣе въ мірѣ мечты, чѣмъ въ дѣйствительной жизни. Онъ пріѣзжаетъ, напр., въ Остендэ и вмѣсто того, чтобы
описать этотъ городъ, уносятся мысленно въ древнюю Элладу и т. д.
Постепенно міръ грезъ, носящійся передъ этимъ
чувствительнымъ мечтателемъ, принимаетъ все болѣе
мрачный, зловѣщій характеръ.
Въ своихъ иутевыхъ замѣткахъ еще только наивный фантазеръ, Б е к ф о р д ъ потомъ сдѣлался однимъ
и з ъ представителей столь популярнаго въ Англіп
конца XVIII в. «страшнаго» романа (см. его романь
Ватекъ, переведенный на рус. я з ы к ъ ) .
Постепенное превращеніе сантименталиста
въ визіонера-пессимиста, въ человѣка, одержимаго мрачными галлюцинаціями, можно прослѣдить и на душевной трагедіи Коупера.
Натура крайне впечатлительная, настолько впечатлительная, что не выносила ни городского шума,
ни чужихъ страданій, человѣкъ, при каждомъ ничтожномъ случаѣ терявшій равновѣсіе, Коуперъ былъ
вмѣстѣ съ тѣмъ угрюмымъ визіонеромъ, мрачнымъ
духовидцемъ, чѣмъ-то въ родѣ реальнаго Манфреда:

РОПСЪ:

ЗДКЛИМАТЕЛЬ.

г

••у- V'^--'-•

ш

Ir-T,-'

ГШ,
л

W S-

Г-'-'

>г.»еч J-*.

— 127

--

ему казалось, что онъ окруженъ злыми духами, что
дьяволы простираютъ къ нему свои руки, и онъ явственно слышалъ зловѣщій хохотъ ада.
Къ этому типу чувствительнаго визіонера, склоннаго именно к ъ мрачнымъ видѣніямъ, принадлежали
всѣ англійскіе поэты эпохи промышленнаго переворота, одинъ въ большей, другой — въ меньшей
степени.
О ихъ чрезмѣрной впечатлительности, обусловленной крайней нервной возбудимостью, красиорѣчиво свидѣтельствуетъ хотя бы слѣдуюш,ій фактъ.
Всѣ они относились к ъ животнымъ съ безконечной
нѣжностью Коуперъ горячо протестовалъ противъ
охоты, Байронъ заставляетъ Каина возмуш,аться несправедливостью и жестокостью Творца, обрекшаго
на страданія и животныхъ, неповинныхъ въ грѣхопаденіи первыхъ людей, Шелли гордится (въАласторѣ)
тѣмъ, что никогда сознательно не вредилъ ни мопікѣ,
ни птичкѣ, а его царица сада (въ «Мимозѣ») не
уничтожаетъ вредныхъ для цвѣтовъ жучковъ и червячковъ, а бережно относитъ ихъ за ограду парка.
Объяснять такое утонченно-нѣжное отношеніе
къ
безсловесной твари однимъ у б ѣ ж д е н і е м ъ
въ
равноправности всѣхъ созданій природы нельзя, такое утонченно-гуманное убѣжденіе едва ли сложилось
бы у этихъ поэтовъ, если бы ихъ нервы не содрогались болѣзненно при видѣ чун<ихъ страданій, хотя
бы то были страданія безсловесной твари.
И эта крайняя чувствительность переплеталась у
нихъ съ неменьшей
возбудимостью
воображенія.
Эти поэты были не только сантименталистами, но и
визіонерами. Мечты принимали въ ихъ глазахъ очертанія
дѣйствительности,
грезы
заслоняли
собой
жизнь.

— 128

--

Чаттертонъ ііисалъ матери изъ столицы, гдѣ онъ
жилъ непризнаннымъ, ниид,имъ поэтомъ, письма, въ
которыхъ сообщалъ о своихъ свѣтскихъ связяхъ ч
литературныхъ успѣхахъ. Повидимому, онъ не столько хотѣлъ успокоить мать, сколько самъ искренно
вѣрилъ въ этотъ миражъ. Такимъ же мечтателемъ
былъ и Шелли, въ поэзіи котораго
окружающая
жизнь почти не отразилась. Его поэзія — это кристаллизовавшіяся видѣнія и химеры.
Особое предіючтеніе отдавалось при этомъ мечтамъ подавляющимъ и мрачнымъ. Критикъ Л а м ъ
(Lamb), просидѣвшій нѣсколько мѣсяцевъ въ сумасшедшемъ домѣ, признавался потомъ, что только,
когда онъ сошелъ съ ума, онъ понялъ, какое «дикое
очарованіе» свойственно человѣческой фантазіи.
Отсюда также распространенная среди тогдашнихъ
англійскихъ поэтовъ страсть къ опіуму, к ъ искусственному приведенію себя въ состояніе бреда и галлюцинацій. Образовался цѣлый кружокъ опіумоѣдовъ,
во главѣ котораго въ качествѣ «папы» стоялъ де
Кинси. Нѣкоторыя произведенія этихъ поэтовъ, какъ
напр., (неоконченная) поэма Кольриджа «Кублаханъ»,
навѣяны бредовыми представленіями, посѣтивіиими ихъ
во время сна, вызваннаго опіумомъ.
Въ своихъ «Признаніяхъ опіумоѣда» де Кинси
описалъ тѣ видѣиія ужаса и мрака, которыя мучили
его даже въ моменты, когда онъ не прибѣгалъ к ъ
искусственному возбужденію нервной системы.
То онъ видитъ океанъ, на волнахъ котораго показывается сначала одна голова, потомъ другая,
третья, ихъ уже тысячи, милліонъ, и онѣ пляшутъ
на поверхности воды, обративъ къ небу свои лица,
искаженныя бѣпіенствомъ, мольбою, отчаяніемъ. То

— 129

Гойя:

--

Привидѣнія.

7

,»
Г- -

r

-- .

—

І-Л^ІСІ-.'".»;*^-»-- г ft

-i J e-i-fS Kf

^^I'^'arsarr-г
М"
• iJ'.tiiltnj*

•.J/,' (.tu Ini

Л .

^«.••л

. • -a-z

— 131 —
ему сдается, что онъ покоится вотъ уже тысячелѣтія
въ каменномъ саркофагѣ вмѣстѣ съ муміями и сфинксами, или погребенъ внутри пирамиды, или лежитъ
среди какихъ-то, не поддающихся описанію липкихъ
предметовъ
на
днѣ Нила,
подъ
иломъ
и камышами. Наконецъ, иногда ему снится, что
за нимъ гоняется крокодилъ, онъ спасается въ
какой-то китайскій домикъ, столы и стулья кажутся одушевленными, крокодилъ смотритъ на него
своими косыми глазами, голова чудовища раздваивается, изъ каждой головы выростаетъ новая, вся
комната наполнена ими.
«И я замиралъ на мѣстѣ, загипнотизированный
этими глазами, охваченный ужасомъ».
Видѣнія ночи становятся незамѣтно его дневными спутниками.
«Иногда, — говоритъ до Кинси въ другомъ мѣстѣ, —
я ложился только диемъ, и, чтобы прогнать видѣнія, просилъ семью сидѣть возлѣ меня и болтать. ,Я
надѣялся, что
внѣшнія
впечатлѣнія
спугнутъ мои
внутреннія видѣнія. Ничуть не бывало. Призраки, подъ
властью которыхъ я находился во снѣ, смѣшивались,
отравляя и загрязняя ихъ, съ впечатлѣніями внѣшняго міра. Д а ж е въ состояніи бодрствованія мнѣ казалось, что я нахож^'сь въ общеніи съ моими воображаемыми спутниками,
съ призраками, притомъ
въ
обиіеніи болѣе близкомъ, чѣмъ съ реальной жизнью...»
Нѣть ничего удивительнаго, что эта эпоха, насыщенная такой повышенной, такой болѣзненной нервозностью, была богата всевозможными
аномаліями:
Байронъ страдаетъ безпричинной мелаихоліей, Шелли — лунатикъ, де Кинси — носится съ мыслями о
9'

— 132

--

самоубійствѣ, Чаттертонъ кончаетъ съ собой, Ламъ,
Коуперъ, поэтъ Л л о й д ъ близки к ъ помѣшательств}'
или сходятъ съ ума.
Безуміе, такъ сказать, висѣло въ воздухѣ, подстерегало за к а ж д ы м ъ угломъ, грозило на каждомъ шагу и каждую минуту...
Проявляясь въ 'гізхъ же самыхъ формахъ, эта
нервная болѣзнь господствовала и въ Германіи.
Поколѣніе, дѣйствовавшее въ послѣдней четверти
XVIIl в., страдало еще преимущественно повышенной
чувствительностью. Подобно гетевскому Вертеру, оно
пассивно подчинялось всякому ощущенію и всякому
чувству, «ухаживая за своимъ сердцемъ, какъ за
больнымъ ребенкомъ», «исполняя всѣ его прихоти
и капризы». Впрочемъ, уже у этого поколѣнія чувствительность переплеталась съ чрезмѣрной мечтательностью, съ мрачными видѣніями. Подобно Вертеру, оно любило уноситься въ сумрачный міръ оссіановыхъ поэмъ съ ихъ ночнымъ пейзажемъ, мрачнымъ
колоритомъ и замогильными призраками.
И, конечно, только крайней неуравновѣшенностью,
крайней возбудимостью можно объяснить тѣ массовыя самоубійства, которыя — во всякомъ случаѣ косвенно — были вызваны гетевскимъ романомъ.
Въ первой четверти XIX в. поколѣніе сантименталистовъ смѣняется поколѣніемъ «романтиковъ». Чувствительность уступаетъ свое доминирующее мѣсто
мечтательности. Тикь, Новалисъ,
Эйхендорфъ, Гофманъ живутъ одни въ большей, другіе въ меньшей
степени — въ мірѣ вымысловъ и сновъ. Любовь превращается въ безпредметное томленіе, въ страсть к ъ
идеалу—призраку. Д а ж е Донъ-Жуанъ (у Гофмана)
становится мечтателемъ, влюбленнымъ въ отвлечен-

Гойя: Парки.

г

•

•

• -л' ~

«к

=

г," .

— 135

--

ный образъ. Высшей формой искусства провозглаіиается — сказка (Новалисъ).
Вскорѣ и здѣсь мечты визіонеровъ ііринимаютъ
зловѣіце-мрачный оттѣнокъ...
і
Все таинственное, непостижимое, мистическое, все,
что говорить о существованіи иного міра, кажется интереснымъ. Въ ііриродѣ открываютъ оборотную, загадочную или «ночную» сторону, кз'да входитъ все
необъяснимое умомъ, все, поражающее чувство
и
воображеніе. Книга Шуберта «Die Nachtseiten cler
Natiir» становится настольной книгой нѣмецкаго интеллигента. Въ моду входятъ такія явленія, какъ
магнетизмъ, сомнамбулизмъ, телепатія, и литература
охотно пользуется этими мотивами... Въ разсказахъ
Гофмана то и дѣло выступаютъ
магнетизеры
(Der
Magnitiseur); люди, не участвующее въ извѣстномъ
событіи, совершающемся на далекомъ разстояніи, могутъ подробнѣйшимъ образомъ его описать, невѣста, напр., разсказываетъ о смерти жениха, въ самомъ
дѣлѣ происшедшей (Das Geliibcie). Принцъ Гомбургскій Клейста (Der Prinz von Homburg) — несомнѣнный сомнамбулъ, а г р а ф ъ фонъ д е р ъ Штраль оказьшаетъ на Кэтхенъ изъ Гейльбронна поистинѣ гипнотизирующе вліяніе (Das Katchen von Heilbronn).
Все страшное и жуткое очаровываетъ это поколѣніе.
Въ Берлииѣ образуется кружокъ писателей, членомъ котораго состоитъ и Гофманъ, кружокъ, участники котораго собираются по вечерамъ и разсказываютъ
другъ
другу
страшные
разсказы,
отъ
которыхъ волосы становятся д ы б о м ъ О•) Гофманъ увѣковѣчплъ этотъ кружокъ ш. сіюпхъ Serapioiisbriicler. Здѣсь 'Геодоі)ъ, Іѵипріаііъ н Лотаръ соотпѣтсвуіотъ ему самому,

-

136 —
Порой этимъ любителямъ ужасовъ было мало
однихъ страшныхъ разсказовъ, и они іірибѣгали К7з
разнымъ іюсобиымъ средствамъ усилить жуткое настроеиіе.
Въ своихъ «Восмоминаніяхъ» датскій поэтъ Эленшлегеръ оставилъ намъ характерное описаиіе вечера,
проведеннаго имъ съ Гофманомъ и Фукэ. Устроили л<женку, и принялись разсказывать
страшный
исторіи. Вдругъ Эленінлегеръ замѣчаетъ, что за
его спиной появляется маленькій черный чортъ съ
высунутымъ краснымъ языкомъ и рожками на головѣ. То была кукла, которую
Гофманъ
заставлялъ
плясать '§а спиной датскаго поэта, чтобы усилить
впечатлѣніе отъ страшнаго разсказа. Оказалось, что
у Гофмана цѣлый шкапъ набитъ такими адскими
игрушками.
Публика, разумѣется, находилась въ такомъ же
повышенно-нервозномъ. состяніи и также чувствовала
инстинктивную тягу ко всему таинственному и страшному.
Когда въ 20 годахъ въ Германіи входили въ моду
занесенные изъ Англіи страшные романы, то одинъ
вліятельный нѣмецкій журналъ (Heidelberger Jahrbiicher 1822) объяснялъ — и, конечно, совершенно основательно -- ихъ сенсаціонный успѣхъ пристрастіемі:.
читателей ко всему жуткому и сверхъестественному.
Въ одномъ изъ разсказовъ Гофмана (Der ZusammenкеХ4\^

(^рУі^^

Віінцеііцъ—К о р е ф у, аптору страіііноіі іюпѣстп Піо SchaUgrabcr,
Спльпестръ—К о п т е с с ѣ п Оттмаръ—Х и ц іі г у. Впрочемъ рагісказы,
іюдіѣіцеііиые пъ Seraijioiisbriider, составляютъ собстнешюсть самого
Гофмана, см. Sackhoiin: Hoffman, Studien хи seinem Ijeboii u seinen
"VVerken.

^ е р д с л е й . }ііофпть.

У-...:.

..
I
•

•

.„.i...::;.
'---ч I

V.

. . . i--

. . : . ' .

.

..
•
.

;

.

••

.

...

.-.J-^,
i- .

I
.

• .

.

,

.

..,.
- . • . .

..

Л- ^:

Л; -л
V-

— 137

--

ji
ГоЙЯ: Судилище.

^ . w . .

..• - r ^ , '

'и.

.v..

-

. ^ ,

.

— 139

--

hang der Diiige) четыре дѣвицы, выслушавъ страшную исторію, восклицаютъ въ одинъ голосъ:
«Ахъ, какъ страшно! Чѣмъ страшнѣе, тѣмъ лучше!
Какъ пріятно испытывать жуткое настроеніе» (Grauen).
Эти четыре дѣвицы довольно вѣрно передаютъ
вкусы тогдашней читающей публики.
При такой распространенности въ широкихъ кругахъ чрезмѣрной возбудимости
нервной
системы
неудивительно, что и здѣсь, въ Германіи, встрѣчались на каждомчт шагу аномаліи; Бретано — безумецъ, Вернеръ страдаетъ религіозной маніей, Гофманъ подверженъ навязчивымъ идеямъ и страхамъ,
зрительнымъ и слуховымъ галлюцинаціямъ, Клейстъ
кончаетъ съ собой въ припадкѣ болѣзненной мелапхолін и т. д.
Безуміе стояло на всѣхъ улицахъ, подстерегало во
всѣхъ домахъ.
Крайняя возбудимость чувства и воображенія — такова отличительная черта и французской интеллигенціи конца XVIII и начала XIX в.
Ренэ Шатобріана, - конечно, прежде всего представитель опредѣленнаго и притомъ
оттираемаго
жизнью класса
(феодальнаго дворянства), но
въ
немъ узнавало свой собственный портретъ цѣлое поколѣніе интеллигенціи, состоявшее и з ъ выходцевъ
разныхъ общественныхъ группъ. И если что-нибудь
особенно роднило это поколѣніе съ героемъ Шатобріана, такъ это его чрезмѣрная впечатлительность,
его быстрые переходы отъ одного настроенія къ
другому, прямо противоположному, отъ припадков'ь
«безудержной веселости» къ приступамъ «глубочайшей
меланхоліи». Ренэ — типичный
неуравновѣшенный,
т. е. нервный человѣкъ, и самъ охотно признается в ь
своей «измѣнчивости», въ своемъ «непостоянствѣ».

140
Другой типическій представитель эиохи, Оберманъ Сенанкура, страдаетъ такой болѣзненной нервозностью, что совершенно неспособенъ жить обычной, будничной жизнью, соразмѣрять свои занятіл
съ «боемъ часовъ», исполнять аккуратно какую-нибудь профессію. Все кругомъ его волнуетъ и возбуждаетъ, взвинчиваетъ его нервы и выводить его изъ
равновѣсія. Отъ людей и жизни, подавляющихъ его,
онъ уходитъ въ ледяныя пустыни Альпъ, гдѣ все
замерло и застыло, и только здѣсь онъ чувствуеть
себя способнымъ дышать и жить.
Очень скоро и здѣсь, во Франціи, чувствительность
осложнилась мечтательностью. Грезы принимали вид ь
дѣйствительности. За видѣніями исчезала
конкретная жизнь.
Шатобріанъ разсказываетъ въ своихъ Мемуарахъ
(Memoirs d'Outre Tombe), какъ еще въ дѣтствѣ
онъ создалъ себѣ грезу-дѣву и явственно видѣлъ се
около себя, слышалъ ея голосъ. А двойникъ Шатобріана Ренэ (въ. романѣ Les Natchez) порой находится въ такомъ повышенномъ нервозномъ состояніи, что ему кажется,
будто какой-то женскій призракъ бросается ему въ объятія, и онъ явственно
слышитъ ея слова: насладимся и умремъ. Подобный
галлюцинаціи были знакомы и Ламартину. Находясь на островѣ Искіи, онъ написалъ романъ о
прекрасной рыбачкѣ Граціеллѣ и коичилъ тѣмъ,
что увѣровалъ въ реальное существованіе этого нереальнаго образа.
Незамѣтно видѣнія, носящіяся передъ этими слипікомъ легко возбуждающимися мечтателями, окрашиваются и здѣсь, во Франціи, въ зловѣще-жуткій цвѣтъ.
Въ одномъ и з ъ разсказовъ Нодьэ (Ines de las

- 141

—

Гойя: „ Т ы не уйдешь отъ насъ".

—
•Г

--.г,

Гт-т - v.•

v..'.

.•
•
.

чч
- V

.

•

.

j . - v * ' •

•

•

j

n

. . ,: -kjr..
• 'С.Л.

i

v

w

.v^.T
Jiw

•.-4.-^. ,

.V

^'•'k

. i n

ifT"

/ •

•'

.

. ч..

. .- ^ s. .

• -v • •

- --

• . - . I - .

-.-'.-г-...'-

•

--

-

. . . - , .

^ т т ж ^ Щ ^ ^ - - •
TW^jni,-- — - ' -•'

- •

•

-

.
••

•

•

J

' • •• -"I
r

I-.-, -

•

.

•

•
••'.r.

<-

I •

•'fa--:^.--

f

^

пЩг

A

-

•.
.- -

-лги
I l l ' ' гГ

• f

к .•

- -

.

\
-

• •
.i

— 143

--

Sierras) выведенъ молодой офицеръ,
чрезвычайно
впечатлительный и неуравновѣшенный. «При такой
легкой возбудимости чувства» (irritabilite du sentiment) — заключаегь
авторъ — онъ
«естественно»
отличался склонностью ко всему таинственному и
былъ «спиритуалистомъ» (т. е. признавалъ реальное
значеніе за міромъ нереальностей) не столько даже
по «убѣжденію», сколько просто по «инстинкту». Будучи такимъ «инстинктивнымъ» спиритуалистомъ, молодой о ф и ц е р ъ всегда склонялся къ тому убѣжденію,
что ему суждено полюбить женщину не и з ъ крови и
плоти, а — призракъ. И вотъ, когда онъ видитъ въ
замкѣ привидѣніе-женщину, онъ безъ ума въ него
влюбляется. Призракъ потомъ, правда, оказывается
реальной женщиной — но это, разумѣется, нисколько
не мѣняетъ психологію героя Нодьэ.
Вообще безъ привкуса ужаса французская молодежь первой четверти XIX в. не могла себѣ представить ни одного интереснаго переживанія.
Д а ж е любовь, обыкновенно сопровождающаяся повышенной жизнерадостностью, у нея смѣшивалась
съ горькимъ ощущеніемъ смерти, съ представленіями
мрачной жути. Молодые люди отправлялись на любовное свиданіе порою съ черепомъ въ рукѣ, дамы дарили черепа тѣмъ, кѣмъ онѣ увлекались.
Однажды Берліозъ встрѣтилъ на улицѣ Флореііціи погребальное шествіе. Хоронили
прекрасную,
молодую женщину. Онъ немедленно присоединяется
къ кортежу; все — ночной мракъ,
таинственный
свѣтъ факеловъ, печальный лица родственниковъ
настраиваетъ его на повышенно-фантастическій
ладъ.
Гробъ принесенъ на мѣсто назначенія, родственники
расходятся, онъ велитъ поднять крышку, погружается

— 144

--

въ сладостно-жуткое созерцаніе покойницы, склоняется къ ней, беретъ ея руку, — «если бы я былъ одинъ —
признавался онъ — я поцѣловалъ бы ее».
Любовь бокъ-о-бокъ съ смертью! Порывъ нѣжности л и ц о м ъ . к ъ лицу, съ разложеніемъ. Или в о т ъ
другая картинка въ духѣ времени.
В ь ІІарижѣ 30 годовъ сошлась группа поэтовъ, дѣтей вольной богемы — Жераръ де Нерваль, Борель,
О'Недди. Они страстно ненавидѣли торжествующихъ
мѣщанъ, весь современный укладъ жизни, давивпіій ихъ, какъ крышка гроба. По вечерамъ они — отверженные пасынки — собирались вмѣстѣ, тушили всѣ
свѣчи, зажигали жженку, по рукамъ ходилъ черепъ,
и з ъ котораго они пили, и въ этомъ жуткомъ освѣіценіи, въ этой жуткой обстановкѣ они старались
перещеголять другъ друга . мрачно-кошмарными стихами, призывавшими къ мести. и крови, раздавались
взрывы бѣсовской оргіи, слышались славословія в ъ
честь царя всѣхъ отверженныхъ - въ честь князя
тьмы.

На ію.чвѣ этого повышенно-нервнаго настроенія,
располагавшаго ко всему таинственному и страшному,
возникла въ концѣ XVIII и началѣ XIX в. во всей
Европѣ новая разновидность пОэзіи кошмаровъ и
ужаса.
Она извѣстна подъ названіемъ романтизма. ' ) .
') ГІоэзія кошмаровъ и ужаса является, конечно, толі.ко частью
романтизма, который по своему содержанію сложнѣе; все же эта
мрачно-фаитастичесісая струя составляетъ очень важную составную
часть романтизма, притомъ повторяюп(уюся въ романтизмѣ всѣхъ
овропейскихъ странъ.

P О n С ь.

развалина.

-г

.•
••

-v.

.

•

•

^

•
-•

к •'

с J .
^

•

-

••

•

•

•

,

•

.л Г..

"

,

- '

-

...

• • ..

->>

!

• -L •

.

-

'

.••г..-/

.
"

-";

. 1
1

— 145 —
Родиной романтизма, какъ въ широкомъ, такъ и
въ болѣе узкомъ смыслѣ поэзіи ужаса и кошмаровъ,
была Англія, гдѣ стояла колыбель промышленнаго
капитализма.
Всѣ виды литературы проникаются здѣсь уже въ
послѣдней четверти XVIII в. мрачно-фантастическимъ
настроеніемъ.
Недавно еще господствовавшіе романы съ приключеніями и семейно-бытовыя картины теперь уступаютъ новому жанру повѣствовательной литературы
—роману «готическому» или «средневѣковому» (gothic
romances). Произведенія въ родѣ The castle of Otraiito
( З а м о к ъ Отранто) Гораса Вальполя, положившаго
основание этому новому жанру, Vatek
Бекфорда,
The Mysteries of Udolfo и The Italian
(Тайны
Удольфо и Итальянецъ) г-жи Ретклифъ, The Monk
(Монахъ) Льюса, Melmoth the Wanderer
(Странникъ Мельмосъ)
Матюрина
пользовались
огромной популярностью, читались взасосъ и не только въ
самой Англіи, но и далеко за ея предѣлами. Въ настоящее время эти романы историками литературы
относятся к ъ категоріи лубочныхъ — тогда они вызывали восторгъ не только въ рядовомъ читателѣ, но
и въ истинныхъ художникахъ, эстетическое чувство
которыхъ не подлежитъ сомнѣнію. ^).
Дѣйствіе этихъ «готическихъ» романовъ происходитъ обыкновенно въ средніе вѣка (отсюда и самое ихъ названіе), съ ихъ кроваво-жестокими нравами и страшными суевѣріями, часто въ Италіи и
Испаніи, на родинѣ, обвѣянной тайнами и жутью
инквизиціи.
1) О ВЛІЯІ1І11 „готическихъ" романовъ на французскую и нѣмецкую литературу ем. днссертагои Ренча, Мебіуса и Мюллера.

10

7 ,
— 146 —
Среди сумрачнаго пейзажа высятся древніе феодальные замки съ страшными подземельями и тюрьмами, съ таинственными коридорами и переходами.
Выступаютъ жестокіе бароны, преступные монахи,
мрачные разбойники, загадочные незнакомцы. Порой
въ томъ или другомъ костюмѣ дѣйствуетъ самъ дьяволъ.
Происходятъ невѣроятныя событія, ужасы нагромождены на ужасы: дѣвушка-мать убиваетъ въ темницѣ собственнаго ребенка; невѣста умираетъ
въ
брачную ночь въ объятіяхъ жениха, который сходитъ
съ ума; монахиня, замурованная въ склепѣ вмѣстѣ
съ любовникомъ, умираетъ голодной смертью, я
онъ вонзаетъ въ ея тѣло свои зубы; отецъ видитъ,
какъ на его глазахъ отъ голода умираютъ его сыновья. Дѣйствуютъ двойники. Совершаются чудеса.
Рушатся замки. Атмосфера насыщена жуткой тревогой, мрачными предчувствіями.
Авторы «готическихъ» романовъ, правда, иногда
подъ конецъ объясняютъ естественнымъ образомъ
только что разсказанныя ими страшныя и невѣроятныя событія, иногда они преслѣдуютъ прямо явно полемическую цѣль, напр., дискредитировать католическую церковь. Но не эта раціоналистическая
и морализуюш,ая тенденція увлекала публику, а
именно т о т ъ
мрачно-фантастическій колоритъ,
въ
который окрашены событія.
Ужасы и привидѣнія вторгаются и въ англійскій
теят""^.
f l p сДО'^^мъ одного современника, ни одна пьеса
НС f f o f i ^ разсчитывать на успѣхъ, если въ ней
Не.
Н'^громождены страшныя событія и не вьь
^'"^ПЛЛК П|>израки, какъ въ драмѣ Льюса The Castle

Гойя:

Всадница.

^ ^

1

-

t^-.

ЛГ.-і-

,:.цг-- • •

1 . i • • .i-

-v.- -, .«iiv'.

V

-I--- .'i'

.

-i

v.-

- tn-Jt

-

-

as-

- • - у

'/•^ГІ.

•^•-тл'

— 149

--

spectre, гдѣ no иочамъ вокругъ замка разъѣзжаетъ
призрачный рыцарь на бѣломъ конѣ, а въ залѣ въ
полночь баронъ играетъ въ мячъ, пользуясь вмѣсто
него собственною головою, и гдѣ во всѣ перепис и дѣйствія неизмѣнно вмѣшивается тѣнь праматери,
родоначальницы семьи.
Такое же мрачно-фантастическое настроеніе воцаряется и въ англійской лирикѣ. Въ моду входятъ
таинственныя и страшныя баллады — Tales of Wonder
and Terror, какъ озаглавилъ Льюсъ свои частью
оригинальныя, частью перепечатанный и з ъ старыхъ
сборниковъ стихотворения, гдѣ выступаютъ дьяволы
съ когтями и хвостомъ, дѣвушка-призракъ поднимается изъ могилы и цѣлуетъ мертвыми губами вѣроломнаго юношу, въ монастыряхъ раздается заупокойный звонъ, въ темныхъ церквахъ зловѣще гуляетъ вѣтеръ, на крышѣ кричитъ филинъ, предвѣщая
бѣду, въ пустомъ домѣ, затерянномъ въ степи, ходятъ
привидѣнія и т. д.
Это пристрастіе к ъ ужасамъ и кошмарамъ отличаетъ не только второстепенныхъ англійскихъ писателей, но и очень крупныхъ поэтовъ и замѣтно вплоть
до двадцатыхъ годовъ XIX в.
Д а ж е Вордсвортъ, наиболѣе уравновѣшенный и
спокойный и з ъ своихъ сверстниковъ, любитъ вдохновляться страшными сюжетами: мать убила ребенка
и ее властно тянетъ к ъ мѣсту, гдѣ она совершила
преступленіе; въ лѣсу бродитъ съ ребенкомъ на рукахъ безумная женщина, брошенная соблазнившимъ
ее возлюбленнымъ; и з ъ глубины пруда, странно озареннаго свѣтомъ луны, выглядываетъ утопленникъ.
Въ поэмѣ Кольриджа «Старый морякъ», пользовавшейся огромной популярностью, матросъ во

— 150

--

время илаваиія убилъ альбатроса, довѣрчиво слѣдованшаго за кораблемъ, и вотъ на горизонтѣ появляется призрачный фрегатъ.

Гойя: Любовь.

— 151

--

Все спитъ на немъ могилі.нымъ спомъ
Среди ночной тиіііи.
Пи звука не слыхать на немъ,
Не видно ни души,
Но вотъ на налубѣ жена
Въ одеждѣ гробовой:
Страшна, угрюма и блѣдна
А съ нею и другой.

То — Смерть и Д ь я в о л ъ ^
И они караютъ убійцу т^Ьмъ, что онъ долженъ
до тѣхъ поръ скитаться, какъ призракъ, по океану,
пока не научится любить животныхъ. И опять не эта
морализующая тенденція, а" мрачно-фантастическій
колоритъ событій обусловилъ сенсаціонный успѣхъ
поэмы.
Подражателемъ «готическаго» романа, авторомъ
«страшныхъ» балладъ началъ свою дѣятельность и
Шелли.
Въ юности онъ задумалъ написать вмѣстѣ съ
Медвиномъ романъ «Кошмаръ», потомъ единолично
выпустилъ романъ «Сентъ-Ирвейнъ или Жизненный
эликсиръ», гдѣ на лицо вся романтика ужаса и тайнъ:
старые замки, графъ, превращающійся въ разбойника, искатель истины, продавшій дьяволу душу, дьяволъ, голосъ котораго раздается подъ свистъ урагана и грохотъ грома, и т. д.
И это пристрастіе къ мраку и ужасу, к ъ бьющимъ
по нервамъ сюжетамъ осталось у Шелли и въ болѣе
зрѣлый возрастъ жизни и творчества.
Въ поэмѣ «Розалинда и Елена» столько мрачныхъ
э п и з о д о в ъ и страшныхъ подробностей, что — по словамъ одного критика—имъ могъ бы позавидовать самъ
Данте или Шекспиръ, а въ трагедіи «Ченчи», гдѣ отецъ
насилуетъ свою собственную дочь и доводитъ ее до

— 152

--

илахи, царитъ такой ужасъ, который живо напоминаетъ кровавый пьесы англійскихъ драматурговъ начала XVII в.
Заслуживаетъ вниманія и то, что Шелли, заглянувъ въ Уффиціи во Флоренціи, остался совершенно
равнодушенъ къ сокровиідамъ италіанскаго искусства
эпохи Ренессанса, проникнутымъ въ общемъ свѣтлымъ,
жизнерадостнымъ настроеніемъ. Только одна картина очаровала его, произвела на него неотразимое
впечатлѣніе — а именно приписываемая Леонардо-да
Винчи «Медуза», страшный о б р а з ъ женщины, голова которой окруи^ена гидрами, спутниками которой
являются летучая мышь и саламандра. Этотъ кошмарный о б р а з ъ привелъ Шелли въ такой восторгъ,
что онъ задумалъ написать поэму «Медуза».
Мракомъ и ужасомъ обвѣяно также — особенно
раннее — творчество Байрона. Его
романтическія
поэмы въ суш.ности — по настроенію и замыслу — тѣ
же «готическіе» романы, только въ болѣе облагороженномъ видѣ и въ стихотворной формѣ: англійская
критика установила, между прочимъ, совпаденіе одного эпизода въ поэмѣ «Лара» съ однимъ мѣстомъ
въ романѣ г-жи Р е т к л и ф ф ъ «Тайны Удольфо». Встаютъ феодальные замки, отъ стѣнъ которыхъ вѣетъ
воспоминаніями о страшныхъ преступленіяхъ, и гдѣ
ходятъ привидѣнія (Лара). Выступаютъ разбойники,
исторія и личность которыхъ окружены тайной (Корсаръ). Совершаются злодѣйства, льется кровь, царитъ неимовѣрная жестокость (Гяуръ, Абидосская
невѣста, Паризина). Заключенный въ подземельѣ башни видитъ, какъ умираютъ съ голода его братья
(Шильонскій узникъ). Юноша привязанъ к ъ спинѣ
бѣшеннаго коня, который мчится въ безумномъ ужа-

— 153

--

сѣ по безбрежной степи (Мазепа). Цѣлый городъ
взлетаетъ на воздухъ, наполняя окрестность грохотомъ
и обломками (Осада Коринфа).
Это пристрастіе к ъ бьющимъ по нервамъ сюже-

Гойя: Шабашъ.
тамъ осталось у Байрона и тогда, когда его психика реагировала на внѣшнюю дѣйствительность спокойнѣе и уравновѣшеннѣе.
Въ «Донъ-Жуанѣ», гдѣ на ряду съ мрачнымг.

