Теги: история   история мира   политическая экономика   политическая история   история российского государства   издательство заря  

Год: 1910

Похожие

Настоящее и будущее Русской полиции

Русская хрестоматія. Сборникъ статей выбранныхъ изъ произведеній русской литературы

Памятники новой русской истории Т.1 . Сборник исторических статей и материалов

Народныя школа въ юго-западномъ краѣ

Текст 
                    

Х$а. іш иЪгялЛ
Настоящее и будущее русской интеллигенціи, литературы,
театра и искусствъ...
СБОРНИКЪ СТЙТЕИ и ОТВѢТОВЪ:
Гр. Ф. де-Ла-Бартъ, Ѳ. Батюшкова, П. Д. Боборыкина, А. Бѣлаго;
Н. Валентинова, Зин: Венгеровоіу, С. А. Венгерова, проф. Л. Е. Влд-
димірова, А. Волынскаго, О. Гзовской, А. Горнфельда, Н. Евре-
инова, А. С. Изгоева, А. Измайлова, Ан. Каменскаго, А. Кизсветтера,
проф. М. М. Ковалевскаго, П. Когана, Ѳ. Кокошкина, С. Котля- (
ревскаго, К. Комаровскаго, П. Кузнецова, Б. Лазаревскаго,
С. Маковскаго, П. Малянтовича, Вс. Мейерхольда, В. Миліоти,
Н. Морозова, проф. П. Новгородцева, проф. Ив. Озерова, А. Ре-
мизова, Ѳ. И. Родичева, М. Рубинштейна, прив.-доц. Ѳ. Рыбакова,
М. Сарьянъ, В. Сѣрошевскаго, П. Уткина, Д. Философова,
К. Эрберга и А. И. Южина (Кн. бумОйтова).
Изд. „ЗЛ₽Я“.
МОСКВА.—1910.



Предисловіе къ нашему сборнику.
Никогда такой разноголосицы не было въ русскомъ
обществѣ, какъ теперй, Самыя противоположныя теченія
мысли, ученія, направленія переплелись одно съ другимъ,
не приводя кочующей мысли русскаго интеллигента къ опре-
дѣленному выводу, къ какому-нибудь удовлетворяющему по-
рывы его исканій, — его мучительныхъ исканій, — исходу.
Старые пути всѣ исхожены, отвѣты на роковые запросы
духа, на страстныя алканія ума, сомнѣвающагося въ себѣ
самомъ, не найдены, и онъ жаждетъ новыхъ дорогъ и, на-
бредая то на ту, то на эту, ударяется въ тупикъ. Что же
ему дѣлать? Куда идти? „Вороти назадъ! Держи около!“—
слышится ему, колеблющемуся, чей-то нашептывающій добро-
желательный совѣтъ,
Но куда „около*? И какъ назадъ? И во имя чего? И что
изъ этого выйдетъ? Онъ не знаетъ, онъ не догадывается,—
и вотъ корень страданій его мысли и новыхъ, все новыхъ
исканій, приводящихъ его невѣдомо куда, зачастую въ дикія,
непролазныя дебри мысли и дерзаній.
А тутъ вокругъ него царствуетъ истинное Вавилонское
столпотвореніе непонимающихъ другъ друга пророковъ и
новыхъ вѣроучителей, зовущихъ все ищущее къ себѣ, каждый
клянясь, что та вожделѣнная истина, ради открытія кото-
рой всѣ они идутъ на добровольныя терзанія пытливаго
духа,— эта истина, будто бы въ ихъ рукахъ, будто они,

— IV —
только они, обладаютъ ею и притомъ во всемъ совер-
шенствѣ.
Что же выйдетъ изъ всѣхъ этихъ путъ небывалой разно-
голосицы, свидѣтельствующей о небываломъ кризисѣ русской
общественной мысли,— кризисѣ, изъ котораго наша интел-
лигенція':. элжна выйти или побѣдительницей, или побѣ-
жденной, сраженной незнаніемъ, неумѣніемъ выбраться на
прямую и опредѣленную дорогу.
Возобладаетъ ли изъ всѣхъ этихъ разнородныхъ тече-
ній одно какое-нибудь и поведетъ русское общество по сво-
ему руслу, къ своему берегу, или найдется въ концѣ-кон-
цовъ равнодѣйствующая линія, которая и приведетъ насъ
къ вожделѣнному концу? „Иль, судебъ повинуясь закону
намъ не выбраться изъ этихъ сыръ-боръ дремучихъ лѣсовъ,
и ждетъ насъ духовная смерть, которой и подвергнемся мы,
не расцвѣтши, отцвѣтши въ такое короткое время нашего
всего какихъ-нибудь двухсотлѣтняго существованія?
Суждено ли намъ и впредь, отъ вѣка и до вѣка жить
чужимъ умомъ, идя неизмѣнно въ хвостѣ западной мысли,
или изъ всѣхъ этихъ броженій мысли, отбоя и прибоя ко-
чующихъ дерзновеній мы доберемся до своихъ собствен-
ныхъ путей, найдемъ всепокрывающіе синтезы и единую,
обхватывающую все и вся мысль?
Сольются ли всѣ ручьи въ дивномъ русскомъ всечело-
вѣческомъ морѣ, оно-ль изсякнетъ, уступивъ мѣсто обще-
европейскому, общечеловѣческому пути мысли, знанія и
міросозерцанія?
Вотъ вопросы, которые мучатъ теперь всякую душу
живую, всякаго наблюдателя, приглядывающагося ко всѣмъ
областямъ жизни, въ которыхъ проявляется творческая,
пытливая мысль русскаго человѣка, — и въ философскихъ,
религіозныхъ исканіяхъ, и въ научныхъ методахъ и обоб-
щеніяхъ, и въ жизни искусствъ, и въ литературЬ,—въ обра-
захъ ея героевъ, въ настроеніяхъ ея творцовъ.
Желая посильно помочь тѣмъ, кто хочетъ узнатъ не-
посредственно отъ лицъ, которыхъ вопросы эти,— вопросы

о путяхъ, по которымъ мы идемъ и куда идти намъ над-
лежитъ,— занимаютъ и, будя въ нихъ мысль, приводятъ
къ тѣмъ или инымъ опредѣленнымъ загадкамъ и заключе-
ніямъ, редакція книгоиздательства „Заря“ обратилась къ цѣ-
лому ряду наблюдателей и участниковъ движенія русской
общественной мысли — нашихъ ученыхъ, мыслителей, публи-
цистовъ, писателей, художниковъ и артистовъ,—. .ся ихъ
высказаться, какъ они смотрятъ на переживаемый нами
моментъ, на его послѣдствія и вообще на грядущія судьбы
русской интеллигенціи и ея духовной жизни, поскольку
она можетъ проявиться главнымъ образомъ въ литературѣ
и искусствѣ.
Отвѣты на анкету „Зари“ получились въ большомъ ко-
личествѣ и довольно обильномъ разнообразіи, хотя и нельзя
сказать, чтобы сквозь эту массу разнохарактерныхъ су-
жденій не проходила красною нитью одна, почти всѣхъ
соединившая вокругъ себя мысль: это — вѣра въ творче-
скій даръ и въ полную великодушія, самоотверженія и вы-
сокаго полета свѣтлую, героическую настроенность рус-
ской интеллигенціи, — ту настроенность, которая обѣ-
щаетъ благодатныя перспективы не въ далекомъ будущемъ
и надежды на безбоязненный и непостыдный ожидающій ее
конецъ современной намъ великой разрухи отечественной,
временно сбившейся съ опредѣленнаго русла русской мысли.
Редакція „Зари“ всѣ ей доставленные отвѣты на ея
анкету расположила въ порядкѣ, соотвѣтствующемъ алфа-
виту заглавныхъ буквъ въ фамиліяхъ ихъ авторовъ, за
исключеніемъ тѣхъ, чьи отвѣты были получены въ періодъ
печатанія предлагаемой вниманію читателей книги.
За ту живѣйшую и трогательную отзывчивость, съ ко-
торою отнеслись къ нашему запросу на столь важный и
коренной вопросъ интеллигенціи всѣ тѣ, къ кому довелось
редакціи обратиться, считаемъ долгомъ выразить свою глу-
бокую благодарность и отъ имени иниціаторовъ запроса, и
ютъ имени тѣхъ читателей, особенно изъ среды молодежи,
всегда пытливой, чуткой, ищущей правды, которая изъ

— VI —
этихъ непосредственныхъ общеній съ собою людей компе-
тентныхъ почерпаетъ и утѣшеніе въ минуты скорбныхъ
сомнѣній, и дорогу къ самостоятельному отысканію путей
въ выработкѣ міровоззрѣнія, ведущаго къ „тому единому
на потребу* — къ самосознанію.
Редакція „ЗАРИ*.

СОДЕРЖАНІЕ.
Стр.
Предисловіе къ нашему сборнику.............III—VI
Отвѣтъ Ѳ. Батюшкова............................1
Настоящее и будущее русской литературы. А. Бѣлаго. .	3
Отвѣтъ Н. Валентинова..........................18
п Зин. Венгеровой..........................  20
Бесѣда съ С. А. Венгеровымъ....................22
Богъ или боженька? А.	Волынскаго..............25^
Замѣтки о современной литературѣ. А. Горнфелъда . . .33
Отвѣтъ II Еврсинова.......|...................71
„	А. С. Изгоева..........................73-
„	А. Измаилова............................75
ж	Ан. Каменскаго ............	77
м	Проф. И. М. Ковалевскаго................79
Что ждетъ нашу литературу? И. С. Когана.......81
Отвѣтъ	Ѳ. Кокошкина..........................Ь9
ж	С. Котляревскаго ............	91
„	К. Кочаровскаю..........................92
„	//. Кузнецова..............	96
„	Б. Лазаревскаго.........................97
„	С. Маковскаго .............	100
„	II. Малянтовича........................102
я	Вс. Мейерхольда........................104
„	В. Милготи.............................106
и	Н. Морозова............................107
„	А. Ремизова............................109
Современная интеллигенція и „озвѣрѣніе* нравовъ. Прав-
дой. Ѳ. Рыбакова ............. 112
Отвѣтъ	Ѳ.	Родичева.......................116-
,	М	Сарьянъ............................117
„	В.	Сѣрошевскаго......................118
„	И.	Уткина .............. 120
ю	Д	Фылософова ....... ..............122.
п К. Эрбергъ...............'...........125
Философія цѣнности, какъ продуктъ времени. М. Рубин-
штейна ...............................129
Отвѣтъ	Проф. И. Озерова..................140
Проф. Л. К. Владимирова.............146
”	гр. Ф. де-Ла-Бартъ..................151
"	А. Кизеветптера.............	157
П. Новгороднева.......... ...	158
О. РзовскоТі ..............	159
"	А. И. Южина (ки. Сумбатова)........	162
Распутье критики 7/. Д. Боборыкина......165-



Вступивъ на новый путь правовой жизни, Россія
переживаетъ въ настоящее время обычныя послѣд-
ствія великихъ потрясеній, которыя выносятъ страну
на новый фазисъ развитія. Реакція — это подсчетъ
силъ, перекличка, какъ на полѣ сраженія, послѣ
битвы, провѣрка того, что сдѣлано, и выясненіе того,
что надлежитъ сдѣлать. И болѣе всего вниманіе
обращено на тотъ слой русскаго общества, кото-
рый вынесъ на свихъ плечахъ всю тяготу длитель-
наго процесса подготовительной борьбы и заключи-
тельнаго взрыва освободительнаго движенія. Этотъ
слой—русская интеллигенція.Въ эпоху, предшествовав-
шую манифесту 17-го октября, эта интеллигенція, въ
силу различныхъ условій и обстоятельствъ, вырабо-
тала себѣ нѣсколько одностороннее сгесіо, приняла
сектантскій характеръ, затворилась отъ многихъ за-
просовъ свободнаго духа, котораго главное назначе-
ніе—творить правду и красоту. И современный моментъ
значителенъ исканіемъ такой формулы, которая могла
бы объяжть прежніе запросы русскаго интеллигента
съ расширеннымъ міросозерцаніемъ человѣка, сво-
бодно испытующаго истину и жаждущаго красоты,
откинувъ устарѣвшія перегородки мысли, обветшалыя
вѣхи утилитарно-позитивнаго міропониманія и пред-
убѣжденіе сектантства. Въ новой интеллигенціи не долж-
но быть вражды ни къ чистому знанію, ни къ самодо-
влѣющей красотѣ, ни къ философской и религіозной
1

— 2 —
мысли, стремящейся къ чистому пониманію. Многіе
мыслители и художники, неправильно исключенные,
должны быть пріобщены къ лову русской интеллиген-
ціи. По въ поискахъ истины и красоты не долженъ
быть оставленъ въ пренебреясеніи принципъ справед-
ливости, который служитъ или долженъ служить глав-
нымъ .регуляторомъ жизни. Исканіе синтеза этихъ
трехъ началъ представляется самымъ характернымъ
симптомомъ современныхъ исканій русской мысли.
Вѣра въ него является творческимъ началомъ но-
вой жизни.
0. Батюшковъ.

Настоящее а будущее русской
литературы.
Одни говорятъ, что русская литература должна
отражать жизнь; другіе же говорятъ: „Нѣтъ не должна";
одни говорятъ: „Литература призываетъ насъ къ сози-
данію жизни"; другіе же отвѣчаютъ: „Нѣтъ, вовсе не
призываетъ". „Литература—форма проповѣди",—утвер-
ждаютъ одни; „Литература — не литература только",
оспариваютъ другіе. „Нѣтъ, — только литература".—
„Литература — форма поэтическая". — „Нѣтъ, литера-
тура—музыка стиля".—„Ни то, ни другое; опа—форма
популяризаціи знанія".
Такъ многоголосый хоръ литераторовъ и критиковъ
откликнется на вопросъ, что есть литература?
Послѣднія цѣли познанія не коренятся въ самомъ
познаніи; онѣ коренятся въ дѣйствіи; послѣднія цѣли
творчества не коренятся въ творческихъ формахъ ис-
кусства; онѣ коренятся въ жйзни. II потому-то послѣд-
нія цѣли литературы коренятся не въ литературѣ
вовсе. Съ этой точки зрѣнія литература должна стать
чѣмъ-то дѣйственнымъ и живымъ, литература — не
только форма гіскусства, но и еще нѣчто. Такъ цѣль про-
диктуетъ мнѣ идейное отношеніе къ литературѣ.
Если же я опредѣлю литературу ея происхожде-
ніемъ, я приду къ другимъ выводамъ.
1*