— 154

--

пессимизмомъ разлито столько кипучаго гнѣва и
свѣтлой ироніи, есть эпизодъ, точно выхваченный
изъ какого-нибудь «готическаго» романа.
Корабль, на которомъ Донъ-Жуанъ
совершалъ
свое путешествіе, ііотерпѣлъ крушеніе. Часть экипажа
спаслась на шлюпку. Нѣсколько дней они ничего не
ѣли. Вдругъ кто-то шепнулъ страшное слово, другой
подхватилъ его. Шопотъ разрастается въ гулъ. Ктонибудь долженъ умереть, чтобы утолить голодъ остальныхъ. Брошенъ жребій. Не успѣлъ несчастный испустить послѣдній вздохъ, какъ на его трупъ набрасываются, подобно обезумѣвшимъ звѣрямъ, его товарищи...
И одинъ за другимъ они сходятъ съ ума.
«Въ конвульсіяхъ, съ пѣной у рта, катались они,
глотали залпомъ соленую воду, скрежетали зубами,
раздирали собственное тѣло, ревѣли, ругались и, наконецъ, умирали съ ужаснымъ судорожнымъ хохотомъ на лицѣ, подобнымъ хохоту гіены».
На ряду съ бьюш,ими по нервамъ ужасами
оживаетъ въ поэзіи Байрона картина ада. На огненномъ
шарѣ, окруженный демонами, сидитъ, * «царь земли»—
князь тьмы.
Въ пути ему ііредшествуютъ ісометі>і
Вослѣ.іъ ему—вулканы мечутъ огнь
II і-нѣвъ ого слсіігаетъ звѣзды въ пепелъ
И тѣііь его—всесильная чума.
Война ему, что день, приноситъ жертвы.
Смерті. платитъ дань, а Жизнь, его раба,
Къ его стопамъ смиренно полагаетъ
Весь улсасъ мукъ и горестей земныхъ ').

А рядомъ съ страшными сценами, рядомъ съ адской пропастью — картина мірового разрушенія.
') „Манфредъ" Пер. ]>уннна.

— 155

--

Погасло солнце. Мракомъ н льдомъ покрылась земля. Въ ужасѣ мечутся послѣдніе люди. Уже сгорѣли
послѣдніе города, зажженные, какъ факелы, чтобы
освѣтить и согрѣть землю. Сожжены и всѣ лѣса. Надежды нѣтъ.
Вся зомлл полна
ІЗыла одной лишь мыслью: смерти—смерти
Іэсзславпой, неизбѣжной.

Уничтожены послѣдніе запасы.
И бистро гибли люди.
Но не было могилы ни костямъ,
Ни тѣлу; пожнралъ скелетъ скелета.

Въ концѣ-концовъ, въ живыхъ остались только
двое. Когда-то они были врагами. Костлявыми, окоченѣвшими пальцами вскопали они золу. Вспыхнулъ
слабый огонекъ. При его свѣтѣ они взглянули другъ
на друга и тутъ же упали мертвыми отъ невыразимаго ужаса.
И міръ былъ пусть,
'Го хаосъ смерти былъ. Озера, рѣки
И море—все затихло. Ничего
Но шевелилось въ безднѣ молчаливой.
Завяли вѣтры въ воздухѣ нѣмомъ,
Исчезли тучи—тьмѣ не нужно было
Ихъ помощи—она была повсюду ').

Мрачная фантастика, ужасы и кошмары воцаряются и въ нѣмецкой поэзіи первой четверти XIX в. —
значительно позже, чѣмъ въ англійской литературѣ,
такъ какъ здѣсь позднѣе опредѣлились- соціальные
факторы, обусловившіе это литературное теченіе.
') „Тьма" Пореводъ И. С. Тургенева.

— 156

--

Въ драмѣ, въ романѣ, въ лирикѣ — одно и то же
иастроеніе.
Въ сказочныхъ пьесахъ Тика, написанныхъ въ
духѣ сказокъ Гоцци, все должно вызвать въ зрителіз
жуткую тревогу. «Рыцарь Синяя Борода» запретилъ
своей молодой женѣ входить въ одну и з ъ комнатъ
дворца. Старая нянька, похожая на вѣдьму, разсказываетъ ей, какъ однажды отецъ запретилъ своимъ
дѣтямъ въ извѣстные дни покидать домъ. Дѣти не
послушались, отправились въ лѣсъ, гдѣ слышатся
чьи-то шаги, чьи-то голоса; они подошли к ъ пруду
и вдругъ и з ъ воды на нихъ смотрятъ страшные лики и г р о з я т ъ пальцами. Жена рыцаря не слушается,
какъ и дѣти въ сказкѣ, она отпираетъ запретное помѣщеніе и видитъ: на полу лежатъ отрубленныя головы ея предшественницъ.
Ужасы нагромождены другъ на друга и въ трагсдіяхъ Клейста.
Амазонка натравляетъ на любимаго- витязя (Ахиллеса) своихъ псовъ и вонзаетъ съ ними вмѣстѣ свои
зубы въ его тѣло. (Penthesilea). Жена вождя херусковъ вталкиваетъ ухаживающаго за' нею римлянина въ клѣтку, гдѣ заперта медвѣдица и, когда
онъ содрогается
о т ъ страшной боли въ объятіяхъ
разъяреннаго звѣря, она издѣвается надъ его муками. (Die Herrmansschlachl). Люди страннымъ образомъ раздваиваются и, между тѣмъ, какъ
ихъ
тѣло лежитъ безъ признаковъ жизни въ одномъ
мѣстѣ, душа ихъ, снова принявъ прежнюю тѣлесную
оболочку, идетъ скитаться по землѣ, въ сопровожденіи ангела, являющагося вполнѣ реальнымъ существомъ (Das Katchen von Heilbronn).
Входитъ въ моду особая разновидность драмы, такъ

— 157

--

называемая Schicksaltragoedie. Д а ж е Шиллеръ отдалъ
дань этой литературной модѣ своей «Мессинской Невѣстой».
Въ. этихъ «трагедіяхъ рока» жизнь и судьба людей зависятъ не о т ъ нихъ самихъ, а отъ желѣзнаго
предначертанія, заранѣе нредопредѣлившаго каждый
ихъ шагъ, каждый поступокъ. Этотъ злой рокъ
олицетворяется обыкновенно въ видѣ рокового предмета, картины, ножа, кинжала, или опредѣленнаго
дня въ календарѣ. Совершаются ужасныя событія и
дѣла. Дѣти убиваютъ родителей, не зная ихъ в ъ лицо. Мужъ и жена, женихъ и невѣста вдругъ оказываются братомъ и сестрой. Выступаютъ таинственныя
цыганки, по комнатамъ замка бродятъ привидѣнія.
Атмосфера насыщена нервной тревогой, все болѣе наростаюідей, превращающейся въ неотступно
слѣдующій за людьми навязчивый страхъ. Все полно томительныхъ предчувствій,
и они усиливаются
по мѣрѣ приближенія катастрофы.
Таково настроеніе, проникающее фаталистическія
пьесы Гувальда (Das Bild), Мюлльнера (Die Schuld),
Вернера (Der 24 Februar) и Грилльпарцера (Die Ahnfrau).
Въ романѣ и въ новеллѣ изображаются странныя
и страшныя событія, дѣйствуютъ фантастическія существа и замогильные призраки.
Въ
разсказахъ
Тика выступаютъ
колдуньи
и
двойники (Der blonde Ekbert), и з ъ золотыхъ кубковъ поднимаются призрачные женскіе образы (Der
Pocal), сжигаютъ на кострахъ вѣдьмъ (Der Hexell^
sabbath), описывается любовь к ъ мертвецамъ (Pietro
von Abano).
Герои Тика охвачены обыкновенно
страннымъ
безпокойствомъ. Въ разсказѣ Der Rnneberg- герой

— 158

--

ііокидаетъ міръ полей и нивъ, потому что его инстинктивно тянетъ к ъ горамъ, въ нѣдрахъ которыхъ
таится волшебное золото. Отказываясь отъ земледѣльческаго труда, онъ опускается въ темныя шахты,
который манятъ его к ъ себѣ, какъ навязчивое представленіе: тамъ, внизу, подъ землей, онъ сходитъ
съ ума, ибо вмѣсто золота находитъ одни голые
камни.
Этотъ разсказъ, превосходно передающій наростаніе инстинктивной тревоги, позволяетъ намъ уяснить себѣ т о т ъ соціальный моментъ, который вызвалъ въ душѣ Тика страхъ передъ таинственной н
непонятной жизнью, страхъ, лежаш,ій въ основѣ его
творчества. Разсказъ Der Runeberg- изображаетъ —
хотя только намеками, только, какъ настроеніе — смѣну двухъ культуръ. Отживаетъ патріархальный земледѣльческій бытъ, нарождается новая эпоха — денежнаго хозяйства. Поднимающійся на горизонтѣ,
новый міръ наполняетъ сердца тревогой и безпокойствомъ и кажется уму, приверженному къ старинѣ,
какъ уму Тика — лживымъ навожденіемъ злыхъ, демоническихъ силъ.
Кошмарныя видѣнія заполняютъ собой и ^ в о р ч е ство Ахима ф о н ъ Арнима.
Въ романѣ
Annut, Reichtum, Schuld und Busse der
Grafin Dolores (Бѣдность, богатство, вина и покая') Тикъ, какъ и большинство ромаитиісонъ, Г)ыл'і> сторонпикомъ
неподвнжнаго срѳдневѣковаго сословнаго строя, каісъ видно нзъ его
драмы: Genofeva, іізъ разсказа Ues Lobens Uboifluss и др. 'J'ajitc
тема, что разработана пъ разсказѣ Der Runeberg, вдохновила іютомі.
]'офмана къ разсказу Die Uergwerke von Falun, a этотъ послѣдній
легъ затѣмъ иъ основу лирической драмі.і 1'уго фонъ Гофмапсталя,
иосяп(ей то же самое заглавіе.

— 159

--

Гойя: Непостоянство счастья,

г

•i

'

!

.- • f

•

: •: .

i

— 161 —
ніе графини Д о л о р е с ъ ) г р а ф ъ ііослѣ долгой разлуки возвращается въ свой полуразвалившійся замокъ, окрун<енный запущеннымъ паркомъ, и долго
не можетъ понять страннаго поведенія жены и прислуги: только постепенно онъ убѣждается въ томъ,
что они давно умерли, что онъ провелъ ночь среди—
призраковъ.
Не мѣшаетъ указать, что въ началѣ романа дается
довольно яркая картина дворянскаго оскудѣнія, упадка и развала старыхъ аристократическихъ усадебъ,
причемъ авторъ объясняетъ это обнищаніе дворянства главнымъ о б р а з о м ъ «неблагодарностью» купцовъ, которымъ помѣщики помогли стать на ноги, и
которые потомъ воспользовались ихъ стѣсненнымъ
положеніемъ, чтобы ихъ пустить по міру.
Въ повѣсти того же Арнима Isabella von Aegypteu
что ни страница, то необычайное событіе, страшный о б р а з ъ или кошмарное видѣніе,
V Карлъ V проводитъ ночь въ таинственномъ домѣ,
сльівуп;емъ заколдованпымъ, и, когда к ъ нему въ
постель ложится прекрасная цыганка (Белла), онъ
принимаетъ ее за вѣдьму и въ ужасѣ бѣжитъ на улицу. Белла отправляется за городъ, тз'да, гдѣ находятся висѣлицы, и вырываетъ изъ земли чудодѣйственный корень (Alraun, мандрагору), а корень п о д ъ ел
рукой постепенно превращается въ маленькаго человѣчка и страстно влюбляется въ нее.
Желая отвлечь вниманіе страннаго соперника о т ъ
любимой имъ цыганки, Карлъ идетъ къ еврею-кудеснику, и тотъ создаетъ изъ глины статую, похожую, какъ двѣ капли воды, на Беллу, такъ что, въ
концѣ-концевъ, и самъ принцъ не въ силахъ отличить настоящую о т ъ поддѣльной. Чтобы развѣять гнс11.

— 162 —
тущій кошмаръ, онъ стираетъ со лба статуи магическую надпись, и глиняный призракъ распадается въ
прахъ. Въ довершеніе всего еще появляется совершенно своеобразный лакей — не живой, а мертвецъ
и притомъ мертвецъ, вышедшій не и з ъ могилы, а
выскочившій и з ъ разсказа старухи, похожей на вѣдьму.
Маленькое чудовище Alraun погибаетъ неожиданно и странно. Оно разрывается на части, причемь
комната наполняется запахомъ сѣры.
Въ образѣ этого чудовища авторъ олицетворяетъ
гнусную жажду золота» — die schnode Gold lust
т. е.
т о т ъ же самый принципъ, который внушилъ
Тику
разсказъ Der Runeberg, т о т ъ принципъ, который разлагалъ старый, феодально-ремесленный бытъ Германіи.
Такимъ же кошмарнымъ настроеніемъ проникнуты
и новеллы Клейста.
Онъ любилъ живописать хаосъ въ природѣ, хаосъ въ общественной жизни, чуму и пожары, землетрясенія и анархію (Das Erdbeben in Chili, Die Veriobung in St.-Domingo, Der Findiing).
Въ одномъ изъ его разсказовъ въ старомъ замкѣ,
въ полночь, слышатся чьи-то шаги, чьи-то стоны:
то ходитъ привидѣніемъ обиженная когда-то хозяиномъ старушка-нищенка, и г р а ф ъ не выдерживаеть,
поджигаетъ свой д о м ъ и самъ погибаетъ въ огнѣ
(Das Bettelweib von Locarno). Въ другомъ разсказѣ
четверо братьевъ-иконоборцевъ, мечтавшихъ разгро1) Фигура Abrauii'a появляется снова въ разсказѣ Гофмана Klein
Zaches, гдѣ она олицетворяотъ человѣка, дѣлаюіцаго карьеру, опираясь на чужія заслуги, а въ XX в. въ романѣ Эверса Die Alraniio,
гдѣ отъ корпя мандрагоры і)одится странная жонпиіна, жестокая н
бозссрдечная, спмволъ жонскаго пола, губяп(аго мужчину.

163 —

ГоЙЯ: ВѢДЬМЫ.
11'

...

-

.

— 165 —
мить женскій монастырь, впадаютъ п о д ъ вліяніемъ
совершившагося чуда въ странное оцѣпенѣніе и доживаютъ свой вѣкъ въ какомъ-то» странномъ, призрачномъ состояніи (Die heilige Cacilie). Въ третьей
новеллѣ жена
купца
ііринимаетъ
своего
пріемнаго сына за духа умершаго возлюбленнаго, тотъ
пользуется своимъ положеніемъ живого призрака, чтобы посягнуть на ея женскую честь, а ея мужъ убиваетъ покусителя и умираетъ нарочно безъ нокаянія,
чтобы попасть въ адъ, и тамъ мстить злодѣю нескончаемой местью, какъ дантовскіе осужденные чЗ
вѣчную муку (Dec Findling).
Къ той же категоріи страшныхъ разсказовъ относятся и повѣсти Фукэ (Das Galgen mannleiii Der Тоdesbund).
Своего классическаго выраженія достигла на нѣмецкой почвѣ эта поэзія конімаровъ и ун<аса подъ
перомъ Гофмана.
Въ
его разсказахъ,
обвѣянныхъ
неподдѣльной
жутью, выступаютъ чортъ и вѣдьмы (Der Teufel in
Berlin, Die Brautwahi), дѣвы—саламандры, созданный рукой дьявола (Der Eiementargeist), колдуны, продавшіе
душу чорту, и разбойники, носящіе печать ада (Ignaz
Denner)), женщины, страдающія вампиризмомъ (Der Vampyr), таинственные незнакомцы, окрул<енные атмосферой
преступленій. (Der uniieimliclie Cast), автоматы, похожіе
на живыхъ людей, (Der Sandmann), люди похожіе другъ
на друга, какъ двойники (Die DoppelgSnger), ходятъ
привидѣнія (Eine Spucl<:geschichte) и т. д.
Эпиграфомъ ко всѣмъ этимъ разсказамъ могли бы
служить слѣдующія слона одного и з ъ героевъ Гофмана:
«Жизнь — безумный кошмаръ, который преслѣду-

- - 166 —
етъ насъ до тѣхъ поръ, пока не броситъ, наконецъ,
въ объятія смерти».
Оригинальность Гофмана, какъ автора страшныхъ
разсказовъ, состоитъ въ томъ, что онъ не нуждается для своихъ таинственныхъ событій и призрачныхъ
героевъ въ особой, нарочито придуманной обстановкѣ, въ средневѣковомъ антуражѣ, въ старинныхъ замкахъ
только одинъ изъ его разсказовъ: Das Majorat переноситъ читателя въ старинную,
барскую
усадьбу: у Гофмана невѣроятныя событія совершаются при свѣтѣ дня, на улицахъ города, въ домахъ обывателей, въ ложѣ театра.
Графъ Ипполитъ сидитъ въ своемъ кабинетѣ,
за ішсьменнымъ столомъ, какъ появляется неожиданный визитъ: двѣ дамы и з ъ провинціи, мать съ дочерью, его хорошіе знакомые и, однако, это не обыкновенный
обывательницы, а два «вампира», двѣ
женщины, страдающія некроманіей (Der Vampyr).
Берлинскій чиновникъ прогуливается по улицѣ.
Онъ только что выпилъ нѣсколько кружекъ пива и
находится въ прекрасномъ настроеніи. Вдругъ онъ
видитъ: въ дверь необитаемаго дома стучится какойто господинъ. Чиновникъ обращаетъ его вниманіе
на его ошибку, и тотъ и з ъ признательности приглашаетъ его зайти съ нимъ въ кабачекъ... Они садятся
за столикъ, требуютъ вина, поодаль сидитъ какой-то
еврей. Завязывается оживленная бесѣда. А на самомъ
дѣлѣ, господинъ, пригласившей чиновника въ винный
погребокъ, знаменитый колдунъ-алхимикъ XVI в., а
еврей — фальшивый монетчикъ той же
отдаленной
эпохи (Die Brantwahl).
Гофманъ сидитъ въ ложѣ театра. На сценѣ д а ю т ъ
«Донъ-Жуана» Моцарта. Вдругъ дверь отворяется,

м

Делакруа: яСпутники Донъ Жуана мечутъ жребій".

8 'і-вЭгі?

Дц^^^«Afytv^it4

„

— 169 —
входитъ донна Анна, садится
рядомъ
съ нимъ
п
принимается ему объяснять характеръ вѣтреннаго
героя.
Студентъ Ансельмъ подходитъ къ дому архиварія
Линдхорста и берется за молотокъ, а тотъ превращается въ чудовищную гримасу, самъ архиварій выростаетъ въ глазахъ студента въ кудесника, царяіцаго
надъ блаженной страной, а его дочь •— въ золотую
. змѣйку Серпантину — идеалъ
и символъ женской
красоты. (Der Goldene Topf).
И незамѣтно кошмары и видѣнія грозятъ перейти
безуміе.
Съ устъ не одного героя Гофмана слетаетъ тотъ
крикъ ужаса, который порою срывается съ губъ капельмейстера Крейслера.
«Вы не узнаете е г о ! Вы не видите е г о ! Смотрите:
о н о схватило мое сердце огненными когтями. О и о
прячется за самыми разнообразными смѣшными масками — то оно дикій охотникъ, то д и р и ж е р ъ оркестра — то шарлатан ь - то актеръ, исполияюпий роль
гіссо mercante... Крейслеръ! Крейслеръ! Будь на сторожѣ! Ты видишь е г о — блѣдный призракъ съ
красными горящими глазами, і^зъ подъ лохмотьевъ
онъ протягиваетъ к ъ тебѣ свои пальцы скелета и
трясется на его голомъ и гладкомъ черепѣ вѣнок?:.
изъ соломы. — То - - б е 3 у м і е. Держись крѣпко! О,
какъ ты трясешь меня, злой призракъ! Куда бІ5>кать!
Оставь, оставь меня». (Klcisleriana).
Жизнь превращается незамѣтно въ глазахъ Гофмана въ трагикомическій фарсъ, поставленный на
сценѣ мірового театра режиссеромъ-дьяволомъ.
Въ романѣ Die Elixire ties Teufels моиахъ Мед а р д ъ совершаетъ р я д ъ злодѣяній, а люди привъ

— 170 —
писываютъ ихъ его «двойнику», его брату, графу
Викторину, который и самъ искренно считаетъ себя
ихъ виновникомъ. Каждую мысль, которую задумаетъ Медардъ, по какому-то странному стеченію оОстоятельствъ, осуществляетъ на дѣлѣ его братъ —
двойникъ (напр., убійство Авреліи во время принятія ею пострига).
Недостаточно еще того, что на сценѣ жизни стоя т ь рядомъ два капуцина Медарда (настоящій и
г р а ф ъ Викторинъ). Въ минуты повышеннаго настроенія монахъ то и дѣло раздваивается, такъ что дѣйствуютъ уже три похожихъ д р у г ъ на друга человѣка.
Свои страшныя преступленія герой Гофмана совериіилъ только потому, что нечаянно выпилъ эликсиръ, составленный дьяволомъ, когда тотъ искупіалъ Св. Антонія. Онъ не свободный человѣкъ, а — орудіе въ рукахъ князя тьмы.
Не д а р о м ъ черезъ весь романъ, появляясь въ
наиболѣе драматическіе моменты, проходитъ тѣнь
таинственнаго, страшнаго незнакомца, въ фіолетовомъ плащѣ и съ горящими, какъ уголь, глазами
Такъ превращается жизнь въ глазахъ Гофмана въ
феерію кошмаровъ и ужаса, инсценируемую мрачнымъ режиссеромъ — дьяволомъ, княземъ тьмы.
Въ нѣмецкой лирикѣ первой четверти XIX о.
мрачно-фантастическій элементъ
занимаетъ
меньше
мѣста, чѣмъ въ драмѣ и въ романѣ, быть можетъ,
потому, что послѣ «Леоноры» Бюргера трудно было
') Романъ Гофмана написанъ ііодъ ііесомнѣіінымъ вліяніемъ Melmoth the Wamlerer Матюрипа н особенно 'J'he Monk Лыоса, кото1)ый упоминается въ „Эликсирѣ дьявола".

^

171 —

обнаружить здѣсь оригинальность. Тѣмъ не менѣе,
цъ пѣсняхъ Гейне о его нараздѣленной любви, о
трагической alte Gescliichte, которая вѣчно остается
новой, то и дѣло слышится шумъ проносящихся въ
воздухѣ видѣній и зловѣщій стукъ пляшущихъ скелетовъ.
И даже, когда кругомъ атмосфера значительно очистилась о т ъ привидѣній и видѣній, когда со всѣхъ
сторонъ полились бодрыя пѣсни о грядущемъ политическомъ освобожденіи, Гейне не могъ разстаться
съ кошмарной стариной, когда рядомъ съ «сухой
прозой» повседневной жизни совершались такія жуткія событія,
ІІрсдъ которыми блѣдгіѣютъ
Ііаспослоппѣіііііііі сказки
ІЗъ книгахъ пабожиі.іхъ монаховъ,
отарыхъ рыцарскііхъ ромаиахъ...

Мрачная фантастика царила и во французской
литературѣ первой четверти XIX в., хотя послѣ аиглійскаго и нѣмецкаго романтизма французскій въ
этомъ отношеніи производитъ сравнительно блѣдное
впечатлѣніе.
Еще Гейне, знакомя французскую публику съ
нѣмецкимъ романтизмомъ, доказывалъ ей, что французскіе призраки не выдерживаютъ никакого сравненія
съ нѣмецкими. Можетъ быть, геній романской расы
вообще менѣе склоненъ к ъ мрачной фантастикѣ, чѣмъ
умъ германскихъ народностей. Если это такъ, то
тѣмъ важнѣе отмѣтить, что одинаковыя соціальныя
условія, вліяя одинаковымъ о б р а з о м ъ на психику,
способны ослабить до послѣдней степени расовыя

— 172 —
противоположности: ибо и французскій романтизмъ
молонъ кошмарныхъ видѣній и ужасовъ.
Въ юношескихъ стихотвореніяхъ Виктора Гюго, въ
его Балладахъ и Orientales ужасы, призраки, жестокости
нагромождены другъ на друга, какъ камни кошмарнаго зданія.
Подъ сводами готическаго храма несется въ адскомъ вихрѣ хороводъ чертей и вѣдьмъ, а среди
нихъ выглядываютъ безобразный рожи всевозможныхъ чудищъ: псиллъ, аспіолъ и гулъ, поѣдающихъ
мертвецовъ (La ronde du sabbath). Въ степи поднимается странный шорохъ, онъ растетъ, становится
угрожающимъ гуломъ, превращается въ адскій грохотъ, слышатся дьявольскія вопли и лязгъ незримыхъ цѣпей. То въ воздухѣ проносится конлмарная
рать проклятыхъ духовъ, les Djiiins, отвратительнострашное войско вампировъ и демоновъ.
llideiise armoo
IJe vampyres et (biii^oiis.

Надъ проклятыми городами падаетъ огненный
дождь и стираетъ ихъ съ лица земли. Въ ужасѣ мечутся люди, но нѣтъ имъ спасенія, ибо адомъ стало
само небо.
І.а loulo maucliti!
Croi( voir
L'(!ii('iji'S tlans los cioux
, (ІД! feu till cicl)

Въ
«Соборѣ Парижской Богоматери» цыганку
Эсмеральду пытаютъ и сжигаютъ, какъ вѣдьму. Босяки хотятъ взять нітурмомъ храмъ, а звонарь окатываетъ ихъ сверху расплавленнымъ оловомъ и
между тѣмъ, какъ внизу раненые корчатся о т ъ боли,

РОПСЪ:

СДТИРЕССЯ.

{

^

/I

д,-^*

^

•'^i--^'-

Я

'

I

- .

-'J, .

••

.

,

J-. .^A. .
I...'

^

•• • .

V -

.

, -

-

• ' •

...

-

.

.

•••

-

••

.

.

.

ч
• .

.

.

t t - r .

•

.

.

: ,

r

.

.

_

••
i

'

•

•

•

t',

-

-

^

L-yS-viW-

с . л

. . '

I

, V -i

A

.tuta. .

5
віЛ,

•
-.•

,

•

«к

- X' ^

•

,

•

— I г» « ^ г ѵ . '
•

•

.4 .1 / .• • . . . . ^к.»!-

• I . * " ЧЧГ»'

^

^'-.•«і.-Л

•ЧТі^.лѴ--. -.V

J

-

*

••

•

>

-

•

I

«Л!

»

»•

• '

-J-'

••(«

• f
••

y

У

ч^

j .

-

1

.-J -VJ

.'-ч.ДвЛ.»
,

.

. . -1

r

-1. •

•• ••
iSSr^sv'»!/-»-..':.--- ••
'3» ІѴ-^Ѵ^іЛ-Ч-.,-^'
ifv^»?.
•ігѵгч*»»

...•.ш---'

- '.гг^' ••
-

•
•

.

,

-

. '-'pf- ( • -

чѴ
w

- ,
. JA ' ь •

.

.

гг..:?;

ff,.

•

'V

л. ' • .

. I- . .

--'Lkiy.

-

'

•

..•
I

• -

.• •

...

, W--•

1 ..

'

1"'

• .- IVR.

aj.a-.,^»:/!.--...',-rt ..v.,
.,1 . 1

. .

-

^ •

V . . ' ."•.

.

•

-

'

{f „ .i. ^..л
^ ..

• •

*
-J'.

-1'.. -. 4

J. -

-.^-r--/^., Д
•
IV.-'Л
I - . •

-

-.
•

•
1<л-

.

гм' + г
•

i-

- I"
'

f

— 173 —
наверху фигура Квазимодо, странно озаренная свѣтомъ костровъ, кажется адскимъ исчадіемъ. Архіеиископъ Фролло наслаждается съ галлереи Нотръ
Д а м ъ муками сжигаемой на кострѣ цыганки, отвергшей его любовь, какъ вдругъ сзади подкрадывается Квазимодо и сталкиваетъ его внизъ. Въ ужасѣ цѣнляется архіепископъ за трубы и выступы - внизу его ждетъ мучительная смерть, а сверху на него смотритъ торжествующее лицо мстительнаго звонаря, лицо, похожее на уродливую дьявольскую гримасу.
Жуткимъ настроеніемъ обвѣяны и драмы В. Гюго.
На глазахъ у публики мечется героиня о т ъ боли,
причиняемой ей принятымъ я д о м ъ (Эрнани). Женщина хочетъ лечь спать, отдергиваетъ занавѣску и что же-:
на мѣстѣ постели поднимается плаха и блеститъ лезвіе топора (Анджело). Королева видитъ, какъ ея возлюбленный, окутанный въ черное покрывало, держа
въ рукѣ зажженную свѣчу, идетъ на казнь (Марія
Тюдоръ). Компанія пирующихъ оказывается отравленной (Лукреція Борджіа). Отецъ убиваетъ по недоразумѣнію собственную дочь (Король забавляется)
Сынъ, не зная, кто передъ нимъ, наноситъ матери
смертельный ударъ (Лукреція Борджіа).
На заднемъ планѣ театра движутся танственномрачныя фигуры заговорщиковъ, бандитовъ, шпіоновъ. Ночь полна тайнъ и ужаса. Гремитъ громъ.
Сверкаютъ молніи.
Все должно привести зрителя въ нервное возбужденіе, въ трепетъ и страхъ.
Привидѣнія, фантомы, конімарные образы наполняютъ «сказки» Нодьэ ( Ines de las Sierras, Smarra)
и раннія веиіи Бальзака. Жестокости, кровавыя сце-

— 174 —
ны нагромождены въ юношескихъ
произведеніяхъ
Мюссэ 0-es marrons du feu, Don Paetz, Entre la coupe
et les levres). Въ модныхъ (въ 30 г.) произведеніяхъ
Бувуара, Сульэ, Арвера люди подвергаются четвертованію, мертвецовъ выкапываютъ изъ могилы, ча
сценѣ дѣйствуютъ изъѣденные язвами сифилитики.
Все чудовиидно-страшное, все неестественно-мрачное
пускается въ ходъ, чтобы создать атмосферу пронизывающаго ужаса, бьющаго по нервамъ, заставляющаго м о р о з ъ пробѣгать по кожѣ и волосы подниматься дыбомъ.
Одинъ современникъ — правда, консерваторъ по
своимъ литературнымъ убѣжденіямъ, принципиальный
противникъ молодого литературнаго поколѣнія —
окрестилъ французскій романтизмъ литературой «каннибальской,
питающейся
человѣческимъ
мясомъ,
пьющей кровь женщинъ и дѣтей», литературой «сатанинской», проникнутой духомъ — «князя тьмы».
Д а ж е если отвергнуть это опредѣленіе, какъ слипікомъ преувеличенное, все же нельзя отрицать, что
эти писатели воспроизводили жизнь, какъ кошмаръ
крови и призраковъ, какъ застѣнокъ іплтокъ, какъ
піабашъ изступленныхъ демоновъ.

И з ъ той же атмосферы нервной напряженности,
благопріятствующей всему таинственному и страшному, выросло и творчество наиболѣе виднаго французскаго художника этой эпохи, — Делакруа
Однако еще до Делакруа Ліерііко создип. образецъ нопоіі
мрачно-кошмарпоГі жііноііііси пъ цзпѣстиой картпнѣ „Крутоіііо Медуаы" (1819), гдѣ па плоту—ко.мъ мертпых^. тѣлі., а ігксколько уцѣлѣішпіхъ морякоігь :)овутъ па Iloмoп^ь.

Ш'

•Ж,
Ч>о

Делакруа: Левъ надъ трупомъ въ пустынѣ.

^

^ftrsitf —.
........

t.

..._.. ...

.
J І» •V'—ii'.vi-.^y..•

— 177 —
Делакруа вдохновлялся іюэзіей Данте, Шекспира
Байрона.
Передъ нимъ воскресали изъ мрака прошлаго старые образы, обвѣянные жутью и призрачностью, меланхоліей и ужасомъ.
Вотъ Данте и Виргилій переѣзжаютъ въ ладьѣ
адскій потокъ, а ихъ со всѣхъ сторонъ тѣснятъ осужденные грѣшники съ лицами, искаженными злобой
или отчаяніемъ. Вотъ лэди Макбетъ б р о д и т ь ночной
порой по комнатамъ дворца, истерзанная мукой и
ужасомъ, и ея мертвенный ликъ кажется еще болѣе блѣднымъ отъ падающаго на него свѣта свѣтильника. Вотъ Гамлетъ смотритъ на протянутый могильщикомъ черепъ и передъ нимъ встаетъ весь ужаст^
бытія, отданнаго во власть неумолимой смерти. В о т ъ
Офелія, бросившаяся въ припадкѣ безумія въ воду,
плыветъ въ вѣнкѣ и з ъ цвѣтовъ.
Рядомъ съ старыми, мрачными образами встаютъ мотивы байроновской поэзіи.
Въ шлюпкѣ, безпомощно пляшущей на волнахъ
океана, сидятъ спутники Донъ-Жуана и мечутъ жребій,
кому первому послужить пищей для остальныхъ. Сарданапалъ собралъ своихъ женъ и свои сокровища и
готовится сжечь себя и ихъ на исполинскомъ кострѣ.
Мрачные мотивы прошлаго и настоящаго сплетаются въ одинъ зловѣщій крикъ: всюду жестокости и пытки. Турки избиваютъ беззащитныхъ жителей Хіоса. Крестоносцы топчутъ копытами
коней
константинопольскихъ женщинъ.
Враги, сошедшіеся
на мосту, обезумѣли отъ жажды крови.
Даже картины, изображающія животное царство,
озарены у Делакруа мрачно-жестокимъ настроеніемъ.
и

12

— 178 —
Огромные звѣри сокрушаютъ своими челюстями
содрогающіяся о б ъ боли лсертвы. Левъ подкрадывается къ лежащему въ пустынѣ трупу и вонзаетъ въ
него свои когти. Испугавіпись молніи, мечется по
полю коиь, обезумѣвшій отъ страха.
Всюду лица, искаженныя жестокостью и ум^асомъ,
судороги гримасъ и изступленность безумія.
А надъ этимъ міромъ кошмарныхъ образовъ нависло тяжелое небо, и странно выдѣляются на фонѣ
мрачнаго пейзажа фигуры: каждый мазокъ, каждая
краска кричатъ здѣсь о жизни, ставшей подавляющимъ, зловѣщимъ сновидѣніемъ.
По мѣрѣ того, какъ и з ъ распада старыхъ ф о р м ъ
быта выростало новое промышленное общество, но
мѣрѣ того, какъ новыя отиошенія и условія жизни
выяснялись и упрочивались, успокаивалась постепенно психика людей и замѣтно разсѣивались, обступившіе человѣка со всѣхъ сторонъ, злые кошмары.
Начиная приблизительно съ 30 годовъ въ европейской литературѣ воцаряется
болѣе спокойное,
уравновѣшенное настроеніе.
Вмѣстѣ съ чрезмѣрной нервозностью исчезала въ
процессѣ приспособленія и обусловленная ею тяга
ко всему таинственному и страшному. Это постепенное ослабѣваніе ужаса и мрака можно прослѣдить на
величайшемъ произведеніи эпохи романтизма, на гетевскомъ «Фаустѣ» ' ) .
Гете началъ свою поэму въ 70-хъ годахъ ХѴПІ в.
и кончилъ ее въ самомъ началѣ 30 годовъ XIX ст.
1) Готовскій „Фаустъ" такжо, какъ извѣстно, вдохновлялъ Делакруа.

— 179

-

Другими словами:
его поэма родилась
и росла
вмѣстѣ съ новымъ обществомъ: она и обрывается на
видѣніи этого новаго общества, проносящемся передъ
взорами умирающаго героя.
Поэма Гете — величайшій продуктъ и лучшій итогъ
романтизма.
Первая часть поэмы еще обвѣяна мрачнымъ пессимистическимъ духомъ. Человѣкъ такъ слабъ лицомъ к ъ лицу съ природой, такъ безпомощенъ въ
дѣлѣ ея подчиненія себѣ, что невольно обращается
за помощью к ъ дьяволу. Д ь я в о л ъ — князь тьмы - долженъ показать ему жизнь, долженъ научить его
жить. Пробираясь ощупью, не довѣряя своимъ силамъ, Фаустъ является долгое время жертвой сумрачныхъ галлюцинацій. То онъ входитъ въ Нехепкіісіи),
гдѣ бѣснуются дьявольскія рожи, то уносится па
Брокенъ, на «вальпургіеву ночь», гдѣ въ адскомъ
хороводѣ несутся молодыя и старыя вѣдьмы.
Весь ужасъ средневѣковыхъ повѣрій обступилъ
жизнеискателя Фауста и сквозь ихъ кошмарныя видѣнія онъ не различаетъ передъ собой дороги.
Постепенно злой сонъ разсѣивается.
Свѣтлѣе становится горизонтъ.
Во второй части поэмы Фаустъ становится замѣтно спокойнѣе и увѣреннѣе. Отъ среднихъ вѣковъ, уходящихъ въ прошлое, обращаетъ онъ свой
взоръ, какъ нѣкогда люди Ренессанса, къ античной
мудрости. Правда, и теперь природа, къ завоеванію
которой онъ идетъ инстинктивно, но неуклонно,
представляется ему воплощеніемъ демоническихъ силъ,
которыя нужно заклинать магическими формулами,
кажется ему ареной, на которой подвизаются чудовищные фантомы.
12*

— 180 —
Снова онъ находится на «вальпургіевой ночи»,
но уже не средневѣковой, а «классической», не на
Брокенѣ, а въ долинахъ Ѳессаліи. Здѣсь его окружаютъ уже не вѣдьмы, а сфинксы и ламіи, эмпузы и
пигмеи, сирены и нереиды, тритоны и дактилы.
Впечатлѣнія о т ъ природы все еще складываются у
него въ кошмаръ, но уже менѣе мрачный и угнетающій, да и чувствуется, что близокъ часъ разсвѣта,
что стихія, еще недавно облекавшаяся въ демоническіе очертанія и образы, будетъ покорена.
«Классическая вальпургіева ночь» завершается нед а р о м ъ гимномъ въ честь стихій, обуздываемыхъ и
уиравляемыхъ Эросомъ.
И горизонтъ становится все свѣтлѣе.
Въ послѣднемъ дѣйствіи второй части
поэмы,
Фаустъ превращается и з ъ пассивнаго мыслителя и
созерцателя въ активнаго борца противъ стихіи. Съ
неослабѣвающей энергіей принимается великій старецъ превращать безплодные болота и пустыри в ъ
мѣсто, гдѣ закипитъ когда-нибудь бодрая, здоровая
жизнь.
На этомъ пути сколько камней, сколько з а б о т ъ
и крушеній!
Въ дверь к ъ неутомимому колонизатору стучатся
четыре зловѣщія старухи: «Бѣдность»,
«Забота»,
«Вина» и «Нужда». Отъ ихъ отравленнаго дыханія
слѣпнетъ бодрый старикъ.
Но не страшны ему старухи.
Противъ этихъ
неотдѣлимыхъ отъ земной жизни, противъ этихъ имманентныхъ самой общественной эволюціи золъ, человѣчество когда-нибудь найдетъ надежное и дѣйствительное средство.
Другая забота тревожитъ Фауста,

Штукь:

УвШца.

'"

г:....'

•: • :

•

•

-

-

'

• . -

'

:, л -

• • • . . ' ж Ѵ . ; - • ' ••

-Y

.....

-

— 181 —
Вотъ, если бы удалось освободить мозгъ человѣка
отъ власти демоновъ, которые, вѣдь, ничто иное,
какъ объективація его собственной слабости лицомъ
к ъ лицу съ природой, ничто иное, какъ облекшіяся
въ уродливо-страшныя формы свидѣтельства его собственной растерянности — documenta paupertatis его
ума и воли, если бы удалось сдѣлать такъ, чтобы
человѣкъ могъ просто изучать природу, въ надеждѣ ее покорить, вмѣсто того, чтобы передъ ней трепетать, какъ дикарь, и заклинать ее, какъ магъ, — тогда
какія перспективы открылись бы передъ человѣчествомъ, какъ развернулась бы его энергія и мопі,ь, какое счастье было бы быть — человѣкомъ
И слабѣющимъ взоромъ престарѣлый борецъ противъ стихіи уже явственно видитъ то время, когда
человѣчество сброситъ съ себя иго вѣковѣчныхъ
кошмаровъ, когда оно ступитъ ногою побѣдителя на
грудь покоренной природы, когда оно не
будеті
обращаться съ мольбой и отчаяніемъ к ъ міру потустороннихъ призраковъ, а предоставитъ духамъ бѣсноваться, сколько имъ угодно -). —
И передъ угасаюідимъ взоромъ
великаго старца
проносится картина новаго (промышленнаго) общества, д ы ш а щ а г о кипучей дѣятельностью, неустанной
и побѣдоносной борьбой противъ природы, съ кажд ы м ъ наступленіемъ на нее человѣчества теряющей
свой прежній, устрашающій, демоническій обликъ.
Въ проясняющихся даляхъ будущаго встаетъ — па
мѣстѣ пустырей и болотъ — цѣлый новый край.

') Ki'mt' ich Mii^ki vo'i muiiipm РІікІ ciitfomcn ii т. д.
-) Wenn (rpisioi' spiickon, gcli ci' seineii Gaii^.

— 182 —
М ііусті. М І І Л Л Ь О І І Ы здѣсь ЛІОДОН ЛСНПУ'ГЪ
Всю жизнь нъ иііду опасности суровой,
ГІадѣясі. лнші> па спой свободный трудъ.
Л тамъ вдали пусть яростно іслоісочетъ.
Морская хлябь, пускай плотину точетъ;
Иснравят'ь мпгомъ каждый пъ пей пз7>япъ!
Всю жизнь въ борьбѣ суровой, непрерывной
Дитя и мулсъ и старецъ пусть живетъ.
]І я увижу въ блесісѣ силы дивной
Свободный край, свободный мой народъ. і).

Между тѣмъ, какъ горизонтъ европейской жизни—
и литературы—становился постепенно свѣтлѣе, поэзі'я кошмаровъ и ужаса вспыхиваетъ еще разъ ослѣпительно-жуткимъ фейерверкомъ по ту сторону океана, — въ творчествѣ Эдгара По.
Д о 30 годовъ Соединенные Штаты были еще страной патріархальной, гдѣ держались отношенія, свойственныя скорѣе натуральному строю хозяйства, гдѣ
даже ремесло было слабо развито, и едва намѣчалась дифференцировка на классы.
Въ 30 и 40 годахъ промышленный капитализмъ воцаряется и въ Америкѣ, разлагая старый формы быта, кладя на всю жизнь иной отпечатокъ, воцаряется въ ней, притомъ съ такой силой и быстротой, который позволили ей не только догнать, но и обогнать Европу.
Въ эту эпоху соціальнаго перелома и возникли
«страшные» разсказы Эдгара По.
') Пер. Холодковскаго.

—

183

—

Въ нихъ жизнь встаетъ гіередъ нами, какъ сказка безумія и ужасовъ.
Братъ заживо хоронитъ сестру, а она выходитъ изъ
склепа въ бѣломъ саванѣ покойницы (Паденіе Д о м а
Эшеръ). Нѣкто заманиваетъ своего обидчика въ
винный погребъ и замуровываетъ его живьемъ въ
пустой бочкѣ (Бочка Амонтильядо). Карликъ надѣваетъ короля и его министровъ на крюкъ, поднимаетъ ихъ къ потолку, зажигаетъ, и они горятъ, освѣщая маскарадъ, какъ живая люстра (Гоппъ Фрогъ).
Инквизиторы привязываютъ осужденнаго на днѣ
колодца, а сверху на него опускается острый, какъ
ножъ, маятникъ — все ниже, все ближе. (Колодезь и
маятиикъ). Полиція разбираетъ стѣну, въ которой
мужъ замуровалъ убитую имъ жену, и вдругъ передъ
преступникомъ появляется ея разлагающійся трупъ, а
на мертвой головѣ сидитъ, выдавшій его своимъ протяжныхъ воемъ, черный котъ съ красной, разинутой
пастью и однимъ сверкающимъ глазомъ
(Черный
котъ).
Въ опустошенномъ чумою городѣ пируетъ въ похоронныхъ костюмахъ компанія паралитиковъ, чахоточныхъ, страдающихъ бѣлой горячкой, причемъ,
эта пирушка въ стилѣ macabre освѣщается древеснымъ углемъ, вдѣтымъ въ черепъ скелета, привѣшеннаго къ потолку, головой внизъ (Король-чума). По
океану мчится призрачный фрегатъ и, тѣснимый
льдами, среди рева и грохота бури, идетъ ко дну
вмѣстѣ съ единственнымъ живымъ пассажиромъ (Манускриптъ, найденный въ бутылкѣ).
Кошмарное творчество американскаго писателя выросло психологически, какъ и поэзія европейскихъ
романтиковъ, изъ повышенно-нервознаго настроенія.

— 184 —
Обычно герои Эдгара По люди чрезмѣрио впечатлительные, подверженные «болѣзненнымъ смѣнамі^
восторга и меланхоліи», они страдаіотъ навязчивыми
идеями и навязчивыми страхами, представляютъ прекрасные объекты для месмерическихъ опытовъ, порой бываютъ въ такомъ страшно-нервномъ состояніи,
что «слыиіатъ все то, что дѣлается на землѣ и въ
небѣ, и многое и з ъ того, что дѣлается въ аду» (какъ
хозяинъ дома Эшеръ, владѣлецъ замка Меценгерштейнъ, Вилльямъ Вильсонъ, мистеръ Вальдемаръ,
мужъ Элеоноры, Бедло въ «Сказкѣ извилистыхъ горъ»,
Леграндъ въ «Золотомъ жукѣ», убійца изъ разсказа
«Сердце-Обличитель» и др.)Понятно, что при такой чрезмѣрной возбудимости
нервной системы герои Эдгара По чувствуютъ —
какъ и онъ самъ •— инстинктивную тягу ко всему
таинственному и страшному.
Они любятъ дикіе пейзажи въ безлюдной мѣстности, обвѣянные меланхоліей и жутью, любятъ поселяться въ «полуразрушенныхъ аббатствахъ», приход я т ъ въ восторгъ отъ «мрачныхъ и величественныхь
зданій, которыя хмурятся среди Аипенинъ», на самомъ дѣлѣ, а не только въ «воображеиіи г-жи Рэтклифъ» (Лигейя; Овальный портретъ).
Иногда изображенный Эдгаромъ По пейзажъ носитъ епі,е болѣе сумрачно-фантастическій характеръ.
То мы находимся на берегу
']'уманнаго озера Обеі)ъ
Тамі., гдѣ сходятся пѣді.мы на iiiipi.
(Улалюмъ)

То передъ
мѣсто»

нами «проклятое,

бѣдой

насыщенное,

— 185 —

Делакруа:

Избіеніе въ Хіосѣ.

•

„ІЧ"
-•гиг
^

/

f г

-imsi гШ,
• '• ' -'

-- .trP^LViWte^Wr,-.

-fti/tr-^t:

-ген

'^ТіГ

I. • •

1,

,

О
^
-^--.пЛ^

•У

St ^

-

„ Ж . J^.

—

- 187 —
n
Вблизи сѣдого лѣса, вблизи болотъ, гдѣ змѣи
Гдѣ только змѣп, жабы .й'рлсавая вода;
ІЗблизн прудковъ зловѣіцйхъ-и жвлтыхъ ямъ съ водою,
Гдѣ притаились вѣдьмы, что» возлюбили мглу.
(Страна сповъ)

Подобно англійскимъ романтикамъ, герои Эдгара По
любятъ приводить себя искусственно въ состоян;е
бреда и галлюцинацій.
Для этого они прибѣгаютъ къ самымъ разнообраз':ымъ средствамъ.
Они или особеннымъ о б р а з о м ъ устраиваютъ обстановку, среди которой живутъ. Когда сидишь въ такой комнатѣ, то чувствуешь себя окруженнымъ «безконечной процессіей чудовищныхъ сбразовъ» въ родѣ тѣхъ, что рождались «въ суевѣрныхъ представленіяхъ сѣвера»,' или «въ преступныхъ сновидѣніяхъ
монаховъ» (Лигейя). Иногда обстановка комнаты
устроена такъ, что должна возбудить въ мозгу странные кошмары, способные подготовить человѣка къ
еще болѣе «безумнымъ видѣніямъ» страны, откуда
нѣтъ возврата (Свиданіе).
Или же герои Эдгара По охотно прибѣгаютъ к ъ
опіуму.
Одинъ, подъ вліяніемъ этого возбуждающ,аго средства, видитъ ясно, что онъ умираетъ, что душа его
покидаетъ тѣло. (Сказка извилистыхъ г о р ъ ) . Другой сидитъ у одра своей второй, только что скончавшейся, жены и вдругъ ему кажется, что она оживаетъ, встаетъ, идетъ ему навстрѣчу, но, чѣмъ ближе она подходитъ, чѣмъ внимательнѣе онъ въ нес
взглядывается, тѣмъ отчетливѣе различаетъ онъ въ
ея лицѣ черты не второй, а первой — незабываемой —
подруги (Лигейя).

— 188 —
Видѣнія незамѣтно переходягь въ злые кошмары,
въ пригнетающіе страхи.
Убійцѣ жены кажется, будто что-то холодное касается его щеки, будто какой-то кошмаръ навѣки
налегъ на его сердце (Черный котъ), другой, схоронившій убитаго старика подъ поломъ, вдругъ яв
ственно слышитъ, какъ бьется его мертвое сердце - все громче и громче (Сердце—обличитель).
Какъ злой демонъ — «инкубъ», лоиштся ужасъ на
душу поэта, какъ «черный воронъ», стоитъ онъ ежечасно передъ его глазами.
И отъ кошмарныхъ видѣній мутится умъ, — «царь
надъ волшебной страной».
Было время, когда въ замкѣ, гдѣ жилъ и царил ь
«молодой самодержецъ»,
все дышало
красотою и
свѣтомъ.
Вся въ жо.мчуга.хъ и руГіііла.хі. била
иыінпая дверь чолотого дворца
ІЗъ дверь вое плыла и плыла іі плыла
Лрмія отіслііковъ, долгъ чеГі святом
Г)ылъ тіиыш славить о г о .

Проходившіе мимо освѣщенныхъ двухъ
OKOHIJ
дворца путники видѣли, какъ вокругъ трона т л и пѣвучей четой прекрасные, свѣтлые духи.
По хчыя еоздіінія, ві, одождѣ почп.чп
Папаліі па дивную оСласті, царя

И потускнѣло
комъ и ужасомъ
Сквозь окна,
видѣли теперь
ужасъ безумія.

все въ блестящихъ хоромахъ; мранаполнились его золотыя стѣны.
«залитыя красною мглой», путники
иное зрѣлише — ужасъ разложенія,

• • .

РОПСЪ: М Я С К М С М Е Р Т И .

Г,-

V

V:
. ' . ".л I

• •- :

Г.,...,.",л.

~

^

"с.
-Л

— 189 —
Огромный формы, въ движенін странномъ,
Диктуемомъ днко-;тучащей струной

расползаются по нѣкогда свѣтлымъ хоромамъ дворца,
Межъ тѣмъ, какъ
Сквозь блѣдпую дверь, за которой Бѣда
Выносятся тѣни и шумной толпою
Забывши улыбку хохочутъ всеі-да ')

«Страшные разсказы» Эдгара По, выросшіе и з ъ
чрезмѣрно-нервной психики, являются — при всей ихъ
видимой внѣвременности и внѣпространственности —
все же продуктомъ опредѣленнаго соціальнаго момента, подобно тому, какъ и повышенная нервозность,
породившая эти сумрачный сказки, была результатомъ общественнаго кризиса.
Сквозь судороги гримасъ и изступленность безумія эти разсказы отражаютъ переходъ страны о т ъ
патріархальнаго, земледѣльческаго уклада къ новой
буржуазно-городской культурѣ.
Распадъ старой у-'зни, разрушаюш,ейся, ломающейся подъ напоромъ темныхъ, таинственныхъ силъ,
—такова тема многихъ и притомъ лучшихъ разсказ о в ъ американскаго писателя.
Вотъ древній з а м о к ъ Эшеръ, въ длинномъ рядѣ поколѣній переходившій отъ отца к ъ сыну. Отъ ветхости
онъ весь выцвѣлъ. Мелкіе грибки покрываютъ его стѣны, свѣшиваются тонкой паутиной съ крыши. По стѣнѣ
фасада, сверху до низу, идетъ расщелина. Около замка
угрюмый прудъ...
Отъ дряхлыхъ деревьевъ и сѣрыхъ стѣнъ курятся
тяжелыя, точно свинцоваго цвѣта, испаренія и образуютъ кругомъ давящую атмосферу.
')

ІІереводъ К. Д. Бальмонта.

— 190 —
А расщелина все растетъ.
Въ бурную ночь, подъ свистъ урагана, рушится
старый замокъ.
«И темный воды глубокаго пруда
безмолвно и
угрюмо сомкнулись надъ обломками дома Эшеръ»,
Злыя силы побѣдили старую жизнь.
Въ разсказѣ «Красная смерть» принцъ Просперо
укрылся съ своей свитой отъ царящей кругомъ,
страшной, все опустошающей болѣзни въ своемъ экзотическомъ замкѣ. Съ сказочной роскошью, съ небывалой оригинальностью убраны залы дворца. Играетъ веселая музыка. Шумитъ и ликуетъ карнавалъ.
Въ неистовомъ увлеченіи несутся и кружатся парочки.
Дворецъ принца Просперо, повидимому, въ безопасности: сюда не ворвутся злыя силы, о т ъ кот о р ы х ъ внѣ его стѣнъ гибнетъ жизнь.
Вдругъ въ богатыхъ чертогахъ появляется таинственный незнакомецъ, высокій и костлявый. П о д ъ
маской его ликъ похожъ на закоченѣвшую "римасу
трупа. Недоумѣніе, удивленіе, • гнѣвъ
охватываютъ
гостей.
Принцъ бросается вслѣдъ за таинственнымъ пришельцемъ, застигаетъ его въ послѣдней комнатѣ,
обитой чернымъ бархатомъ и освѣщенной краснымъ свѣтомъ.
Маска оборачивается, и принцъ въ ужасѣ, хрипя,
падаетъ на коверъ. Толпа гостей набрасывается на
страшнаго незнакомца и вдругъ видитъ съ невыразимымъ ужасомъ, что подъ саваномъ и маской нѣтъ
никакихъ осязательныхъ формъ.
Одинъ за другимъ они умирали въ той самой
позѣ, съ тѣмъ самымъ выраженіемъ лица, какъ ихъ
застигъ роковой часъ.

— 191

—

Ропсъ: Человѣчество.

• V

: • - > . :• • • ir*.-

г .«•.•к | .

кП-ЩЪ-т^::.-:

/

. -

,

Ш т у к ь ; Совѣсть.

,

-Л

— 193 «И т ь м а
и разрушеніе
простерли
надо
всѣмъ свое безбрежное владычество».
А кругомъ поднималась новая жизнь, вставало
новое — буржуазно-демократическое общество съ его
уравнительными тенденціями, съ его городскимъ шумомъ. И этотъ новый міръ вызывалъ въ душѣ Эдгара По только отвращеніе и ужасъ.
Въ одномъ и з ъ немногихъ его разсказовъ, откликающихся на политическую злобу ( Р а з г о в о р ъ съ
муміей), нѣсколько ученыхъ искусственно оживляютъ трупъ древняго египтянина и вступаютъ съ нимъ
в ъ бесѣду, наперерывъ расхваливая передъ нимъ
«великую красоту и значительность демократіи», желая и его убѣдить въ преимуществахъ «подачи голосовъ ad libitum».
Египтянинъ внимательно слушалъ, и лицо его озарилось иронической улііібкой. И онъ началъ свой разсказъ:
Много вѣковъ назадъ нѣчто подобное случилось
и въ Египтѣ.
Тринадцать провинцій рѣщили
эмансипироваться
и з ъ - п о д ъ власти фараоновъ. Собрались мудрецы и
«состряпали самую остроумную конституцію, какую
только можно вообразить». Примѣру отложившихся
провинцій послѣдовало еще двадцать другихъ.
И что же? — воскликнулъ египтянинъ. — Кончилось
тѣмъ, что воцарился самый невыносимый д е с п от и 3 м ъ!
Ученые призадумались. Одинъ и з ъ слущавшихъ
прервалъ, наконецъ, молчаніе и спросилъ: какъ назывался человѣкъ, покончившій такъ дерзко съ свободой.
13

— 194 —
«Если я не ошибаюсь, — отвѣтилъ сгиптянинъ,—имя
его было — Ч е р н ь ! »
Центр'ь тяжести жизни все болѣе переносился въ
большіе города, и этотъ новый укладъ съ его нервной торопливой, дѣловой сутолокой, гдѣ каждый
безконечно одинокъ, казался Эдгару По ужаснымъ
сновидѣніемъ (Человѣкъ толпы).
Подъ
напоромъ
«таинственныхъ,
враждебныхь
силъ» погибало патріархальное прошлое, а встававшая изъ разсалинъ новая жизнь угнетала, пугала,
вызывала отвращеніе. Захваченная общественно-экоиомическимъ переломомъ психика писателя расшатывалась,
нервы
разстраивались,
являлась
необходимость прибѣгать къ искусственному возбужденію,
къ алкоголю.
Міръ заволакивался чорной пеленою.
Въ сгущавшемся мракѣ зловѣще выдѣлялись гримасы безумцевъ и изверговъ, дикіе жесты помѣшанныхъ
и блѣдныя маски живыхъ мертвецовъ,
Жизнь становилась сказкой безумія и ужаса.
Такъ возникли «страшные» разсказы Эдгара По,
въ которыхъ еще р а з ъ ярко и оригинально вспых
нула мрачная фантастика, постепенно исчезавшая и з ъ
европейской литературы.
То былъ — эпилогъ романтизма.

МОДЕРНИЗМЪ.
(Апогей

капитализма).

SS5,

ю -

•-е- K-b'rt

ЯИЩШ.

»

- rafts" ЦггіДМ-^ч-и'
•

' «Мі ••
—

—-

:

•

...

Во второй половинѣ XIX в. капитализмъ достига-етъ своего высшаго развитія, вторгается и въ такія
страны, которыя раньше были ему закрыты, окончательно перестраиваетъ б ы т ъ уже покоренныхъ имъ
владѣній.
И
по мѣрѣ того, какъ совершался э т о т ъ процессъ,
замѣчается
въ господствуюш^ей
буржуазіи
стремленіе создать эпикурейски-эстетическое міровоззрѣніе, которое соотвѣтствовало бы матеріальнымъ
предпосылкамъ ея существованія.
Всюду много и громко говорятъ о новомъ Ренессансѣ.
Искусство второй половины XIX в. все болѣе ставитъ себѣ цѣлью не проповѣдь тѣхъ или другихъ
моральныхъ или соціальныхъ идей, а просто красочное, ласкающ,ее глазъ воспроизведеніе дѣйствительности, независимо отъ важности затронутой художникомъ стороны жизни. Пышно расцвѣтаетъ художественная промышленность, стремившаяся эстетизировать предметы обихода, сдѣлать будничную дѣйствительность красивой и изящной. Въ литературѣ пробивается цѣлое теченіе, проникнутое языческой жизнерадостностью, культомъ красоты и наслажденія,
нашедшее своихъ, наиболѣе яркихъ, представителей

— 198 —
въ лицѣ Оскара Уайльда (Портретъ Доріана Грея),
Аннунціо (Огонь) и Генриха Манна (Богини). ^).
Однако, на ряду съ этимъ жизнерадостнымъ, эпикурейски-эстетическимъ
теченіемъ
замѣчается
въ
новѣйшемъ искусствѣ и въ новѣйшей литературѣ Запада, другое направленіе, прямо противоположное, дышащее
мрачно-фантастическимъ
пессимизмомъ, возрождающее мотивы и образы поздняго Ренессанса и вѣка романтики.
Въ современномъ обществѣ существуетъ несомнѣнная, пока еще мало изслѣдованная, связь между
смѣной оптимистическихъ и пессимистическихъ течений въ творчествѣ, и смѣной періодовъ расцвѣтау
и упадка экономической жизни.
Есть, однако, основаніе думать, что моменты хозяйственной депрессіи или устойчивости не столько
порождаютъ пессимистическую или оптимистическую
окраску художественныхъ произведеиій, — хотя до
извѣстной степени это такъ — а скорѣе создаютъ среди публики спросъ на ту или другую литературу. Что
же касается свѣтлаго или мрачнаго колорита самихъ
художественныхъ произведеній, то онъ въ большиыствѣ случаевъ обусловленъ болѣе глубокими, органическими причинами. Иначе: въ моментъ экономической депрессіи, напр., публика будетъ съ особенной
охотой читать мрачныя произведенія, но эти мрачныя произведения все равно возникли бы •— за нѣкоторыми исключеніями — и въ періодъ хозяйственнаго
расцвѣта, ибо самое художественное творчество выростаетъ изъ болѣе глубокихъ нѣдръ соціальной жи1) Здѣсь не мѣсто обсуждать вопросъ, почему этотъ новый Ренесаисъ Быразился сравнительно слабо п въ сущности ноторнѣлъ кру~
ніеніе.

— 199 —

Ропсъ: Дьяволъ сѣѳтъ плевелы.

/.Ѵ.ліч--—.-ил-иѴ'--' T^ffi^-'
--•г;-i-.'^fbji.v -.-.І.ѵ.-кі'

•f
;.s

• V^TicgSj,-."'-

-

--Vt «Л^

^ѵіл^і-іьаіи^: --к-- v.'-

'-Л"
» АН--.
.J % -.•
-i n I Ѵ - - Ч

— 201 —
зни и не можетъ быть объяснено одной только модой. Конечно, въ эпоху экономическаго расцвѣта,
когда вся публика или значительная ея часть настроена на жизнерадостный тонъ, писатель-пессимистъ будетъ иногда стараться поддѣлаться подтз
это господствующее настроеніе, но, конечно — неудачно.
Новый подъемъ кошмарной поэзіи, вызванный,
какъ мы увидимъ, довольно разнообразными, въ конечномъ счетѣ, однако, исключительно соціальными
причинами, относится к ъ концу XIX и началу XX в.,
но отдѣльныя его проявленія, отдѣльные его симптомы замѣчаются и раньше. Отличаясь первоначально
болѣе индивидуальнымъ характеромъ, это мрачнофантастическое направленіе съ теченіемъ времени становится все болѣе массовымъ, все болѣе соціальнымъ, чтобы занять, наконецъ, очень значительный
уголокъ, цѣлую провинцію въ новѣйшемъ творчествѣ,
•—въ такъ называемомъ: модернизмѣ.
Въ 1857 г. вышли «Цвѣты зла» Бодлера.
Это — «прологъ» модернизма, подобно тому, какъ
творчество Эдгара По было «эпилогомъ» романтизма.
В ъ литературномъ отношеніи «Цвѣты зла» примыкаютъ к ъ «страшнымъ разсказамъ» американскаго писателя, подобно тому, какъ послѣдніе находились въ
преемственной связи съ европейскимь романтизмомъ
( с ъ Кольриджемъ и Гофманомъ) ')•
Въ стихахъ Бодлера жизнь встаетъ такъ же, какт^
и въ разсказахъ Эдгара По, въ видѣ сказки ужаса и
безумія.
') Бодлеръ перевслъ По па фраіі. языкъ.

— 202 —
Яснымъ утромъ гуляетъ влюбленная
парочка,
наслаждаясь взаимной близостью и музыкой нѣжныхъ рѣчей. Вдругъ она бросается въ сторону:
И а л о ж і і и:!ъ жосгкііх:!, icnsiiieii
]!сзобра;тіія ііа.дяль валяласі..
I ' O I I Moiiioii'i. кііужііліісі> І>.6ЛП;ІИ И ПДЦЛИ.
Вдолі. лоскутьс'пъ пііглыхъ, іізіиіпаясі., ползли
(1 текли, каісь иох'лсока і-устая,
Ііагалі.оііы червей . . . . . .
(І]ал.аль).

Встаіотъ таинственныя комнаты, гдѣ на постелях'ь
лежатъ обезглавленные трупы; изъ могилы ізыход я т ъ мертвецы, тоскуя о своей заброшенности; въ
болыпіцахъ, среди молитвъ и нечистотъ разлагаются
жертвы болѣзни.
А рядомъ съ ужасомъ — конімары и безумье.
По улицѣ предмѣстья, туманнымъ, сѣрымъ утромъ, бредетъ позтъ, усталой походкой, съ «развинченной душой».
Сі;рііпѣиіе колесъ миѣ перпі.і потрясало,
Какихъ-то грязиыхъ фуръ тянулся карапаігь.