— 4 —
Трагедія развилась изъ лирики; романъ, повѣсть,
новелла—изъ народнаго эпоса: литература—сложная
форма поэзіи, т.-е. только форма искусства. Итакъ, въ
одномъ отношеніи литература—не только форма искус-
ства, но и еще нѣчто; въ другомъ она — форма
искусства.
Только или не только?
Прошлое литературы — пѣсня; будущее — религія
жизни. Въ настоящемъ дробится будущее и прошлое
литературы смѣшивается; и намъ говорятъ: въ лите-
ратурѣ прежде всего напѣвность, стиль, музыка формы;
и намъ говорятъ: въ литературѣ прежде всего смыслъ,
цѣль, идея.
Но, стиль, музыка, напѣвность—главный нервъ ритма
жизни. Изъ жизненнаго ритма выросло сложное
древо религіи, и потому-то прошлое литературы —
непроизвольно религіозно; въ основѣ здѣсь—религі-
озное, но безформенное переживаніе.
Смыслъ, цѣль, идея понимается различно; смыслъ
мірового прогресса религіозенъ, потому что послѣдняя
цѣль развитія не формальна, но реальна, и въ то же
время реальность цѣли не коренится въ условіяхъ
намъ данной дѣйствительности, и потому-то идея ра-
зума всегда предопредѣлена живымъ образомъ буду-
щаго, а это будущее опять-таки не коренится въ усло-
віяхъ даннаго.
Итакъ, прошлое литературы — религія безъ цѣли,
безъ смысла, но въ образѣ; будущее въ литературѣ—
это формы религіозныхъ цѣлей, но безъ живыхъ обра-
зовъ. И потому-то формы религіозныхъ цѣлей отри-
цаютъ религію жизненнаго ритма, т.-е. религію безъ
ясно опредѣленной цѣли; и потому - то жизненный
ритмъ отрицаетъ религію въ телеологическихъ построе-
ніяхъ разума, науки и обіцественности. Религіозное
прошлое литературы (литература, какъ поэтическій
миѳъ) борется съ религіознымъ будущимъ литературы

(литература какъ средство пересоздать жизнь). Лите-
ратура, какъ средство въ этой . борьбѣ, вырождается
въ голую тенденцію; литература, какъ самоцѣль, вы-
рождается въ стилистику и академизмъ. Живой рели-
гіозный смыслъ литературы затемняется здѣсь и тамъ;
литература разлагается съ одной стороны въ пустое
слово; съ другой стороны—она разлагается въ пустую
мораль.
И вотъ два практическихъ лозунга; въ обоихъ
лозунгахъ скрытъ религіозный смыслъ: „Ты царь —
живи одинъ", — говоритъ Пушкинъ художнику, т.-е
самому себѣ. Здѣсь творческое сознаніе утверждаетъ
себя какъ абсолютъ и религіозное утвержденіе здѣсь
въ утвержденіи себя.
„ Отъ ликующихъ, праздно болтающихъ, обагрюящихъ руки
въ крови уведи меня въ станъ погибающихъ за великое дѣло
любви'1. Здѣсь творческое утвержденіе себя въ другихъ.
Въ первомъ случаѣ имени Бога живого не произ-
носитъ художникъ; оно—въ немъ; оно—не въ словѣ
его, а въ эманаціи словъ, въ ритмѣ, въ стилѣ, въ му-
зыкѣ. Таковы художники - индивидуалисты. Ихъ богъ
не требуетъ символа вѣры.
Во второмъ случаѣ связь между художникомъ и
окружающими въ чемъ-то, что ни художникъ, ни окру-
жащее,—въ словѣ, въ символѣ, въ идейномъ завѣтѣ.
Таковы художники, призывающіе къ соборности. Идея,
тенденція, лозунгъ является для нихъ присягой чему-
то третьему, соединяющему, внѣ ихъ лежащему.
Если литература—орудіе индивидуалиста, онъ пре-
вратитъ литературу въ изящную словесность. Стано-
вясь орудіемъ универсалиста, литература — идейная
проповѣдь. Иногда стилистика покрываетъ идейную
проповѣдь; иногда обратно: сама проповѣдь превра-
щается въ стилистическую форму. Все-же въ корнѣ
своемъ обѣ формы литературнаго культа не ужи-
ваются въ современности. Стилистъ отрицаетъ пропо-
вѣдника, проповѣдникъ—стилиста...

— 6 —
.Литература въ развитіи своемъ опирается па все
завоеванное прошлое. Реальность литературныхъ за-
воеваній—только въ формѣ. Никогда идеи въ литера-
турѣ но опережали религію, философію и науку. Ли-
тература, только отражая идеи общества, самостоя-
тельно ковала форму: и потому-то законы литератур-
ной техники пересилили на Западѣ смыслъ литера-
турныхъ произведеній. Стилистъ побѣдилъ проповѣд-
ника. Но побѣда стиля отдала литератора во власть
ремесла: стиль, какъ отображеніе музыкальнаго ритма
души, смѣнился стилемъ, какъ имитаціей чужихъ рит-
мовъ. Голосъ ритма превратился въ литературный
граммофонъ; образъ ритма—въ кинематографъ маріо-
нетокъ.
На Западѣ еще въ другомъ направленіи стилистъ
побѣдилъ проповѣдника: религія жизни разложилась
въ условіяхъ современности. Человѣкъ, чувствующій,
мыслящій и волящій, разложился: 1) на чувствитель-
наго и безвольнаго дурака, 2) на неумнаго безчув-
ственнаго практика, 3) на холоднаго и безвольнаго
резонера. Первый подмѣнилъ религію мистикой своихъ
не въ мѣру тонкихъ чувствъ, второй подмѣнилъ ре-
лигію религіей прогресса съ ея утилитарной моралью;
третій подмѣнилъ религію религіей разума. Мистикъ,
философъ и моралистъ безъ остатка убили здороваго
человѣка. И литература покрылась безпочвеннымъ,
нарочитымъ мистицизмомъ, ненужнымъ утилитариз-
момъ и холоднымъ резонерствомъ. Въ томъ, другомъ
и третьемъ случаѣ религіозная по существу идея про-
повѣди подмѣнилась тенденціей. Далѣе: моралисты
стали бороться другъ съ другомъ, съ мистиками и
резонерами. Литература изъ средства возрожденія
жизни превратилась въ средство партійной борьбы;
она стала средствомъ оспаривать чужія средства и
выродилась въ публицистику. И невольно возникъ во-
просъ: для чего же существуетъ литература? Тогда

— 7 —
бросили литературное сегодня и вернулись къ про-
шлому: опредѣляли литературу въ свѣтѣ ея происхо-
жденія. По-новому открылся Западу религіозный смыслъ
литературнаго индивидуализма.
Тогда поняли, что образы литературы всегда глу-
боко-символичны, т.-е. они—соединеніе формы, пріема
съ поющимъ переживаніемъ души, соединеніе образа
съ невообразимымъ, соединеніе слова съ плотью. Впо-
слѣдствіи, съ разлоясеніемъ религіи на мистику, меха-
нику и мораль живой смыслъ литературной пропо-
вѣди подмѣняется фиктивными смыслами. Цѣпное, но
дальнее любой проповѣди подмѣнили безцѣннымъ и близ-
кимъ. Стремленіе къ дальнему выродилось въ стре-
мленіе къ безконечному, т.-е. невоплотимому, недости-
жимому, пустому: цѣнность стала комфортомъ, только
комфортомъ. Съ мыслями о журналѣ устремились къ
синицамъ. Остались безъ ясуравля и безъ синицъ, но
съ пустымъ устремленіемъ: жить для себя—это эго-
измъ, для блияснихъ—это сантиментальность, обратная
форма эгоизма.
Надо жить пе иначе какъ для человѣчества, для
прогресса; но прогрессъ, человѣчество—не синица и
не журавль, а голая пустота. Переживаніе несоеди-
нимо съ прогрессомъ.'Жнзнь во имя абстракціи не жи-
вая жизнь. Переживаніе не соединилось со словомъ
жизни. Слово—стало пустымъ словомъ. Переживаніе
не нашло формы выраженія. Будучи религіозно по
существу, оно приняло иррелигіозныя эстетическія
формы. Литература стала изящной словесностью. Слово
стало орудіемъ музыки. Литература превратилась въ
одинъ изъ инструментовъ музыкальной симфоніи. Спа-
сая переяшваніе отъ пустыхъ словъ, литература
на Западѣ подчинила слово мелодіи; стилисту-
академику протянулъ руку индивидуалистъ. Тех-
ника извнѣ и музыка изнутри подточили на За-
падѣ литературную проповѣдь. Музыка превратилась

— 8 —
въ технику у Ницше, и техника превратилась въ му-
зыку у Стефана Георге.
Соединеніе литературной техники съ музыкой души
произвело взрывъ исторіи новѣйшей литературы За-
пада; этотъ взрывъ отобразился въ индивидуалисти-
ческомъ символизмѣ. Противъ религіи, разложенной
въ мистику, мораль и философію, возстала религія
безъ имени Бога, безъ опредѣленнаго жизненнаго пути.
Цѣльная религія разложилась на Западѣ на этику и
эстетику; этика и эстетика—двѣ половины одного лика,
двѣ стихіи одной цѣльности. Этика оказывается мерт-
вой догмой, называя дальнее или близкими именами,
или недостижимымъ (а потому и ненужнымъ) именемъ
безконечности. И личность спасается въ безымянное.
И безымянно, отдаленно, безотвѣтно запѣлъ западно-
европейскій символизмъ.
Религія отвѣчаетъ на вопросъ: для чего? Мистика,
догматика и мораль подмѣняютъ по-разному подлин-
ную цѣль цѣлью фиктивной. Цѣльность жизни подмѣ-
няется цѣльностью одной эмоціи, одной воли, одного
разсудка.
Цѣльность эмоціи въ мистикѣ. Цѣль мистики—са-
модовлѣющій покой сердца. Цѣльность разума въ дог-
матикѣ; цѣль^догматики—самодовлѣющій покой ума.
Цѣльность воли — въ морали. Цѣль морали — усы-
пленіе личной воли.
Искусство, углубляя творческое начало личности,
просачивается за предѣлы вывѣтренныхъ религіозныхъ
формъ; оттого кажется оно безрелигіознымъ, богоборче-
скимъ въ холодномъ свѣтѣ познательности формъ.
Но оно творитъ иную, живую, еще не найденную форму.
Такъ возникаетъ лозунгъ: „искусство для искус-
ства",—лозунгъ нелѣпый въ литературѣ. Практически
этотъ лозунгъ цѣлесообразенъ, отрицая слишкомъ
близкія, не цѣнныя цѣли литературы. Цѣль творче-
ства убѣгаетъ тутъ за горизонтъ любой идеологіи, лю-

— 9 —
бой морали, любой мистической схемы. И оттого-то
кажется, что искусство — только рядъ средствъ (т.-е.
техническихъ пріемовъ), гдѣ цѣль отсутствуетъ; и
Кантъ попался на удочку этого обмана, опредѣляя
искусство „цѣлесообразностью безъ цѣли". Все-же
онъ оказалъ искусству большую услугу, устраивая
демонстрацію наивнымъ утилитаристамъ.
Въ свѣтѣ современнаго западнаго индивидуализма
литература есть только особая форма искусства; по
смыслъ литературы, будучи извнѣ,—формаленъ, рели-
гіозенъ—изнутри. Далѣе: форма неотдѣлима отъ со-
держанія. И западно-европейскій символизмъ скрытую
потенцію творчества разлагаетъ на форму. Религія
такъ—углубленный культъ формы.
Задача современной русской литературы—принять
положеніе западно-европейской эстетики: форма неот-
дѣлима отъ содержанія. Но съ выводомъ изъ этого
положенія русская литература не согласится никогда.
Форма есть только продуктъ религіознаго творчества.
И литературный пріемъ есть внѣшнее выраженіе жи-
вого исповѣданія.
Религіозное содержаніе искусства неразложимо въ
формѣ; наоборотъ, та или иная деталь формы должна
получить внутреннее освѣщеніе. Отъ литературы къ
религіи восходитъ западно-европейскій символизмъ; и
наоборотъ: отъ проповѣди религіи жизни къ освяще-
нію и осознанію этой проповѣди въ литературѣ, въ
пріемахъ, въ формѣ восходитъ къ символизму новѣй-
шая русская литература.
Западъ по-новому сталкивается въ пей съ Восто-
комъ.
На Западѣ приняли мы литературное крещеніе.
Первые русскіе литераторы принадлежали къ верхамъ
аристократическаго общества. Это умственное при-
страстіе къ Западу ничего не имѣло общаго со сти-
хіей души народной. Русскій пародъ до нынѣ не пере-

— 10 —
жилъ еще эпоху разложенія религіи, въ то время, когда
на Западѣ открылся уже индивидуалистическій воз-
вратъ къ религіи,—возвратъ по-иному: отъ внѣшнихъ
формъ общественной кристаллизаціи индивидуалисты
Запада обратились къ религіознымъ глубинамъ лич-
ности, въ то время, когда русскій народъ отъ рели-
гіозно переживаемой идеи соборности въ верхнемъ
слоѣ своемъ (въ интеллигенціи) обратился къ безре-
лигіозпому индивидуализму и гуманизму. Произошла
странная путаница, какая-то кадриль съ сііагщея ѵоз
(Іашез. Индивидуалистическій символизмъ Запада, про-
никнувъ въ Россію, соприкоснулся съ религіозной сим-
волистикой: демократическія тенденціи Запада инди-
видуально преломились въ массѣ нашей интеллиген-
ціи. Первые русскіе ницшеанцы съ Мережковскимъ во
главѣ пошли навстрѣчу религіозному броженію на-
рода; западно-европейская соціалъ-демократія разло-
жилась въ Россіи на тысячи индивидуальныхъ нюан-
совъ. Русская молодежь обратилась къ изученію сим-
волистовъ Запада—Ницше, Ибсена, Метерлинка и пр.
А ученики Ницше и Ибсена, русскіе символисты, обра-
тились къ Гоголю, Некрасову и даже къ Глѣбу Успен-
скому. Русская молодежь все болѣе и болѣе мирится
съ лозунгомъ „искусство для искусства1*, а старшіе
русскіе символисты по-новому освѣтили тенденціозную
литературу. Въ свѣтѣ индивидуалистическаго симво-
лизма открылся религіозный смыслъ русской литера-
туры. Теперь стало намъ ясно, что любая тенденція
русской литературы вытекала изъ глубоко - ирраціо-
нальныхъ корней народнаго творчества; и догматы
этой литературы оказались эмблемами религіозныхъ
символовъ. Близкія цѣли, пародъ, борьба за его неза-
висимость, оставаясь реальными цѣлями, явились намъ
еще и прообразами цѣнностей дальнихъ. Русская ли-
тература въ близкомъ видѣла дальнее, въ страданіи
народа какими-то вторыми очами она видѣла страда-

— 11 —
ніе божества, въ борьбѣ съ темными силами увидѣла
апокалипсическую борьбу съ дракономъ времени. Те-
перь, когда критическій адогматизмъ разрушилъ не-
давнія утопіи всеобщаго счастья, ниспровергъ мораль-
ныя цѣнности прошлаго, религію разума и прогресса,—
прежніе пути теперь обрываются передъ нами: линія
пути круто поднимается вверхъ. Нашъ путь — въ со-
единеніи земли съ небомъ, жизни съ религіей, долга
съ творчествомъ; въ свѣтѣ этого новаго соединенія
по-новому личность подходитъ къ обществу, интелли-
генція—къ пароду. И что же: развѣ разбиты передъ
нами литературные кумиры прошлаго? Развѣ погибли
для пасъ образы тенденціозной литературы? Нѣтъ. Въ
нихъ оказался иной, живой, болѣе глубокій смыслъ:
тенденція оказалась безсознательнымъ призывомъ къ
новому творчеству, догматъ—символическимъ образомъ
цѣнности; тамъ, гдѣ приводили мы литературу къ
схемѣ и въ схемѣ видѣли живой смыслъ,—тамъ схема
оказалась вовсе не схемой: въ ней просіяла улыбка
живого божества.
Теперь за догматическій горизонтъ для насъ убѣ-
гаютъ послѣднія цѣли тенденціи и обратно; какъ вовсе
не нуженъ намъ лозунгъ „искусство для искусства? те-
перь, послѣ многихъ томовъ Бальмонта. Мы узнаемъ
въ этомъ лозунгѣ лишь одну изъ тенденцій,—не Богъ
вѣсть какую широкую тенденцію. Тамъ, гдѣ казался
намъ рядъ убѣгающихъ цѣлей, мы наткнулись на хо-
лодное, холодное зеркало; дальняя цѣль оказалась
лишь отраженіемъ нашего вымысла. И наоборотъ: об-
рывавшая наше стремленіе къ дальнему тенденціоз-
ная стѣна разлетѣлась туманомъ; оттуда брызнулъ
свѣтъ золотого земного, въ земномъ небеснаго пути.
Русская литература въ лицѣ Пушкина и Лермон-
това отразила въ себѣ индивидуалистическія стремле-
нія Запада съ его лозунгомъ „искусство для искус-
ства" и съ культомъ формы. По русская литература