Передъ нимъ по тротуару идетъ старикъ в ъ
лохмотьяхъ, съ палкой въ трясущихся рукахъ и
вдругъ за нимъ другой — его двойникъ, потомъ третій, четвертый — цѣлыхъ семь.
Омоблеігь, разлразкенъ, какті ііі.яіпіца, который
Уссь іііідитъ міръ кдііоНнѣ, пеіліулся я до.моП,
Ih. озіюбіі запсръ дверь, задвпиулъ всѣ затворіл,
Смуіцспъ иелѣііпцси п таиіюп роксіюГі.
(Семь стариконъ).

И повсюду и вездѣ смерть — Mors hnperator.
Весело играетъ музыка. Кружатся пары. Шутки

— 203 —
и смѣхъ. Вдругъ Бъ бальную залу входнтъ странная дама съ большимъ букетомъ розъ и въ лайковыхъ перчаткахъ:

Ропсъ: Д е к о н ъ .
С'Ь ООІІ.ІІ.р.ѴЪ

ц;І|іс'ГГ.(>ііііі.і.М-і. одежда

І;ІІС:;ІІД,ІИГП.

До іц('к<).іі;іі сухоіі.
ІГІімоП :ІІІІІ>ТЪ .М|КІІЛ> ІІЪ ііусті.іхь он іѵт:іах-ь
11 ч(Ч)('ігіі, у(>|іаіпп,ііі іі:;і,ісі;аііііо циѣтііми.
'Гііхот.ко лыб.К'тсл им. х[)уііі;ііхъ ио:!і!оіпсахъ
(Іілясіса смерти).

— 204 —
Мрачно-пессимистическое настроеніе «Цвѣтовъ зла»,
выросшее и з ъ души потрясенной и угнетенной, понятно лишь, какъ отраженіе въ видѣ художественныхъ образовъ всего уклада жизни, какимъ онъ
сложился подъ вліяніемъ торжествовавшаго капитализма.
Крупная буржуазия оттѣсняла старые классы общества, низводила интеллигенцію на степень прнслужника, подвергала все — даже искусство — закону
спроса и предложения.
Б о д л е р ъ — какъ и Эдгаръ По — былъ безусловнымъ
противникомъ этого новаго жизненнаго уклада.
Въ его дневникѣ («Мое обнаженное сердце», пер.
Эллиса) есть цѣлый отдѣлъ, посвященный вопросам!»
«политики», рисующій Бодлера, какъ безусловнаго реакціонера, какъ сторонника «стараго порядка», разрупіеннаго буржуазными революціями.
Политическій строй, «основанный на демократіи»,
— «нелѣпъ». Только «аристократическое» правительство «прочно» и «разумно». Достойны
«уваженія»
только три типа: «священникъ, воинъ, поэтъ» — герои
стараго режима. Всѣ остальные — «жалкіе наемники,
годные лиuJь для конюшни», для «профессіи», поясняетъ Бодлеръ. «Избирательное право» — «мерзость».
Торговля — «по самому своему существу» дѣло «дьявольское» и т. д.
Выспіимъ типомъ чсловѣка является «дэнди», который «чичего не дѣлаетъ». «Дэнди», конечно, презираетъ «чернь». Если бы онъ рѣпіился выступить
перед-., ней, то развѣ только для того, чтобы «поиздѣваться» надъ ней
Ц Отд'кчъ „Политика" XVJI1 и І.ХІІ.

р о п с ь ; распятая женщина.

it'biu^'^rn-.i..••.ieir.tii^^

..

до;."-"

« . Л-

• - . - -•

.

i^ii^StJv;,...,:..

' -1 I /

v-i

— 205 —
Какъ
KOToparo

видно, это исповѣдь реакціонера, симпатіи
принадлежать «аристократическому» прош-

лому.
А въ глазахъ такого ненавистника современной
жизни должна казаться зломъ и жизнь вообще: она
по существу дѣло — «дьявольское».
Несмотря на свою явную непріязнь к ъ современному общественному укладу, Бодлеръ всю жизнь
провелъ въ городѣ, въ большомъ городѣ капиталистическаго типа, съ его рѣзкой противоположностью
между богатствомъ и бѣдностью, съ его лихорадочнымъ темпомъ движенія и острой,
безпощадной
конкуренціей. Бодлеръ лйэбилъ этотъ большой городъ,
и въ немъ черпалъ вдохновеніе, но этотъ городъ не
м о г ъ не производить на него впечатлѣнія какогото подавляющаго кошмара.
Безбрежный городъ весь открыто предо мноіі.
Р а 3 в р а т ъ, больницы, грѣхъ, ч и с т и л и щ е и а д ъ
Вокругъ меня цвѣтутъ у ж а с н о й к р а с о т о й V,

Здѣсь все подавляло и ошеломляло поэта, взвинчивало его нервы. Онъ чувствовалъ себя растеряннымъ, въ какомъ-то сомнамбулическомъ состояніи,
въ столичномъ омутѣ,
Гдѣ п р и з р а к и с н у ю т ъ ,
При полномъ свѣтѣ дня прохожихъ задѣвая,
И тайны, чудятся, по улпцамъ текутъ,
]{акъ соки темные, дыханье отравляя.

Въ этомъ «столичномъ омутѣ» Бодлеръ вель
жизнь интеллигентнаго пролетарія. Онъ былъ, повидимому, очень высокаго мнѣнія о богемѣ, быть мо1) ІІерев. Эллиса, остальные стихи Бодлера въ переводѣ Якубовича.

—

243

—

жетъ, потому, что она, подобно аристократіи, поставлена внѣ буржуазной жизни.
На самомъ-дѣлѣ, положеніе этой группы крайне незавидное. Необезпеченная въ матеріальномъ отношеніи, психически-неустойчивая, она подвержена всѣмъ превратностямъ и случайностямъ судьбы. Борьба за существованіе тяжело
отражается на ея душевномъ здоровьи, а безпорядочный о б р а з ъ жизни, далекій отъ мѣщанской умѣрен ности и аккуратности, еще болѣе расшатываетъ и
безъ того взвинченные и натянутые нервы.
Уже первый біографъ Бодлера, — Теофиль Готье —
указалъ на пагубное вліяніе соціальнаго положенія
богемы на психику отдѣльныхъ ея членовъ.
«Нервы раздражаются, мозгъ сгораетъ, чувствительность изощряется, и вотъ приходитъ неврозъ съ его
странными безпокойствами, съ безсонницей, галлюципаціями, безпричинной тоской, съ поисками возбуж д а ю щ и х ъ средствъ и отвращеніемъ ко всякой здоровой пищѣ».
Бодлеръ часто жаловался на свое «мрачное настроеніе», на свою «истерію», и, чтобы встряхнуть себя, прибѣгалъ к ъ опіуму '), а искусственное возбуждсліе смѣнялось еще большей подавленностью, приводило к ъ еще большему разстройству нервной системы.
И міръ превратился въ глазахъ поэта въ
кошмаръ, въ болѣзненную галлюцинацію,
б а ш ъ ужасовъ и привидѣній.

тяжелый
въ ша-

<) Оъ дисшііікѣ Бодлера „Мое обиажсіпюе сердце" иодъ цифрою
LV11 говорится: „нрослапить бродяжпччестио іі то, что можно па;шать 1е bohfimianisme".
1) Бодлеръ перепслъ „Исіювѣді." Дс-Kimcii.

•X' I.'-'*'
-

Ропсъ: Проституція И воровство царятъ надъ міромъ.

4

і

^

-у

•Г'
»*!,-

^ Л f^

I

, 1Г

-J >E . !

I-

^ ^

•-1
i-^lfm-»" -«'./•K'-ib-.li^Hfc,

—.

—

ffs '

Л-^^ ^

-з-^а&іѴц;

.-w'V ( У ) 1

-

209 —

За HUTU таііныя насъ дергаетъ самъ адъ.
Немолчно копошась, какъ мнл.чіонъ червей,
Толпа въ насъ демонові безотыдныхъ веселится
И съ каждымъ вздохомъ смерть намъ въ легкія
сПренлсловіе къ «Цвѣтамъ зла)»-

струится.

Таковы причины пессимизма Бодлера.
Пригнетающая власть денежной буржуазіи, жалкое
положеніе интеллигенціи, обреченной на существованіе богемы, подавляющій укладъ большого города,
крайняя нервозность, вызванная всѣмъ строемъ современной жизни — все располагало поэта смотрѣть на
жизнь, какъ на злой кошмаръ, какъ на скопище
ужасовъ.
А въ будущее — болѣе свободное, свѣтлое и радостное •— Бодлеръ не вѣрилъ
Такъ оставался ему въ удѣлъ только безысходный
мракъ, и онъ чувствовалъ себя окруженнымъ со
всѣхъ сторонъ зловѣщими гримасами и дьявольскими ликами.
Съ теченіемъ времени, указанные соціальные факторы давали себя чувствовать все острѣе, все болѣе подчиняли себѣ психику и творчество писателей,
связанныхъ съ извѣстными группами общества, и
тогда мотивы и настроеніе «Цвѣтовъ зла» приняли
Я мысленно живу прошедшими вѣками,
Когда румяный фебъ влюбленными лучами
Живыя статуи повсюду золотилъ;
Когда, кипя огнемъ нерасточенныхъ силъ,
Мужчина съ женпщной безъ робости притворной
Вкупіали радостей напитокъ благотворный и т. д.

*) «Золотой вѣкъ" всеобщаго здоровья и счастья лежитъ по убѣжденію Бодлера не въ будуп;емъ, а въ безвозвратно ушедшемъ прошломъ.
14*

Ж'-!"it ц ^a^uiaUt- « " Г

•.,(<;Л;'" • "
к::'''-

ш

.і

Г"''

..

•

Ропсъ:

Графиня Стассевиль.

Барбэ д'Оревипьи: Изнанка одной партіи въ вистъ.

— 212 —
все болѣе массовый характеръ, легли въ основу цѣлаго широкаго теченія въ новѣйшемъ искусствѣ.
При объясненіи творчества отдѣльныхъ модерни
стовъ, возрождавшихъ съ новыми подробностями старую кошмарную поэзію, надо, строго говоря, считаться со всѣми выше указанными соціальными ф а к торами, но, такъ какъ въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ особую роль игралъ какой-нибудь одинъ и з ъ
нихъ, — напр., въ одномъ случаѣ, главнымъ образомъ, принадлежность къ вытѣсняемому или принижаемому классу, въ другомъ — преимущественно обстановка большого города, и т. д., то можно творчество отдѣльныхъ писателей пріурочить также к ъ
отдѣльнымъ
указаннымъ
соціальнымъ
факторамъ,
тѣмъ болѣе, что тогда яснѣе выступитъ связь между
ихъ настроеніемъ и образами съ одной стороны и
соціальными условіями съ другой.

По мѣрѣ развитія капитализма- оттѣснялись наз а д ъ классы стараго общества — и прежде всего —
какъ во Франціи — дворянство.
Потомки старой знати низвергались въ ряды богемы, подвергались безпощадной нивелировкѣ новыхъ общественныхъ отношеній.
Не признавая воцарившееся буржуазно-демократическое общество, живя всѣмъ своимъ существомі>
въ прошломъ, послѣдыши аристократіи были, естественно, склонны смотрѣть на жизнь вообще, какъ на
мрачную фантасмагорію.
Они и возродили старую поэзію ужаса и кошмаровъ.
Къ этой группѣ «послѣднихъ» аристократовъ при14'

р о п с ь : Уерцогиня Сьгрра /іеонг.
(Барбэ

д'Оревпльп:

„Месть женщины").

— 213 —

надлежать Барбэ д'Оревильи и Виллье де Лилль
Аданъ.
Въ жилахъ Барбэ д'Оревильи текла кровь древнихъ нормадскихъ ф е о д а л о в ъ и бурбонской династіи,
правда, перемѣшанная съ кровью мужиковъ, но муж и к о в ъ консервативныхъ, приверженныхъ к ъ аристократіи, крестьянъ Бретани. О немъ можно вполнѣ
сказать тѣ слова, которыми онъ самъ опредѣлилъ
одну изъ своихъ героинь: онъ былъ потомкомъ
-«праздныхъ аристократій и вымирающихъ монархій».
Страстный поклонникъ гонителей демократіи, черныхъ реакціонеровъ начала XIX в., Бональда и Деместра
этихъ prophetes du passe — Барбэ д'Оревильи былъ не менѣе страстнымъ врагомъ демократическаго XIX в., — «дѣла и творцовъ» котораго онъ
пытался подвергнуть разгрому ' ) .
Подобно Бодлеру, онъ видѣлъ высшій типъ человѣка въ праздномъ «дэнди» '-) и, какъ истый дэнди, онъ однажды только выступи.7іъ передъ «чернью»,
именно для того, чтобы «поиздѣваться» надъ ней.
Барбэ д'Оревильи участвовалъ (если только позволительно въ данномъ случаѣ такъ выразиться)
;гь
революціонномъ движеніи 48 года, не на сторонѣ прогрессивныхъ элементовъ общества '), а въ качествѣ
реакціонера, какъ предсѣдатель консервативнаго союза
католическихъ рабочихъ. Онъ явился на первое и
единственное засѣданіе въ сопровожденіи священника, котораго пролетаріи — какъ они ни были консерва') Въ кни1"Ь „Lo
siocle. I.es oouvres et les liomino.'^.
^J Въ 1ШІ11-Ѣ: IDii (landismo et do 0 liruinmel.
•') Въ ііротиіюположності. Г)Оллеру, который, віірочсмъ, вішслѣдтіііи обънснялъ свое участіе ь •> рополіоиііі 48 года—чувстпомъ ..мости."

— 214 —
тивны — встрѣтили озлобленными криками: «долой
іезуитовъ».
Тогда Барбэ д'Оревильи поднялся съ своего предсѣдательскаго кресла и произнесъ слѣдующую краткую, но выразительную рѣчь:
«Господа! Я очень жалѣю, что въ моемъ распоряженіи нѣтъ военной силы, чтобы заставить васъ замолчать. Такъ какъ я не желаю, чтобы здѣсь побѣда
осталась за крикунами, т
объявляю засѣданіе закрытымъ».
Какъ видно — Барбэ д'Оревильи такъ же, какъ и
Бодлеръ, считалъ прирожденными руководителями общества, единственными людьми, достойными «уваженія»: священника, воина и поэта.
Воображеніе Барбэ д'Оревильи жило преимущественно въ «героической» эпохѣ «шуановъ», воевавшихъ с ъ
революціонной демократіей во имя сохраненія «стараго
порядка», и и з ъ этой эпохи онъ написалъ рядъ романовъ
( Ь'еп50гсе1её, Le Chevalier des Touches ).
Онъ и на современную жизнь смотрѣлъ, въ сущности,
глазами воинствующаго «шуана», для котораго существовалъ только міръ древней родовитой аристократіи.
Въ сі-^ихъ «Дьявольскихъ ликахъ» (Les Diaboliques)
Барбэ д'Оревильи описываетъ преимущественно городки, лежащіе въ сторонѣ отъ большой дороги
исторіи, гдѣ еще безраздѣльно царить аристократія,
гдѣ господствуютъ старыя, дворянскія традиціи.
Таковъ, напр., городокъ, изображенный въ разсказѣ «Изнанка одной партіи въ вистъ». Сюда собралась со всѣхъ концовъ страны, «тѣснимая дерзкой
буржуазіей», старая знать. Потомки зиатныхъ фамилій держатся особнякомъ, принимаютъ
только

— 215 —

Ропсъ: Иллюстрація къ разсказу Барбэ д'Оревильи:
„Счастье въ преступленіи".

— 217 —
«равныхъ», а дѣвицы предпочитаютъ лучше захирѣть
въ безбрачіи, ч і ш ъ в. йти за человѣка, предки котораго «подавали ихъ предкамъ тарелки».
Между тѣмъ, какъ на аренѣ жизни дворянство давно побѣждеио буржуазіей, здѣсь «демаркаціонная линія между благородными и знатью была такъ глубока, что никакая борьба разночинцевъ противъ знати
не была возможна».
Особенной славой пользовался въ этомъ «иослѣднемъ дворянскомъ городкѣ» салонъ баронессы Маскранни. Здѣсь еще царятъ добрые, старые нравы
и обычаи; здѣсь нашло себѣ пріютъ «старинное
краснорѣчіе, вынужденное эмигрировать передъ дѣл о в ь ш ъ и утилитарнымъ духомъ времени», а бесѣда
не носила здѣсь характера «монологовъ»: «ничто не
напоминало журнальныхъ статей или политическихъ
рѣчей, этихъ вульгарныхъ ф о р м ъ мысли, излюбленныхъ XIX вѣкомъ».
Обитатели этихъ дворянскихъ гнѣздъ, обреченныхъ на вымираніе, живутъ обыкновенно традиціями абсолютной монархіи (какъ въ разсказѣ «Счастье
въ преступленіи») и являются обыкновенно plus royalistes, que le roi meme.
Герои Барбэ д'Оревильи принадлежатъ въ больпіинствѣ случаевъ къ старымъ, вымирающимъ аристократическимъ фамиліямъ, гордо и высокомѣрно
доживаюпіимъ свой вѣкъ среди пошлыхъ мѣпіанъ.
Герцогиня Сьерра-Леоне — «послѣдняя» изъ рода
Турре Кремата, а мужъ ея придерживается ультрафеодальныхъ обычаевъ, «болѣе феодалыіыхъ даже,
чѣмъ феодаленъ его древній замокъ» (Месть женщины). Графиня Савиньи, вышедшая изъ стараго,
знатнаго рода, отличается крайней блѣдностью и ху-

— 218 —
добой, точно говорящими: «Я побѣждена, какъ ь
мой родъ. Я гибну, но — васъ я презираю» (Счастье
въ преступленіи).
Психика этихъ «послѣднихъ» дворянъ носить ярко выраженный классовый отпечатокъ.
Выше счастья, выше жизни для нихъ — честь.
Когда графиня Савиньи узнаетъ, что отравлена
мужемъ, она проникается къ нему страшной ненавистью, готова «вырвать у него сердце», но npocHrjj.
врача скрыть его преступленіе, д а б ы не пало позорное пятно на репутацію благороднаго дворянства.
Когда герцогъ Сьерра-Леоне убилъ любовника жены,
послѣдняя не отнимаетъ у него жизни, а становится
трехфранковой зѵіичной проституткой и прибиваетъ
к ъ дверямъ квартиры, всегда освѣіденнымъ свѣтомъ
канделябровъ, свою визитную карточку съ — полнымъ герцогскимъ титуломъ.
Р я д о м ъ съ честью — любовь, какъ страсть — этотъ,
по словамъ Ницше,
продуктъ
аристократической
культуры, изобрѣтенный трубадурами
Герои Барбэ д'Оревильи отдаются любви всецѣло,
не останавливаясь и передъ преступленіемъ (Счастье
въ преступленіи), порою предпочитаютъ платоническое томленіе, какъ менѣе «в^'льгарное» (Герцогиня
Сьерра де Леоне и доиъ Эстебанъ «набожный, какъ
португальскій рыцарь временъ Альбукерки»), и, чтобы имѣть возможность всецѣло отдаться своей страсти, не желаютъ имѣть дѣтей ( г р а ф ъ и вторая графиня Савиньи), а если дѣти сверхъ ожиданія родятся, то они ихъ просто насильственно устраняютъ.
1) По ту сторону добра іі зла 260.

Ропсъ:"^ Иллюстрація

къ „Обѣду атеистоЕъ".

«к^ ^
—

jlL^r.

"-"Г
•

—•

• -

«

— 221 —
(Каркоэль и графиня Стассевиль въ «Изнанкѣ оц
ной партіи въ вистъ»),
Этотъ своеобразный міръ, все болѣе оттѣсняемый развитіемъ жизни, находится
подъ несомнѣннымъ владычествомъ — дьявола. Герои Барбэ д'Оревильи — одержимы «княземъ тьмы». Всѣ они — «дьявольскіе лики».
Графъ Савиньи принимаютъ свою возлюбленную
въ д о м ъ въ качествѣ служанки, позволяетъ ей отравить жену — чернилами и, женившись на преступницѣ, испытываетъ высочайшее блаженство. Герцогъ
Сьерра Леоне застаетъ жену в ъ нѣжномъ tete-a-tete
съ ея любовникомъ, подзываетъ двухъ негровъ, которые набрасываютъ ему на шею лассо, такъ что
задушенная голова его падаетъ къ ней на колѣни,
затѣмъ вырѣзаетъ его сердце и въ присутствіи жены бросаетъ его на съѣденіе псамъ. Шотландскій
дворянинъ Каркоэль вступаетъ въ связь одновременно въ графиней Стассевиль и ея дочерью и отравляетъ обѣихъ при помоши ядовитаго перстня, а графиня де Стассевиль заживо зарываетъ ребенка о т ъ
этой связи въ жардиньеркѣ съ сиренью, постоянно
носитъ у пояса букетъ и з ъ этихъ цвѣтовъ, съ сладострастнымъ упоеніемъ вдыхая ихъ ароматъ, и даже'
— жуетъ ихъ лепестки.
Всѣ эти «послѣдніе» аристократы, вытѣсняемые
изъ жизни, — «дѣти сатаны».
И даже добрый Б о г ъ превращается въ глазахъ
') Барбэ д'Оревильп заставляетъ дьявола то и дѣло в.мѣшиваться
въ лспзпь людей: молодой человѣкъ уже хочетъ пройти мимо герцогини—проститутки, но слѣдуетъ за ней, ибо онъ уже находился
„во власти дьявола", переулокъ гдѣ она живетъ—одно изъмногочисленныхъ его „княжеетвъ" и т. д.

— 222 —
Барбэ д'Оревильи въ безпощадно строгое и неумолимое, — скорѣе злое — начало.
Въ романѣ Le pretre marid у священника, снявшаго рясу, занявшагося химіей, ставшаго атеистомъ,
родится дочь, святая сердцемъ и жизнью... Казалось
бы, такая чистая и невинная душа должна искупить
б е з ъ остатка грѣхъ, совершенный отцомъ (въ глаз а х ъ автора онъ, несомнѣнно, совершилъ грѣхъ).
И что ж е ! — д ѣ в о ч к а родится съ краснымъ крестомъ
на лбу, въ знакъ того, что она заклеймена навѣки, она испытываетъ нестерпимыя физическія боли, страдаетъ каталепсіей и сомнамбулизмомъ и умираетъ въ ужасныхъ мученіяхъ, точно тысячи демоновъ разрываютъ ее на части
«Весь таинственный ужасъ среднихъ вѣковъ носится надъ этой книгой, — говоритъ Гюисмансъ въ романѣ А rebours. — Магія перемѣшивается съ религіей, колдовство съ молитвой. Эти сцены точно написаны постяш,имся аскетомъ-монахомъ въ бреду».
Не менѣе Барбэ д'Оревильи ненавидѣлъ современное буржуазное общество Виллье де Лилль Аданъ,
р о д ъ котораго теряется въ сумеркахъ X в. Онъ не
переставалъ преслѣдовать его насмѣшкой и ироніей,
чуждыми болѣе мрачному и «демоническому» автору
«Дьявольскихъ ликовъ».
Потомку стараго аристократическаго рода современное торгашеское общество, все оцѣнивающее съ
точки зрѣнія спроса и предложенія, казалось отвратительнымъ.
1) Въ ромаиѣ вообще не мало ужаеовъ: отецъ выкаиываетъ изъ
моі'ИЛЫ дочь Н бросается съ ел трупомъ въ прудъ, ПІ.іступаотъ старуха, когда то занимавшаяся колдовствомъ п т. д.

Ропсъ: Le plus bel amour de Don Juan,

^срдслвк.

Саломея.

— 225 —
Всѣ торгуютъ и всѣмъ торгуютъ.
Вотъ двѣ барышни-мѣщанки, проституирующія себя, чтобы содержать семью. Всѣ находятъ такой
т о р г ъ любовью вполнѣ нормальнымъ и даже благороднымъ. А когда одна изъ сестеръ, влюбившись
серьезно въ молодого, да еще бѣднаго, человѣка, отказывается впредь отъ своего позорнаго ремесла, всѣ
— и прежде всего родители — возстаютъ противъ ея
рѣшенія, да и она сама начинаетъ сомнѣваться, права ли она (Las demoiselles Bienfilatres). Подобно тому, какъ женщина торгуетъ своимъ тѣломъ, такъ
торгуютъ писатели своимъ талантомъ (Les deux augures). Д а ж е послѣдними знаками любви, возложенными на могилу усопшихъ, торгуютъ по вечсрамъ
въ кофейняхъ цвѣточницы, послѣ того, какъ вѣнки
украли ихъ сутенеры.
Д а ж е небо, воспѣтое поэтами, какъ звѣздный
садъ, превращено въ арену торга, въ мѣсто афишированія при помощи рефлекторовъ коммерческихъ
рекламъ.
Всѣ возвышенныя чувства, все, что вызывало восторгъ и благоговѣніе въ сердцахъ прежнихъ поколѣній, предано забвенію и презрѣнію торговцамибурл(уа. Изобрѣтена спеціальная машина, заранѣе пріучающая людей к ъ смерти родственниковъ, такъ что
они уже не горюютъ, не тратятъ драгоцѣннаго времени на слезы, если смерть унесетъ близкаго человѣка (L'appareil pour I'analyse chimique du dernier soupir).
Нашелся даже одинъ докторъ, который изобрѣлъ
способъ лечить людей отъ такихъ чувствъ, какъ «пѣра», «человѣчность», «самоотверженность», «великодушіе». Паціентъ покидаетъ комнату врача, какъ бы
вторично родившись. Здравый смыслъ, какъ баль15

— 226 —
замъ, разливается по всему его существу. У него уже
не можетъ быть ни нравственныхъ предразсудковъ, ни
угрызеній совѣсти. Онъ забронированъ, и ничто,
кромѣ его собственной особы, кромѣ собственной выгоды, его не интересуетъ. Онъ сталъ «человѣкомъ»,
въ полномъ смыслѣ слова, «достойнымъ современнаго человѣчества» (La traitement du docteur Tristan).
Въ этомъ торгашескомъ мірѣ герои Виллье де
Лилль Адана стоятъ — одиноко. Обыкновенно, это
послѣдніе представители старыхъ, аристократическихъ
фамилій ( г р а ф ъ Атоль въ Vera, М-Пе д'Обелейнъ
въ L'amour supreme, герцогъ Портландскій и др.).
Они или добровольно уходятъ о т ъ людей, запираются въ своемъ дворцѣ ( г р а ф ъ Атоль), хоронятъ себя въ монастырской кельѣ (М-Пе д'Обелейнъ) или
жестокимъ стеченіемъ обстоятельствъ поставлены внѣ
жизни (герцогъ Портландскій, индусскій
принцъ,
«послѣдній представитель вымирающаго рода» въ
Akedysseril).
Въ тѣхъ случаяхъ, когда его герои покидаютъ
свое уединеніе, когда они дѣлаютъ попытку окунуться въ самую гущу жизни, они бываютъ за это
жестоко наказаны. Жизнь предстаетъ передъ ними,
какъ дикая и страшная гримаса, какъ
царство
ужаса.
Молодой человѣкъ, жившій все время въ области метафизическихъ отвлеченностей, въ мірѣ нереальностей, хочетъ поразвлечься и пускается въ путешествіе. Въ одномъ испанскомъ городкѣ онъ встрѣчаетъ стараго друга, который знакомитъ его съ хорошенькой цвѣточницей. Такъ какъ всѣ комнаты въ
гостиницѣ заняты, а офицеръ долженъ ночь прове,сти внѣ дома, то онъ предлагаетъ молодымъ людямъ
свое помѣщеніе.

Ропсъ: Пляска смерти.

15*

^

^

,

- . ... .

;

>лягьчй

^

—

^

-»

^

' ^ ^«y

— 229 —
Послѣ веселаго ужина ученый и цвѣточница отправляются въ предназначенную имъ комнату, за•ранѣе предвкушая ночь, полную наслажденій.
Вдругъ въ комнатѣ раздается странный шумъ. Мол о д о й человѣкъ зажигаетъ свѣтъ и видитъ, заледенѣвъ отъ ужаса: къ столу привязанъ огромный удавъ,
зеленовато-коричневый, съ черными,
сверкающими
пятнами на кожѣ. И з ъ громадной пасти съ четырьмя
параллельными челюстями, страшно растянутыми подъ
тупымъ угломъ, высовывается и двигается длинный,
раздвоенный языкъ, а пылаюш,іе угли свирѣпыхъ
глазъ пристально глядятъ на него.
И онъ бросился въ ужасѣ изъ комнаты, полный
подавляющихъ неожиданностей, о г ъ жизни, чреватой
-страшными явленіями, назадъ въ свое уединеніе
отшельника, живущаго въ далекомъ отъ реальности
мірѣ отвлеченныхъ идей (Catalina).
Сама жизнь, этотъ міръ^ «явленій» и «случайностей», рисуется Виллье де Лилль Адану, какъ сказка безумія и ужаса.
Выступаютъ лики прокаженныхъ.
Герцогъ Портландскій устраиваетъ порой въ сво€мъ замкѣ роскошные пиры, въ которыхъ самъ не
участвуетъ.
Когда веселье въ замкѣ достигаетъ своего апогея,
по аллеямъ парка движется странное шествіе. Впереди идетъ мальчикъ и звонитъ въ колокольчикъ, дабы встрѣчные сходили съ пути. Потомъ показывается фигура человѣка, голова его закутана въ капюшонъ, на лицѣ маска, въ рукѣ, обтянутой черной пер.•чаткой, — сигара. Шествіе замыкаютъ двое слугъ
с ъ факелами.
Совершаются неслыханныя жестокости.

— 230 —
Недалеко отъ Бенареса возвышается храмъ богалюдоѣда Сивы.
Каждую ночь здѣсь совершаются кровавыя жертвоприношенія.
Однимъ
ударомъ
ножа
вскрываетъ
главный жрецъ грудь живому человѣку и, посылая
небу проклятія, погружаетъ свои пальцы въ рану, вынимаетъ сердце и приноситъ его въ д а р ъ чудовищному богу жизни, богу размноженія. Въ дикомъ экстазѣ поютъ жрецы священные гимны, а когда утихнутъ ихъ послѣдніе звуки, брамины бросаютъ в ъ
огонь еще трепещущую, еще живую жертву (Акбdysseril).
Умершіе сознаютъ, что они умерли.
Къ осужденному на смерть доктору приходить
ученый и проситъ его оказать наукѣ еще одну, послѣднюю услугу. Необходимо выяснить, обладаетъ
ли отрубленная голова памятью и волей. Какъ только ножъ гильотины срѣжетъ осужденному голову,
онъ долженъ, въ знакъ того, что не потерялъ сознанія, закрыть правый и открыть лѣвый глазъ.
Свершилась казнь.
Ученый торопливо наклонился и проговорилъ надъ
ухомъ мертвой головы условленный вопросъ. И
вдругъ отпрянулъ отъ леденящаго ужаса — вѣко праваго глаза опустилось, тогда какъ лѣвый глазъ смотрѣлъ на него, широко раскрытый (Le secret de
l'6chafaud).
Оживаютъ мертвецы.
Послѣ смерти жены г р а ф ъ Атоль уединился въ
свой замокъ и весь ушелъ въ воспоминанія о дорогой
покойницѣ.
И вдругъ однажды совершилось чудо.
Съ постели, гдѣ когда-то покоилась живая Вѣ-

— 231 —

РОПСЪ:

СфИНКСЪ.

X ...

I

Г..

-Jr.

:,
f

I

-.'.г..-,. .

--- 233 —
pa, раздался звонкій смѣхъ. Графъ обернулся к
увидѣлъ жену. Она откидывала одной рукой тяжел ы е черные волосы. Полуоткрытыя уста улыбались
ему навстрѣчу. Она звала его, онъ подошелъ, и
уста ихъ слились въ безумномъ поцѣлуѣ.
Вдругъ г р а ф ъ вспомнилъ, что его жена, вѣдь,
умерла.
,
И въ ту же самую минуту погасла лампада передъ
иконой, испарился о б р а з ъ графини, въ окна струился непривѣтливый, сѣрый свѣтъ дождливаго, осенняго дня.
Только откуда-то издалека, и з ъ сказочныхъ странъ,
д о слуха графа донеслось послѣднее, еле слышное
«прости». (Vera).
Таковъ міръ, какъ онъ отражается въ «Жестокихъ
разсказахъ»
и «Необычайныхъ
новеллахъ»
Виллье де Лилль Адана, этого антагониста современнаго буржуазнаго общества, одного изъ послѣднихъ аристократовъ. Жизнь земная сливается с ь
тайнами замогильнаго царства въ одну дикую, душу угнетающую, фантасмагорію.

Къ той же группѣ писателей принадлежитъ и
Гюйсмансъ.
Начавъ свою литературную дѣятельность натуралистомъ, бытописателемъ мелкой буржуазіи и рабочаго класса, Гюйсмансъ потомъ рѣшительно отвернулся отъ буржуазно-демократическаго обществ.),
выступивъ апологетомъ средневѣкового
прошлаго,
реставраторомъ средневѣковой демонологіи.
Въ романѣ А reboiirs (Наоборотъ),
знаменующ е м ъ поворотъ Гюйсманса к ъ «модернизму», оні.

— 234 —
нарисовалъ о б р а з ъ «послѣдняго» аристократа, ж и в о
напоминающій Барбэ д'Оревильи или Виллье де Л и л л ь
Адана.
Герцогъ Дезессентъ ненавидитъ современное капиталистическое общество такъ же непримиримострастно, какъ и авторъ «Дьявольскихъ ликовъ» или
авторъ «Жестокихъ разсказоБъ».
Онъ ненавидитъ этотъ «калифатъ конторъ», эту
«тиранію торговли», это царство «рыночныхъ идей и
плутовскихъ инстинктоБЪ». Къ чему привело господство «довольныхъ, успокоенныхъ» буржуа? «Подавленіе всякой интеллигентности, исчезновеніе честности,
смерть искусстса» — таковы результаты этого господства.
Въ отличіе отъ Барбэ д'Оревильи и Виллье д е
Лилль Адана, герой Гюйсманса не довольствуется
пассивнымъ негодованіемъ на ненавистную буржуазію, а переходитъ въ активное наступленіе. Онъ хочетъ мстить ей. Онъ пріучаетъ молодого переплетчика къ наслажденіямъ и комфорту, чтобы потомъ его
лишить субсидіи, въ надеждѣ, что т о т ъ сдѣлается
воромъ, не остановится и передъ убійствомъ, чтобы
взять нужиыя деньги. Такъ создастъ герцогъ еще
одного «врага» современнаго, «гнуснаго, грабительскаго общества».
Отъ ненавистной демократіи герцогъ Дезессентъ
уходитъ въ свое уединеніе, обставляя его во всѣхъ
отношеніяхъ а rebours, не такъ, какъ «мѣщане». И
здѣсь онъ углубляется въ чтеніе своихъ излюбленныхъ поэтовъ, Бодлера, этого «пѣвца разрушенныхъ
душъ», пѣвца всѣхъ тѣхъ, кого «мучаетъ настоящее», а «будущее наполняетъ страхомъ и отчаяні-

— 235

Ропсъ:

—

Молодая вѣдьма.

t,.,'-.

i

im
. '•'

. .

'J

• •• .
. •

Ai

' ж• ;

•

:
I*

i

Ж--

•

-

i.

-

•

•

• •.

•

•Wk

т.ч..:.

- ••

-

•У
й

ІЛ-С-.-':'

— 237 —
емъ», Барбэ д'Оревильи, «обращавшаго свои мольбы
къ дьяволу», и Виллье де Лилль Адана, нѣкоторы е
разсказы котораго
(Vera, напр.) «потрясали
его
ужасомъ».
И незамѣтно жизнь превращается въ глазахъ Гюйсманса, какъ и въ глазахъ Барбэ д'Оревильи и Виллье
де Лилль Адана, въ сумрачный адъ, въ царство «князя тьмы».
И з ъ глубины этого настроенія выросъ его романъ «Бездна» (La bas).
Герцога Дезессентъ смѣняетъ здѣсь
писатель
Дюрталь, такой же непримиримый врагъ торжествуюш,ей капиталистической буржуазіи. Но если герцогъ
больше имѣлъ въ виду интересы аристократіи, то
писатель становится на защиту таки<е и мелкой буржуазіи.
Капиталъ — этотъ владыка новой жизни — кажется Дюрталю изобрѣтеніемъ — «дьявола». Въ его
образѣ воцарился надъ міромъ самъ «князь тьмы».
«Капиталъ
создаетъ монополіи, строитъ
банки,
захватываетъ средства къ существованію, располагаетъ жизнью людей, можетъ при желаніи оставить
тысячу существъ умереть съ голода, а между тѣмъ,
какъ они погибаютъ, онъ — таинственный и страшный — все растетъ и множится, и старый и новый
свѣтъ преклоняютъ передъ нимъ свои колѣни, какъ
передъ божествомъ».
Приблизительно такъ разсуждали когда-то Босхъ
и Брегель, въ глазахъ которыхъ крупный капиталъ
также облекался въ чудовищно-страшные образы.
') Дезессентъ также больной поіслонинкъ худолсипка Гоіш.

— 238 —
И Дюрталь рѣзко ополчается противъ всего современнаго капиталистическаго общества.
У купцовъ одна только цѣль: эксплуатировать
рабочаго, выдѣлывать дрянной товаръ, обманывать,
выдавая плохіе продукты за доброкачественные, мошенничать при взвѣшиваніи мшзненныхъ припасовъ...
У народа отнять необходимый страхъ передъ адомъ,
онъ кое-какъ исполняетъ свою, плохо оплачиваемую,
работу, пьетъ и время о т ъ времени, наглотавшись
слишкомъ горячительныхъ напитковъ, бунтуетъ».
И Дюрталь резюмируетъ свой обвинительный актъ:
«Оглянитесь кругомъ и вы увидите: непрестанная
борьба, циничное и жестокое общество, бѣдные к
слабые осмѣяны, ограблены разбогатѣвшими мѣщанами, повсюду торжествуютъ аферисты — политики
и банкиры — мошенники».
«Добрый Богъ» — побѣжденъ злыми силами —
какъ нѣкогда въ XV и XVI вв.: надъ міромъ снова
воцарился—« князь тьмы».
И з ъ современной жизни Дюрталь уходитъ въ средHie вѣка, соціальная организація которыхъ кажется
ему во всѣхъ отношеніяхъ болѣе высокой и совершенной. Пусть феодалы были не болѣе, какъ «разбойники» — они «искупали грубость своей
жизни
благочестивымъ героизмомъ». Купцы были «связаны
корпораціями, которыя не допускали мошенничестБ7>,
уничтожали плохой товаръ, устанавливали справедливыя цѣны на продукты». Ремесленники стремились
не к ъ наживѣ, а къ художественной отдѣлкѣ самыхъ
даже обыкновенныхъ издѣлій. А главное — въ средHie вѣка люди еще не были подчинены, какъ теперь, «колебаніямъ рынка», еще не «раздавливались

— 239 —

- ^^ЖШ
4

щг ГТ'

'

^шшгм
»

^RFWIJU '

+ S-

чь.

V

" ^"Cl^eff^ О

Ропсъ: Малиновый Занавѣсъ.

» Ч

"'

ропсь:

JTopHOKpariff.

a-

,•

... : .

" Й«...с

-- i r
1- •

' ' ' '

' '' '

. , • .V

.

i

- . V

— 241 —
жерновами капитала». Еще не существовало тогда
«крупныхъ состояній», и всѣ жили, «увѣренные въ
завтрашнемъ днѣ».
«Ахъ, уйти бы въ прошлое!» — вздыхаетъ Дюрталь.
И онъ уходитъ мысленно въ счастливые средніе
вѣка, когда люди еще не «раздавливались жерновами
капитала», и не было «крупныхъ состояній», когда
всѣ жили, «увѣренные въ завтрашнемъ днѣ».
Но странно!
Это идеальное прошлое встаетъ передъ нимъ не
какъ идиллія, обвѣянная миромъ и красотой, а какъ
мрачная и зловѣщая фантасмагорія, какъ адъ пыт о к ъ и безумія. Современная ненавистная жизнь, в ъ
которой
«добрый Богъ»
побѣжденъ
всесильнымь
«зломъ», налегла на душу Дюрталя такимъ безразсвѣтнымъ кошмаромъ, что сквозь его черныя видѣнія и само прошлое, о которомъ онъ мечтаетъ, превращается въ торжество ужаса, смотритъ на него,
какъ изступленная, отвратительная гримаса.
Дюрталь задумалъ написать біографію никого иного,
какъ безумца и изверга XV в., сатаниста-эротомана, рыцаря Жиля де Рэ, который «любилъ любовью вампира», «лобзалъ гримасы страданія и смерти».
Онъ уходитъ всей душой въ изученіе черной
магіи и колдовства, интересуется вопросами о суккубахъ и инкубахъ, всѣми подробностями изувѣрской демонологіи.
И вдругъ это мрачное прошлое оживаетъ.
Рыцарь Жиль де Рэ превращается въ каноника
Докра, а вокругъ него, на адскомъ шабашѣ бѣснуются всѣ отверженные и отринутые, поклоняясь
своему владыкѣ — дьяволу съ козлиной головой.
15

- - 242 —
Снова надъ міромъ воцаряется, какъ
Ренессанса, — князь тьмы

на

исходѣ

По мѣрѣ развитія капитализма, непригляднымтз
складывалось и положеніе интеллигенціи.
Мечтая о роли правящей группы, она на самомъ
дѣлѣ низводилась буржуазіей на степень простого
служебнаго аппарата. Стремясь к ъ матеріальной обезпеченности, она была обречена на нищенское существованіе.
Эта соціальная среда представляла, такимъ образомъ, также очень благопріятную почву для возникновения безразсвѣтно-пессимистическаго
взгляда
на
жизнь, для возрожденія вѣры въ дьявола, какъ хозяина міра.
Однимъ и з ъ наиболѣе яркихъ защитниковъ идеи
интеллигенціи, какъ правящей группы, является недавно умершій шведскій писатель Стриндбергъ.
Его идеаломъ всегда былъ такой общественный
строй, во главѣ котораго стоятъ, въ качествѣ «абсолютныхъ властителей», — интеллигенты-мудрецы. Мѣсто старой «военной и придворной знати» должна
>) Впослѣлствіи Гіойемансъ вернулся отъ сатанизма къ <доброму
Богу>. Въ романѣ Eti route гдѣ Дюрталь кается въ мопастырѣ траппистовъ и примиряется съ псболъ, ДЬІІВОЛЪ ііоіірелспслу выступаетъ,
какъ реальное суіг(сство. Такіімъ оігь представляется не только невѣлсествеппымъ монахамъ, по и само.му Діорталіо. Однако, всѣ козпіі
сатаны то])пятъ крушеніе, ибо Moi'yntocTBenn-Iie ого все же—„добрый
Богъ". Но вотъ что важно: Коп. лозкетъ обна])улспть свое всемогущество только въ монастырсісомъ уединеиіи, только въ сторопѣ огь
современной жизни, глѣ, очевидно, царнтъ не І І О Г Ъ , а „князь тьмы".
Романъ En route такнмъ образомъ нѳ протнворѣчптъ пастроенію романа „La has", a только логически его донолияетъ.

— 243 —

Ропсъ: Eritis sicut deus.

16;

•

>v.i
«tsr

• •

--•-••-'-

. .--Ч . . » — ^ ^
<-»Цѵ---;. I V - . .

-

--V

Г-,

•-•

' /.•--..-j;..'.
•,
'

-r •
-

. rii'Mv'^^t^vdb'^W
іШіѵ-і'

.-.•--•virA'-v^-i»

• if-J ^

— 245 —
занять «новая аристократія» ^— иителлигенція. Исходя и з ъ такой программы, Стриндбергъ рѣзко нападаетъ на современную организацію
общественныхъ
учрежденій, гдѣ интеллигенціи отведено ничтожное
мѣсто; въ палатѣ народныхъ представителей ни одного ученаго, въ судѣ — ни одного психолога и т. д.
«Вотъ куда привела насъ демократія послѣ 1792 н
1848 г.!» — поясняетъ Стриндбергъ.
На такой же точкѣ зрѣнія стоятъ обыкновенно к
герои шведскаго писателя, тѣ, которые ему особенно близки, тѣ, которыхъ онъ надѣляетъ своими чувствами и думами.
Философъ Б о р г ъ въ ромаиѣ «На шхерахъ» такой
же ненавистникъ демократіи, какъ и самъ Стриндбергъ. Онъ придумываетъ цѣлую реформу управленія, цѣлую новую конституцію. По его проекту
палата народныхъ представителей должна заниматься
только собираніемъ свѣдѣній о б ъ экономическомъ и
культурномъ состояніи страны. Она не болѣе, какъ статистическое бюро. Самая же разработка собраннаго
палатой матеріала, изданіе тѣхъ или другихъ законовъ всецѣло находится въ рукахъ особой коллегіи
«мудрецовъ». Они — истинные правители страны.
Народная масса обязана безпрекословно подчиняться авторитету этихъ «абсолютныхъ властителей»,
этихъ всезнающихъ «мудрецовъ».
Въ романѣ «Чандала» профессоръ Тернеръ предлагаетъ возродить древній кодексъ арійской аристократ] и, законы Ману, въ силу которыхъ «чернь» обязана влачить жалкое существованіе рабовъ, должна
питаться только чеснокомъ и лукомъ, одѣваться въ
лохмотья, не имѣть своихъ д о м о в ъ — словомъ, быть
навозомъ, удобряющимъ почву, на которой будетъ

—

246 —

произрастать раса привиллегированиыхъ мудрецовъ,
законодателей страны.
Какъ нроектъ новой конституціи, придуманной Боргомъ, такъ и кодексъ арійской аристократіи, о которомъ мечтаетъ Тернеръ, остались одной ^'топіей.
Интеллигенція не только не была призвана стать «правительницей», ея судьба в ъ
буржуазно-дѣловомъ
обществѣ съ его свободной конкуренціей складывалась крайне трагично.
Стриндбергъ не скупится на идеализацію своих-ь
героевъ-интеллигентовъ. Онъ надѣляетъ ихъ обыкновенно сверхчеловѣческими знаиіями, магической властью
надъ природой и людьми. Они скорѣе похожи ма
сказочныхъ колдуновъ, чѣмъ обыкновенныхъ смертныхъ. И тѣмъ не менѣе ихъ положеніе крайне тяжелое.
Профессоръ Тернеръ съ трудомъ
отстаиваетъ
свои знанія и опытъ отъ дерзкихъ посягательствъ
дикаря-цыгана,
представителя
«черни»,
пытающагося
завладѣть ими, такъ что, въ
концѣ-концовъ, вынужденъ насильственно отдѣлаться отъ него,
а ф и л о с о ф ъ Боргъ, закинутый въ деревушку почти
первобытныхъ
рыбаковъ,
чувствуетъ себя
въ ней
такой ненужностью, такимъ иепризианнымъ, что кон•чаетъ съ собою.
«Новая аристократія»
мудрецовъ-интеллигентовъ
не вытѣснила «старой военной и придворной знати».
Даже больше. Она была обречена на тяжкую конкуренцію, на равнодушіе
обидества и съ трудомъ отстаивала у ж ъ не свое право на власть, а просто свое
право на существованіе.
И тогда непризнаннымъ мудрецамъ (какъ Б о р г ъ )
стало казаться, что ихъ всюду окружаютъ явные и

— 247 —

С
Ропсъ:

Мизантропія.

if

^ •

—

ГЖ "

гс , « - -

It?

-^Лг-г:^::^
,

— 249 —
тайные враги, что ихъ х о т я т ъ стереть съ лица згмли.
Они начинаютъ страдать «маніей преслѣдованія».
Это болѣзненное настроеніе д о х о д и т ъ до высшей
точки въ романѣ или скорѣе в ъ «исповѣди» Стриндберга «Адъ».
Автору
«Inferno»
кажется,
что противъ
него
устроены заговоры, что его хотятъ погубить конкуренты, что за к а ж д ы м ъ угломъ стоитъ его личный
врагъ, что д а ж е само небо направляетъ свои молніи
" спеціально противъ него.
Нервы его звучатъ, какъ натянутыя струны. Онъ,
«нервенъ, какъ лошадь вблизи волковъ». Его мучаютъ навязчивыя идеи. Онъ окруженъ «цѣлымъ
адомъ страховъ». Онъ галлюцинируетъ. Подушки па
постели вдругъ принимаютъ видъ «готическихъ драконовъ», «крылатыхъ змѣй» и «демоновъ в ъ средневѣковомъ стилѣ», или даже «дьявола съ лицомъ фавна
и прочими аттрибутами».
Стриндбергъ не только вѣритъ въ существованіе
духовъ, онъ явственно видитъ ихъ вокругъ себя,
надъ собой. «Весь воздухъ переполненъ призраками».
Эти духи самолично вмѣшиваются въ его жизнь.
Порой они добрые и тогда они посылаютъ ему предостереженія, удерживаютъ о т ъ тѣхъ или другихъ
вредныхъ для него поступковъ. Чаще всего
они,
однако, злые демоны, выходцы и з ъ адской тьмы.
Его преслѣдуютъ «суккубы и ламіи». И незамѣтно
жизнь превращается в ъ глазахъ Стриндберга в ъ настоящій адъ, въ дантовское «Inferno», перенесенное сюда, на землю.
Онъ

совершаетъ,

напр., прогулку за городомъ,

и

— 550 —
все кажется ему столь страннымъ, что въ немъ зрѣетъ
убѣжденіе: онъ ходить по адскимъ кругамъ.
«Внизу, у скалы, прилѣпилась хижина мельника. На
ручкѣ двери виситъ к о з л и н ы й р о г ъ и м е т л а . Я
дохожу до деревяннаго зданія, необыкновенный видъ
котораго меня пугаетъ. Это длинный, низкій я щ и к ъ
съ шестью п е ч н ы м и
заслонками.
Печными
заслонками!!! Предо мной встаетъ картина дантовскаго ада, раскаленные гробы грѣшниковъ.
Д о р о г а суживается въ п р о х о д ъ . Впереди лежитъ огромный датскій догъ. Ц е р б е р ъ
дѣла.
е т ъ в и д ъ , будто не замѣчаетъ меня. Дорога вьется межъ низкихъ и м р а ч н ы х ъ домовъ. Появляется на видъ красивая женщина; когда она подходитъ ближе, я вижу, что она б е з з у б а и б е з о б р а з н а . Далѣе идетъ кузница съ ч е р н ы м и рабочими, у которыхъ голыя руки, а въ рукахъ
щ и п ц ы , к р ю , ч ь я и м о л о т к и . Въ воздухѣ стоитъ несмолкаемый грохотъ, потрясающій мозгъ, разрывающій сердце на куски».
И Стриндбергу ясно:
«Нѣтъ никакого сомнѣнія, я — въ аду!»
Это убѣжденіе окончательно въ немъ укрѣпляется послѣ чтенія сочиненій шведскаго духовидца Сведенборга «Агсапа Соеіі».
Въ этой книгѣ, — замѣчаетъ онъ, — событія послѣднихъ лѣтъ его жизни объяснены съ такой «наглядностью», что онъ—«дитя славнаго XIX в.»—проникается «непоколебимымъ убѣжденіемъ», что адъ, дѣйствительно, существуетъ и что онъ самъ только что въ
немъ побывалъ.
И снова — какъ въ былые вѣка, какъ потомъ, въ

— 251 —

Ропсъ:

Торжество смерти.

Itf^.•(>-<«'ЛииС.ЧѴ

>-1

ШГ-ж-.
im--

'

• V.

- тТ- - ь; I- А» п.,

— 253 —
творчествѣ Барбэ д'Оревильи и Гюйсманса, — надъ
міромъ—адомъ воцаряется дьяволъ — князь тьмы.
Его присутствіе Стриндбергъ чувствуетъ во всѣхъ
будничныхъ фактахъ, его руку онъ видитъ во всѣхъ
событіяхъ дня. Онъ входитъ, напр., въ сапожную
мастерскую и въ тотъ же моментъ тамъ поднимается
шумъ.
«Это самъ дьяволъ!» — убѣжденно восклицаеть
Стриндбергъ.
Такъ превращается жизнь въ глазахъ интеллигента,
мечтавшаго о роли «правителя», встрѣтившаго на самомъ дѣлѣ лишь одни терніи, въ сумрачный адъ,
населенный демонами и управляемый дьяволомъ.

По мѣрѣ роста капитализма, накоплялась въ большихъ городахъ многочисленная богема, интеллигентный пролетаріатъ, обреченный на нищенское существованіе, на голодъ и мракъ.
Въ мозгу этихъ нищихъ интеллигентовъ, этихъ пасынковъ общества, жизнь естественно
отражается,
какъ безумная и дикая фантасмагорія
Въ новеллахъ норвежскаго писателя Т. Крага «Тубалъ изгнанникъ» (по-русски «Ночныя тѣни») выведена цѣлая вереница такихъ неудачниковъ, — тутъ и
учитель провинціальной гимназіи, въ юности мечтавшій о б ъ ученой карьерѣ, но затертый конкурен•) Въ ромаиѣ Гамсуна „Голодъ" выведенъ голодающій писатель, задумавшій сначала написать аллегорію. Изображается пожаръ въ
книжной лаякѣ. „Аллегорія" заключается въ томъ, что'горятъ нѳкннги, а человѣческіѳ мозги. Потомъ онъ пишетъ драму изъ средневѣковой жизни, гдѣ героиней выступаетъ проститутка, согрѣшивпіая
въхрамѣ „изъ ненависти къ небу", отличающаяся „безобразіемъ".

— 254 —
ціей, и потомокъ старой знати, неизвѣстно какъ и
чѣмъ существующій, и актеръ, опустившійся на дно.
Всѣ они люди странно-болѣзненные,
страдающіе
навязчивыми «страхами», преслѣдуемые «призраками^>.
Писателю, становящемуся на точку зрѣнія этихъ
нищихъ интеллигентовъ, творящему и з ъ глубины духа этой общественной группы, міръ, естественно,
также представляется какимъ-то кошмаромъ ужаса н
безумія...
Въ одномъ разсказѣ Крага («Дьявольское навожденіе») обѣднѣвшій аристократъ, отвергнутый «денеж
ными мѣшками», хочетъ мстить, мысленно поджигаетъ
благотворительный базаръ, видитъ ясно, какъ онъ
идетъ туда, какъ разбиваетъ лампу, какъ огонь охватываетъ все зданіе, потомъ убѣждается, что это все
только галлюцинація, отправляется на самомъ дѣлѣ
в ъ помѣщеніе базара и видитъ — зданіе горитъ. Въ
другомъ разсказѣ («Поцѣлуй») жена учителя-неудачника кончаетъ съ собою, чтобы освободить мужа
о т ъ будничныхъ и семейныхъ заботъ. Онъ тщетно пы тается создать нѣчто крупное, все болѣе приход и т ъ в ъ ненормальное состояніе, и вотъ, ночью к ъ
нему является покойная, цѣлуетъ его руку, а на другое утро на этомъ мѣстѣ — красное пятно, которое
все разрастается, отравляетъ его кровь, пpивoдит^^
к ъ параличу руки.
Неудачникъ-актеръ, опустившійся на дно, ночуетъ въ амбарѣ и сходится здѣсь съ нищей, какъ
онъ, дѣвушкой, съ «Дѣвушкой—крысой», а она незамѣтно превращается въ его глазахъ въ олицетвореніе его темной и сѣрой доли. Истощенный недоѣданіемъ, разбитый и подавленный, ' онъ находится въ
какомъ-то
полудремотномъ состояніи,
не понимая,
бодрствуетъ ли онъ или спитъ.

Бердслей: Маріонетки.

I-N-CTV".

"
-л-••'rvif-'«ч - V i
-

—. .. .

.

_

^

- '- '

— —

„

,

-

r л

•

-"д. -

— 257 —
И вотъ однажды ему кажется, будто онъ видить
сонъ.
«Помню, это было во мглѣ, въ сѣрой, прозрачной
мглѣ. Я схватилъ дѣвушку за горло и услышалъ рѣзкій, продолжительный крикъ: «Ты должна умереть.
Я хочу выйти и з ъ сѣраго мрака! Къ солнцу! Къ
свѣту!» И мнѣ казалось, что вдали стоитъ пурпурная радость и манитъ меня».
На самомъ дѣлѣ, то былъ не сонъ.
Но убивъ «дѣвушку-крысу», неудачникъ-интеллигентъ не убилъ вмѣстѣ съ ней тяжелой доли интеллигентнаго пролетарія.
Весь укладъ современной жизни давитъ интеллигента, какъ крышка гроба.
И онъ, естественно, недоволенъ существующимъ
положеніемъ вещей.
«Странная земля!» — философствуетъ учитель Крага. — «Всѣ люди куда-то вѣчно спѣшатъ. Богачи охвачены лихорадкой наживы и равнодушны ко всему,
что не касается rouge et noir прибыли. БольшиН'
ство людей — чиновники, сборщики податей, мѣнялы.
Юность и зрѣлый возрастъ превращаются въ одно
сплошное состязаніе не изъ-за счастья или почестей — а изъ-за поддержки жизни».
И постепенно это отрицательное отношеніе интеллигентнаго пролетарія к ъ современному обществу переходитъ въ открытый анархическій бунтъ.
Пасынки буржуазіи становятся — «дѣтьми сатаны».
Такъ озаглавленъ одинъ и з ъ романовъ Пшибышевскаго.
Правда, дьяволъ іп persona здѣсь не выступаетъ,
зато дѣйствуетъ его главный приказчикъ, его уполномоченный министръ — Гордонъ. Гордонъ собираетъ
15

— 258 —
вокругъ себя всѣхъ, кого «терзаеть страхъ, убивает ь
отчаяніе, кто скрежещетъ зубами отъ безсильнаго бѣшенства, кто терпитъ голодъ и униженіе... литераторовъ безъ успѣха и освистанныхъ актеровъ».
Всѣ они іюмогаютъ ему «работать». Всѣ они сѣятъ «отчаяніе, возмущеніе и анархію». Всѣ они строіотъ царство дьявола.
Одинъ изъ этихъ
поклонившихся князю тьмы,
Вронскій провелъ молодость, полную лишеній и
невзгодъ. Порой онъ питался корками хлѣба, подобранными въ отхожемъ мѣстѣ. Въ немъ накипаютъ
злоба и ненависть к ъ несправедливому и жестокому
укладу современной жизни. Онъ хочетъ мстить, уничтожить вселенную, хочетъ «вырывать дома и з ъ земли и бросать ихъ въ огонь», «весь міръ охватить
пожаромъ».
И бѣгая въ безсильной злобѣ по комнатѣ, онъ
упивается кошмарной картиной
всеобщаго
уничтоженія.
«Земля даетъ тысячи трещинъ, и з ъ каждаго угла,
и з ъ каждой щели, вырывается пламя, оно растетъ, трещины становятся бездонными пропастями, вся земля
стала кратеромъ вулкана, тяжелыми массами плывутъ
потоки огня, пожираютъ лѣса, города, — шумъ, грохотъ, трескъ!»
И, закрывая глаза, онъ восхищался «безбрежнымъ
океаномъ уничтожения».

Крагъ озаглавилъ свои кошмарные разсказы «Туб а л ъ изгнанникъ».
Этимъ именемъ авторъ окрестилъ таинственнаго
незнакомца, котораго онъ однажды встрѣтилъ въ

— 259

—

Мунхъ: Ужасъ.

71

-•-ТПУлг*^-'

— 261 —
б о л ь ш о м ъ европейскомъ городѣ, а потомъ видѣлъ
и во всѣхъ столицахъ. Это нѣчто, въ родѣ «человѣка толпы» Эдгара По. Онъ былъ отмѣченъ «печатью невроза» и днемъ производилъ
впечатлѣніе
«ночной тѣни».
«И мнѣ показалось, — г о в о р и т ь Крагъ, — что
э т о т ъ незнакомецъ есть олицетвореніе всѣхъ безчисленныхъ массъ людей, сбившихся съ дороги». Онъ
— олицетвореніе «большого мірового города»,
его
«закоулковъ и трущобъ», его «широкихъ
улицъ,
ресторановъ и увеселительныхъ заведеній».
Большой промышленный г о р о д ъ съ его рѣзкой противоположностью между богатствомъ и бѣдностью, его лихорадочнымъ темпомъ жизни, его
жестокой
конкуренціей — в о т ъ новый
источникъ
кошмарныхъ видѣній.
И это впечатлѣніе невыразимаго ужаса будетъ
тѣмъ сильнѣе, чѣмъ меньше приспособлена въ силу наслѣдственности психика человѣка к ъ городской обстановкѣ. Оно превратится въ ужасную галлюцинацію,
если, напр., предки даннаго человѣка испоконъ вѣковъ
сидѣли на землѣ, дышали воздухомъ полей и лѣсовъ,
росли въ атмосферѣ деревенскаго уклада.
Такой чисто крестьянской психикой обладаетъ
польскій писатель В. Реймонтъ, авторъ въ своемъ
родѣ классическихъ «Мужиковъ».
Большой г о р о д ъ — центръ современной культурной жизни, — всегда вызывалъ въ его душѣ отвраш,еніе и негодованіе. Иначе, какъ чернымъ по черному,
Реймонтъ не рисовалъ его.
Въ романѣ «Мечтатель» желѣзнодорожный служащій скучаетъ на маленькой станціи и мысленно
уносится в ъ большіе, европейскіе города, гдѣ жизнь

— 262 —
должна быть такой интересной и блестящей, а когда ему удается осуществить свою мечту, онъ видитъ, что они не болѣе, какъ вертепы разврата и,
не имѣя возможности вернуться к ъ полямъ и иивамъ, кончаетъ съ собой. Въ «Обѣтованной землѣ»
Реймонтъ изображаетъ крупный, фабричный города,
(Лодзь) — какъ царство эксплуатаціи и наживы, и
не видитъ въ немъ ни одной свѣтлой стороны. И
только, когда на землѣ не будетъ больше городовъ,
когда исчезнутъ послѣдніе заводы и фабрики, воцарятся, по его мнѣнію, здоровье, довольство и
счастье: такова мысль разсказа — поэмы «Смерть
города».
Чѣмъ внимательнѣе вглядывался Реймонтъ
въ
ликъ современнаго города, тѣмъ все страшнѣе казался
онъ ему, тѣмъ все больше походилъ онъ в ъ его
глазахъ на дьявольскую гримасу.
И з ъ этого безнадежно-пессимистическаго настроенія выросъ романъ Реймонта «Вампиръ».
Польскій эмигрантъ Зенонъ, какъ и самъ авторъ,
сросся всѣми фибрами своего существа съ деревенскимъ бытомъ, съ міромъ луговъ и полей. Онъ всей
душой любитъ своихъ «мужиковъ» и задумалъ сдѣлать ихъ героями драмы. И однако, Зенонъ смутно
чувствуетъ, что время земледѣльческой культуры прошло, что всюду города вытѣсняютъ нивы, что патріархальный деревенскій міръ осужденъ на гибель
Въ его драмѣ крестьяне поднимаютъ возстаніе противъ современныхъ «властителей міра», т. е. буржуагорожанъ и— гибнутъ... Имъ уже нѣтъ мѣста на землѣ, занятой «фабриками и торговыми амбарами».
Очутившись въ Лондонѣ, этомъ городѣ par excellence, Зенонъ чувствуетъ себя здѣсь «чужимъ и

ѵЩ

Мунхъ: Буря.

р о t\ с ъ. M o r s S y p h i l i t i c a .

Ж;,,..

,

.:.vU;.

'ST

.'-л--,:.,. • - ,

• .

-

Л- • •

— л-,-

.'.Л" ^

-

.

V

-

-

.

.у:;,,

•

щ:. ^

'"

—

265

—

одинокимъ»: п о д ъ напоромъ устрашающаго уклада
городской жизни душа его разлагается, нервы не
выдерживаютъ, и умъ мутится о т ъ кошмарныхъ видѣній.
Снующіе по улицамъ люди производятъ на него
впечатлѣніе какихъ-то «пресмыкающихся чудовищъ»,
а Лондонъ превращается въ какую-то «фантастическую пущу, населенную призраками», в ъ фантасмагорію «таинственныхъ и странныхъ явленій, смысла
к о т о р ы х ъ онъ не понимаетъ».
Вездѣ онъ видѣлъ «губы, искривленныя страданіемъ, лица съ печатью хищности и жестокости»,
«жадности и эгоизма». Вездѣ и во всемъ онъ чувствовалъ «трагическій гнетъ существованія»,
«грубую
безысходность рока».
Его ошеломляло это «безконечное движеніе», эти
«тысячи и тысячи, которыя топчутся на одномъ мѣстѣ, словно в ъ какомъ-то безуміи», эта «дикая борьба всѣхъ противъ всѣхъ», эти «безчисленныя орды,
постоянно ищущія добычи», эта «неописуемая нищета», а р я д о м ъ съ ней «неимовѣрное богатство», эти
«грязные дома, подобные
прогнившимъ
гробамъ»,
это «небо, нависшее надъ ними, какъ бы насыщенное
гноемъ».
«Отвратительная, проклятая жизнь», — восклицаетъ
онъ, задыхаясь въ э т о м ъ аду.
Нервы его натянуты д о крайности. Ему чудятся
звуки, грезятся видѣнія. Онъ не въ силахъ разобрать,
бодрствуетъ ли онъ, или видитъ сонъ. Галлюцинаціи
становятся дѣйствительностью, дѣйствительность
пох о ж а на галлюцинацію.
Люди раздваиваются в ъ его глазахъ.
Онъ подходитъ к ъ двери комнаты друга ( Д ж о ) и

—

266

--

заглядываетъ внутрь: тотъ сидитъ на полу съ стеклянными глазами, а противъ него въ такой же позѣ съ
такимъ же выраженіемъ лица сидитъ его двойникъ, и
Зенонъ не знаетъ, кто изъ нихъ настоящій, кто
только нризракъ.
Жизнь становится кровавымъ, зловѣщимъ кошмаромъ.
Снова Зенонъ на порогѣ комнаты друга и в д р у г ь
видитъ;
«Посреди комнаты, какъ мертвый, сидитъ его пріятель, а вокругъ него кружатся въ мистической пляскѣ семь мужчинъ и семь женщинъ, ожесточенно бичуя себя. У ж а с ъ . наполняетъ комнату. Все слилось
въ одинъ хаосъ криковъ, занаховъ, звуковъ невидігмой музыки и жгучихъ ударовъ, въ одинъ кругов о р о т ъ тѣлъ, залитыхъ кровью».
То былъ «шабашъ одержимыхъ душъ, потрясаемыхъ судорогами безумія и смерти».
Міръ наполняется демонами и вампирами, становится адомъ, надъ которымъ царитъ — князь тьмы.
Жизнь — это «вѣчный плачъ» и «скрежетъ зубовъ»
— дантовская citt^. dolente.
«Гдѣ только раздается стонъ, гдѣ царятъ болѣзни,
преступленія, несчастье, (т. е. прежде всего въ большомъ городѣ) — тамъ проявляется е г о воля, тамг-,
царитъ о н ъ, князь тьмы, ужаса и смерти».
И е г о о б р а з ъ неустанно и неотступно слѣдуеть
за бѣднымъ безумцемъ, задыхающимся въ тисках ь
«отвратительной, проклятой» жизни города.
Зенонъ отправляется по желѣзной дорогѣ на ближнюю станцію—а можетъ быть, это ему только кажется
•—выходитъ и идетъ по направленію къ полуразрушенному замку.