12 —
въ лицѣ Пушкина и Лермонтова дала толчокъ къ раз-
витію ея въ совершенно иномъ, народномъ направле-
ніи. Пушкинъ и Лермонтовъ гармонически сочетали
Западъ съ Востокомъ. По идеи западной литературы
не получили въ нихъ ницшеанской и гётеанской
остроты: Пушкинъ и Лермонтовъ увлекались Байро-
номъ; но Байронъ—лишь уступъ къ гётевскому олим-
пійству. Байронъ, Гёте, Ницше — вотъ три стадіи за-
падно-европейскаго индивидуализма: личность бун-
туетъ въ Байронѣ и побѣждаетъ міръ въ лицѣ Гёте.
Ницше срываетъ съ Гёте олимпійскую тогу, олимпій-
скую маску; за этой маской открывается либо провалъ,
либо религіозный полетъ. Ницше видитъ новое пебо
и землю, но бросается въ пропасть. Музыка его Зара-
шустры переходитъ въ тревожный молитвенный крикъ,
обрываемый кощунствомъ. Пушкинъ и Лермонтовъ,
въ тайн ѣ своей сопричастные стихіи народной, всѣмъ
дневнымъ свѣтомъ своего сознанія влеклись къ За-
паду, но оба не претворили свой индивидуализмъ въ
олимпійство: въ тайномъ молились, въ явномъ прокли-
нали. Литературныя произведенія обоихъ —не крикъ,
но изящная словесность: у Пушкина—повѣсти Бѣлкина
и „Капитанская дочка", у Лермонтова — „Герой на-
шего времени". .
Тайная ихъ молитва пролилась въ стихію русской
души. Въ Пушкинѣ и въ Лермонтовѣ зарождался
Некрасовъ; въ Пушкинѣ зародились Гоголь и Толстой,
въ Гоголѣ возникъ Достоевскій.
Народная стихія литературы побѣдила Западъ въ
русскомъ писателѣ. Съ новѣйшимъ символизмомъ по-
новому Западъ вошелъ въ нашу литературу: не Парни
и не Байронъ, а Ибсенъ и Ницше глубоко задѣли со-
временную русскую литературу. Отъ Пушкина, Лер-
монтова до Брюсова, Мережковскаго русская литера-
тура была глубоко-народна. Она развивалась въ иныхъ
условіяхъ, нежели литература Запада. Она являлась

13 —
носительницей религіозныхъ исканій интеллигенціи и
народа. Болѣе чѣмъ всякая иная литература касалась
она смысла жизни. Независимо отъ направленій п
школъ въ ней прозвучала проповѣдь. Русская лите-
ратура XIX столѣтія—сплошной призывъ къ преобра-
женію жизни. Гоголь, Толстой, Достоевскій, Некра-
совъ — музыканты слова; по безмѣрно болѣе они —
проповѣдники; и музыка ихъ словъ — лишь средство
воздѣйствія.
Есть прообразъ русской литературы въ русской
литературѣ; его отдѣляетъ отъ насъ почти тысяче-
лѣтіе. Я говорю о „Словѣ о полку Игоревѣ1*. Въ этомъ
воистину пророческомъ „Словѣ*—альфа и омега лите-
ратуры русской. „ Слово* — апокалипсисъ русскаго на-
рода. Какъ оно близко отъ пасъ! Читаешь и кажется,
будто написано оно не тогда, а теперь...
Религіозная жажда освобожденія глубоко - ирра-
ціональна въ литературѣ русской. Пусть Гоголь и
Достоевскій сознаютъ эту борьбу, какъ борьбу съ чор-
томъ, а Некрасовъ и Глѣбъ Успенскій здѣсь видятъ
иное: образы Гоголя, какъ и Некрасова,— живые сим-
волы современности; это — маяки, освѣщающіе намъ
путь къ будущему. Гоголь, Некрасовъ — оба одина-
ково ирраціональны; въ томъ и другомъ тенденція —
лишь средство сказать несказанное, выразить невы-
разимое.
У Пушкина какъ у Толстого, у Достоевскаго какъ
и у Гоголя, у Гоголя какъ у Некрасова сходственно
отображается невыразимая тягость ночи, нависающая
надъ низменностью россійской. Барина у Толстого за-
метаетъ снѣгомъ метель; русскій народъ еще доселѣ
въ пространствахъ умѣетъ видѣть нечистую силу:
разные бѣсы бродятъ въ холодныхъ, въ голодныхъ,
въ безплодныхъ нашихъ степяхъ. И степи наши —
чужія намъ степи, половецкія. Мы, какъ древніе ви-
тязи, боремся въ этихъ степяхъ съ силой невидимой,

— 14 —
гдѣ зори будто чарлсные половецкіе щиты. Хочется
крикнуть въ степяхъ пророческимъ возгласомъ „Сло-
ва": „О, русская земля,— заіасломснсмъ ссии.
Символическій „шеломенъ" современности—перевалъ
къ неизвѣстному; и лучшіе образы литературы рус-
ской, именно образы литературнаго прошлаго, ближе
намъ хулиганскихъ выкриковъ современности: тамъ,
а не здѣсь встрѣчаетъ насъ наша забота о будущемъ.
Мы только сейчасъ, быть можетъ, впервые доросли
до пониманія отечественной литературы. Пусть рус-
ская критика втиснула образы нашей литературы въ
узкія рамки переходящей догматики: мы не вѣримъ,
не можемъ вѣрить догматической указкѣ прошлаго.
Сколько лѣтъ учили насъ любить Некрасова и обхо-
дить Достоевскаго; потомъ насъ учили обратному.
А вотъ любимъ мы и того, и другого. Теперь обще-
ственныя стремленія кристаллизовались въ опредѣ-
ленныхъ платформахъ; мы критически разбираемъ
платформы; мы понимаемъ теперь: не политика вовсе
влечетъ насъ къ Некрасову и вовсе она не отталки-
ваетъ пасъ отъ Достоевскаго.
Болѣе чѣмъ рискованно теперь выводить литературу
изъ общественныхъ догматовъ, гдѣ пѣтъ у насъ пи
одного незыблемаго догмата, позволяющаго властно
накладывать руку на литературу. Критика догма-
товъ—задача теоріи знанія; а гдѣ у насъ основатель-
ное знакомство съ этой дисциплиной? Догматизмъ
нашъ—некритическій догматизмъ. Онъ—только форма
вашихъ стремленій, ирраціональныхъ по существу.
II потому-то сомнительна догматическая указка въ
русской литературѣ. И потому-то не въ пей дѣло.
Догматизмъ для пасъ — средство выразить наше
стремленіе; а догматъ—символъ нѣкоего, насъ воедино
связывающаго пути,гдѣ форма связи—религіозна. Нашъ
догматизмъ — это дѣтскій лепетъ ребенка, и первое
слово этого лепета будетъ „религія".

— 15 —
II потому-то активность наша ирраціональна, какъ
ирраціональна и борьба за свободу и цѣнность жизни.
II потому-то соприкоснутся стремленія наши съ на-
роднымъ стремленіемъ въ нашемъ религіозномъ буду-
щемъ, если воистину хотимъ мы иного, живого слова,
иного, живого будущаго.
А пока...
Настоящее наше темно, какъ и прошлое наше тем-
но — искони, искони. Тьма сливается съ тьмой, въ
единую ночь надъ единой равниной, сплошной, ледя-
ной, гробовой—равниной русской. Здѣсь еще безпред-
метно томился Пушкинъ, когда подъ луной онъ уви-
дѣлъ, что летятъ надъ нимъ „бѣсы разпы“, разсы-
паются снѣгомъ, осаждаются ледянымъ коростомъ на
русской дѣйствительности.
Эти пустыри, эти ползущіе овраги, голодныя дере-
веньки и полосатыя версты, непремѣнный бурьянъ
глядятъ на пасъ со всего пространства „Мертвыхъ
душъ". Здѣсь мертвые люди покупаютъ мертвыя ду-
ши; мертвецы воскрешаютъ мертвецовъ: люди это—
или „бѣсы разны",—можетъ быть, бѣсы, которыхъ уви-
дѣлъ Пушкинъ въ Великороссіи, какъ увидѣлъ ихъ
Гоголь въ Малороссіи: одинъ изъ этихъ бѣсовъ у него
укралъ луну („Ночь подъ Рождество"). Въ наружно-
сти этого бѣса не было ничего ужаснаго: спереди на-
поминалъ онъ свинью, а сзади кого-то знакомаго... въ
вицъ-мундирѣ. Потомъ этотъ бѣсъ окончательно об-
лекся въ вицъ-мундиръ, и мы увидѣли его на Нев-
скомъ у того же Гоголя. Тутъ изъ Гоголя критика
постаралась вывести тенденцію; но истинная тенденція
Гоголя просмотрѣла; Гоголь хотѣлъ подчеркнуть, что
вицъ-мундиръ — дѣйствительный, не аллегорическій
чортъ; и какимъ химерическимъ бредомъ окрасилась
обыденность, особенно когда эксъ-чиновникъ Чичиковъ
обнаружилъ свою подлинную природу, пытаясь украсть
мертвую нашу душу, какъ нѣкогда воровалъ и лупу,

— 16 —
и много, много, много звѣздъ. Гоголь углубляетъ видѣніе
Пушкина: онъ вскрываетъ продѣлки бѣсовъ разныхъ;
но бѣсъ останавливаетъ его обличенія, выпуская на
Гоголя отца Матвѣя.
Вѣрю, что въ редакціи „Современника" Некрасовъ
не помышлялъ о символическомъ смыслѣ своихъ дере-
венекъ,— но тамъ въ поляхъ...—что онъ думалъ, что
видѣлъ онъ? Не знаю. Только вотъ какая сила гонитъ
его мужиковъ изъ мѣста въ мѣсто, отъ пустыря къ
пустырю, — не горе-ли-гореваньице, вылѣзающее изъ
оврага.
Холодно, странничекъ, холодно,
Голодно, родименькій, голодно.
Во всякомъ случаѣ странники Некрасова уже на
гиеломени, а одинъ изъ странниковъ, Власъ,—тотъ пря-
мо перешелъ за черту положеннаго, и далеко про-
тянулся его путь: онъ протянулся за горизонтъ на-
шихъ догматовъ къ „свѣтлому граду жизни". Какъ
странно: туда же протянулся путь русскаго интелли-
гента, начитавшагося западными символистами.—путь
Александра Добролюбова: уже семь лѣтъ вмѣстѣ съ
Власомъ идетъ онъ къ „свѣтлому граду новой жизни".
Этотъ одинокій образъ русскаго символиста, поборов-
шаго нашу трагедію, не можетъ не волновать насъ:
мы тоже пойдемъ, мы не можемъ топтаться на мѣстѣ:
но... куда пойдемъ мы, куда?
Какъ символично признаніе Льва Толстого, не
интеллигента вовсе, и не декадента... конечно: Левъ
Толстой, признается, что у него нѣтъ добролюбовской
силы; оттого-то не разрываетъ съ прошлымъ Левъ
Толстой; оттого-то религіозныя исканія Толстого не раз-
рѣшаются въ религіозномъ дѣйствіи, а только въ мо-
ральной проповѣди, только въ глухой забастовкѣ.
Какъ не похожъ онъ на Достаевскаго, который
хотѣлъ дѣла, и не далось ему дѣло: онъ былъ ослѣп-
ленъ видѣніемъ религіознаго будущаго и устами Зо-

— 17 —
симы отвѣтилъ на будущее это: „Буди, буди". А ког-
да повернулся къ дѣйствительности, въ глазахъ у
него пошли темные круги: эти круги перенесъ онъ
на лица русскихъ интеллигентовъ, еще не имѣющихъ
подлинной религіозной реальности, но уже пролагаю-
щей къ ней пути: этихъ интеллигентовъ назвалъ онъ
„бѣсами". И они отвѣтили ему: „жестокій талантъ".
Интеллигенція долго не хотѣла принять Достоевскаго.
Достоевскаго съ пей чортъ попуталъ: интеллигенція
видѣла Достоевскаго въ черномъ свѣтѣ, а онъ ее:
черное оказалось между ними.
Но невѣроятный, необъяснимый никакою платфор-
мой и нынѣ уяге совершившійся фактъ, а именно
признаніе Достоевскаго,—не показываетъ ли это при-
знаніе, что мы и онъ—одно: мы называемъ стремленія
наши именемъ догмата, опъ—именемъ Бога; но мы съ
нимъ, опъ — среди насъ и что-то третье, живое между
нами. Значитъ, и мы — народны, такъ же глубоко мы
народны, какъ глубоко народенъ Достоевскій. При-
знаніемъ Достоевскаго русская интеллигенція призна-
ла свою религіозную связь съ народомъ.
Это признаніе отразилось на судьбахъ современной
русской литературы.
Андрей Бѣлый.
2

Куда мы идемъ?
Слышу этотъ вопросъ, и невольно въ памяти вы-
плываетъ споръ, что у Куприна въ „Мелюзгѣ" ведутъ
учитель и фельдшеръ.
Учитель настаиваетъ:
„У русскаго народа нѣтъ исторіи. Исторія есть
у царей, патріарховъ, у дворянъ... даже у мѣщанъ,
если хотите знать. Исторія что подразумѣваетъ? По-
стоянпое развитіе или паденіе, смѣну явленій? А нашъ
народъ, какимъ былъ во время Владимира Краснаго
Солнышка, такимъ остался и по сіе время"...
Пессимистамъ очень нравятся эти слова. Потому-то
на вопросъ „куда мы идемъ?" они охотно отвѣчаютъ:
никуда не идемъ, топчемся на мѣстѣ, съ великой
простраціей взирая на~разбитое корыто былыхъ на-
деждъ...
Находятся даже оберъ-пессимисты, которые пола-
гаютъ, что за послѣдніе годы ничто не измѣнилось:
историческій возъ стоитъ не дальше того положенія,
что занималъ онъ въ 1902 г.
Поэтому:
— пусть исторія начинаетъ сначала, разсказываетъ
сказку про бѣлаго бычка!
Громадная, по моему мнѣнію, ошибка полагать, что
„игра была въ пустую" и что въ жизни россійской
нѣтъ глубочайшихъ измѣненій.
Что исторія не оправдала надеждъ на объемъ и

19 —
скорость установленія желательныхъ измѣненій,— это
безспорно, но много ли шансовъ и было за эти на-
дежды?
Предъ чѣмъ мы стоимъ сейчасъ?
На мой взглядъ—предъ длительной эпохой законо-
дательной вермишели, медленнаго штопанія обще-
ственной ткани, маленькихъ реформъ и неяркой по-
степеновщины.
Время, подобное тому, что за „пьянымъ 48-мъ го-
домъ" переживала Германія, переживала Австрія...
Буря покачнула старый укладъ, сдвигъ произо-
шелъ, по новыя формы, не успѣли, не могли еще отло-
житься...
И мы стоимъ предъ сѣрой, неяркой, тяжелой эпохой
отливки новыхъ буржуазныхъ формъ жизни изъ груп-
пировки, соединенія, уничтоженія и отстраненія раз-
личныхъ политическихъ и экономическихъ элементовъ.
Тотъ, кто мыслитъ, что есть другія, яркія перспек-
тивы, тотъ забываетъ, что для ихъ осуществленія
нѣтъ движущихъ силъ развитія. Прежняя комбинація
общественныхъ силъ отошла въ прошлое и невозвра-
щаема. Что же дѣлать?
Въ строеніи теперь откладываемыхъ формъ жизни
обязательно принять посильное участіе. Отъ того, какъ
отложатся эти формы жизни и какой онѣ примутъ
характеръ, зависитъ чрезвычайно многое.
Но это требуетъ особой работы, для возможности
которой необходимъ цѣлый процессъ психологическаго
перерожденія. Русская интеллигенція и стоитъ предъ
задачей такого самоперевоспитанія. Ей надлежитъ
ампутировать у себя рядъ элементовъ своего идейно-
психическаго багажа и съ прежнимъ идеализмомъ
приняться за новую общественную работу.
Н. Валентиновъ.

Основная черта современной литературной и идей-
ной жизни въ Россіи—стремленіе найти религіозное
оправданіе жизни. Въ періодъ остраго декадентства
были отчасти забыты религіозные завѣты Достоевска-
го, Толстого и Вл. Соловьева, великихъ учителей въ
области русскаго духовнаго сознанія. Декаденты, опья-
ненные пафосомъ индивидуализма, искали въ красотѣ
исчерпывающій смыслъ жизни. Сдѣлавъ свое въ смыслѣ
культа поэтическихъ формъ, декадентство, должно
было уступить мѣсто искусству и литературѣ, про-
никнутымъ мистическими исканіями цѣли и смысла
жизни. Религіозно-философское Общество и его глав-
ные созидатели—Мережковскій, Минскій, Розановъ и
др.—сыграли въ этомъ отношеніи первенствующую
роль. Молодая литература въ лицѣ Вяч. Иванова, Ва-
лерія Брюсова, А. Блока,. Ремизова и др. всецѣло от-
вернулась отъ эстетическаго нигилизма и проникнута
| глубоко-религіознымъ содержаніемъ.’
Не торжество догматической вѣры обозначаетъ,
конечно, новѣйшій поворотъ въ исторіи русскаго со-
знанія. Наше время—время творческихъ религіозныхъ
исканій, а не слѣпой вѣры.
Націонализмъ, составляющій новую особенность
литературы, такъ сказать, послѣднихъ дней, тоже глу-
боко связанъ съ корнями религіознаго сознанія въ

— 21 —
народѣ. Самое интересное проявленіе новаго націона-
лизма — связь интеллигенціи съ русскимъ сектант-
ствомъ. Религіозная углубленность новѣйшихъ націо-
налистовъ спасаетъ ихъ отъ узкаго патріотизма, омра-
чающаго національную идею въ нѣкоторыхъ запад-
ныхъ странахъ.
Зин. Венгерова.

Бесѣда съ С. А. Венгеровымъ.
*
— Какъ вы относитесь къ современнымъ религіоз-
нымъ исканіямъ?
— Въ основѣ всѣхъ новѣйшихъ религіозныхъ иска-
ній, вѣрнѣе—писаній, лежитъ неискренность. Ищутъ они
искренно, но когда говорятъ, что вѣрятъ въ Бога,
котораго они пишутъ съ большой буквы, они играютъ
словами. Напротивъ, настоящая религіозность часто
бываетъ именно у тѣхъ, которые себя афишируютъ
какъ невѣрующіе. Настоящая религіозность—это живо
сознанная связь съ будущимъ.
— Что представляетъ собой вновь возникшій на-
ціонализмъ?
— Что касается націонализма,—нельзя стараться
[ быть національнымъ; словесныя стремленія быть на-
ціональнымъ — смѣшны. Національныя черты прояв-
ляются непроизвольно. Мы уже теперь имѣемъ много
самобытнаго, переработавъ по-своему вліянія міровой
культуры. И, пріобщаясь къ этой культурѣ, мы бу-
демъ все болѣе вліять на нее, привнося паши ориги-
нальныя черты. Но стараться быть національнымъ,
дѣлать изъ этого программу нельзя. Самой своей чис-
ленностью Россія завоюетъ себѣ самое выдающееся
мѣсто среди народовъ міра. Занимая половину Европы
статистически, но не культурно, Россія еще 20 лѣтъ тому

— 23 —
назадъ была диаііШбе не^Іі^еаЪІе. Но съ ростомъ куль-
туры опа уже теперь заставляетъ все болѣе считаться
съ собой и подчиняетъ себѣ болѣе слабые или мало-
численные народы. Однако это культурное завоеваніе
не имѣетъ ничего общаго съ идеалами русскаго импері-
ализма, который въ настоящее время является пло-
домъ политической реакціи.
— Чѣмъ объясняется приливъ въ русскую литера-
туру эротическихъ, часто даже порнографическихъ
произведеній?
— Порнографія чужда цѣломудренной русской ли-
тературѣ; она—явленіе временное, результатъ того,что
страстность и потребность чего-то яркаго, поиски ост-
рыхъ ощущеній, оставшіеся какъ наслѣдство револю-
ціонной эпохи, не находя примѣненія въ обществен-
ной жизни, охваченной реакціей, нашли себѣ исходъ
въ порнографіи. Для самихъ авторовъ порнографія
является чѣмъ - то случайнымъ, наноснымъ. Одинъ
только Соллогубъ проникнутъ ею глубоко, органически.
Но Купринъ могъ бы отъ нея удержаться, у него
только не хватаетъ силы сопротивленія общему тече-
нію. Можно также защищать разсказъ Каменскаго
„Четыре", который публика сдѣлала порнографиче-
скимъ, но который въ дѣйствительности является глу-
боко-трагическимъ. „Санинъ*—деревянное произве-
деніе, неудачная попытка создать сверхчеловѣка. Пор-
нографія тамъ сочиненная, неестественная.
— Замѣчается ли эволюція въ техническихъ прі-
емахъ, въ формѣ и стилѣ литературныхъ произведеній
послѣднихъ лѣтъ?
— Очень долгое время русскій литературный стиль
оставался неподвижнымъ. Но теперь началась неиз-
бѣжная эволюція. Мы присутствуемъ при томъ, какъ
смѣна литературнаго стиля, начало которой положено
Чеховымъ, развиваясь все стремительнѣе и стреми-
тельнѣе, привела, наконецъ, къ полному упраздпе-

— 24
нію литературныхъ пріемовъ, созданныхъ поколѣніемъ
40-хъ годовъ.
Прежняя,—скажемъ для ясности —тургеневская,—
манера совершенно исчезла въ русской прозѣ, и ею
почти всецѣло завладѣли схематизація, символизація
и импрессіонизмъ всякаго рода.
То же самое въ поэзіи. Можно какъ угодно отно-
ситься къ Бальмонту, Брюсову, Блоку, новѣйшимъ
„миеотворцамъ*, но кто желаетъ считаться съ реаль-
ными фактами, тотъ долженъ констатировать, что эта
новая поэзія теперь господствуетъ и что опа привила
совершенно новые пріемы, новый слогъ и даже новые
метры. Это я высказалъ въ своей брошюрѣ о новѣй-
шей русской литературѣ.
— Богата ли талантами послѣдняя полоса лите-
ратуры?
— Послѣднія 15 лѣтъ замѣтенъ большой притокъ
талантливости. Горькій, Андреевъ, стоящій на границѣ
геніальности, Зайцевъ, Купринъ, Арцыбашевъ, Солло-
губъ, Лохвицкая, Гиппіусъ, Бальмонтъ, Брюсовъ. Ху-
дожествепныя силы послѣдняго не велики, но по всему
ансамблю дѣятельности онъ замѣчателенъ. Кромѣ
этой единичной талантливости пошла массовая талант-
ливость. Наблюдается обиліе сатирическихъ журна-
ловъ, маленькихъ фельетоновъ — часто блестящихъ.
Газеты ярче, полнѣе. Даже стиль въ газетахъ сталъ
замѣтно лучше.

Богъ или боженьца?
ТѢ идейныя движенія, которыя разворачиваются
передъ нами въ современной русской литературѣ, въ
журналистикѣ, несомнѣнно, имѣютъ глубокія причины
въ процессѣ самой жизни текущаго историческаго мо-
мента. Съ увѣренностью молено сказать, что совер-
шается перевалъ въ новый міръ чувствъ и настроеній.
Не только интеллигенція, но и массы переходятъ съ
утоптанныхъ и гладкихъ путей политическаго мышле-
нія на новыя культурныя дороги. Нѣтъ уже прежней
вѣры въ панацеи гражданственныхъ символовъ. Даже
среднимъ человѣкомъ овладѣла потребность въ но-
выхъ духовныхъ святыняхъ и новыхъ логическихъ
санкціяхъ для тѣхъ самыхъ жизненныхъ задачъ, ко-
торыя такъ просто, казалось еще недавно, разрѣша-
лись при помощи нехитрой механики матеріализма
въ западно-европейскихъ его образцахъ и отечествен-
ныхъ его видоизмѣненіяхъ. Это инстинктивное тяго-
тѣніе массъ къ болѣе сложнымъ, глубокимъ постро-
еніямъ мысли, этотъ новый паѳосъ, который ощущается
теперь въ толпѣ, какъ свѣжая струя повой внутренней
жизни, должны быть признаны явленіемъ въ высшей
степени значительнымъ. Идеи, которыя прежде были
достояніемъ только избранныхъ натуръ, можно ска-
зать, уже всосались въ почву народной жизни и,

— 26 —
оплодотворивъ ее новыми волевыми импульсами, стали
выражаться уже въ повседневныхъ подробностяхъ
живого современнаго быта. И вотъ въ этомъ-то ме-
дленномъ и органическомъ преображеніи самой жизни,
всего ея механизма, всѣхъ главныхъ рычаговъ ея ма-
теріальной культуры, въ этой еще смутной музыкѣ
новыхъ стремленій и новаго вкуса, въ этомъ дѣйстви-
тельномъ раствореніи старой плоти въ потокахъ но-
выхъ идей и лежитъ вся будущая сила надвигающа-
гося историческаго этапа. Масса не говоритъ о Богѣ,
по она проявляетъ этого рождающагося Бога каждымъ
движеніемъ своимъ въ сторону отъ прежнихъ идеоло-
гическихъ путей. Она еще не разъ будетъ биться и
лить кровь за разные политическіе идеалы, но жертвы
эти будутъ приноситься подъ знакомъ иныхъ вѣро-
ваній. Будетъ совершаться прежняя протестантски
завоевательная работа, по только во имя другихъ,
идеальныхъ цѣлей.
Переходя къ русской литературѣ, приходится ска-
зать, что это религіозное движеніе массъ получило
въ ней только искаженное и тусклое отраженіе. Тамъ
изъ почвы пробиваются новые побѣги духа, тамъ живое
чувство свободно стремится къ небу. Здѣсь, въ ли-
тературѣ, ни естества, ни почвы: одна пестроцвѣтная
мозаика новыхъ пышныхъ словъ, надъ замыслова-
тымъ, совершенно произвольнымъ рисункомъ кото-
рыхъ тщетно ломаютъ себѣ головы любители новой
мысли, новаго искусства. Одна сплошная компиля-
ція, безъ какихъ-либо признаковъ самостоятельнаго
умственнаго творчества. Слѣпая страсть къ компи-
ляціямъ вообще проходитъ чрезъ всю русскую, наибо-
лѣе вліятельную философскую литературу. Грустно
сказать, что нѣтъ въ новѣйшей исторіи Европы ни
одного крупнаго имени, вокругъ котораго въ Россіи,
именно среди подвижныхъ и почти революціонныхъ
ея элементовъ, не собирались бы кружки ярыхъ послѣ-

— 27 —
дователей съ разграфленными программами, въ кото-
рыхъ послѣднее слово западно-европейской философіи
смѣло и подчасъ довольно остроумно приспособляется
къ боевымъ требованіямъ минуты. Такимъ образомъ,
мы въ давно пережитомъ литературномъ этапѣ имѣли
Гегеля въ совершенно несоотвѣтствующей, хотя и
вполнѣ вдохновенной транскрипціи Бѣлинскаго. Въ
недавно пережитомъ этапѣ мы имѣли Спенсера, этого
непосредственнаго преемника Локка, Юма и Беркли,
безъ всякой піэтетности поставленнаго вверхъ ногами
въ критическихъ статьяхъ Михайловскаго. Чтобы пе-
рейти къ болѣе близкимъ и болѣе забавнымъ явле
ніямъ нашихъ дней,—мы имѣемъ теперь Авенаріуса и
Маха въ соціалъ-демократическихъ попури и легкихъ
аранжировкахъ такихъ мыслителей, какъ Луначар-
скій, Богдановъ и друг. И все это въ высшей степени
характерно для той части русской интеллигенціи, ко-
торая всегда питала сердечную слабость и привязан-
ность къ философіи и ея моднымъ представителямъ!
Но если русскимъ- философскимъ компиляціямъ
нельзя отказать въ нѣкоторомъ, хотя и чисто внѣшнемъ,
блескѣ изложенія и искусномъ построеніи, то новый родъ
компиляціи, широко разлившейся въ литературѣ, уже
совершенно лишенъ всякой привлекательности. Я го-
ворю о компиляціи на психологическія и религіозныя
темы. Я говорю о тѣхъ, которые всенародно корчатся
въ мукахъ рожденія новаго человѣка, либо экстазнаго,
въ стилѣ ницшевскаго Діониса, либо начитаннаго въ
политико-экономическихъ книгахъ и въ . то же время
страстно трепещущаго въ молніеносныхъ открове-
ніяхъ Апокалипсиса. Русская революція выставила
поистинѣ величавое требованіе соціализаціи земли.
Компиляторы новыхъ религіозныхъ идей и людей тре-
буютъ чего-то, не внушающаго ни уваженія, ни довѣ-
рія: соціализаціи неба! Тутъ-то и прорывается весь
безталанный характеръ искусственнаго сопряженія