— 267

--

Вѣтеръ усиливался и гудѣлъ угрюмо въ развалинахъ. Деревья съ крикомъ бросались другъ на
друга, свистя и шумя въ мутной, слѣпой темнотѣ.
Откуда-то издалека, не то изъ-подъ земли, пе

Бердслей: Foetus,

то и з ъ невѣдомыхъ пространствъ, съ самаго дна
ночи несутся какіе-то заглуіиениые звуки, чьи-то
голоса.
И вдругъ онъ - въ таинственной пещерѣ.

— 268 -Встаютъ кошмарныя видѣнія, іюхожія на тѣ, что
грезились когда-то Босху и Брегелю.
«Вотъ привидѣлся ему хороводъ пресмыкающихся громадныхъ жабъ. Вотъ, точно порожденіе безумнаго мозга, возникла толпа неописуемыхъ чудовищъ, воющее стадо ужасныхъ призраковъ, вампир о в ъ и ларвъ».
А на тронѣ сидитъ о н ъ, Бафометъ, дьяволъ.
«Его красно-зеленое лицо склонялось к ъ женщинѣ, которая касалась рукой пантеры, распростертой
у ея ногъ. И з ъ глазъ сатаны брызнуло семь крова-,
выхъ молній, семь громовъ ударило въ костеръ,
взвилось пламя, и всѣ адскіе призраки повели вокругъ дикую, необузданную пляску».
Пещера
наполнилась
блѣдно-голубоватымъ свѣтомъ.
«Дьяволъ стоялъ, какъ красный, пылающій кустъ,
а у ногъ его на распятое тѣло женщины вползала
крадушаяся тѣнь пантеры, замыкая его в ъ своихъ
объятіяхъ».
Такъ превратилась въ глазахъ автора гибнущихъ
«Мужиковъ» жизнь — жизнь большого, промышленнаго города — въ адъ, населенный призраками, въ
царство Бафомета, князя тьмы.
Весь укладъ cczpcMcni'aro ксппталистическаго общества, съ его страшной конкуренціей, съ его безпощаднымъ эгоизмомъ, съ его жестокими войнами
и острой, классовой борьбой невольно подсказываетъ писателямъ мысль, что жизнь — ни что иное,
какъ застѣнокъ пытокъ и мукъ, что за ея нарядной
и блестящей внѣшностью таятся невыразимыя страДС.:ІІЯ, льется кровь, царитъ несказанный ужасъ.

Бердслей: Танецъ жизни.

s

r-

• — 271 —
Жизнь — это: «садъ пытокъ».
Такъ озаглавилъ Мирбо свой извѣстный романъ,
гдѣ подъ видомъ экзотическаго Китая изображена,
конечно, Европа, и гдѣ за фантастическими очертаніями сказки ясно проглядываютъ контуры дѣй"
ствительности.
Странная женщина — Клара — показываетъ автору
э т о т ъ своеобразный «садъ пытокъ».
Среди роскошной фееріи цвѣтовъ поднимаются
всевозможныя орудія казни, «деревянныя скамейки
с ъ бронзовыми цѣпями и ошейниками, желѣзные столы крестообразной формы, плахи, рѣшетки, висѣлицы,
орудія для автоматическаго четвертованія, постели
с ъ торчаш,ими, острыми клинками и желѣзными
остріями, дыбы, колеса, котлы и тазы надъ горнами^.
И всѣ эти «орудія жертвоприношенія»
залиты
кровью — «то черноватой, запекшейся, то влажной и
красной».
Всюду среди экзотической роскоши цвѣтовъ и
растеній сцены мукъ и казней, надъ которыми птицы распѣваютъ свои любовныя пѣсенки.
Въ одной нишѣ молодая женщина подвѣшена къ
желѣзному крюку за кисти рукъ, сплющенныя двумя кусками дерева. Въ другой нишѣ опять женщина, руки и шея которой скованы желѣзными ошейниками. Тамъ, дальше, юноша виситъ на веревкѣ, обхватившей его подъ мышками, тяжелый камень давптъ ему плечи, и слышно, какъ хрустятъ его суставы.
Д р у г о й сидитъ на корточкахъ съ изогнутымъ торсомъ, поддерживаемый въ равновѣсіи проволокой,
соединяющей шею съ большимъ пальцемъ ноги.
Издали доносится звонъ колокола.
П о д ъ нимъ лежитъ осужденный, сошедшій с ь

— 272

--

ума отъ этого постояннаго звона. Лицо сведено судорогой, исказилось въ ужасную гримасу. Конвульсивно раскрытый губы смѣются дикимъ смѣхомъ
помѣшаинаго, а оба выпученные глаза «смотрятъ
съ выраженіемъ такого страшнаго безумія, какого не
найдешь ни въ одномъ сумасшедшемъ домѣ».
А кругомъ в ъ кровавыхъ лужахъ кишатъ омерзительныя личинки, песокъ точно д ы ш е т ъ и двигается;
растенія, деревья, воздухъ загромождены мухами и
опьянѣвшими насѣкомыми.
У спутника Клары при видѣ этого дикаго кошмара кружится голова, къ горлу подступаетъ тошнота, и сердце рвется на части. А она — эта странная женщина, — чувствуетъ себя , въ этомъ саду пыт о к ъ и цвѣтовъ, какъ въ своей стихіи. Съ сладострастнымъ упоеніемъ вдыхаетъ она жадными
ноздрями
запахъ тлѣнія и крови, наслаждается всѣмъ существомъ своимъ хрипами и криками истязуемыхъ и
умираюш,ихъ.
Женщина ли она? — невольно думаетъ онъ.
Не порожденіе ли она «воображенія, охваченнаго
ужасомъ»? Не «кошмаръ» ли она?
Да, это, несомнѣнно, кошмаръ, пригрезившійся
подавленному
ужасомъ воображенію — но
этотъ
кошмаръ и есть сама жизнь.
«Клара — э т о ж , и з н ь , и с т и н н а я
сущность
ж и 3 н и!»
«Всюду кровь! — восклицаетъ авторъ романа. —
«Гдѣ больше жизни, тамъ больше палачей, съ зловѣщими, ликующими лицами, палачей, терзающихъ
тѣло, перепиливающихъ кости, сдирающихъ кожу!»
«Садъ пытокъ» — это «символъ» — символъ жизни — и, кажется, нѣтъ надобности подчеркивать —

— 273 —

МуНХЪ:

Любовь.
18

v i

«

•'••fAJKI'^I^Wvo*!--ѴмОчП-Мг-''/-' <1- V-

,

^

. , IP Ч

-t- ^ w

— 275 —
не жизни вообще, а жизни с о в р е м е н н о й , съ ея
жестокимъ укладомъ, построенномъ на конкуренцін
и эксплуатаціи.

Вышеуказанный
соціальныя условія, а
именно:
распадъ старыхъ докапиталистическихъ классовъ общества, бѣдственное положеніе интеллигенціи, угнетающая и возбуждающая обстановка большого города, наконецъ, жестокій укладъ всей жизни создали
въ концѣ Х]Х в. благопріятную почву для повышенной нервозности, а эта послѣдняя породила —
какъ нѣкогда въ началаѣ XIX в. — инстинктивную
тягу ко всему таинственному и ужасному.
Въ литературѣ конца XIX и начала XX в. снова
входятъ в ь моду «страшные» разсказы, бьющіе по
нервамъ, вызывающіе жуть и ужасъ.
Какъ нѣкогда въ эпоху романтизма,
является
спросъ на привидѣнія, двойники, фантастическія существа, всевозможныя необычайныя событія.
Это возрожденіе старыхъ кошмарныхъ темъ и
о б р а з о в ъ замѣчается вездѣ, въ Англіи, Испаніи,
Франціи и Германіи.
Хотя изобрѣтательность писателей, вообще говоря, довольно ограничена, надо отдать
спеціалистамъ по части страшныхъ вымысловъ дань справедливости: они достаточно изобрѣтательны и, хотя одинъ
пользуется часто мотивами, придуманными другимъ,
они умѣютъ придать имъ порою характеръ новизны.
И з ъ массы «страшныхъ» темъ мы отберемъ здѣсь
такія, которыя отличаются сравнительно большей
оригинальностью.
Въ повѣсти англичанина Стивенсона The strange
18*

-

276 -

case of Dr. Jekyll and Mr. Hyde (Странная исторія
д-ра Джикилля и мистера Хайда) знаменитый врачъ
постепенно убѣждается въ томъ, что въ немъ живутъ д в ѣ личности — одна высокоразвитая, культурная, преданная научнымъ интересамъ, другая —
исполненная преступныхъ инстинктовъ. Понимая опас^
ность, грозящую доброму началу въ немъ о т ъ начала злого, д о к т о р ъ задается цѣлью выдѣлить путемъ химическаго эксперимента «того другого» и
такимъ образомъ спастись о т ъ него. Послѣ долги-^-^
поисковъ, ему удается, наконецъ, найти чудодѣйѵ..ьеі:
ное средство и — о ужасъ — съ тѣхъ поръ онъ живетъ
двойной жизнью — то, какъ знаменитый врачъ, чьи
слава гремитъ во всей странѣ, то какъ развратникъ
и убійца, то, какъ д о к т о р ъ Джикилль, то, какъ
мистеръ Хайдъ.
Этимъ раздвоеніемъ еще не ограничивается трагическое положеніе героя Стивенсона. Къ своему, все
возрастающему, ужасу, онъ замѣчаетъ, что злое начало все болѣе поглощаетъ въ немъ начало доброе
и, не желая, чтобы мистеръ Хайдъ окончательно
подчинилъ себѣ доктора Джикилля, онъ кончаетъ съ
собой
Въ другой повѣсти Стивенсона New Arabian Nights
(Новыя сказки тысячи и одной ночи) принцъ попадаетъ въ странный клубъ. Толпятся элегентно одѣтые мужчины, весело болтая, попивая шампанское.
Входитъ предсѣдатель съ картами въ рукѣ, всѣ садятся вокругъ стола: кто вытянетъ червоннаго ту') Тема о раздвоеніи личности снова встрѣчается^ въ разныхъ
варіяціяхъ въ разстазахъ Эверса „Die blauen'Indianer^n Dor Tod des
Barons lesus Maria von Friedel и въ разсказѣ Габолѳнца: Jener andere

Мессалина.

•ж
w

•илу,

iipi.f

-/-J-'

Icit
"•ra!.^

^."гга^гСг ft.

— 279

--

за, будетъ сегодня же ночью убитъ другимъ членомъ
клуба. На лбу принца выступаетъ холодный потъ,
сердце его стучитъ, готовое разорваться на части.
Судьба миновала принца, кто-то другой вытянулъ
роковую карту и на слѣдующее утро принцъ читаетъ въ газетѣ, что мистеръ N. N. ночью такъ неудачно
упалъ на улицѣ, что тутъ же скончался.
Несмотря на испытанный имъ иаканунѣ ужасіз,
принцъ все-таки снова отправляется въ клубъ, вынимаетъ на этотъ р а з ъ роковую карту и, если бы его
не спасли его придворные, онъ подвергся бы участи
такъ неудачно упавшаго на улицѣ мистера N. N.
Въ романѣ Р. Хаггарта She (Она) двое англичанъ:
Лео Винсей и его воспитатель Холла отправляются
въ самую глубь Африки, въ страну тайнъ и чудесъ,
окрз'женную ядовитыми болотами, въ страну пещерныхъ людей — амахаггеровъ, и переживаютъ тамъ
всевозможные ужасы.
Такъ, напр., въ честь бѣлыхъ гостей устраивается
иллюминація.
«Со всѣхъ сторонъ показались дикари съ большими, горящими факелами. Они производили впечатлѣніе дьяволовъ, выскочившихъ изъ ада. Въ рукахъ у
нихъ зажженныя муміи, которыя они складываютъ въ
костеръ. Одинъ и з ъ нихъ выхватываетъ и з ъ костра
горящую руку и поджигаетъ рядъ факеловъ, прикрѣпленныхъ к ъ высокимъ кольямъ. Вскорѣ мы очутились среди горящихъ труповъ. Съ трехъ сторонъ
нас'ь окруисали пылающія муміи, горѣвшія съ страшнымъ ип<пѣніемъ».
Н а д ъ страной амахаггеровъ царить загадочная
женщина, О и а, «та, которой всѣ повинуются».
Много вѣковъ назадъ она и з ъ ревности убила

-

280

-

своего возлюбленнаго, сама же она — безсмертна, ибо
выкупалась въ чудодѣйственномъ огнѣ, пылающемъ
въ центрѣ земли. Красота ея настолько ослѣпительна, что на нее больно смотрѣть. При видѣ молодого
Лео Виисея, она все болѣе гіриходитъ к ъ тому убѣжденію, что онъ и есть ея воскресшій, нѣкогда ею
убитый, любовникъ. Желая и ему даровать вѣчную
юность, она приводить его к ъ подземному огненному
столбу. Юноша боится войти въ пламя, тогда она
показываетъ ему примѣръ мужества, и вдругъ съ
нею случается что-то странное — выпадаютъ волосы
на головѣ, лицо покрывается морщинами, она вся
съеживается и превращается въ маленькую, уродливую обезьянку.
Въ разсказѣ испанскаго писателя Луиса Альфонсо La сспа de Sarah Whim (Ужинъ Сары Уимъ въ
сбориикѣ Ciientos Raros) молодая американка ставить ухаживающему за ней испанскому барону условіемъ ея благосклонности;
совмѣстный ужинъ въ
— клѣткѣ львовь.
Баронъ принимаетъ условіе и вступаетъ в ъ переговоры съ сторожами.
Въ условленный часъ баронъ и американка пріѣзисаютъ въ зоологическій садъ, входятъ в ъ пустую
клѣтку, богато убранную, и садятся за столь, уставленный роскошными блюдами и винами.
По данному знаку съ обѣихъ сторонъ столовой
ниспадаютъ желѣзныя рѣшетки и къ порогу подход я т ь — около него — левъ, около нея — львица. Несмотря на жуткость обстановки молодые люди, на
видъ хладнокровные, приступаютъ къ З'жину на
глазахъ ошеломленныхъ звѣрей.
Сара просить барона налить ей еще шампанскаго.

— 281 —

Бердслей:

Иллюстрація.

•."n-r

-

r^uJ

r -OJL^

t

-

-ЧЛ FEO^^Г

*

•4.

»

l>

—V T

WU^

- —

^

^

wv:

— 283

--

«Баронъ поднялся, схватилъ лѣвой рукой и з ъ
холодильника бутылку, а правой взялъ руку Сары,
лежавшую на кружевахъ платья, какъ бѣлая чайка
на пѣнѣ волнъ, и поцѣловалъ ее.
Почти одновременно съ звукомъ поцѣлуя раздался ревъ и сдавленный крикъ.
— Что такое? — спросила, поднимаясь, Сара.
Пустяки! Просто ревность льва. —
И, между тѣмъ, какъ баронъ наливалъ правой рукой вино, и з ъ лѣвой на скатерть сочилась — кровь!»
Молодые люди окончили ужинъ, снова поднялись
рѣшетки, баронъ и Сара спокойно покинули ужасную столовую: только много лѣтъ спустя, баронъ
признался Сарѣ, что онъ подкупилъ сторожей, н
тѣ дали львамъ вмѣстѣ съ утренней порціей мяса —
дозу опіума
Въ послѣднее время большой спросъ на страшные разсказы замѣчается въ Германіи и Австріи.
Въ сборникѣ разсказовъ вѣнскаго писателя Вассермана «Золотое зеркало», написанномъ въ подражаніе «Serapionsbriider» Гофмана «многогранная, великая
и богатая жизнь» также
отражается
лишь
какъ
сказка ужасовъ и безумія.
Въ первой новеллѣ (Чума в ъ Винчгау) обезьяна
занесла въ округъ Винчгау чуму. Каждый, кто встрѣтится съ ней, кто хоть издали увидитъ ее изъ окна,
заболѣваетъ и умираетъ.
Въ двухъ сосѣднихъ деревняхъ жили парень и
дѣвуцлка, женихъ и невѣста. Они дали другъ другу
слово зажигать по вечерамъ въ мансардѣ подъ крышей факелъ, въ знакъ того, что они еще живы.
1) Во Фрапцін къ этому жанру прііиадлежап. оіцѳ разсказы
Эркманъ-Шатріана, Los Nevroses Роллнна и др., въ Больгіи иѣкоторые разсказы Лемоннье, 1'олленса.

— 284

--

Однажды вечеромъ, парень увидѣлъ к ъ своему
ужасу, что факела нѣтъ. Опрометью бросился онъ
въ сосѣднюю деревню. Оставалось сдѣлать еще нѣсколько шаговъ до дома невѣсты.
И вдругъ факелъ засвѣтился.
Парень бросился наверхъ, въ свѣтелку, и видитъ:
на полу, задушенная, обнаженная, лежитъ его невѣста, а обезьяна, смѣшно причмокивая губами, высовываетъ ф а к е л ъ и з ъ окна.
Парень в ъ ужасѣ упалъ на полъ, а обезьяна, бросивъ факелъ, точно играя, переломила ему позвонки.
Въ послѣднемъ разсказѣ сборника (Аврора) компанія мужчинъ очутилась на крайнемъ сѣверѣ, в ъ
царствѣ вѣчныхъ льдовъ и полугодовой ночи.
Слабо мерцающій свѣтъ, царящій в ъ шалашѣ,
раздражаетъ ихъ зрѣніе, давитъ ихъ мозгъ. Безмолвіе природы вызываетъ такое состояніе, что имъ хочется кричать, лишь бы нарушить его. Грохотъ тишины наполняетъ ихъ уши, превращаетъ біеніе ихъ
сердца в ъ ревъ какой-то невѣдомой машины, и
этотъ вой вызываетъ въ мозгу страшныя видѣнія.
Они перестаютъ выносить звукъ собственнаго голоса и
ждутъ, точно звѣри, случая, чтобы растерзать д р у г ъ
друга.
И одинъ за другимъ они сходятъ съ ума.
Въ разсказѣ Эверса
Die Spinne въ одной изъ
1) Въ настоящее время Эверсъ самый яркій предстанитель этого
„страшнаго" зісаира въ Германін: онъ большой поклонникъ Гофмана
и Бодлѳра, біоі'рафъ Эд. По и переводчикъ Вилльв де Лиллъ Адана.
Въ его разсказахъ то и дѣло мелькаютъ имена художниковъ Босха,
Брегеля, Гойи, Ропса. Эти разсказы собраны въ двухъ книгахъ
Grauen и Die Bessessenen.

MES5AHNA.

Бердслей: Мессалина.

Г--

• .

-т.,,.

чЧЬУИПм'.'*"

-^у.м-,-

V"

Sr-ІгИ
.•«TfW

жйгг-й: .'•'Г• j

— 287

--

комнатъ меблированнаго отеля всѣ жильцы неизмѣнно вѣшались — в ъ пятницу, въ шесть часовъ.
Ни матеріальная необезпеченность, ни семейньпіі
разладъ не могли быть — по наведеннымъ справкамъ
•— причиной этихъ загадочныхъ самоубійствъ. Когда
и з ъ петли вынимали послѣдняго и з ъ повѣсившихся,
то замѣтили, что по рукаву пробѣжалъ какой-то
паукъ. Ничего другого страннаго не бросилось в ъ
глаза.
Т а к ъ какъ никто не желалъ снимать эту таинственно-страшную комнату, то хозяйка гостиницы предлагала ее, наконецъ, даромъ, а въ придачу обѣщала
еще кормить жильца.
Соблазненный такой перспективой, въ комнатѣ поселился студентъ.
Такъ какъ полиція также была заинтересована въ
пролитіи свѣта на эту загадочную исторію, то между
префектурой и комнатой былъ проведенъ телефонъ,
и студентъ могъ въ любой моментъ, какъ только случится что-нибудь особенное, вызвать на помощь начальника полиціи.
Студентъ велъ дневникъ, куда заносилъ всѣ свои
впечатлѣнія и переживанія и, благодаря этому обстоятельству, палъ нѣкоторый свѣтъ на загадочную
комнату.
Вскорѣ послѣ своего переѣзда, студентъ замѣтилъ
у окна противоположнаго дома дѣвушку въ лиловомъ съ черйыми пятнами платьѣ и неизмѣнно въ
черныхъ перчаткахъ. Она сидѣла у окна и ткала какую-то тонкую, какъ паутина, ткань.
Между студентомъ и дѣвушкой скоро установились оживленныя сношенія. Объяснялись они мимикой и жестами. Сначала студенту казалось, что она

-- 288 —
повторяетъ его движенія, но потомъ онъ убѣдился,
что, напротивъ, онъ дѣлаетъ лишь то, что подсказываетъ она.
Первая недѣля прошла благополучно.
Чѣмъ ближе
подходила
слѣдуюш;ая
пятница,
тѣмъ все большее безпокойство охватывало студента,
безпокойство превращ,алось въ нервную тревогу, в ъ
невыразимый страхъ. Его тянуло к ъ окну, онъ чувствовалъ, что долженъ совершить то, что сдѣлали его
предшественники, а дѣвушка въ окнѣ продѣлывала
какіе-то жесты, и какъ они ни были страшны, студентъ невольно подчинился ихъ гипнозу. Вотъ онъ
спѣшитъ к ъ телефону и перерѣзаетъ проволоку. Страхъ
разростается въ ужасный кошмаръ. Студентъ садится къ столу и, чтобы не смотрѣть на противоположное окно, принимается писать свое имя — р а з ъ — два —
И вдругъ дневникъ обрывается.
На слѣдуюш,ій день студента нашли повѣсившимся,
а между зубами торчалъ огромный паукъ, лиловый
съ черными пятнами. Студентъ повѣсился въ пятницу, ровно въ шесть часовъ.
Прочли его дневникъ и, естественно, прежде всего
обратили вниманіе на таинственное окно противолежащаго дома.
Никакого окна тамъ не оказалось.
Студентъ сдѣлался жертвой галлюцинаціи, навѣянной паутиной, сотканной ядовитымъ паукомъ въ
его же собственной комнатѣ.
Въ разсказѣ Габеленца Der gelbe Schadel (въ
сборникѣ «страшныхъ» разсказовъ Tage des Teufels)
художникъ находитъ однажды въ подземельи стараго
дома черепъ страннаго желтаго цвѣта и приносить
его въ свой кабинетъ.

Р е т е л ь. ТГляска смерти.

• 1

•V

•

— 289 —
И вдругъ съ нимъ
чайное.
Онъ охладѣваетъ к ъ
и холстъ, принимается
мемуаровъ XVIII в. Онъ
торіи и стряпаетъ яды.
ное желаніе отравить

совершается

нѣчто

необы-

искусству, забрасываетъ кисть
за изученіе химіи, за чтеніе
запирается въ своей лабораВъ немъ поднимается странсвою возлюбленную, онъ за-

Бердслей:

Виньетка.

маниваетъ ее к ъ себѣ и осуществляетъ свой темный
замыселъ. Онъ, никогда не говорившій и не писавшій по италіански, ночью, в ъ состояніи полусна, гов о р и т ь и пишетъ на э т о м ъ языкѣ. И з ъ домосѣда
18

— 290

--

онъ превращается въ безпокойнаго странника и кончаетъ съ собою.
Потомъ оказалось, что страннаго цвѣта черепъ
принадлежалъ
Кальостро,
отравителю-авантюристз'
XVIII в. и художникъ просто безсознательно повторилъ во всѣхъ подробностяхъ его жизнь
Въ этихъ «страшныхъ» разсказахъ и повѣстяхъ
жизнь изображается неизмѣнно, какъ сцѣпленіе ужасныхъ событій, о т ъ которыхъ по спинѣ читателя долж е н ъ пробѣгать морозъ, а человѣкъ превращается
въ игрушку злыхъ случайностей, становится жертвой
галлюцинацій, безвольнымъ повтореніемъ прошлаго.
Произведенія указанныхъ писателей не отличаются ни особенными художественными достоинствами,
ни крупнымъ общественйШТЪ" знЯ^еніемъ." Они^сбзда^
ны больше для рынка, являются отвѣтомъ на литературную моду.
И однако, ихъ нельзя игнорировать.
Эти произведенія, пользующіяся, несомнѣнно, сбыт о м ъ — на что указываетъ хотя бы появленіе все новыхъ подобныхъ сборниковъ на книжномъ рынкѣ
Германіи — важный симптомъ времени, важные документы эпохи.
Они служатъ лучшимъ доказательствомъ того,
что тяга ко всему таинственному и страшному не результатъ патологическаго состоянія отдѣльныхъ писателей, не сенсаціонная выдумка небольшихъ литературныхъ кружковъ, а — какъ нѣкогда, въ эпоху
романтизма — явленіе массовое, явленіе соціальное,
подготовленное разнообразными общественными причинами.

1) См. также сборникъ разсказовъ Штробля: Die Knoclierne Hand.

— 291

--

И з ъ глубины повышенной нервозности, вызванной
всѣмъ укладомъ, всѣмъ развитіемъ капиталистическаго общества, родилась въ концѣ XIX в. также новая разновидность театра — драма ужаса.
Лицомъ къ лицу съ жестокой дѣйствительностью,
таящей въ себѣ тысячу неожиданностей и случайностей, нервнаго человѣка охватываетъ инстинктивный
стр/Зхъ жизни.
Въ своихъ разсказахъ Sensitiva amorosa шведскій
писатель Ола Гансонъ посвятилъ немало страницъ
этой «болѣзній'вѣка»."
«Что значитъ этотъ повальный, болѣзненный страхъ
жизни, коимъ одержимы столь многіе представители
современнаго поколѣнія?» — спрашиваетъ онъ въ одномъ мѣстѣ. Что онъ такое? Чисто физіологическое
явленіе? Болѣзненный процессъ въ крови и нервахъ?
Или то тлѣніе поразило современнаго человѣка, то
смерть слѣдуетъ за нимъ, какъ тѣнь? Или, быть
можетъ, то безсмысленная, злая судьба поднимаетъ
свою голову Медузы? Или то оглушительное зрѣлище борьбы за существованіе, исполинской колесницы
времени, катящейся впередъ и раздавливающей милліоны человѣческихъ тѣлъ?»
И Гансонъ рисуетъ цѣлую вереницу такихъ невропатовъ, одержимыхъ «страхомъ жизни». Порой,
находясь въ самомъ лучшемъ настроеніи, оживленно
бесѣдуя гдѣ-нибудь въ обществѣ, они вдругъ призадумаются и имъ кажется, что «кто-то» «откуда-то»
издалека «грозитъ имъ, предвѣщая бѣду».
Изъ этого инстинктивнаго страха жизни, который,
«какъ паразитъ, сросся съ самой сердцевиной чувства, кладетъ въ ней свои яйца и размножается», и
родилась въ концѣ XIX в. — драма ужаса.

— 292 —
Эта разновидность театра встрѣчается во всѣхъ
странахъ, въ Германіи ( Ш л я ф ъ ) , Польшѣ (Пшибышевскій), Скандинавіи (Стриндбергъ), особенно, Бельп и (Лемонньэ, Лербергъ, Метерлинкъ).
В ъ этихъ пьесахъ обыкновенно нѣтъ никакого
«дѣйствія», онѣ всецѣло покоятся на «настроеніи»,
а это настроеніе — сконцентрированный, безсознательный ужасъ, охватывающій постепенно выведенныхъ
лицъ, а вмѣстѣ съ ними и публику.
В ъ пьесѣ Ш л я ф а Meister Oelze ремесленникъ отравилъ много лѣтъ назадъ вотчима, чтобы помѣшать
ему составить завѣщаніе. Вся драма
построена
за
страхѣ возмездія, который закрадывается въ душу
преступника, питается всякой мелочью проникаетъ
во всѣ ф и б р ы его существа, разрастается въ кошмаръ,
д о в о д и т ь его до галлюцинаній и самоубійства.
Въ пьесѣ Пшибышевскаго «Гости», также лишенной всякой динамики, также выростающей исключительно и з ъ настроенія, герой, п о д ъ вліяніемъ какихъто странныхъ угрызеній совѣсти — хотя онъ, кажется, не совершилъ никакого преступленія — проникается инстинктивнымъ страхомъ «всего» и «ничего» —
какъ выражается Ола Гансонъ. Онъ видитъ на стѣнѣ чью-то «тѣнь», точно «крылья вампира», какіето «грязные, скрюченные пальцы», точно «когти
дьявола». Пока эти ужасныя руки только притаились
для прыжка, какъ «пантера», но настанетъ моментъ,
и они обхватятъ его, какъ «адскія клещи», обовьютъ
его «адскими объятіями» и — задушатъ. Нервный
страхъ превращается въ манію преслѣдованія и гонитъ несчастнаго к ъ самоубійству.
Въ пантомимѣ Лемонньэ «Мертвецъ» (передѣлапной и з ъ одноименной повѣсти) двое братьевъ-кре-

ю

TO
СО

Мунхъ:

Смерть.

i"*-г vwiiSb
.Jo*

.
1-I .

'--'мгг.-^,'^-

•

!

<

•

<

•

»

$

)

!

-

J .'t

у'
^

-

r,

..i-ww I ^ .-.I- •.

-

•

— 295

--

стьянъ убили выигравшаго въ лоттереѣ односельчанина, и вотъ съ тѣхъ п о р ъ тѣнь убитаго преслѣдуетъ ихъ, какъ страшный кошмаръ. То мертвецъ
принимаетъ видъ нищаго, являющагося на порогѣ,
то лицо его чудовищной гримасой смотритъ на
нихъ съ циферблата часовъ. Разбуженные кошмарными видѣніями, они вскакиваютъ съ постели ^ — о н ъ ,
какъ живой, освѣш,енный луной, стоитъ между ними.
Въ невыразимомъ ужасѣ набрасываются братья на
него, чтобы задушить, и — начинаютъ душить другъ
друга. —
Своего классическаго выраженія этотъ театръ ужаса получилъ п о д ъ перомъ Метерлинка, в ъ его маленькихъ пьесахъ «настроенія», п р о о б р а з о м ъ которыхъ послужила драма Ванъ Лерберга «Les Flaireurs».
Выведенные Метерлинкомъ лица (въ «Непрошенной гостьѣ», въ «Слѣпыхъ», въ «Тамъ внутри») пронизаны насквозь нервной тревогой, жуткимъ предчувствіемъ бѣды и грозы. Все заставляетъ ихъ вздрагивать и трепетать. Все для нихъ предчувствіе и предзнаменованіе.
«О чемъ ни подумаешь, все такъ страшно!»
Это нервное безпокойство, проникающее все ихъ
существо, отражается даже въ ихъ разговорахъ, въ
ихъ тревожномъ,
обрывистомъ діалогѣ — пугаясь
собственныхъ словъ, точно боясь разбудить дремлющія, злыя силы, они то и дѣло прерываютъ свою рѣчь.
А злыя силы все же пробуждаются.
Вѣчцо «откуда-то» издалека «кто-то» — таинственный и страшный — «грозитъ, предвѣщая бѣду». (Оля
Гансонъ).
») Къ этой категоріи относится также пьеса бѳльгійца Кромелинка: „Ваятель масоісъ".

— 296

--

Среди этихъ притаившихся враждебныхъ силъ —
люди называютъ ихъ совокупность «рокомъ» — наиболѣе осязательная, наиболѣе страшная и неотвратимая — это смерть.
Она вездѣ и всюду.
Она — хозяйка и царица. Она склоняется надъ колыбелью только что родившегося младенца, ходитъ
тѣнью вокругъ дряхлаго старика. Она стоитъ за кажДЫМЪ

уГЛОМЪ

дома,

СТуЧИТЪ

костлявой

рукой

В'Ь

каждое окно. Она улучаетъ минуту, когда люди менѣе всего думаютъ о ней, входитъ злой intruse и
ужасъ и отчаяніе входятъ слѣдомъ за ней.
Всѣ «поры» маленькихъ пьесъ Метерлинка проникнуты — по его же собственнымъ словамъ — «мрачнымъ предчувствіемъ смерти».
Н а д ъ жизнью, ставшей безпрерывнымъ безпокойствомъ и страхомъ, непрекращ,ающейся нервной тревогой, ставшей драмой инстинктивнаго ужаса, воцарилась съ косой въ костлявой рукѣ — Побѣдительница-Смерть, Mors-lmperator
Кромѣ вышеуказанныхъ соціальныхъ причинъ, вызвавшихъ в ъ концѣ XIX и началѣ XX в. новый подъемъ кошмарной литературы — а именно, вытѣсненія
') Торлсество смерти, вдохновившее когда-то Гольбейна къ его
«ІІляскѣ смерти», нашло яркаго художника въ лицѣ нѣмца Ретеля,
творчество котораго относится еще на 50 годахъ ХІХ-е. Послѣ крушенія мартовской революціи, онъ создалъ рядъ рисунковъ, изображашщикъ побѣду смерти надъ народнымъ движеніемъ. Эта превосходная „Пляска смерти" можетъ быть разсмотрѣна только въ другомъ
мѣстѣ, въ другой связи. Кромѣ этой серіи Ретель создалъ еш,е два
рисунка на ту же тему, одинъ изъ которыхъ номѣіценъ въ нашей
книЛ.

— 297 —

Бердслей:

Женщина.

ТЛ!

•.Ч-.

-.1

It T-.V-trvr-

'— •

.Л-т

•sv

.

'" v->

л Ѵ У . Vi'" •

— 299

--

капитализмомъ старыхъ классовъ общества, бѣдственнаго положенія интеллигенціи, пригнетающаго
уклада большого города, жестокаго
характера всей
современной жизни и обусловленной всѣми этими
явленіями повышенной нервозности — была еще одна причина, располагавшая писателей и художниковъ
смотрѣть на міръ, какъ на мрачную фантасмагорію,
какъ на царство — князя тьмы.
Взаимныя отношенія половъ, — когда-то источникъ оптимистическихъ переживаній, источникъ свѣтлой и радостной поэзіи — также приняли в ъ концѣ
XIX и началѣ XX в. — зловѣще-угрожающій характеръ.
Половыя отношенія все болѣе принимали видимость — половой в р а ж д ы , а эта вражда все болѣе обострялась.
На то существовало немало причинъ.
Крупная буржуазія отвела проституткѣ въ жизни
огромную роль, приблизительно такую же, какую она
играла въ вѣкъ Ренессанса и въ вѣкъ абсолютизма.
Освободивъ женщину своего круга о т ъ хозяйственныхъ и даже материнскихъ обязанностей, крупная
буржуазія и ее превращала все больше въ кокотку.
Въ т о м ъ ж е направленіи дѣйствовала и необходимость конкурировать съ дамами полусвѣта, вставшая
передъ дамами буржуазіи, р а з ъ послѣднія не хотѣли
потерять вліяніе и власть надъ мужчинами своего
класса.
Наступало царство кокотокъ и проституціи.
Низведенная мужчиной на степень простого орудія наслажденія, женщина мстила, естественно, своему
господину-рабу вольно и невольно, не только превращая его въ свою очередь въ простое орудіе своего
господства, но — что особенно важно — п о р а б о щ а я
его стихійной силой своего пола.

— 300

--

и женщина должна была незамѣтно превратиться
въ глазахъ мужчины въ врага, опаснаго и страшнаго, въ злую губительницу.
Такъ какъ вся тяжесть современнаго уклада жизни съ его жестокой и непрерывающейся конкуренціей ложилась особенной тяжестью на мужчину, то
психика послѣдняго становилась замѣтно слабѣе психики женщины. Нервный и неуравновѣшенный мужчина (особенно интеллигентъ) пассивно подчинялся
впечатлѣніямъ, исходившимъ на него о т ъ женщины,
и эти впечатлѣнія порабощали его до полной потери собственной личности.
Мужчина невольно склонялся
к ъ убѣжденію
въ
необходимости переоцѣнки стараго предразсудка о
«сильномъ» и «слабомъ» полѣ. Онъ все больше укрѣллялся въ мысли, что въ любви мужчина играетъ только п а с с и в н у ю роль, тогда какъ иниціатива всецѣло принадлежитъ женщинѣ (см. разсказъ Ф. Лангмана «Молодой человѣкъ 1895 г»). При такихъ условіяхъ
долженъ былъ совершенно измѣниться и старый тип ь
Донъ-Жуана. И з ъ поработителя женщины онъ незамѣтно превратился въ ненавистника женщины (какъ
Дж. Таннеръ въ пьесѣ Б. Шоу: Человѣкъ и Сверхчеловѣкъ»)
Между тѣмъ, какъ мужчина становился все болѣе
женоподобнымъ
(нервнымъ,
пассивнымъ,
чувствительнымъ), женщина, напротивъ, превращалась все
болѣе въ мужеподобную амазонку (активную, разсудочную, воинственную).
Стремясь сбросить съ себя вѣковое иго, она ор1) См. объ этомъ подробнѣѳ нашу брошюру: „Торжество пола'(По поводу книги О. Вейнингера).

Штукь:

Сфинксь.

г;;

— 301

--

ганизовалась въ боевые кадры, выкинула знамя феминизма и перешла въ наступленіе. Успѣхи женскаго
движенія въ области экономической, политической и
юридической, были т а к ъ велики, такъ бросались в ъ
глаза, были чреваты такими послѣдствіями, что заставляли невольно призадуматься.
И з ъ прежней безсловесной и покорной служанки
женщина выростала въ опаснаго конкурента, в ъ явнаго врага мужчины. И онъ, который когда-то презиралъ ее, сталъ ее — бояться.
Таковы были причины, которыя привели въ концѣ
XIX и началѣ XX в. к ъ все большему обостренію половой вражды.
Взаимныя отношения половъ стали замаскированной или открытой ненавистью, любовь то и дѣло перекидывалась въ ж а ж д у истребленія и уничтоженія.
Т а к ъ родились образы Саломеи (О. Уайльдъ),
Лулу (Ведекиндъ) и др.
Женщина становилась въ глазахъ мужчины з л о м ъ
и притомъ такимъ, противъ котораго самъ онъ безсиленъ.
Нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что такого
взгляда на женщину придерживались всѣ тѣ писатели, которые были склонны видѣть и в ъ жизни вообщ е — царство дьявола или садъ пытокъ.
Въ прологѣ, к о т о р ы м ъ открывается «Садъ пытокъ» Мирбо, собралась компанія интеллигентовъ:
ученыхъ, ф и л о с о ф о в ъ и писателей, и послѣ вкуснаго
ужина рѣчь з а х о д и т ь — о женщинѣ...
Всѣ такъ или иначе раздѣляютъ убѣжденіе о
женщинѣ, какъ представительницѣ слабаго пола.
Противъ этого предразсудка протестуетъ одинъ
только авторъ «Сада пытокъ».

— 302

--

Онъ видѣлъ «истинную» женщину, видѣлъ ее «неприкрытой ни религіозными предразсудками, ни общественными приличіями». Онъ видѣлъ ее въ ея «естественной наготѣ», окруженною «садами и казнями»,
«цвѣтами и кровью».
Женщина — воплощеніе зла, великая и вѣчная злодѣйка. Это она «замышляетъ, комбинируетъ и подготовляетъ» всѣ преступленія. Она таитъ въ себѣ «непобѣдимую силу разрушенія». Будучи «чревомъ жизни», она тѣмъ самымъ и «чрево смерти».
И, подводя итогъ своимъ женоненавистническимъ
разсужденіямъ, герой Мирбо (а, можетъ быть, онъ
с а м ъ ) восклицаетъ:
«Въ вѣчномъ поединкѣ половъ мы — мужчины —
всегда побѣжденные».
Женщина превращается въ глазахъ «побѣжденнаго» мужчины прежде всего въ существо звѣроподобное, въ красиваго хищника.
Графиня де Стассевиль въ разсказѣ Барбэ д'Оревильи «Изнанка одной партіи въ вистъ» сравнивается
съ змѣей, а графиня Савиньи (вторая жена графа)
въ разсказѣ «Счастье въ преступленіи» уподобляется
— «пантерѣ».
Или же женщина принимаетъ о б р а з ъ
ядовитой
паучихи-губительницы.
Въ приведенномъ вышѣ разсказѣ Эверса
(Die
Spinne) студентъ — потомъ повѣсившійся подъ вліяніемъ галлюцинаціи — видитъ однажды, какъ маленькій самецъ-паукъ подходитъ робко к ъ сидящей въ
паутинѣ огромной паучихѣ и, удовлетворивъ свою
страсть, въ страхѣ бросается вонъ и з ъ ея крѣпостн.
Паучиха бѣжитъ вслѣдъ за нимъ, схватываетъ его,
т а щ и т ъ обратно въ паутину и тамъ, гдѣ недавно

Бердслей; Соломея.

•f V • •
г '"

г

-

... ,

!.

^г •

V. • :::

•

- v ' • -J- Г
-

-

-

*

.-

•-. • .

<

-—•.i-. •

•

•'

У-.

' . ... V.-;'.. ѴЛ'.. ..-.i. . • !

V

.

;

•

— 305 —
праздновалась оргія любви, высасываетъ и з ъ него
всю жизнь и пренебрежительно выбрасываетъ трупъ
любовника и з ъ своего дома.
Вотъ символъ отношеній половъ!
Отъ представленія о женщинѣ, какъ паучихѣ, только одинъ шагъ к ъ представленію о ней, какъ о вампирѣ.
Этотъ шагъ дѣлаетъ Зенонъ Реймонта.
Въ Польшѣ онъ имѣлъ романъ съ одной замужней дамой, романъ весьма своеобразный. Такъ какъ
мужъ дамы былъ человѣкъ больной, а ей страстно
хотѣлось имѣть ребенка, то она ночью посѣтила
Зенона, гостившаго въ ихъ имѣніи. Молодой человѣкъ, раньше не обращавшій на нее вниманія, послѣ
этого таинственнаго ночного визита безумно влюбляется въ нее, но она, почувствовавъ себя уже матерью,
отклоняетъ его любовь. Она хочетъ быть только матерью, а не женой и любовницей.
И Зенонъ видитъ, что она пользовалась имъ только, к а к ъ средствомъ, что онъ для ней только оплодотворяюш,ее начало.
«Ты паукъ!» — невольно срывается съ его устъ.
Очутившись потомъ въ Лондонѣ, разлагаясь п о д ъ
напоромъ «отвратительной, проклятой» жизни города,
Зенонъ видитъ все въ сумрачно-искаженныхъ
образ а х ъ и тогда и женщина превращается в ъ его глазахъ и з ъ паучихи въ — Вампира.
Онъ знакомится съ странной и страшной дѣвушкой — а, можетъ быть, она только «кошмаръ его воображенія, охваченнаго ужасомъ» (какъ Клара въ
«Садѣ пытокъ»). У Д э з и лицо какого-то «кошмарнаго видѣнія». Губы ея змѣятся «змѣиными движеніями». На всѣхъ она наводитъ инстинктивный «страхъ^».
18

— 306

--

Она — колдунья. Отъ одного ея взгляда заболѣваютъ маленькія дѣти. Она — «вампиръ» — одно и з ъ
многочисленныхъ «воплощеній Бафомета». Она - дочь князя тьмы.
Чѣмъ-то среднимъ между вампиромъ и демономъ
является женщина и въ разсказѣ Лемонньэ «Суккубъ».
Молодой человѣкъ сидитъ въ партерѣ театра. Даютъ «Тристана и Изольду» Вагнера. Въ одну и з ъ
л о ж ъ входитъ дама въ черномъ, похожая на портретъ кисти художника Уистлера. Ея «ослѣпительная красота» граничитъ съ «безобразіемъ». И з ъ ея
глазъ струится «жестокость», исходятъ какія-то «лихорадочно-красныя испаренія», о т ъ которыхъ становится «жарко».
Молодому человѣку кажется, что когда-то, гдѣто, онъ видѣлъ уже эту женщину, даже больше: обладалъ ею. И вдругъ ему вспомнилось.
Много лѣтъ назадъ, онъ былъ серьезно боленъ.
И вотъ ночью к ъ нему прищла странная женщина съ
блѣднымъ лицомъ, на которомъ замѣтны слѣды разложенія. Губы его слились съ ея устами. Потомъ онъ
почувствовалъ, какъ она вонзаетъ свои зубы ему въ
шею и сосетъ его кровь. На утро мать нашла его
полумертвымъ. И однако ни одна дверь ночью не
отворялась. Никто не входилъ.
«И все-таки это былъ не сонъ! — заканчиваетъ
разсказчикъ. — Кто бы ни была она — суккубъ или
вампиръ — я испыталъ тогда восторгъ, граничившій
съ ужасомъ смерти».
Такъ подготовлялась постепенно психологическая
почва для возрожденія вѣры въ существованіе одержимыхъ дьяволомъ вѣдьмъ.
Для очень многихъ модернистовъ изъ числа тѣхъ.

— 307

--

кто склоненъ вообще къ кошмарному взгляду на
жизнь, не можетъ быть никакого сомнѣнія въ томъ,
что вѣдьмы существуютъ на самомъ дѣлѣ.

I

ІІѴііі^^і

ф
Бердслей: Поклонницы Вагнера.

Въ романѣ «Адъ» Стриндбергъ заявляетъ — нисколько не смущаясь и не краснѣя, — что буря и
гроза — дѣло рукъ вѣдьмъ (точно слышишь ГОЛОС'Ь
20*

— 308

--

короля Якова I), а въ продолженіи «Лда», въ «Легендахъ», констатируя возрожденіе во Франціи католическаго духа, онъ радуется, что скоро запьг.таютъ первый костры, на которыхъ будутъ сжигать
уличенныхъ въ вѣдовствѣ женщинъ.
Такого же взгляда придерживается и Лемонньэ.
Въ романѣ L'homme en amour Одъ кажется герою не то «потомкомъ женщинъ-животныхъ», призывавшихъ самца «грустнымъ рычаніемъ», не то «жрицей черной мессы», вѣдьмой, отправляющейся ііа
охоту за мужчиной, «опьяненная мыслью о его гибели».
Такова точка зрѣнія и Гюйсманса.
Въ романѣ «Бездна» выступаетъ нѣкая madame Шантелувъ. Она одѣта по последней парижской
модѣ, читаетъ современный книги и романы и, однако, она настоящая — вѣдьма. О б ъ этомъ свидѣтельствуетъ какъ ея отвращеніе о т ъ нормальной половой любви, такъ и то, что ея тѣло на ощупь — даже
лѣтомъ — холодное.
Отсюда только одинъ шагъ к ъ реставраціи «Молота вѣдьмъ», пресловутаго Malleus maleficarum, созданнаго нѣкогда въ XV в. Генрихомъ Инститоромъ и
доминиканцемъ Яковомъ Шпренгеромъ.
Эту благородную задачу взялъ на себя Пшибышевскій въ «Синагогѣ сатаны», гдѣ онъ величаетъ
книгу старыхъ инквизиторовъ «безсмертной».
«Сатана любитъ женщину, ибо она вѣчный принципъ зла, вдохновительница преступленій, — восклицаетъ Пшибышевскій. Женщина — возлюбленная сатаны, который пользуется ею для распространенія и
укрѣпленія своего культа» и т. д.
А если существуютъ вѣдьмы, поклоняющіяся д ь я волу, то — почему не существовать и шабашу?

РОПСЪ:

МУЖЧИМН и ЖЕИЩИМД.

г; - t^ryrhi^-^-rV'^^^^
"'^t'
л-

.\ . - •
•

..
• -V

, VW . ,
,
, J. . .
"•-«-•^V,

-..-ІИЛ^И-^Г****

f.

. » .>1

-гг/.

"i'-.i}-^-:• '.-с

"Л
-

жіШуг

Т

• •

•

" ч

'-к

•

•

. К',

.

ѵ-ч - і «f • V

•

-.fci-*

- --г^-ІГ
--C-JT:<

У lY

•

•-і^-Л/^і•.'.••A'т*. л^.

t

W i r . - j . t -

':•

• .т;: tut

- - Л Ь ••-•V
,>3L .,V йігѴ^ . .'..«iV-s-1

,Ч I

-

ГЦИ- .--

гг-Л.-'

.

••

• '^. -т:^'. У .

i-m,.
•

-

щ

— 309 --

Ропсъ: Господство кокотокъ.

г ';;; • k'r-:. :,-Гѵ,-::..ч-':

- ; .•

— 311

--

Въ «Синагогѣ сатаны» Пшебишевскій, пользуясь
данными процессовъ, признаніями самихъ вѣдьмъ (!!!),
набрасываетъ широкую и подробную картину шабаша, какимъ онъ былъ на исходѣ Ренессанса.
«Сбориш,емъ управляетъ женш,ина и доводитъ его
до экзальтаціи. Въ ней оживаетъ фурія съ нечеловѣчески разросшейся чувственностью. Похоть завершается кровожадностью. Она рветъ ногтями собственное тѣло, вырываетъ толстыя пряди волосъ и з ъ головы, расцарапываетъ себѣ грудь, но и этого недостаточно, чтобы насытить звѣря. Она бросается на
младенца, приносимаго въ жертву сатанѣ, рветъ ему
грудь зубами, вырываетъ сердце, пожираетъ его иля
разрываетъ младенцу артеріи на шеѣ и пьетъ брызнувшую оттуда кровь!»
И все это — замѣтьте — не бредъ больныхъ истсричекъ, не признанія, полученныя въ застѣнкѣ, подъ
нечеловѣческими
пытками — а самая
доподлинная
дѣйствительность!
Другіе писатели чувствуютъ, что, пожалуй, читатель не повѣритъ имъ, если они изобразятъ ему
шабашъ, происходящій при свѣтѣ XIX вѣка, и переносятъ поэтому дѣйствіе въ первобытную среду.
Въ упомянутомъ романѣ Хаггарта She
(Она)
встрѣчается сцена, гдѣ пещерные люди кружатся в ъ
дикой пляскѣ. Вдругъ съ одной изъ участницъ случается странный припадокъ. Она бьется въ конвульсіяхъ съ громкимъ крикомъ: «дайте мнѣ чернаго
козла». Убиваютъ животное, даютъ ей пить его горячую кровь и вѣдьма постепенно успокаивается ' ) .
Въ одномъ изъ разсказовъ Эверса (Die Mamaloi)
«) См. также его романъ; 'ІЪе Witch's Head.

— 312

--

туземцы острова Гаити устраиваютъ кровавыя оргіи въ честь дьявола. Предсѣдательницей шабаша
является молодая вѣдьма—красавица. Она приноситъ
дьяволу въ жертву живого ребенка и, какъ она сама,
такъ и вся толпа опьяняются его горячей кровью.
Сойдясь съ христіаниномъ, ставъ матерью, она отказывается впредь исполнять свою прежнюю роль,
но, запуганная колдунами, снова становится во главѣ
шабаша и приноситъ на этотъ разъ дьяволу въ жертву — собственнаго ребенка.
А Гюйсмансъ, тотъ уже прямо переноситъ шаб а ш ъ въ наши дни.
Въ романѣ «Бездна» madame Шантелувъ привод и т ъ писателя Дюрталя на черную мессу, устраиваемую каноникомъ Докромъ, и видитъ Дюрталь:
«Одна и з ъ присутствующихъ кинулась плашмя на
землю и загребаетъ ногами, другая вдругъ, страшно
скосивъ глаза, закудахтала, потомъ, потерявъ голосъ,
оцѣпенѣла съ открытымъ ртомъ» и т. д.
Такъ снова ожилъ при свѣтѣ XIX в., въ эпоху
торжествующаго просвѣщенія, нелѣпо-страшный предразсудокъ былыхъ, невѣжественныхъ временъ и, разумѣется, только наличность соціально-психологическихъ ф а к т о р о в ъ суш,ественной важности
можетъ
объясни гь намъ это возрожденіе старыхъ дьзвольскихъ ликовъ и кошмарныхъ картинъ.

Если между женщиной и мужчиной существуетъ,
ничѣмъ не устранимый, стихійный антагонизмъ, если женщина не болѣе, какъ звѣрь или суккубъ или
вѣдьма, то ясно, что и самое половое чувство долисно стать источникомъ мрачнаго пригнетающаго ужаса.

— 313

Ропсъ:

--

„Права женщины".

U-

, і ; - , - . ' л' • •

•

, ѴѴ

.

'Г> '

.'

.• •

.

л.

щс.-/.

: А: .

-

'

- '.".•У; •<-

• , I ''ГЛ!--^'..I-I'I

L;

— 315

--

Любовь становится сексуальнымъ кошмаромъ.
Въ романѣ Лемонньэ L'homme en amour» герой —
человѣкъ нервный, чувствительный, неуравновѣшенный, пассивный, — склоненъ смотрѣть на женщину,
какъ на звѣря. Если въ немъ сложилось такое убѣжденіе, то нѣкоторую роль въ этомъ сыграли н
произведенія новѣйшихъ писателей Бодлера, Б а р б э
д'Оревильи и др., изображавшихъ женщину, какъ
«золотую муху навозной кучи міра», какъ «обезумѣвшую пчелку, кидающуюся въ погоню за самцами»,
какъ «ненасытнаго спрута, всасывающаго в ъ себя мужчинъ, совершая работу истребленія».
И женщина стала въ его глазахъ «звѣремъ со знаками звѣря на тѣлѣ», съ «звѣриной, пожирающей и
лЯ?гаіощоі"і ппстБЮТ:
Не трудно предвидѣть, во что должна при такихт.
условіяхъ превратиться любовь. Возлюбленная его
надѣваетъ на лицо маску — символъ ея звѣриной сущности, знакъ ея «звѣриной власти», распускаетъ свои
волосы и закутывается въ ихъ пряди, точно въ «звѣриную шкуру», а его начинаетъ терзать «изнуряющій
зной», словно «шпанскія мухи» гложутъ его кости, и
ядовитое пламя пронизываетъ его ужасной болью...
«Тяжелый чадъ мака, дурманъ гашиша подавляли
меня, какъ видѣнія мрачной преисподней, какъ тяжелый и обезличивающій кошмаръ».
И незамѣтно любовь становится оргіей «звѣринаго смѣшенія», какъ она изображена на фронтонахъ
старыхъ готическихъ соборовъ, построенныхъ въ
средніе вѣка, превращается въ дикую оргію, обдающую «безуміемъ и ужасомъ».
Люди съ свиными лицами и обезьяньими рожами
сплетаются въ одинъ страшный, отвратительный хо-

— 316

--

роводъ демоновъ, охваченныхъ эротическимъ безуміемъ.
Сексуальнымъ кошмаромъ завершается и «Садъ
пытокъ» Мирбо.
Выйдя . и з ъ ада мукъ и казней, спутникъ Клары
очутился въ комнатѣ, зловѣще озаренной краснымъ
свѣтомъ.
Посреди комнаты высится огромный идолъ — олнцетвореніе полового чувства. Въ красномъ освѣщеніи
глаза каменнаго изваянія, сдѣланные и з ъ нефрита,
свѣтятся «дьявольскимъ выраженіемъ». А вокругъ
идола безумствуетъ оргія дикаго сладострастія, «валяются груды безумно сжимающихъ другъ друга к
сливающихся тѣлъ».
«И понялъ я в ъ эту страшную минуту, — говоритъ
герой Мирбо, — что въ сладострастіи таится самый
мрачный, самый скорбный и з ъ всѣхъ ужасовъ».
Въ сексуальный кошмаръ превраш,ается половая
любовь и въ романіэ Пшибышевскаго De profundis.
Передъ взоромъ охваченнаго ужасомъ и бёзуміемъ поэта проносится эротическая фантасмагорія.
Онъ видитъ «шествіе тысячной толпы, которую
гонитъ бѣшенный экстазъ разрушенія подъ небомъ,
д ы ш а щ е м ъ огнемъ и чумой». Онъ видитъ, какъ
«души людей извиваются и подергиваются въ адской виттовой пляскѣ жизни». Онъ видитъ «спины,
исполосованный ремнями и желѣзными прутами»,
видитъ
все человѣчество
«бѣснующимся»,
видитъ
«восторгъ безумія в ъ его озвѣрѣвшихъ глазахъ».
И вдругъ ему кажется, будто около него какаято женщина, — не то суккубъ, не то вампиръ — и она
оплетаетъ его тѣло своими членами. Онъ задыхается.
«И снова онъ слышитъ, какъ приближается ше-

РОПСЪ: С Я М Е Ц Ъ и С Я М К Н .

«Той"-'?

^

— 317

--

ствіе осужденныхъ и безумныхъ, какъ оно вьется и
клубится, словно спутанный комъ рукъ, ногъ и тѣлъ,
которыя кусаются, разрываютъ другъ друга разъяренными кулаками, толкаютъ и отрываются одинъ о т ъ
другого съ адскими мученіями и не могутъ оторваться».
Въ невыразимомъ ужасѣ бросился онъ на таинственную женщину, чтобы задушить ее въ объятіяхъ страсти, а она «рвала зубами кожу на его шеѣ,
и впивалась пальцами въ его грудь».
А кругомъ бѣсновалось, объятое безуміемъ, человѣчество, его стоны превращались въ «ревъ дикихъ,
остервенѣвшихъ звѣрей», и «пальцы ломались в ъ
кровавомъ аллилуи разрушенія».
Т а к ъ стало даже и то чувство, и з ъ котораго когда-то билъ живой родникъ поэзіи и счастья, источникомъ подавляющаго ужаса, и и з ъ его нѣкогда
столь свѣтлыхъ и ясныхъ глубинъ поднялись душу
раздирающіе кошмары, пронизанные отчаяніемъ и
мукой, озаренные отсвѣтомъ адской пропасти.

Ужасы и кошмары вторгаются въ концѣ XIX и
началѣ XX в. и въ искусство.
Наиболѣе яркими представителями
этого теченія
въ живописи являются Ропсъ, Бердслей, Штукъ и
Мунхъ.
Они принадлежатъ к ъ разнымъ національностям7>.
Ропсъ — бельгіецъ, Бердслей — англичанинъ, Штукъ
— нѣмецъ, Мунхъ — норвежецъ. Всѣ они, кромѣ
того, представители разныхъ стилей, носители разныхъ пріемовъ творчества. Между элегантными, шикарными рисунками Ропса, странными черно-бѣлыми

— 318

--

иллюстраціями Бердслея, романтическими картинами
Штука и импрессіонистическими набросками Мунха
на первый взглядъ — очень мало общаго.
И однако, они братья по духу, члены единой семьи.
Всѣ они люди крайне впечатлительные и легко возбуждающіеся, люди съ явной невропатической организаціей психики, люди настолько нервные, что порой видятъ и слышатъ — подобно одному и з ъ героевъ Эдгара По — не только все, что дѣлается на
замлѣ, но и многое и з ъ того, что дѣлается въ аду.
Какъ интеллигенты конца XIX в., они ближе к ъ женскому, чѣмъ мужскому типу и потому отводятъ сексуальному моменту огромное доминирующее мѣсто
въ жизни и въ творчествѣ. Въ ихъ глазахъ женщина
также выростаетъ въ символъ зла, въ вампира и
вѣдьму, в ъ дочь князя тьмы. Всѣ они пессимисты.
Подавленные настоящимъ, не вѣря в ъ будущее,
они склонны видѣть въ жизни кошмаръ безумія и
ужаса, царство злыхъ демоническихъ силъ.
Близость этихъ художниковъ къ вышеразобраннымъ писателямъ несомнѣнна и выражается даже
внѣшнимъ образомъ.
Такъ, Мунхъ создалъ одинъ изъ лучшихъ портретовъ Стриндберга, Бердслей иллюстрировалъ «Саломею» О. Уайльда, который вообще не примыкаетъ
к ъ разсмотрѣнной нами группѣ писателей, но въ
«Саломеѣ» во всякомъ случаѣ близко подошелъ к ъ
ней, а Ропсъ былъ не только другомъ Бодлера, Барбэ д'Оревильи и Виллье де Лилль Аданъ, но и украсилъ своими рисунками Les Epaves перваго, «Дьявольскіе лики» второго и «Жестокіе разсказы» третьяго.
Творчество всѣхъ этихъ художниковъ
выросло

Ропсъ: Venus.

. r;,
-1.'

j

r

— 321

—

и з ъ того же самаго пессимистическаго настроенія, которое породило и поэзію кошмаровъ и ужаса.
* *
*

Всѣ эти художники отводятъ, какъ сказано, сексуальному моменту огромное значеніе и трактуютъ
его въ безнадежно-мрачномъ духѣ.
Человѣкъ обезпеченный, жуиръ по темпераменту,
Ропсъ близко познакомился съ французскимъ буржуазнымъ обществомъ третьей республики и ему
сразу бросилась в ъ глаза одна и з ъ наиболѣе яркихъ
особенностей этого міра — господство кокотки.
Первоначально онъ бичевалъ этотъ міръ всемогущей Нанй довольно благодушно, съ сдержанной
ироніей свѣтскаго человѣка, который и самъ умѣетъ
цѣнить красивыя формы женскаго тѣла.
Потомъ незамѣтно въ это сравнительно спокойное
и даже свѣтлое настроеніе вторгаются все чаще мрачныя нотки.
У кокотки — царицы міра — выростаютъ ноги сатира, ноги дьявола.
Въ такомъ видѣ она изображена
на
рисункѣ
«Господство кокотокъ», гдѣ она сидитъ верхомъ на
мужчинѣ и погоняетъ его хлыстикомъ, или на ѣдко-мрачной сатирѣ на современное буржуазное общество, озаглавленной «Проституция и воровство царятъ надъ жизнью», гдѣ она стоитъ съ лицомъ не то
кретина, не то преступника на вращающемся въ міровомъ пространствѣ земномъ шарѣ, а сзади съ
нея стягиваетъ платье черная, мрачная фигура одѣтаго въ пальто и цилиндръ господина, похожаго на
дьявола.
Мы видѣли, что другой важной причиной, вызвавшей въ мужчинѣ страхъ передъ женщиной, было
18

— 322

--

его сознаніе своей слабости лицомъ к ъ лицу съ ея
половой стихійностью, сознаніе ея превосходства, какъ
полового существа.
Въ глазахъ Ропса женщина выростаетъ незамѣтно
в ъ колоссальную фигуру, въ богатыршу тѣломъ и
ростомъ, а мужчина становится все меньше, все болѣе
жалкимъ, становится глупенькимъ, бѣдненькимъ паясомъ, которымъ она играетъ, какъ дѣвочка — куклой.
Ропсъ дважды воспроизвелъ въ разныхъ варьяціяхъ эту тему — доказательство, какъ она была ему
близка.
Вотъ стоитъ огромнаго роста дама въ бальномъ
платьѣ, самая заурядная мѣщанка съ грубо чувственными губами, точно героиня сказки о великанахъ, и д е р ж и т ъ на ладонѣ маленькаго шута—паяса. Она смотритъ на него не то презрительно, не то
недоумѣнно, словно желая сказать: такъ вотъ каковъ
нашъ недавній господинъ.
Отъ взоровъ и чувства Ропса не ускользнула и
третья существенная причина, породившая въ мужчинѣ страхъ передъ женщиной — а именно, ея боевое
выступленіе въ качествѣ феминистки, ея стремленіе
к ъ равноправію.
На одномъ и з ъ его рисунковъ стоитъ женщина,
опоясанная саблей, не знамени, на которомъ красуется лозунгъ возмутившихся женщинъ: droit des
femmes.
Такъ все болѣе складывалось у Роиса убѣжденіе,
что половыя отношенія не болѣе, какъ вражда и
ненависть.
Борьбой является прежде всего половое чувство.
Мужчина — самецъ нападаетъ на женщину — самку,
хочетъ взять ее силой, а она не сдается, вонзаетт^

Р О Я е ^ ^ ^ ' Л Ю Б О ^ ^ ^ Р И Т Ъ МНДЪ ЛЛІРОМЪ.

.' • г.