— 28 —
величинъ, совершенно между собою несопряжимыхъ,
присущій этой всеискаясающей всероссійской компи-
ляціи. Жизнь ставить опредѣленное, исторически на-
зрѣвшее требованіе, и то, что требованіе это должно быть
исполнено, воплощено, наперекоръ всѣмъ противодѣй-
ствіямъ среды и быта, вопреки силѣ инерціи застывшей
психологіи, составляетъ ея трагическую задачу. Тутъ
точка приложенія для истинной революціи. Тутъ именно,
изъ этой точки долженъ вылиться обновительный свѣтъ
новаго перелома, народнаго движенія. Тутъ крикъ
исторіи, зовущій на жертвы и подвиги. Тутъ тѣ основ-
ные камни, на которыхъ строится все зданіе жизни:
тѣ чувства, тѣ мысли, даже тѣ слова, которымъ, дѣй-
ствительно, безъ волненія внимать невозможно. И
вотъ приходитъ компиляторъ, который перековываетъ
истинное золото 'народной жизни въ случайно схва-
ченныя формы, рожденныя въ огнѣ иныхъ страданій и
сіяющія свѣтомъ иныхъ прозрѣній. Представьте себѣ
вагнеровскаго Зигфрида, облаченнаго въ костюмъ
Робеспьера или Марата. Можетъ быть, то, что есть въ
этой фигурѣ чисто человѣческаго, не потерялось бы
окончательно, по должно сказать съ увѣренностью
что впечатлѣніе отъ такого переоблаченія получилось-
бы самое карикатурное. Такое именно карикатурное
явленіе въ области человѣческой мысли предста-
вляетъ собою современная соціализація неба, или Хри-
ста, въ писаніяхъ нашихъ новѣйшихъ религіозно-
философскихъ публицистовъ. Въ идеологическомъ
христіанствѣ, какъ его понималъ, напримѣръ, такой
геній ума и знаній, какъ Оригенъ, новый міръ ро-
ждается въ процессѣ самовыявленія внутреннихъ силъ
человѣка, его духовно-божественной сущности. Въ
соціализмѣ рожденіе новаго человѣка обусловлено
великою механикой сочетанія внѣшнихъ силъ, по
сравненію съ которыми все внутренее, психологиче-
ское и идеальное есть только результатъ столкновеній

— 29 —
и противобореній внѣшнихъ факторовъ. Тутъ полная
догматика внѣшняго міра, тамъ цѣльная вѣра въ жи-
вотворящую силу міра внутренняго. И вотъ почему
эти двѣ концепціи мысли совершенно несоединимы:
одинъ и тотъ же глазъ не можетъ быть обращенъ одно-
временно и вверхъ, и внизъ, и къ міру исклю-
чительно матеріальному, и къ міру духовному. Не
къ соціализаціи Христа, не къ ариѳметическому сло-
женію двухъ правдъ мы должны стремиться, не о
постройкѣ инженернаго сооруженія, которое должноі
соединить два края пропасти, созданной ошибками І
человѣческаго мышленія, мы должны заботиться, а
думать единственно о томъ, чтобы путемъ внутрен-
няго усилія интеллектуальнаго созерцанія найти ту
единую правду, изъ которой органически растетъ
цѣльная жизнь, духовно-космическая жизнь, не зна-
ющая никакихъ пропастей между духомъ и природою,
между волей и Богомъ, между человѣкомъ и Богомъ.
Отъ этихъ инженерныхъ сооруженій надо отойти какъ
можно скорѣе, потому что всѣ эти хрупкія и шаткія
богопостройки могутъ въ одинъ прекрасный день
подъ первымъ шкваломъ духовно-космическихъ силъ
рухнуть и весьма непріятно ошеломить свободныхъ
мыслителей, удобно расположившихся подъ ихъ защи-
тою. То, что создало слабыми компилирующими ру-
ками и не несетъ въ себѣ огня истинно-божественнаго
духа, обречено съ самаго начала на недолговѣчность
и погибель.
На такую же недолговѣчность и погибель, несо-
мнѣнно, осуждены и попытки нашихъ русскихъ піитовъ
(справедливѣе было бы даже поставить просто един-
ственное число) произвести на свѣтъ по программѣ,
предуказанной Ницше, новую расу, оргіастическую,
соборно справляющую великое таинство Діониса въ
„огнестолпныхъ" храмахъ славяно-германскаго вдох-
новенія. На „квадригахъ порыва", управляемыхъ дер-

— 30 —
зающимъ глашатаемъ чужихъ новыхъ цѣнностей, но-
вое человѣчество должно понестись къ великому эл-
линскому Діонису. Не къ тому Діонису, которымъ
вдохновлялся греческій демосъ, а къ Діонису, томя-
щемуся на страницахъ „ОеЬнгі <1ег Тга^бсііе", непо-
нятному и искаженному болѣзненно-геніальнымъ Ниц-
ше. Вѣдь теперь, въ исторической перспективѣ, уже
отчетливо видно, что Діонисъ Ницше былъ для него
не больше, чѣмъ тараномъ въ бою съ нѣмецкимъ
филистерствомъ, въ борьбѣ за новую трагедію Вагнера.
Если еще понятны попытки компилировать Гегеля,
который считалъ, и совершенно справедливо, что че-
резъ пего вѣщаетъ вся природа, что философія его
есть вмѣстилище универсальнаго духа, то совершенно
дикимъ и бездарнымъ является стремленіе компили-
ровать такого страшно индивидуальнаго человѣка,
какъ Ницше. Отъ него все неотъемлемо, все есть пере-
живаніе его личнаго, Я, съ его болѣзненностью, съ его
чисто музыкальнымъ даромъ въ передачѣ натисковъ
безсознательной, эмоціональной жизни его души, съ
этими потоками ослѣпительныхъ парадоксовъ, въ ко.
торыхъ геніальныя психологическія прозрѣнія посто-
янно вспыхиваютъ ослѣпительными зарницами. Ком-
пилировать такого человѣка, какъ Ницше! Это свидѣ-
тельствуетъ прежде всего о полномъ непониманіи
его личности и той художественно-литературной цѣн-
ности, которую представляетъ вся его дѣятельность.
А говоря по существу, всѣ такого рода упражненія за
счетъ разъясненныхъ и не разъясненныхъ древнихъ
боговъ являются нечѣмъ инымъ, какъ желаніемъ
втиснуть мягкую, расплывчатую и даже на своихъ
верхахъ только безцѣльно-раскидистую славянскую
эмоціональность въ гармоничныя волны складокъ пре-
краснаго эллинскаго хитона. Опять-таки—совершенно
компиляторская повадка.
Однако, какъ ни комичною съ внѣшней стороны ка-

— 31
жется вся исторія широкой русской компиляціи, въ
ней отразилась одна изъ самыхъ существенныхъ осо-
бенностей русской натуры, и потому весь этотъ во-
просъ пріобрѣтаетъ тревожный и, быть можетъ, даже
трагическій характеръ. Эта особенность—чисто эмо-
ціональное отношеніе къ вопросамъ духа при наруж-
ной разсудочности въ толкованіи философскихъ темъ.
При нѣкоторомъ педантизмѣ и неуклонной прямоли-
нейности логики у русскаго образованнаго человѣка
она, въ сущности, является для него только прислуж-
ницей міра его чувствъ. И логика вмѣсто того, чтобы
вести его по линіи безконечнаго развитія, пріобщать
его къ умопостигаемымъ цѣлямъ жизни и настоящей
свободѣ духа, фатально замыкается у русскаго интел-
лигентнаго человѣка въ безнадежный кругъ психо-
логическихъ переживаній. Онъ медленно двигается
впередъ, какъ медленно перерождается его душа.
Онъ не идетъ за своимъ духомъ, который одинъ
только и можетъ перерождать и окрылять человѣче-
скую душу. И вотъ на почвѣ этой-то эмоціональности
то религіозное движеніе, о которомъ я говорилъ
вначалѣ, становится для насъ загадочнымъ, какъ
сфинксъ. Оно, какъ и все въ русской жизни, таитъ
въ себѣ великія возможности. Но историческая цѣн-
ность этихъ возможностей, ихъ дѣйственная сила,
можетъ быть опредѣлена только при разрѣшеніи
слѣдующаго вопроса: что собственно всколыхнуло
новую волну русской мысли, элементъ интеллекту-
альный, стремленіе уйти отъ прежнихъ эмоціональ-
ныхъ путей, жажда увидѣть міръ глазами духа,
черезъ духъ коснуться, въ трепетѣ и страсти, этого
міра? Тогда, при общей талантливости русской натуры,
при ея тончайшей способности осязать безплотное, при
ея чуткой тактильности по отношенію къ нѣжнѣйшимъ
движеніямъ человѣческаго сердца—то, что сдѣлало
русскую литературу однимъ изъ великихъ явленій

— 32 —
міра,—Россія можетъ явиться настоящимъ Виѳлеемомъ
для религіи новаго человѣка, ибо новая религія не
можетъ быть нечѣмъ инымъ, какъ духовнымъ опозна-
ніемъ, въ идейномъ энтузіазмѣ, всѣхъ чувственныхъ
явленій міра. Тогда Россія сдѣлается родиной новаго
Аполлона, этого высшаго символа человѣческой инте-
лектуалыюсти. Но можно ли съ увѣренностью утвер-
ждать, что характеръ новаго движенія, захватившаго
много литературныхъ силъ, идетъ отъ высшаго инте-
лектуальнаго возбужденія къ цѣлостному одухотворе-
нію всѣхъ жизненныхъ воспріятій или же это только
новый видъ эмоціональнаго разбѣга и разрухи, новая
гоголевская тройка, которая мчится невѣдомо куда.
Можетъ лп вообще русская эмоціональность, съ ея
почвенно-народными оттѣнками, съ вдохновенной без-
толковщиной русской жизни, переродиться въ уни-
версальную духовность царства божьяго на землѣ?
Богъ или боженька?..
А. Волынскій.

Задатки о современной литературъ.
Жажда итога—вотъ, кажется, самая замѣтная черта
современной русской мысли. Мы такъ много пережили,
мы такъ потрясены только-что происшедшимъ, что не
можемъ жить безъ попытокъ опредѣлить свое новое
положеніе въ исторіи. Что произошло и, стало-быть,
что произойдетъ,—вотъ вопросы, рѣшенія которыхъ
напряженно требуетъ мысль индивидуальная и обще-
ственная и которые предъявляются теперь съ небы-
валою настоятельностью всякому—экономисту и худож-
нику, философу-историку и газетному публицисту, ли-
тературному критику и практическому политику. Нѣтъ
нужды разъяснять всю трудность этой задачи, поста-
вленной жизнью всякому, кто думаетъ о ней. Невоз-
можно быть историкомъ современности, невозможно
въ потокѣ событій уяснить себѣ ихъ направленіе, ихъ
относительное значеніе, смыслъ ихъ сплетенія; между
тѣмъ невозможно не отдавать себѣ отчета въ томъ,
что переживаешь.
Въ литературѣ это, казалось бы, не такъ настоя-
тельно необходимо. Въ политикѣ я долженъ предви-
дѣть, ибо это предвидѣніе опредѣляетъ мои практи-
ческіе шаги, то-есть общую тенденцію политической
жизни. Въ литературѣ,—принято думать,—отъ читателя
ничего не зависитъ; ея жизнь—въ творчествѣ тѣхъ
з

— 34 —
избранниковъ, которыхъ мы можемъ боготворить или
отвергать, но не можемъ направлять; ея развитіе—въ
созданіи новыхъ формъ мысли, которыя не поддаются
сознательной переработкѣ. Какъ бы ни былъ ясенъ
для насъ путь, который прошла въ недавнемъ про-
шломъ наша литература, на который она должна сту-
пить въ ближайшемъ будущемъ, мы не измѣнимъ
этого пути ни на іоту.
Это общепринятое мнѣніе должно претерпѣть нѣ-
которыя существенныя поправки. Читатель не только
пассивно воспринимаетъ литературу: онъ участвуетъ
въ ея созданіи посредствомъ того или иного понима-
нія готовыхъ произведеній, посредствомъ того или
иного спроса на сюжеты и образы, формы и настрое-
нія. Когда говорятъ, что русская литература есть до-
стойное созданіе русскаго народа, то это имѣетъ не
метафорическое значеніе; литература не потому есть
созданіе націи, что въ ней, въ этой націи, родились
великіе избранники, геніально оформившіе то, что
„смутно бродило" въ народѣ, а потому, что при этомъ
„смутномъ броженіи*' они не могли не родиться. Рус-
ская литература не потому есть созданіе русскаго на-
рода, что онъ далъ Пушкина и Гоголя, Толстого и
Достоевскаго, но потому, что онъ создалъ языкъ, до-
стойный этихъ нпсателей, создалъ духовные запросы,
на которые они долясны были отвѣтить въ національ-
ныхъ—не ими созданныхъ—формахъ. Ихъ вкладъ въ
эту общую работу громаденъ, по все-таки мы не
только читаемъ нашу литературу; мы ее и диктуемъ,
и наша мысль запечатлѣла на ея судьбахъ.
Но не для того, чтобы вліять па судьбы литера-
туры, такъ жадно хотимъ мы знать ея путь. Оріенти-
руются,—то-есть опредѣляютъ, откуда взойдетъ солн-
це,—вообще не затѣмъ, чтобы измѣнить его предуста-
новленный восходъ,—солнце все равно взойдетъ,—но
чтобы къ его восходу быть тамъ, гдѣ быть надлежитъ.

— 35 —
Ис только идейная литература есть учительница жизни
но всякая, и въ этомъ—ея оправданіе. Нѣтъ границы
между формой и содержаніемъ, и въ томъ, что од-
нимъ представляется чистой формой, внѣшней красо-
той, другой можетъ найти высокое поученіе, жизнен-
ное указаніе, практическій совѣтъ. Не для эстетически
безцѣльной оцѣнки намъ надо вдумываться въ свои
литературныя переживанія, но для самыхъ реальныхъ
шаговъ, для нашего житейскаго завтра.
И, кажется, никогда еще эта необходимая оцѣнка
литературнаго дня не была такъ тяжела, какъ теперь.
Сплетенія литературной жизни сложнѣе, чѣмъ когда-
либо; изжитыя формы продолжаютъ свое ненужное
существованіе; въ созданіи новыхъ не чувствуется
творчества, и, кажется, только вѣра въ то, что жизнь
продолжается, что мысль не изсякаетъ, можетъ огра-
дить насъ отъ отчаянія.
е
I.
„Расмгеряммосигъ,---вотъ, кажется, главный и почти
единственный итогъ, къ которому приводитъ попытка
уловить основныя черты современнаго художества",—
сознается одинъ искренній критикъ. Онъ былъ бы
больше правъ и больше проявилъ бы свою смѣлость,
если бы въ этомъ итогѣ охватилъ основныя черты не
только современнаго художества, но и современной
художественной критики. Разногласія были всегда. Къ
крупнымъ явленіямъ всегда относились различно. И
это законно, ибо мы знаемъ, что „когда критики несо-
гласны другъ съ другомъ, это значитъ, что художникъ
согласенъ съ собой". Разногласія были всегда. У насъ
отрицали Фета, у насъ косились на Чехова, у насъ
Стахѣева ставили выше Успенскаго. У насъ и Пуш-
кина отвергали, и Лермонтова называли поэтомъ ча-
3*

— Зв —
хоточныхъ барышенъ. Но теперь дѣло не въ критиче-
скихъ разногласіяхъ, не въ томъ, что противорѣчія
индивидуальныхъ оцѣнокъ острѣе и глубже. Теперь
эти оцѣнки не просто непримиримы, какъ было
когда-то: теперь онѣ въ разныхъ плоскостяхъ. Когда-
то обыватель, если ему не правилась картина, романъ
или стихотвореніе, говорилъ: это бездарно, это скучно,
это непрогрессивно. Теперь онъ говоритъ: „мерза-
вецъ!" Онъ не недоволенъ, онъ взбѣшенъ. Онъ чув-
ствуетъ что-то злое, непріемлемое, внѣ его' строя сто-
ящее, а главное—надъ нимъ издѣвающееся. Худож-
ники бывали высокомѣрны, но простое высокомѣріе
художниковъ было еще переносимо; можно было съ
нимъ спорить, можно было имъ возмущаться, но въ
копцѣ-концовъ можно было признавать его законнымъ.
Все-таки художники въ самомъ дѣлѣ бываютъ выс-
шими натурами, они все-таки рождены не для житей-
скаго волненія, не для корысти, не для битвъ, но,—мы
видимъ его плоды,—для вдохновенья, для звуковъ
сладкихъ и молитвъ. Они бываютъ непонятны, но,
понатужившись, ихъ можно какъ-никакъ понять: не-
вразумительными они бываютъ очень рѣдко; на худой
конецъ есть критика, которая обязана объяснять и
объяснять. И Скабичевскій объяснялъ. Теперь не то.
Художники самомнительнѣе, чѣмъ когда-либо, а чи-
татель менѣе чѣмъ когда-либо склоненъ признавать
чей-либо авторитетъ. Въ современной литературѣ,
какъ въ современной политикѣ>, онъ никому не вѣ-
ритъ и сердится, когда отъ него требуютъ вѣры.
Не знаю, какъ въ политикѣ,—въ литературѣ онъ
имѣетъ на это право. Современная литература кишитъ
„загадочными натурами", настоящими и поддѣльными,
и читатель не въ силахъ отличить однихъ отъ дру-
гихъ. Прежде онъ чувствовалъ, что зазнавшійся ху-
дожникъ его игнорируетъ; это было тяжко, но пере-
носно; теперь онъ подозрѣваетъ, что писатель надъ

— 37 —
нимъ издѣвается. Онъ не знаетъ, что эти несчастные
въ большинствѣ случаевъ издѣваются не только надъ
нимъ, но и надъ самими собой: ему. до этого нѣть
дѣла. Онъ читаетъ эти произведенія, порвавшія со-
всѣмъ съ формами стиха и съ формами благопри-
стойности, съ формами рѣчи и формами мысли, и не-
доумѣваетъ,—недоумѣваетъ не только растерянно, но
и злобно. Эти люди, провозглашающіе новое слово,
уже не кажутся ему, какъ когда-то, дерзкими по-
пирателями священныхъ основъ, буйными врагами,
съ которыми надо бороться, т. е. надо считаться.
Онъ видитъ въ нихъ только нѣчто ничтож-
ное, изломанное, выродившееся, безпредѣльной развяз-
ностью подмѣнившее творческую мысль и неизмѣнно
спекулирующее на успѣхъ скандала. Когда-то „оша-
рашить буржуя"—ёраіе 1е Ьоиг^еоіз—было боевымъ
пріемомъ, печальной необходимостью, формой выступ-
ленія; теперь это единственный жизненный мотивъ
молодого „творчества", его оправданіе и его содер-
жаніе. Злополучный читатель готовъ примириться съ
тѣмъ, что старыя формы изжиты, но то, что новыя
формы являются въ столь несообразномъ видѣ, съ
такой нарочитой уродливостью и такой грубой сви-
стопляской, кажется ему оскорбительной насмѣшкой.
И онъ ищетъ поддержки, онъ хочетъ знать, кто соб-
ственно сошелъ съ ума—онъ или Потемкинъ.
Книжка Потемкина вышла только-что. Въ манерности
внѣшняго убранства она дѣлаетъ новый шагъ впе-
редъ. На обложкѣ ея не только воспроизведенъ архаи-
чески-наивничающій шрифтъ, изъ новинки обратив-
шійся уже въ пошленькій шаблонъ, но и издатель-
скій слогъ начала прошлаго вѣка: книга,—изображено
на обложкѣ затѣйливымъ курсивомъ,—издана „ижди-
веніемъ книгопродавца Г. М. Попова". Строчки стихо-
твореній, напечатанныхъ въ книгѣ, подровнены типо-
графской линейкой не въ началѣ, какъ это дѣлалось

— 38 —
до сихъ поръ, а во концѣ: всѣ стихи кончаются по
одной линіи. Это по части внѣшности; что касается
содержанія, то для него типичны стихотворенія, кото-
рыя въ прошломъ году, перенесенныя изъ сенсаціон-
наго засѣданія студенческаго „кружка молодыхъ*1 на
столбцы газетъ, произвели нѣчто въ родѣ обществен-
наго движенія. Таково, напримѣръ, въ своемъ родѣ
знаменитое „Ночью":
Ночью сѣрая улица...
Слѣпые дома...
Папироска моя но курится,
не знаю сама,
Съ кѣмъ мнѣ сегодня амуриться?
Въ другомъ, не менѣе извѣстномъ стихотвореніи
авторъ сообщаетъ, какъ вечеромъ, когда будутъ „ви-
трины яркимъ свѣтомъ осіянны", онъ пойдетъ „своей
Паулины поискать у Квисисаны**.
Укачу съ моей подругой—
задымится лошаденка,
подъ затянутой подпругой
заиграетъ селезенка...
За этимъ поэтическимъ изображеніемъ, коему вы-
сокій реализмъ подробностей не мѣшаетъ быть глу-
боко-идеалистическимъ, слѣдуетъ рядъ весьма импрес-
сіонистскихъ намековъ на занятія, коимъ предадутся
авторъ съ Паулиной:
будутъ ласки... руки., плечи...
Я уйду поутру сонный.
Дворникъ откроетъ ему ворота, будетъ слышенъ
стукъ засова. И--точно просвѣтомъ въ лучезарное бу-
дущее—заканчиваетъ нѣжная поэтическая картинка
радостнымъ вздохомъ:
Нынче пятница—во вторникъ
Я приду къ Паулинѣ снова.

— 39 —
Потемкинъ плаваетъ въ предвкушеніи вторничнаго
блаженства, а русскій читатель рветъ и мечетъ. Онъ
привыкъ чтить свою литературу, онъ привыкъ ви-
дѣть въ писателѣ учителя жизни; это было устано-
влено, узаконено и потому было удобно, ясно и просто.
Правда, у Достоевскаго, напримѣръ, опъ вычиталъ
только жалость къ „бѣднымъ людямъ" и инымъ „уни-
женнымъ и оскорбленнымъ", а самое главное прогля-
дѣлъ; правда, онъ и Тютчева проглядѣлъ, и у Фета
зналъ только „Шепотъ, робкое дыханье" и съ непо-
дражаемымъ презрѣніемъ отвергалъ это „искусство
для искусства". Теперь опъ уже готовъ принять и
Фета, чтобы хоть Фетомъ прикрыться отъ этой лѣзу-
щей на него наглости, отъ этого издѣвательства надъ
нимъ и надъ здравымъ смысломъ. Но Фетъ не спа-
саетъ его,—и въ этомъ есть историческая Немезида,
то-есть историческая логика.
Обыватель жалокъ, однако онъ достоинъ не только
жалости, но и защиты. За нимъ есть грѣхъ, по онъ
расплачивается за этотъ грѣхъ слишкомъ дорогой
цѣной. Было время, онъ чуть не свергъ съ Олимпа
Пушкина,—неужто за это онъ долженъ принять въ
свой пантеонъ даясе Потемкина? Грѣхъ обывателя—
тяжелое наслѣдіе минувшаго, его некультурность.
Если бы онъ былъ образованнѣе, если бы онъ умѣлъ
брать изъ изящной литературы самое главное, если бы
онъ былъ самостоятельнѣе въ оцѣнкѣ, его невозможно
было бы ни ошарашить, ни соблазнить, ни обозлить
амурами дешевой Паулины. Онъ обозленъ, потому что
опъ запуганъ, потому что всегда плылъ по теченію,
всегда преклонялся предъ словечками, всегда больше
всего боялся оказаться не на высотѣ культурнаго раз-
витія. Онъ былъ правъ, когда бралъ послѣднее слово,
но онъ не умѣлъ впитать его въ себя, не умѣлъ его,
за рѣдкими исключеніями, ассимилировать. Послѣд-
нее слово было для него рѣшеніемъ всѣхъ вопросовъ

— 40 —
именно потому, что оно послѣднее. Много испытаній
прошелъ опъ въ этой школѣ, много ошибался и много
терпѣлъ. И только когда это желанное, творческое,
освободительное послѣднее слово оказалось Потемки-
нымъ, то-есть издѣвательствомъ, читатель усомнился,—
усомнился по-русски, —во всемъ; усомнился въ своемъ
сомнѣніи, обозлился и предъявилъ къ „руководя-
щей" критикѣ требованіе: изъясни и разрѣши.
Читатель хочетъ знать, гдѣ онъ находится, что вла-
дѣетъ его литературой, что въ ней представляется
событіемъ и что мыльнымъ пузыремъ, куда она идетъ
и что обѣщаетъ. Критика отвѣчаетъ, по сама чув-
ствуетъ безсиліе своихъ отвѣтовъ и безплодность пред-
сказаній. И ея настроеніе не выше безпомощной тоски
ея читателя. Она пускаетъ въ ходъ людей и словечки,
но не вѣритъ ни тѣмъ, ни другимъ. Много этихъ сло-
вечекъ, но когда присмотришься къ нимъ, то стано-
вится очевиднымъ, что они лишены содержанія.
Ходячія формулы исходятъ изъ мысли, что лите-
ратурный переворотъ уже совершился. Говорятъ о
побѣдѣ декадентовъ надъ реалистами, о побѣд Ь сбор-
ника надъ журналомъ, о смерти быта въ жизни и ли-
тературѣ, о внѣдреніи эстетизма въ литературныя
формы и эротизма въ литературные сюжеты, о попу-
лярности пріемовъ стилизаціи. Намъ представляется,
что эти лозунги больше говорятъ о жаждѣ перелома, о
сознаніи его необходимости, можетъ быть, объ его бли-
зости, чѣмъ о томъ, что мы его дѣйствительно пере-
жили. Къ великому сожалѣнію, никто никого не побѣ-
дилъ, ничто изъ прошлаго не пришлось преодолѣть-
до конца, ибо не было того могучаго напряясенія твор-
чества, которое необходимо для этого преодолѣнія.
О такъ-называемой побѣдѣ сборника надъ журналомъ
просто не стоитъ говорить. На появленіе сборниковъ
указывали какъ на интересный симптомъ пробуждаю-
щагося индивидуализма, какъ на освобожденіе отъ тя-

— 41
желой руки журнальныхъ редакторовъ, тяготѣвшей
надъ писателями. Но, разумѣется, безъ редакторовъ не
могли обойтись и сборники, и ихъ вкусъ, образованіе и
общественно-политнческаяпозиція такъ же опредѣляютъ
составъ сборниковъ, какъ опредѣляли составъ жур-
наловъ. Правда, есть сборники, въ которыхъ не видно
редакторской руки. Но въ нихъ не видно и лица; эти
безформенныя собранія беллетристическихъ произве-
деній не могутъ никого побѣдить, никого не могутъ
вытѣснить, потому что до скуки похожи другъ на
друга, а побѣждаетъ только индивидуальное. Печа-
таются ли Андреевъ и Купринъ въ ..Сборникѣ Зна-
нія", „Альманаха Шиповника" или „Современномъ
Мірѣ",—литературы не касается; эт^ вопросъ книжной
техники. Другое дѣло, если бы оказалось, что худож-
ники слова съ естественной необходимостью отказа-
лись отъ участія въ журналахъ и стали искать иной
формы выступленій. Это значило бы, что къ хоровой
работѣ они потеряли способность, что она гнететъ ихъ,
что они боятся даже быть заподозрѣнными въ томъ,
что характеризуютъ не только свою, но и нѣкоторую
иную коллективную индивидуальность,—индивидуаль-
ность журнала. Этого нѣтъ, да и не было никогда.
Литературная идеологія сборника, какъ чего-то пока-
зательнаго, просто выдумана искателями новыхъ шум-
ныхъ словъ. Наши великіе писатели прошли сплошь
черезъ журналы, даже Достоевскій, кажется, доста-
точно развитой индивидуально, чтобы возмутиться
игомъ литературной собирательности. Даже симво-
листы, объединенные, согласно ихъ утвержденію,
міровоззрѣніемъ крайняго индивидуализма, весьма
охотно пошли въ журналы, когда ихъ туда позвали,
да и сами группируются вокругъ журнала, который
носитъ полное единство, имѣетъ опредѣленную физіо-
номію и, полагаемъ, не мѣшаетъ Бальмонту быть
самимъ собой.

— 42 —
II.
Расцвѣтъ эротической литературы условленъ у насъ
очень сложными причинами, а объемъ ея широкъ.
Внутри ея надо провести рѣзкую границу. Она за-
хватываетъ и серьезныя произведенія, въ которыхъ
писатели со всей честностью и пытливостью стара-
лись если не рѣшить, то хоть поставить страшные
вопросы половой жизни, и легковѣсные и легкомыс-
ленные беллетристическіе прыжки вокругъ этихъ ро-
ковыхъ вопросовъ; здѣсь есть трагедіи и бутады,
уродливыя пенормальности и здоровая жажда свободы;
здѣсь есть спекуляція на дешевый успѣхъ и философ-
• ское нежеланіе считаться съ условностями; здѣсь есть
шарлатанство и самоотверженіе; здѣсь и „Мальва"
Горькаго, и „Бездпа" Леонида Андреева, и лирика
Брюсова, Бальмонта и 3. Гиппіусъ, и Потемкинъ, и
С. Маковскій, и „Четыре" Анатолія Каменскаго, и
„Санинъ" Арцыбашева, и Ѳедоръ Соллогубъ, и Куп-
ринъ, и Борисъ Лазаревскій, и Кузьминъ, и Зиновь-
ева-Аннибалъ, и громадная переводная литература,
отъ которой до сихъ поръ охранялъ русскаго чита-
теля цензурный запретъ. Уже по этому поверхностному
перечисленію литературныхъ явленій, такъ или иначе
прикосновенныхъ къ эротикѣ, можно судить о без-
конечномъ многообразіи причинъ, ее вызвавшихъ.
Вызвавшихъ,—надо прибавить,—на поверхность литера-
туры. Въ глубинѣ ея всегда таился ясадный интересъ
къ вопросамъ пола; у пасъ всегда были и непристой-
ности, и порнографія, и смѣлое,—но чистое, ибо серь-
езное,—изображеніе физической любви. Но въ художе-
ственномъ вниманіи читателя физическая сторона
любви отступала на второй планъ. Онъ былъ стыд-
ливъ, русскій читатель, и съ нимъ была стыдлива
русская литература. Онъ опускалъ глаза предъ из“