— 323

—

свои зубы в ъ его затылокъ, и глаза ея горятъ дикой злобой и невыразимымъ ужасомъ. Враждой является по существу и семейная жизнь. Старуха — жена
схватила за горло мужа и придавила его к ъ стѣнѣ
въ страшной злобѣ, готовая его задушить. Рисунокъ
озаглавленъ «ненависть к ъ мужчинѣ», — его творцомъ
могъ быть только — ненавистникъ женш,инъ.
И чѣмъ сосредоточеннѣе, чѣмъ интенсивнѣе становилось въ душѣ Ропса это женоненавистническое
настроеніе, тѣмъ все явственнѣе всплывали передъ
нимъ и з ъ мрака прошлаго старые, кошмарные образы.
Мужчина снова превращается въ Св. Антонія, который молится передъ Распятіемъ и вдругъ, заслоняя
Христа, передъ нимъ встаетъ прекрасная женщинасоблазнительница, или онъ становится средневѣковымъ магомъ, сидящимъ въ своемъ кабинетѣ, уставленномъ ретортами и стклянками, передъ огромным-ь
фоліантомъ Compendium maleficarum (Руководство по
вопросу о вѣдьмахъ), а и з ъ волшебнаго зеркала, сіяя
ослѣпительной красотой, выходитъ женщина-мужегубительница.
Вмѣстѣ съ тѣмъ и женщина принимаетъ въ глаз а х ъ Ропса все болѣе средневѣковой характеръ, становится — вѣдьмой, «возлюбленной сатаны», какъ выражался Пшибышевскій.
То она сидитъ полуодѣтая передъ зеркаломъ, готовясь к ъ шабашу, а у ногъ ея ходитъ зловѣщій
воронъ — не забыта, конечно, и метла! — то она стоитъ передъ раскрытой книгой о колдовствѣ, а внизу, п о д ъ столомъ, пріютилась безобразная обезьяна.
Подобно Ропсу, Бердслей находился въ сильнѣйшей степени подъ гипнозомъ пола и, подобно
18*

— 324 - ему, онъ воспроизводилъ преимущественно кошмары
сексуальнаго характера.
Но если у Ропса женщина-мужегубительиица еще
отличалась по крайней мѣрѣ красивымъ тѣломъ, а
порой и красивымъ лицомъ, если въ этихъ именно
ея качествахъ и скрывалась главная ея опасность для
мужчины, то въ представленіи англійскаго художника
она и съ внѣшней стороны превращается въ олицетвореніе безобразія и ужаса.
Даже въ тѣхъ случаяхъ, когда она, какъ на рисункѣ «Поклонницы Вагнера», не превышаетъ человѣческихъ очертаній, когда она похожа все же на
обыкновенную смертную женщину, она производитъ
впечатлѣніе уродливаго и кошмарнаго видѣнія. Упомянутый рисунокъ представляетъ замѣчательное pendant к ъ разсказу Лемонньэ «Суккубъ». Въ театрѣ,
гдѣ даютъ, очевидно, «Тристана и Изольду», сидят'ь
глубоко декольтированный дамы, упиваясь музыкой.
Лица ихъ выражаютъ холодную и тупую жестокость,
а губы, точно обрубленныя, напоминаютъ кровь сосущихъ піавокъ...
Обыкновенно, однако, женщина вырастаетъ въ
глазахъ Бердслея въ колоссальное существо, въ сказочное чудовище, въ каменное изваяніе дикаго Во •
стока. Формы и линіи ея не отличаются изяществомъ,
лицо не блещетъ красотой, ничто въ ней не ласкаетъ
глазъ — тѣло ея или вздуто, какъ брюхо чудовища,,
напитавшагося человѣческимъ мясомъ, или же тощеЛ
какъ замогильный призракъ. И всегда лицо ея, точноI.
окаменѣвшее, д ы ш и т ъ алчностью и ж а ж д о й разрушснія. То она предстаетъ передъ нами, какъ огромная
жирная Мессалина, которая или идетъ на улицѣ въ
поискахъ добычи, или поднимается по лѣстницѣ съ

Штукь:

Чубствгнностк.

.

Г
I

-л

-

•• - 'v: ;
^ .
• •.. .. A

— 325

--

•сжатыми въ кулакъ пальцами, готовая задушить мужчину, довѣрчиво ее ожидающаго. То она облекается въ о б р а з ъ Саломеи, высокой и худой, наклоняющейся надъ блюдомъ, гдѣ дымится въ крови отрубленная голова возлюбленнаго, и кажется, будто ея
уста шепчутъ слова героини Оскара Уайльда: «Я
люблю тебя, я жажду твоей красоты».
Подобно Бердслею, и Штукъ отводитъ въ своемъ
творчествѣ сексуальной преблемѣ огромное мѣсто.
Женщина и ему представляется не иначе, какъ
врагомъ мужчины.
Она или выступаетъ, какъ разсудочная и воинственная феминистка, оспаривающая у мужчины его
первенствующее мѣсто, какъ мудрая Паллада Афина,
или безстрашная амазонка. —
Чаще же женщина п о р а б о щ а е т ъ мужчину, какъ
существо половое, какъ половая стихія.
То она принимаетъ видъ невинной, какъ дѣвочка,
Евы, протягивающей Адаму яблоко соблазна, то она
становится Сиреной, чья загадочно-манящая пѣсня
влечетъ мужчину въ морскую пучину. Она облекается
въ образъ, обвитыхъ черной змѣей, Грѣха или Порока. Она царитъ, какъ жестокій звѣрь, какъ сфинксъ,
на высотахъ сумрачныхъ скалъ, среди вѣчнаго молчанія. Она вонзаетъ свои когти въ спину мумсчины, прильнувшаго к ъ ея губамъ.
И всегда она символъ зла и разрушенія — дочь и
возлюбленная князя тьмы.

Не только взаимныя отношенія половъ становятся
въ глазахъ Ропса, Бердслея и Штука источникомъ
ужаса, но и вообще вся жизнь.

— 326

--

Вселенная кажется Ропсу населенной демоническими образами — сфинксами, сатирами, адскими духами, а среди этихъ баснословныхъ фантомовъ мелькаетъ грозный скелетъ смерти.
Она вездѣ и всюду. Она хозяйка и царица міра - Mors Imperator.

Э. Мунхъ:

Вампиръ.

То она подкрадывается съ ликомъ, изъѣденнымъ
язвами — о б р а з ъ сифилиса, то она встаетъ въ видѣ
разодѣтой дамы, а изъ-подъ опускающихся ю б о к ъ
предательски выглядываютъ ноги скелета. Или она
входитъ въ бальную залу.

— 327

--

Съ обильемъ царствонпымъ одежды ннсиадаютъ
До щиколкн сухой
Нѣмой зіяетъ мракъ въ пустыхъ ея глазахъ
II череііъ
Тихонько зыбится иа хрушсііхъ позвопісахъ.

А надъ этимъ міромъ-адомъ, міромъ демоновъ и
гримасъ, поднимается гигантская фигура сатаны. Ночной порой шагаетъ онъ надъ большимъ городомъ, потонувшемъ во мракѣ, сѣя плевелы, и з ъ которыхъ
съ восходомъ солнца для него выростетъ обильная
жатва — развратъ, болѣзни и преступленія — S a t a n
sёmant I'ivraie.
Въ странный к о ш м а р ъ превращается жизнь и въ
глазахъ Бердслея.
Мелькаютъ маски шутовъ и клоунессъ, проносятся чудовищныя формы, нелѣпыя гримасы, смѣхотворно-страшиыя рожи.
Какъ адъ, какъ настоящее Inferno, рисуется жизнь
и Штуку.
Вотъ человѣкъ убилъ ближняго и бѣжитъ, объятый ужасомъ, а на углу его подстерегаютъ три зловѣщія сестры. Одежда ихъ состоитъ и з ъ гидръ, лица
озарены ужаснымъ злорадствомъ, и пальцы уже готовы
вонзиться въ его сердце. По полянѣ мчится другой
безумецъ, а надъ нимъ въ причудливо-стращныхъ
позахъ витаютъ женщины-призраки и грозятъ ему
и иашептываютъ ему на ухо слова, отъ к о т о р ы х ъ
волосы становятся дыбомъ, и сердце грозитъ разорваться на части. —
А тамъ, дальше, мрачная преисподняя, дантовскій
адъ, гдѣ съ лицами, искаженными о т ъ ужаса, съ
глазами, широко раскрытыми застыли въ невыразимыхъ мукахъ осужденные, озаренные отсвѣтомъ ада.
Злыя силы воцаряются надъ жизнью.
Надъ землей, сѣя бѣды и разрушеніе, проносятся

— 328

--

темныя исчадія ада. Щелканье бичей, топотъ копытъ, возбужденное фырканье лошадей, ликующежестокій хохотъ всадниковъ—все сливается въ одну изступленную мелодію, въ бѣсовскій гимнъ уничтоженія и смерти.
И сколько бы Штукъ ни старался уйти отъ этихъ
кошмарныхъ видѣній въ грезы о тихомъ, безмятежномъ существоізаніи, о раѣ-идилліи, когда на фонѣ
ласкаюідаго пейзажа бродили счастливые кентавры,
эти свѣтлыя мечты не выдерживаютъ натиска окружающаго міра и испаряются, какъ сонъ о далекомъ
дѣтствѣ.
И устремляя вдаль свои страшныя глаза, царитъ
надъ жизнью, ставшей кошмаромъ безумія и ужаса,
— Люциферъ, князь тьмы.

» Ужасъ передъ жизнью, никогда не затихающій,
ужасъ передъ смертью, вѣчно бодрствующ,ій, — таково основное настроеніе въ творчествѣ норвежскаго
художника Эдварда Мунха.
Все, что его окружаетъ, все, что онъ видитъ и
слышитъ,
заставляетъ
болѣзненно сжиматься
его
сердце, корчиться отъ боли его нервы.
Природа, любовь, материнство, жизнь улицы, жизнь
въ домахъ — все кажется ему дикимъ кошмаромъ, обвѣяннымъ жутью.
Призрачными глазами смотритъ на него пейзажъ.
«Буря» становится подъ его кистью страшной сказкой. Эти ярко освѣщенныя окна дома, эти гнущіяся подъ напоромъ вѣтра деревья, это темное, давящее небо, вдали зловѣще озаренное, эта группа
призрачныхъ людей на переднемъ планѣ — все это.

Ропсъ:

Буржуазія.

.•.'л'.

I

J

- s.

'j:-a • •

r

•V

Iv'
I J'..

г ~
iv-

:

•

-л. - -'It' '--iTl ».
• v , . — ^

-

— 331

--

точно пригрезилось бѣдному безумцу Реймонта —
Зенону.
Любовь — не болѣе, какъ замаскированная вражда половъ. Женщина — не болѣе, какъ «вампиръ^>,
сдирающій кожу на плечѣ цѣлующаго ее мул<чины,
вампирь, пыощій его кровь, точно она выхвачена и з ъ
романа Пшибыпіевскаго De profundis, точно она сошла со страницъ разсказа Лемонньэ «Суккубъ». Даже материнство обвѣяно въ глазахъ Мунха не свѣтлой радостью, а предчувствіемъ мукъ и ужаса (Моппа).
Жуткой призрачностью, подавляющей
скорбью
окружена вся жизнь людей. Въ кофейняхъ сидятъ за
абсентомъ посѣтители, похожіе на «ночныя тѣни».
На кровати, въ жалкой мансардѣ, лежитъ проститутка, которую только что стошнило. Она вчера была на
«работѣ».
Эти и подобные жанровые наброски Мунха, какъ
и разсказы его соотечественника Крага, какъ бы олицетворяютъ «безмолвную вѣсть и з ъ закоулковъ
и
т р у щ о б ъ большого города», воплощаютъ
голосъ
его «широкихъ улицъ, ресторановъ и увеселительныхъ заведеній» — голосъ, похожій на «вздохъ» или
«стонъ», сорвавшійся съ его устъ въ «лихорадочном?^
возбужденномъ» полуснѣ.
Вселенная наполняется странными и страшными
формами •— проходятъ люди съ треугольными глазами, крылатыя женщины проносятся надъ скелетами, въ воздухѣ рѣютъ неуловимый, не поддающіяся
описанію, тѣни: это тѣ самые страшные фантомы и
галлюцинаніи, которыя мерещились Стриндбергу, когда онъ совершалъ свое скорбное хожденіе по мукамъ, въ жизни, ставшей — адомъ.
И надо всѣмъ царитъ Побѣдительница Смерть —
Mors-Imperator.

— 332

--

Она повсюду и вездѣ — хозяйка и царица міра.
Она стоитъ з^а каждымъ угломъ, подстерегаетъ
за каждымъ домомъ, втирается, какъ «непрошенная гостья», какъ злая iiitruse въ кан<дую комна
ту, гдѣ люди думаютъ о жизни и счастьи. Нѣтъ
такой минуты, когда ея безобразный скелетъ не поднимался бы передъ в з о р о м ъ людей.
Какъ маленькія пьесы Метерлинка, такъ и творчество Мунха насквозь проникнуто «мрачнымъ предчувствіемъ смерти».
По улицѣ, на которой спѣшатъ занятые будничными дѣлами обыватели, вдругъ покажется — какъ
грозное memento — черный катафалкъ.
И когда О н а входитъ въ домъ, лица людей
сразу мѣняются, обезцвѣчиваются, стираются въ какія-то пятна, застываютъ въ бѣшенствѣ и отчаяніи,
каменѣютъ о т ъ печали и безумія.
И нѣтъ предѣла ея могуществу.
Ужасъ жизни сливается съ ужасомъ смерти в ъ
одинъ безразсвѣтный кошмаръ. И и з ъ сердца подавленнаго человѣка, и з ъ груди ошеломленнаго художника невольно вырывается душу раздирающій
крикъ.
Есть у Мунха рисунокъ, который могъ бы служить эпиграфомъ
къ творчеству
разсмотрѣнныхъ
нами писателей и художниковъ.
По дорогѣ идетъ женщина.
Чуткимъ ухомъ слышитъ она, какъ изъ груди вселенной, и з ъ нѣдръ самой жизни рвется отчаянный
крикъ — крикъ скорби и муки.
Сначала еле слышный, онъ превращается въ оглушительный стонъ, разрастается въ грохотъ урагана,
наполняетъ весь воздухъ, проипкаетъ во всѣ поры
замли, во всѣ щели домовъ, во всѣ нервы людей.

•

ІАунхъ.

Смерть.

s-

r
T

V
,V
f,

F
.i

it'

.,6

I

Я
1

•

1

.1 • R •

-' i'

Л.

с.
ч'

.

.

"' • г ,
.

..

....

4.

-

.J^ '

i'-f

-V.r

— 333

--

Онъ становится — безконечной и вѣчной мелодіеи
бытія.
И женщина не выдерживаеіъ.
Она закрываетъ пальцами уши, чтобы не слышать этого крика, о т ъ котораго стынетъ кровь,
мутится умъ, и сердце рвется на части.
Но тщетно!
Этотъ безумный крикъ проникь глубоко въ ея
собственное существо, разлился по всѣмъ ея артеріямъ, впился, какъ ракъ, во всѣ ея ощущенія, отравилъ ея кровь и, не понимая, что она дѣлаетъ, она
сама разражается крикомъ ужаса, широко раскрыв'ь
р о т ъ на лицѣ помѣшанной.
Этотъ крикъ отчаянія и скорби, точно застывшій
на картинѣ Мунха, олицетворяетъ собою то сумрачное и подавленное настроеніе, и з ъ нѣдръ котораго
родилась разсмотрѣнная нами — поэзія кошмаровъ и
ужаса.

Резюмируемъ сказанное
') Нас'ь мйгутъ упрекнуть, что памп оставлепъ ш, сторонѣ еіцо
одпнъ важный соціалыіый факторъ, служпвшій для мпогнхъ ппсателеп п художипковъ псточппкомъ ужаса: а пмопію война. 'J'aicott
упрекъ можетъ показаться тѣмъ болѣе осповатсльпымъ, что некоторые изъ разсмотрѣнпыхъ памп творцоот) копімарпыхъ образопъ
черпали пъ войнѣ пе мало мііачпыхъ сюжетовъ. Достаточно указать
па извѣстпуіо серію рисупковъ 1'оііп Los desastros de la guena, созданныхъ имъ подъ впечатлѣпіемъ пторлсспія фрапцузовъ въ Испанію, на картину Делакруа, впрочемъ упомянутую выше: La Ba.taille
de 'raillebourg, наконецъ на картпну Штука „Война", гдѣ на черномъ конѣ по грудамъ раненілхъ и убнтыхъ тѣлъ ѣдетъ съ мечомъ
на плечѣ богъ брани. ІЗлизко къ творцамъ кошмарныхъ образопъ
подходптъ и французскій художппкъ XVII в. 1\алло, котораго ми

334
Мы видѣли: въ искусствѣ и лмтературѣ бываютъ
эпохи, когда ііроизведенія писателей и художниковъ
окраіииваются въ черный цвѣтъ, когда въ нихъ воцаряются кошмарные образы, когда въ нихъ изображаются д ь я в о л ъ и вѣдьмы, призраки и галлюцииаціи, пытки и смерть.
Такіе періоды пессимистическаго творчества совпадаютъ съ періодами крупныхъ соціальныхъ кризисовъ, отъ которыхъ страдаетъ или все общество или
значительная часть составляюідихъ его классовъ.
оста/ін.ти ііъ сторонѣ, такъ какъ въ о)'о творчеств!; все же преоблаДііетт. гротвскъ ішлъ иопшаромъ, а у Калло рядомъ съ какимъ-ппЛудь „Сл. Лнтоніомъ", ііапоминаюіцимъ маиеру ІЗосха и ]5реголя, столтъ
превосходные рисунки, воспроизводяіціе ужасы войны. Можно было
бы указать еще на мнопіхъ другихъ худоленшсовъ, пзоОражавіііііхъ
безуміе войны въ мрачиыхъ топахъ, порой близкііхъ къ кошмару.
'Гаісовы напр. картшпл Тниторетто, па которыхъ въ зловѣіце мрачпомъ освѣіценіи по нолю битвы носятся огромные сказочшле витязи,
ііохожіо на иризраки, картиніл Впрца и др. Мы оставили мотипіл
о войиѣ въ сторонѣ во 1) потому что молено въ вонпѣ усматриваті.
ЗЛО И бозуміо п однако отнюдь по быть пессимпстомъ, въ глазахъ
jtoToparo жизнь есть царство дьявола, и поэтому мрачно песснмистическія изображепія войны но могли бы быт!, доказательотвомъ
іірипадлолсности данпаго писателя или художника къ іруппѣ копімарныхъ твордовъ и во 2) пото.му, что если порой разсмотрѣнные
нами художпиіси и воспроизводили ужасы войны, то далее у нихъ
сквозь пееснмизмъ настроенія пробивается вполнѣ здоровая лспзиеутверждаюіцая ндоя, которую молено формулировать словами заглавія
извѣстнаго романа Niecler віі(- den WafVen. Военпыя картины Гойи,
ІІІтуіеа, Делакруа и др. сноего рода проповѣдь антимилитаризма. Въ
ппхъ дышетъ тоже самое настроепіе, которое заставило иайрона
посіеликпуть послѣ картины рѣзпи, соііровождавніей взятіе Измаила
(І?ъ Допъ ІКуапѣ);
О внукиі Иа героевъ преленпхъ лѣтъ
Смотрите изумлепіемъ объяты
Какъ смотрпмъ мы на мамонта скелетъ
Дивясь тому, что могъ онъ леить когда то.

ф . Ш т у к ь : уТюциферь.

ff

г;;:-Д...:

— 335

--

Развитіе торговаго капитализма въ XV и XVI в. в.,
вочникновеніе индустріализма въ концѣ XVIII и на•чалѣ XIX в., наконецъ, побѣдоносный расцвѣтъ капиталистической промышленности въ концѣ XIX и
въ иачалѣ XX в. сопровождались распадомъ значительной части классовъ, ломкой старыхъ ф о р м ъ быта, гибелью старыхъ идеаловъ, необходимостью приспособленія к ъ вновь создавшимся условіямъ существованія: на этой почвѣ и расцвѣла такъ пышно
сумрачная поэзія, отражавшая жизнь, какъ сказку
ужаса и безумія.
Другими словами: разсмотрѣнное нами теченіе въ
искусствѣ и литературѣ, все вновь и вновь всплывавшее, все вновь и вновь торжествовавшее, переводило
на я з ы к ъ художественныхъ о б р а з о в ъ совершавшійся
въ жизни соціальный кризисъ, было симптомомъ болѣзни, разъѣдавшей общественный организмъ.
И з ъ разсмотрѣннаго нами литературнаго и художественнаго матеріала
мы можемъ сдѣлать еш,е
одинъ, очень важный, — методологическій -— выводъ.
Говорятъ обыкновенно, что исторія искусства и
литературы не можетъ надѣяться стать точной наукой. Имѣя дѣло съ фактами, будто бы чисто индивидуальными, н е п о в т о р я ю ш , и м и с я ,
она не мож е т ъ дѣлать и з ъ изучаемыхъ явленій о б щ и х ъ выводовъ, имѣющихъ обязательную силу закона.
Такое возраженіе противъ возможности наукообразной исторіи литературы и искусства неосновательно.
Мы видѣли:
одинаковый
внѣшнія условія
(въ
данномъ случаѣ наличность болѣе или менѣе широкаго соціальнаго кризиса) неизмѣнно п о р о ж д а ю г ь
одно и то же настроеніе (въ данномъ случаѣ, ужасъ
жизни), а это настроеніе облекается всегда въ од-

— 336 —
ИИ и тѣ же образы (дьяволъ, вѣдьмы, призраки, пытки, смерть).
Могутъ возразить: пусть это такъ, пусть о с н о пн о е настроеніе и даже главпѣйшіе образы, имъ
обусловленные, въ подобныя эпохи одинаковы, все
же творчество художниковъ и писателей Ренессанса
разнится въ д е т а л я х ъ отъ творчества писателей
романтизма, а послѣднее не совсѣмъ похоже на поэзію и искусство модернистовъ.
Можно согласиться съ подобнымъ возраженіемъ
и, однако, оно нисколько не въ силахъ ослабить
нашего основного тезиса.
Вѣдь и въ п р и р о д ііи одно явленіе не повторяет?^
другое, ранѣе бывшее, до мельчайшихъ подробностей.
Ни одна гроза не похожа на другую, ей предшествовавшую, ни одинъ кристаллъ не облекается
въ форму, уже существовавшую, и т. д.
И однако, всѣ эти индивидуальныя
уклоненія,
встрѣчающіяся на каждомъ шагу въ природѣ, придаюіція ей ея неисчерпаемое разнообразіе, нисколько не опрокидываютъ основного закона, на которомъ выстраивается наука о природѣ, закона, гласящаго, что стеченіе одинаковыхъ условій порождаетъ
одинаковый явленія, т. е., закона
повторяемос т и явленій.
То же самое наблюдаемъ мы и въ жизни искусства
и литературы, какъ только мы станемъ ихъ разсматривать не внѣ времени и пространства, не какъ самодовлѣющія области, оторванныя отъ окружающей
ихъ дѣйствительности, а въ тѣсной связи съ соціальными факторами, съ соціальной обстановкой.
Какъ ни разнится въ деталяхъ творчество худож-

— 337 —
^

U V

.V t L L

KWMHNK'^lS.
ьгьіГ.
Ш Л І К Ш Ѵ І

Ропсъ: Пролетаріатъ.

-

...

-

-

.

— 339

--

никовъ и писателей опредѣлениой эпохи другъ о т ъ
друга, какъ ни отличается оно отъ поэзіи и искусства другой, аналогичной, эпохи, не только основное настроеніе, но и главнѣйшіе мотивы и образы,
сюжеты и фигуры, повторяются, разъ на лицо тѣ
же соціальные факторы.
Каждый
кризисъ,
охватывавшій
широкіе слои
общества, проникавшій въ глубь жизни, неизмѣнно
порождалъ въ искусствѣ и литературѣ особое теченіе, оперировавшее одними и тѣми же образами, покоившееся по существу на однихъ и тѣхъ же мотивахъ.
При всемъ своемъ индивидуальномъ
своеобразіи
явленія искусства и литературы также п о в т о р я ю т с я при наличности
схожихъ
или
одинаковыхъ
условій.
А если и къ художественному творчеству прпмѣнимъ основной законъ науки о природѣ, то изслѣдователь искусства и литературы получаетъ тѣмъ
самымъ возможность предугадывать и предсказывать
будущее.
Какъ астрономъ заранѣе вычисляетъ наступленіе
луннаго или солнечнаго затменія, такъ историкъ можетъ
предвидѣть появленіе въ будущемъ тѣхъ или иныхъ
теченій художественнаго творчества.
Правда, въ настояні,ее время это дѣло трудное,
какъ потому, что методологія исторіи искусства мало разработана, такъ и потому, что такое предвидѣніе должно опираться на ясное представленіе о совершающихся въ соціальной жизни процессахъ. И
однако, одинъ, вполнѣ вѣроятный, выводъ можно
сдѣлать уже и теперь.
Эпоха модернизма — не послѣдняя вспышка мрачной поэзіи кошмаровъ и ужаса.

— 340

--

Соціальные кризисы, подобные тѣмъ, которые потрясали до сихъ поръ европейскія общества, будутъ
повторяться въ большихъ или меньшихъ размѣрахъ
и впредь, создавая благопріятную почву для все новаго возрожденія старыхъ кошмарныхъ образовъ.
И все-таки царство князя тьмы будетъ все суживаться.
На ряду съ погибающими и оттѣсняемыми классами есть классъ, несомнѣнно, восходящій, и, по
мѣрѣ того, какъ онъ будетъ численно расти, укрѣплять свои позиціи, проникаться сознаніемъ своей
мощи, будетъ все болѣе расширяться и крѣпнуть
почва, изъ которой выростутъ могучіе образы и
радостныя настроенія.
Вѣдь, уже и теперь творчество художниковъ и писателей
проникшихся духомъ этого восходящаго
міра, запечатлѣно свѣжестыо, здоровьемъ, силой и
оптимизмомъ.
А, по мѣрѣ того, какъ современная хозяйственная
система все болѣе будетъ уступать мѣсто другому,
болѣе совершенному, экономическому строю, который
создастъ для милліоновъ людей болѣе нормальныя,
легкія и здоровыя условія существованія, эта почва
все будетъ расширяться вдоль и поперекъ, будетт^
становиться все прочнѣе и тверже.
И чѣмъ явственнѣе скажутся благодѣтельныя послѣдствія происшедшаго переворота, тѣмъ ярче отразятся они и на художественномъ творчествѣ.
И з ъ искусства н а д о л г о исчезнуть тогда кошмарные образы и мрачныя настроенія, дьявольскіе
лики и болѣзненныя гримасы, и на залитомъ солнеч') Достаточно указать па Меньэ.

— 341

--

Ропсъ: Лира жизни.

i

t

— 343 -нымъ свѣтомъ фонѣ отчетливо будутъ выдѣляться
прекрасныя лица богоподобныхъ людей.
На землю снова спустится, какъ въ эпоху Ренессанса или въ вѣкъ Рококо, олимпъ счастливыхъ небожителей.
Но то будетъ уже не аристократія, а — д е м ок р а т і я б о г о в ъ.

Глава I.

Средніе вѣка.
(Эпоха натуральнаго хозяйства).
Роль дьявола въ средневѣковой жизни и литературѣ. — Отношеніе среднихъ вѣковъ къ вѣдьмамъ. —
Ужасы загробнаго царства. — «Божественная Комедія» Данте. — Относительный оптимизмъ средневѣкового міровоззрѣнія. — Соціальныя причины этого
оптимизма.
Глава И.

Ренессансъ.
(Возникновеніе и крушеніе торговаго капитализма).
Развитіе денежнаго хозяйства. — Оптимистическое
настроеніе новыхъ господствуюпі,ихъ классовъ и интеллигенціи. Отраженіе этого настроенія въ искусствѣ и литературѣ Италіи. — Отрицательный стороны
происшедшей соціально-экономической революціи. —
Разложеніе дворянства. — Экспропріація крестьянства.
— Стѣсненное положеніе цеховъ. — Вздорожаніе жизни.
— Ростъ ниш,еты. — Обостреніе классовой борьбы. —
Торговыя войны. — Эпидеміи. — Банкротство науки. —
Экономическое раззореніе Европы. — Вліяніе
этихъ
факторовъ на настроеніе общества. — Вѣра въ чорта.—
Преслѣдованіе вѣдьмъ. — Искусство кошмаровъ и ужасовъ. — Іеронимъ Босхъ и Питеръ Брегелъ. — Казни,
дьяволъ, вѣдьмы и смерть въ нѣмецкомъ искусствѣ. —
Грюнвальдъ, Гольбейнъ, Кранахъ, Гансъ Бельдунгъ и
др. — Наростаніе ужасовъ въ литературѣ поздняго Ренессанса. — Чортъ, вѣдьмы, пытки въ италіанской, ис-

панской и англійской литературѣ. — Мрачный характеръ зрѣлыхъ произведеній Шекспира. — Гибель міра—
основное ихъ настроеніе.
Глава III.

Отъ Рококо к ъ Романтизму.
(Разложеніе стараго порядка).
Оптимистический характеръ культуры абсолютизма. — Отраженіе этого настроенія въ искусствѣ Рококо. — Вторженіе мрачныхъ предчувствій въ свѣтлый
праздникъ жизни. — «Сказки» графа К. Гоцци. — Крушеніе стараго режима. — Наростаніе ужаса. — Гойя. —
Гойя, какъ подражатель Ватто. — Переломъ въ его настроеніи. — Его жанры, caprichos, suenos и стѣнопись.—
Кошмарный характеръ его творчества. — Поглощеніе
Рококо Романтизмомъ.
Глава IV.

Романтизмъ.
(Возникновеніе промышленнаго капитализма).
Превраш.еніе Англіи, Германіи и Франціи въ промышленныя страны. — Вліяніе промышленнаго переворота
на психику общества. — Крайняя возбудимость чувства
и нервовъ. — Патологія. — Тяготѣніе ко всему таинственному и ужасному. — Возникновеніе романтизма въ
Англіи. — «Готическіе романы». — Драмы ужаса. — Таинственныя и страшныя баллады. — Ужасъ въ поэзіи
Вордсворта, Кольриджа, Шелли и Байрона. — Нѣмецкій
романтизмъ. — Господство кошмаровъ въ поэзіи Тика,
Клейста, Арнима, Фукэ, Гофмана. - «Трагедія судьбы».
— Гейне. — Французскій романтизмъ. — Мрачная фантастика у В. Гюго, Нодьэ, Мюссэ. — Картины Дела
круа. — Постепенное исчезновеніе кошмарнаго элемента. — Горизонтъ становится свѣтлѣе. — Гетевскій «Фаустъ». — Эпилогъ романтизма. — Промышленный переворотъ въ Америкѣ. — Страшные разсказы Эдгара По.

Глава V.

Модернизмъ.
(Апогей капитализма).
Новый подъемъ ужаса и кошмар,овъ въ концѣ XIX іг.
— «Цвѣты зла» Бодлера. — Прологъ модернизма. —
Причины пессимизма Бодлера. — Вытѣсненіе аристократіи бурнсуазіей. — Послѣдніе аристократы. — Барбэ
д'Оревильи; его «Дьявольскіе лики» и «Женатый священникъ». — Виллье де Лилль Адаиъ и его «жестокіе
разсказы». — Гюйсмансъ, какъ идеологъ средневѣкового быта. — Возстановленіе средневѣковой демонологіи.
— Его романъ «La—bas». — Интеллигенція. — Мечты о
правящей роли и жалкая дѣйствительность. — Стриндбергъ, какъ идеологъ «правящей интеллигенціи». — Несоотвѣтствіе жизни мачтамъ. — Жизнь — «адъ». — Богема и ея психологія. — Кошмарные разсказы Т. Крага.
— Возмущеніе богемы противъ существующаго строя.
— «Дѣти сатаны» Пшибышевскаго. — Кошмары разрушенія. — Большой промышленный г о р о д ъ и его влія- ^
Hie на психику человѣка. — В. Реймонтъ, какъ апологетъ деревенскаго быта. — Умсасъ передъ городомъ. —
«Вампиръ». — Жестокость современнаго уклада жизни. — Мирбо: «Садъ пытокъ». — Ужасъ—какъ основное настроеніе интеллигента конца XIX в. — Театръ ужаса: Шляфъ, Лемрнньэ, Пшибышевскій, Метерлинкъ. —
Тяга къ таинственному и страшному. — Разсказы и романы Стивенсона и Хаггарта въ Англіи, Вассермана,
Эверса, Габеленца въ Германіи. — Обостреніе половой
вражды. — Новый источиикъ ужаса. — Жениіина—
звѣрь, вампиръ, суккубъ. — Возрожденіе вѣры въ
вѣдьмъ (Стриндбергъ, Гюйсмансъ, Хаггартъ, Эверсь,
Пшибышевскій). — Любовь, какъ сексуальный кошмаръ (Лемонньэ, Мирбо, Пшибышевскій). — Ужасъ,
дьяволъ, вѣдьмы и кошмары въ новѣйшемъ искусствѣ.
— Ропсъ. — Бердслей. — Штукъ. — Муихъ. —

ОПЕЧАТКИ:
Стр.

Напечатано:

Слѣдуетъ читать:

9G оиакреонтпческомъ

анакреоіітііческомъ

Я8 согѵо

сегѵо

98 angello belvedere

augellino Ьеіѵегсіе

136 СОСТЯНІІІ

состоянін

139 Бретано

Бреитано

178 объ

отъ

303 Соломеп

Саломея

311 Пшебишеискій

I Іііпібышеискій

44 іітальянскіе стихи

(книзу)

должны быть отнесены къ примѣчаиію.

209 стихи «я мысленно и т. д.» должны

быть отнесены къ примѣчанію.

м п г л г о и і д А Т с л в с т о о

СФИПКСЪ

Книгоиздательство „ С Ф И Н К С Ъ "

М О С к В д.

Н- Ф. Прорубникова