— 43 —
обряженіями, которыхъ не боялись его писатели; онъ
съ боязливой неловкостью пробѣгалъ даже мимо из-
вѣстныхъ сценъ у Пушкина или Тургенева, онъ безъ
тѣни лицемѣрія возмущался Ясинскимъ; эротическія
карикатуры Щедрина и Лѣскова, рѣдкія, эпизодиче-
скія, по весьма національныя, слегка дразнили своей
непристойностью и не останавливали на себѣ внима-
нія. Послѣднія десятилѣтія многое измѣнили въ этомъ.
Общія проблемы встали рѣшительнѣе и настоятельнѣе
передъ нами, и среди нихъ половая заняла новое
мѣсто и потребовала новаго, углубленнаго пониманія.
Это пониманіе требовало свободы отъ тѣхъ элементар-
ныхъ педагогическихъ требованій, которыми оправды-
вается общественная цензура. Формулы, данныя клас-
сиками, требовали раскрытія, и тѣ выдающіеся писа-
тели, которые приступали къ обновленной мучитель-
ной загадкѣ Эроса, не могли оставаться въ предѣ-
лахъ традиціонной условности. Ни Андреевъ, ни
Горькій, ни Купринъ не могли преклониться предъ
старой пристойностью, когда имъ такъ много надо
было сказать своими образами, такъ важно было
сказать и подчасъ невозможно было сказать безъ
грубаго и рѣшительнаго подчеркиванія физическихъ
моментовъ половой любви. Аналогичныя явленія
въ современныхъ западныхъ, — особенно нѣмец-
кой и скандинавскихъ, — литературахъ показываютъ,
что мы имѣемъ здѣсь дѣло съ чѣмъ-то далеко пе
случайнымъ, широкимъ, основаннымъ на общей пси-
хологической подпочвѣ. У насъ къ этому присоеди-
нился еще одинъ моментъ, временный, можііо сказать,
случайный, но чрезвычайно значительный. Это—обще-
ственно-политическая буря, пронесшаяся надъ Рос-
сіей. Ея впечатлѣнія были такъ сильны, воспріимчи-
вость читателя такъ притуплена, что—въ связи съ
естественнымъ спросомъ—возросла и сила предлага-
емыхъ литературой раздраженій. Читатель хочетъ

— 44
сильнаго, необычайнаго; пи правда, ни глубина не въ
силахъ произвести па него былое впечатлѣніе,—и ли-
тература охотно черпаетъ возбуждающіе истощенное
чувство мотивы изъ области, въ этомъ отношеніи почти
неизсякаемой. У серьезныхъ писателей это не злост-
ное намѣреніе, не спекуляція на легкій успѣхъ: это—
естественный исходъ, часто печальный, но къ индиви-
дуальной винѣ несводимый.
Тамъ, гдѣ мы имѣемъ дѣло съ писателями менѣе
чуткими къ послѣдствіямъ ихъ произведеній, менѣе
нормальными въ своихъ переживаніяхъ, менѣе скру-
пулезными,—тамъ этотъ мотивъ отчетливѣе. Тамъ ясна
руководящая тенденція: при прочихъ равныхъ усло-
віяхъ половые мотивы производятъ впечатлѣніе безко-
нечно болѣе сильное, и чѣмъ они изысканнѣе, чѣмъ
неожиданнѣе для читателя, тѣмъ больше надеждъ вы-
звать въ немъ интересъ. Окраска этого интереса —
второе дѣло: пусть возмущается, пусть проклинаетъ,
лишь бы не оставался равнодушенъ. Едва ли кто-
нибудь сомнѣвается въ томъ, что послѣдніе разсказы
Короленка переживутъ „Леду" Каменскаго и многое
другое въ современной литературѣ, но этихъ раз-
сказовъ не замѣтили, въ то время какъ „Леду“ обсу-
ждали со всей анергіей русской пытливости. Иначе и
быть не могло, ибо тенденціозная литература всегда
вызываетъ болѣе активное и страстное отношеніе, а
наша эротическая беллетристика,—особенно тамъ, гдѣ
она охотно ссылается на „чистое искусство",—сплошь
тенденціозна. Опа не изучаетъ жизнь, она руководитъ,
она раскрываетъ запретныя области, чтобы вести въ
нихъ. Съ огнемъ убѣжденія и яркостью таланта она
доказываетъ, что одежда культуры, прикрывающая
человѣка есть лишь уродующій могучаго звѣря по-
кровъ, который надлежитъ сбросить всякому ищу-
щему подлинной свободы. Культуру эротическая бел-
летристика пріемлетъ лишь постольку, поскольку она

— 45 —
оправдываетъ извращеніе; въ остальномъ все добы-
тое вѣками развитія въ половой жизни есть зло, урод-
ство, лицемѣріе. Оправдывая любовь, не могущую при-
нести плода,—любовь однополую,—герой „Крыльевъ"
Кузьмина говоритъ: „Законъ природы—не то, что дан-
ное дерево должно принести свой плодъ, по что при
извѣстныхъ условіяхъ оно принесетъ плодъ, а при
другихъ не принесетъ и даже погибнетъ само такъ же
справедливо и просто, какъ принесло бы плодъ. Что
при введеніи въ сердце ножа оно можетъ перестать
биться, тутъ нѣтъ ни финальности, ни добра, пи зла.
И нарушить законъ природы можетъ только тотъ, кто
сможетъ лобзать свои глаза невырванными изъ ор-
битъ и безъ зеркала видѣть собственный затылокъ.
И когда вамъ скажутъ: „противоестественно", — вы
только посмотрите на сказавшаго слѣпца и проходите
мимо. И всѣ культурные, всѣ образованные люди раз-
сказаКузьмина—и петербургскій англичанинъ Штрупъ,
эстетъ и гомосексуалистъ, и флорентинскій каноникъ
Мори, ученый историкъ и археологъ, и греческій учи-
тель Даніилъ Ивановичъ,—всѣ только тѣмъ и заняты,
что всякими доводами отъ чистаго разума и отъ на-
уки доказываютъ юному герою естественность, закон-
ность, необходимость однополой любви. И когда онъ
становится... Антиноемъ при Штрупѣ, это означаетъ,
что у него выросли крылья.
Одно время литературу призывали къ борьбѣ про-
тивъ эротиковъ: едва ли, однако, непосредственные
полемическіе выпады могли имѣть успѣхъ-не только
у этихъ писателей, но и у ихъ читателей. Здѣсь без-
сильны указанія на мораль, ибо мораль въ такой же
степени мѣрка для художественныхъ произведеній,
какъ для математики; здѣсь безсильны ссылки на со-
ціальную гигіену, такъ какъ ею не проймешь „край-
нихъ индивидуалистовъ", здѣсь безсильны напомина-
нія о людяхъ. Здѣсь возможенъ только художествен-

— 46 —
ный критерій: только указаніе, что грубая тенденція
не есть искусство, не ведетъ къ познанію жизни, что
искусство есть познаніе, а половое возбужденіе не
есть возбужденіе мысли. Здѣсь возможно общее оздо-
ровленіе, идущее не по избитымъ путямъ анти-эстети-
ческаго пуризма, но по широкой дорогѣ духовнаго
одушевленія. Возможно и нужно такое общественное
настроеніе, при которомъ просто незамѣченной про-
шла бы всякая срамная бутада. Для нашего времени,—
увы!—характерно то вниманіе,которое она вызываетъ.
И если нуженъ примѣръ этого распада мысли, то
нѣтъ ничего лучше „народной пѣсни", вкрапленной
тѣмъ же г. Кузьминымъ въ „стилизованный" разсказъ
г. Луслендера, появившійся въ изданіи не рыночномъ,
но изъявляющемъ притязанія на серьезность: въ сбор-
никѣ такъ-называемыхъ „мистическихъ анархистовъ"
„Факелы". Карикатурны по злостному безстыдству, но
неподражаемо выразительны эти строфы, въ которыхъ
сжато и выразительно, точно въ сосредоточенномъ
символѣ, отражено отношеніе нашей новой поэзіи къ
загадкѣ пола.
Соколъ, лебедь, быкъ, оселъ—
- Ищутъ всЪ прекрасный полъ.
Для чею же намъ даны
Лицемѣрные штаны?
Эти великолѣпные „лицемѣрные штаны" точно
знаменемъ развѣваются надъ эротической литера-
турой.
Не страшны намъ,
Не страшны намъ,
Добродѣтели изъяны,
—припѣваетъ рефренъ этой „народной" пѣсни. Ин-
стинкты и логика въ равной мѣрѣ протестуютъ про-
тивъ этой опостылѣвшей добродѣтели. Логика осо-
бенно сильно.

47 —
Какъ разнообразны причины, породившія эротику
въ литературѣ, какъ различны писатели, давшіе въ
послѣдніе годы то или иное освѣщеніе физической
стороны любви въ художественныхъ — или антихудо-
жественныхъ —образахъ, такъ сложна, думается намъ,
и судьба самой эротики. Всѣхъ поразила смѣлость,
съ которой подошелъ Левъ Толстой къ вопросамъ
полового сожительства въ „Крейцеровой сонатѣ"; и
эта смѣлость, эта высота нравственнаго подъема
оправдываетъ ту грубость правды, съ которой вели-
кій писатель называетъ вещи ихъ именами. И, не-
смотря на ненужный призывъ къ пристойности, раз-
давшійся изъ Ясной Поляны послѣ „Въ туманѣ" Лео-
нида Андреева, изъ этого произведенія нельзя вы-
черкнуть ни слова въ угоду пристойности. Оно ни-
кого не портитъ, никого не соблазняетъ: оно серьезно
относится къ жизни и серьезность внушаетъ. То, что
Толстой и Чеховъ, Горькій и Андреевъ, Купринъ и
Соллогубъ внесли въ изображепіе физической под-
почвы любви, то останется въ русской литературѣ.
Останутся и широкіе слои любитетей литературной
клубнички, и ихъ выгодный спросъ на соотвѣтствен-
ную литературу будетъ удовлетворяться съ обычной
энергіей. Но мода на клубничку пройдетъ,— она уже
проходитъ. Русскій читатель сумѣетъ разобраться въ
ядовитыхъ дарахъ, которые несетъ ему эта фальсифи-
цированная литература; молодежь пойметъ, какъ мало
исканія правды въ этомъ легкомысленномъ и, въ сущ-
ности, глубоко-шаблонномъ отношеніи къ тѣмъ вопро-
самъ, которые захватываютъ ее съ такой силой. Прой-
детъ эротика, уживутся шумливые сборники съ жур-
налами, которые, не отступая даже предъ газетами,
останутся необходимымъ выраженіемъ идейныхъ на-
правленій. Пройдутъ и декадепты — „отверженное
поэты" минувшихъ десятилѣтій.

— 48 —
III.
Разумѣется, нельзя сравнивать положеніе, зани-
маемое въ общественномъ вниманіи такъ-называсмыми
декадентами теперь, съ тѣмъ отношеніемъ, которымъ
встрѣчены были ихъ первые опыты. Декаденты тор-
жествуютъ побѣду. Пусть другимъ она совсѣмъ не
кажется побѣдой,—имъ опа вскружила голову до той
степени, которая въ наукѣ медицины совершенно опре-
дѣленно именуется маніей величія. Въ одной изъ кни-
жекъ „Вѣсовъ" за прошлый годъ г. Бакулинъ со спо-
койной увѣренностью чудака, вообразившаго себя
подлиннымъ Наполеономъ, заявляетъ: „Декадентство
ждетъ, чтобы передать свой скипетръ въ мірѣ искус-
ства новой, преемственно съ ней связанной группѣ
художниковъ, а если ему суждено будетъ закрыть
глаза раньше ея возникновенія, отвѣтить, какъ Але-
ксандръ Великій, на вопросъ, кому оставляетъ цар-
ство: „Достойнѣйшему".
Объ этомъ торжествѣ побѣдителей трубятъ и иные
герольды. Одни указываютъ на то, что распростра-
ненныя газеты и толстые журналы „признали" новыхъ
поэтовъ, печатаютъ ихъ и пишутъ о нихъ: по ихъ сло-
вамъ, поэты для немногихъ стали поэтами для всѣхъ:
это есть гибель школы, гибель движенія, но и без-
смертіе ея участниковъ. Другіе оттѣняютъ то, что
„декаденты" дифференцируются, что школа ихъ на-
столько окрѣпла, внѣдрилась въ жизнь и въ литера-
туру, что она распадается па отдѣльныя теченія,
иногда идейно враждебныя другъ другу, но связан-
ныя общностью происхожденія.
Своевременно въ литературѣ эти притязанія полу-
чили должную оцѣнку. Декадентамъ указали, что ихъ
раздоры —ихъ семейныя дѣла, съ литературной диф-
ференціаціей не имѣющія ничего общаго. Кривляются

49 —
ли они подъ знаменемъ „крайняго индивидуализма*'
или берутся въ высокомъ синтезѣ примирять начало
личное и начало общественное, проповѣдуютъ лп они
аскетизмъ или противоестественные пороки, идутъ
заодно съ политической реакціей или повадливо под-
пѣваютъ освободительному движенію,—до этого поэзіи
нѣтъ дѣла. Поэзія хочетъ красоты и правды, поэзія
хочетъ искренности и глубины, поэзіи нужны не только
таланты, но и характеры. Чувствомъ отвѣтственности
не страдаетъ русскій декадансъ.
Чтобы отстоять свою позицію, умные теоретики
„модернизма** въ послѣднее время стараются неза-
мѣтно внѣдрить въ общественное сознаніе совершенно
новыя воззрѣнія на объемъ русскаго модернизма. Съ
одной стороны „Вѣсы** и ихъ участники усиленно от-
граничиваютъ себя отъ многихъ,—которыхъ нѣтъ ника-
кого основанія отдѣлять отъ нихъ. Нигдѣ не обраба-
тываютъ „декадентскую чернь**, „низы группы**, болѣе
ядовито, а подчасъ и яростно, чѣмъ въ критическихъ
писаніяхъ подлинныхъ декадентовъ. Слово „хули-
ганъ1*—съ разными опредѣляющими эпитетами: „ми-
стическій,“ „анархическій** и т. п.—не сходитъ у нихъ
съ языка. О томъ, что имъ, вчерашнимъ роеіез шашіііз,
отверженцамъ русской литературы, не пристало такъ
расточительно раздавать этотъ почетный титулъ, они
забываютъ. Они хотятъ увѣрить, что не имѣютъ ни-
чего общаго съ тѣми, кого не отличишь отъ нихъ.
Они выбираютъ для себя болѣе талантливыхъ, болѣе
культурныхъ, болѣе умѣренныхъ и хотятъ заставить
забыть, что эксцессы бездарныхъ и безграмотныхъ ха-
рактернѣе для ихъ „движенія**, чѣмъ умѣренныя и
обыкновенныя произведенія „признанныхъ** предста-
вителей школы. Декадентовъ печатаютъ въ „Образо-
ваніи** и даже въ „І1ивѣ“,—совершенно вѣрно; но
прочтите эти произведенія,—вы увидите, что здѣсь
есть признаніе Брюсова, признаніе Бальмонта, но со-
4

— 50 —
всѣмъ не признаніе декаданса, какъ школы, какъ
движенія.
Много лѣтъ назадъ, когда Владиміръ Соловьевъ,
па страницахъ „Вѣстника Европы", весело и остро-
умно издѣвался надъ первымъ сборникомъ русскихъ
символистовъ, они отвѣтили ему въ новомъ своемъ
сборникѣ, между прочимъ, указаніемъ, что, въ сущ-
ности, и онъ—символистъ, что и въ его лирикѣ есть
символистскія стихотворенія. Не знаю, чувствуетъ ли
г. Валерій Брюсовъ теперь, какъ бьетъ его это возра-
женіе. Да, Владиміръ Соловьевъ былъ символистъ, по
до „блѣдныхъ ногъ" не дописался. Да, символистами,—
въ принятомъ здѣсь смыслѣ, ибо вообще-то всякая поэзія
символична,—символистами были и Тютчевъ, и Фетъ.
Въ чемъ же вкладъ символистовъ, какъ таковыхъ, какъ
новаго теченія? На какомъ основаніи декаденты изобра-
жали свое дѣло какъ нѣкую поэтическую революцію,
когда въ лучшемъ случаѣ—и по ихъ признанію—была
только эволюція. Въ одномъ новомъ справочномъ изда-
ніи, посвященномъ декадентской литературѣ,во многомъ
сумбурномъ, но во многомъ любопытномъ, такъ прямо
и говорится: „Предшественниками ихъ (русскихъ „мо-
дернистовъ") слѣдуетъ считать И. С. Тургенева въ
послѣдній періодъ его творчества, когда онъ создалъ
свои замѣчательныя „Стихотворенія въ прозѣ", ше-
девръ символической поэзіи, и „Клару Мпличъ"; Ѳ. И.
Достоевскаго, съ изумительной силой раскрывшаго
міръ душевныхъ переживаній и оказавшаго громадное
вліяніе не только на русскихъ, но и западныхъ писа-
телей; Ѳ. И. Тютчева, глубоко-философская поэзія ко-
тораго весьма родственна модернистамъ; А. А. Фета,
геніальнаго лирика и мастера въ области стиха и
и ритма; К. К. Случевскаго и Фофанова". Не будемъ
спорить съ этой родословной, напоминающей тѣ
феодальныя списки предковъ, по которымъ англій-
скіе бароны вели свой родъ отъ Улисса и

— 51 —
Энея. Примемъ ее, — въ пей есть крупицы истины
но, вѣдь, надо же признать, что, поскольку опа осно-
вательна, постольку о нее разбиваются притязанія мо-
дернистовъ. Если они происходятъ отъ Тургенева, отъ
„Клары Миличъ",—къ слову сказать, раціональнѣйшее
изъ произведеній Тургенева,—то почему эта традиція
была выставлена какъ разрывъ традицій? Почему
этотъ разрывъ традиціи былъ выставленъ какъ един-
ственный законный путь?
Намъ случалось уже указывать всю ограниченность
значенія поэтовъ въ душевной жизни современности,
несмотря на ихъ шумную извѣстность. Даже поклон-
ники Брюсова, — конечно, не тѣ непристойно-неумѣ-
ренные, которые печатаются въ „Вѣсахъ",—ставятъ
его наравнѣ съ Баратынскимъ—не больше: это даже
обидно для лидера поэтической школы, по это опре-
дѣляетъ сдѣланный ею вкладъ въ литературное раз-
витіе. Нѣтъ нужды отрицать этотъ вкладъ. У нашихъ
„модернистовъ" есть заслуги, индивидуальныя и цѣн-
ныя: литературѣ нужны второстепенные. По въ по-
слѣднее время объ этихъ заслугахъ говорятъ,—и гово-
рятъ не только на страницахъ „Вѣсовъ",—въ такихъ
преувеличенныхъ терминахъ, которые можно объяснить
только недавнимъ буйнымъ отрицаніемъ интимной ли-
рики новыхъ поэтовъ. Съ величайшимъ удивленіемъ
прочли мы, напримѣръ, въ началѣ этого года слѣдую-
щія строки въ отзывѣ „Вѣстника Европы" о разска-
захъ Бунина, Куприна и Серафимовича, появившихся
въ третьемъ альманахѣ „Шиповника": „Если по содер-
жательности наша современная беллетристика,’ за не
многими исключеніями, съ Л. Андреевымъ во главѣ,
стоитъ не слишкомъ высоко, то ея художественная
техника, несомнѣнно, достигла теперь небывалаго со-
вершенства. Десять лѣтъ назадъ любая страница этихъ
трехъ разсказовъ показалась бы какимъ-то открове-
ніемъ; мастерство, съ какимъ здѣсь подмѣчены и
4*

— 52 —
выражены самыя смутныя, самыя тонкія ощущенія и
тѣ общія впечатлѣнія будничной жизпи, которыя пе-
реживаются органически, направляютъ волю, по почти
не доходятъ до сознанія, это мастерство есть завое-
ваніе послѣднихъ лѣтъ и въ значительной мѣрѣ до-
быто исканіями и ошибками такъ-называемыхъ дека-
дентовъ. Великіе художники владѣли имъ и раньше,
но теперь оно стало у насъ общимъ достояніемъ".
Не станемъ уже останавливаться на томъ, что самая
значительность новаго мастерства, сила выразитель-
ности новыхъ пріемовъ здѣсь преувеличены до чрез-
вычайности; повѣривъ автору, молено въ самомъ дѣлѣ
подумать, что въ разсказахъ Серафимовича русское
искусство слова дошло до предѣловъ совершенства,
за которыми уже ничего не остается искать. Не бу-
демъ спорить о томъ, могла ли десять лѣтъ назадъ
„любая страница этихъ трехъ разсказовъ показаться
откровеніемъ". Гораздо важнѣе то, что всѣ пріобрѣ-
тенія худолсествеппой прозы, всѣ завоеванія поэти-
ческой выразительности сводятся за послѣдніе годы
„въ значительной мѣрѣ" къ „исканіямъ и ошибкамъ
такъ-называемыхъ декадентовъ". Другими словами:
были Тургеневъ, Достоевскій, потомъ былъ Чеховъ;
теперь есть Бунинъ, есть Купринъ; въ техникѣ Бунина
и Куприна есть громадный шагъ впередъ сравни-
тельно съ техникой классиковъ и Чехова; кому мы
обязаны этимъ шагомъ впередъ? Бунину и Куприну?
Нѣтъ, „исканіямъ и ошибкамъ такъ-называемыхъ де-
кадентовъ". Не сомнѣваемся, что самъ г. М. Г.,—
вдумчивый авторъ отзывовъ „Вѣстника Европы" о
новой русской беллетристикѣ,—самъ отказался бы отъ
этого неизбѣжнаго вывода изъ его словъ, если бы со-
звалъ его неизбѣжность. Къ тому же его заключи-
тельное замѣчаніе отнимаетъ значеніе у предыдущаго.
Онъ говоритъ, что наши великіе художники владѣли
охарактеризованнымъ выше высокимъ мастерствомъ,

— 53 —
теперь же это мастерство,—уже, стало-быть, завоеван-
ное,—стало только,—благодаря „такъ-пазываемымъ де-
кадентамъ",—общимъ достояніемъ. Получаются стран-
ныя противорѣчія. Если высокое искусство тончайшей
выразительности было достояніемъ нашихъ великихъ
художниковъ, то его новыя проявленія не могли быть
откровеніемъ; если заслуги декадентовъ въ томъ, что
они только сдѣлали достояніе классиковъ общимъ до-
стояніемъ, только популяризовали ихъ технику, то при-
чемъ ихъ завоеванія, исканія и ошибки?
Какъ и всегда бываетъ при противорѣчіяхъ, авторъ
правъ лишь въ одной части своихъ утвержденій.
Классики, дѣйствительно, владѣли высокимъ мастер-
ствомъ, но литературное развитіе ими не кончилось.
Не ихъ завоеваніе сдѣлала „общимъ достояніемъ"
позднѣйшая литература, но, исходя изъ нихъ, шла
впередъ, дѣлала свои завоеванія. Громадный шагъ
впередъ она сдѣлала въ лицѣ Чехова. Никакихъ „от-
кровеній" въ дальнѣйшемъ не было; была молекуляр-
ная работа, были значительные работники, были Горь-
кій и Андреевъ, были Купринъ и Бунинъ, были Ѳедоръ
Соллогубъ и Борисъ Зайцевъ, были индивидуалисты
и соціалисты, были идеалисты и реалисты, были вто-
ростепенные, работа которыхъ очень существенна въ
литературномъ движеніи. Но водруясать падь всей
этой массой разнообразныхъ, часто противополож-
ныхъ исканій декадентское знамя, приписывать ре-
зультаты этихъ исканій декадептамъ значитъ совер
шенно произвольно перетасовать перспективу литера-
турной яшзни.
Стремленіе захватить въ область побѣдоноснаго
модернизма все признанное, хотя бы ничѣмъ съ нимъ
не связанное, объявить своей „сферой вліянія" то, что
обязано своимъ происхожденіемъ совсѣмъ другимъ
вліяніямъ, въ особенно любопытной формѣ сказывается
въ отмѣченномъ нами справочномъ изданіи. Эта книжка

— 54 —
„Модернисты, ихъ предшественники и критическая
литература о нихъ" — каталогъ библіотеки Общества
взаимнаго вспомоществованія приказчиковъ-евреевъ
въ Одессѣ. Можно со многимъ не соглашаться въ
этой книжкѣ, можно отмѣтить многія погрѣшности въ
ней, но нельзя не считать ее въ высокой степени по-
казательной. Характеренъ этотъ спросъ въ широкихъ
читательскихъ слояхъ на модернистскую литературу,
потребовавшій такого руководящаго указателя, харак-
теренъ и этотъ отвѣтъ на спросъ,—отвѣтъ достойный
и культурный. Въ каталогѣ, составленномъ невполнѣ
свѣдущими людьми, немало промаховъ, на которыхъ
мы здѣсь не остановимся; насъ интересуетъ та разно-
образная масса литературныхъ явленій и индивидуаль-
ностей, которыя здѣсь связываются безъ всякаго осно-
ванія съ „модернизмомъ". Опредѣленія „Вѣсовъ" и
здѣсь имѣетъ силу. „Модернистами,—говоритъ преди-
словіе,—мы называемъ тѣхъ писателей, которые, отли-
чаясь глубокимъ индивидуализмомъ и непримиримой
ненавистью къ старой эстетикѣ и традиціонной по-
этикѣ, стремятся разрушить ихъ, провозглашаютъ
полную свободу творчества и неустанно ищутъ но-
выхъ путей и литературныхъ формъ". Не мудрено, что
при этой широтѣ захвата рѣдкій талантливый худож-
никъ,— и то больше по недосмотру составителей,—не
окажется „модернистомъ". Такъ, напримѣръ, оказы-
вается, что у французовъ не только Гонкуры, но Фло-
беръ и Мопассанъ „пепосредствепо примыкаютъ къ
модернистамъ и составляютъ среднее звено меледу ними
и реалистами". Съ такимъ же правомъ, конечно, сюда
могли бы быть причислены и Зола, и Додэ, и вся
предшествующая модернистамъ литература. Съ такимъ
же правомъ „модернистами" сдѣланы и Гергардтъ Га-
уптманъ, и Шницлеръ, и Сельма Лагерлефъ, и Кнутъ
Гамсунъ, для которыхъ далеко не такъ характеренъ
„индувидуализмъ" модернистовъ. „Въ музыкѣ замѣна-

— 55 —
тельнѣйшимъ своимъ представителемъ польскіе модер-
нисты считаютъ Шопена". О, конечно! Еще проще было
сказать, что всѣ великіе музыканты — модернисты и
всѣ крупные писатели—тоже.
Намъ эта двойственная тенденція съ одной сто-
роны отмежеваться отъ своихъ ублюдковъ, а съ дру-
гой—расширить предѣлы модернизма такъ, что онъ
охватываетъ чуть не всю литературу, представляется
симптомомъ не столько побѣды, сколько умѣренности.
Валерій Брюсовъ не только печатается въ общихъ жур-
налахъ; вопросъ, кто къ кому подошелъ,—гора къ Ма-
гомету или Магометъ къ горѣ,—рѣшается между про-
чимъ и тѣмъ, что, переиздавая теперь свои началь-
ные опыты („Пути и перепутья". М. 1908), умный
вожакъ русскихъ „крайнихъ индивидуалистовъ" выки-
нулъ изъ сборника какъ-разъ тѣ свои стихотворенія,
которыя имѣли наиболѣе громкій „успѣхъ скандала",—
вродѣ знаменитыхъ „блѣдныхъ ногъ". Очевидно, онъ
хочетъ, чтобы даже при историческомъ взглядѣ, при
сужденіи о развитіи его творчества,забыли объ его де-
кадентскихъ бутадахъ. Намъ кажется, этимъ кончаются
препирательства о сегодняшнемъ декадентствѣ: можно
спорить о значительности его прошлаго, но несо-
мнѣнно то, что оно—прошлое. Оно выставило трехъ
значительныхъ поэтовъ: Соллогуба, Бальмопта и Брю-
сова. Первый, настоящій декадентъ нутра, а не те-
оріи,—самъ по себѣ. Риторика долго—особенно въ по-
слѣднемъ — скрывала въ Бальмонтѣ и Брюсовѣ по-
этовъ; теперь Бальмонтъ какъ-будто остановился, —
въ его послѣднихъ книгахъ изъ-за раціональнаго со-
чинительства слишкомъ рѣдко сквозитъ вдохновеніе.
Брюсовъ становится все увѣреннѣе въ себѣ; онъ доби-
вается признанія у тѣхъ, кто еще недавно,—я въ ихъ
числѣ, — склоненъ былъ видѣть въ немъ по преиму-
ществу умнаго ритора. Но его новыя стихотворенія,—
напримѣръ, нѣкоторыя изъ напечатаннаго въ январ-

56 —
ской книжкѣ „Вѣсовъ" цикла „Обреченный1*,—ничего
не говорятъ уже о былой манерности: это просто хоро-
шая лирика безъ грубой печати школы. Можно за
этими стихами видѣть традицію Лермонтова или Тют-
чева, но въ нихъ нѣтъ ничего специфически создан-
наго декадентствомъ. Если бы полтора десятилѣтія
назадъ появились эти стихи, а не „ледяныя аллеи
въ атласномъ саду", ихъ бы поняли и приняли спо’
койпо, безъ недоумѣнія и негодованія. Тогда,— какъ
всегда,—нужно было новое. Но если и были силы дать
его, то въ манерѣ выступленія и даже въ пріемахъ
созданія были сдѣланы роковыя ошибки, которыя за-
губили немало силъ и которыя не легко исправить.
Теперь модернисты ведутъ себя отъ ^сего, что есть
здороваго и сильнаго въ русской литэд>атурѣ до нихъ;
тогда они выступали какъ отрицаніе этого здороваго
и сильнаго. Теперь они Тургенева записываютъ въ
свои предки,—и даже теперь эти притязанія кажутся
юмористическими,—а тогда съ какимъ безшабашнымъ
пренебреженіемъ къ тургеневской ясности и чистотѣ
выступали паши модернисты. Они рвали традицію,
когда въ этомъ не было ни малѣйшей нужды. Тенерь
они стараются создать иллюзію этой традиціи. Вотъ
въ этомъ возвращеніи, въ этомъ примиреніи есть по-
бѣда,—побѣда ладъ собой.
Между тѣмъ широкая дорога литературы шла въ
сторонѣ, и на этой дорогѣ было движеніе. Это дви-
женіе настолько выразительно, что, кажется, теперь
можно сказать безъ сомнѣній: если изъ исторіи рус-
ской литературы за послѣднюю четверть вѣка вычерк-
нуть школьныхъ декадентовъ, то изъ нея уйдетъ два-
три недурныхъ лирика,—и больше ничего; въ общемъ
ея конструкція останется неизмѣнной.

57 —
IV.
Русская литература, конечно, не должна была за-
стыть на формахъ, данныхъ великими мастерами рус-
скаго романа и выдающимися лириками второй поло-
вины прошлаго вѣка. Но для этого былъ одинъ путь,—
путь творчества, путь, принятый Чеховымъ, именемъ
котораго когда-нибудь будетъ названъ цѣлый періодъ
нашего литературнаго развитія. Теперь говорятъ о
„чеховщинѣ" какъ о сумеречномъ общественномъ на-
строеніи восьмидесятыхъ годовъ,—пониманіе, можно
сказать, расплющивающее толщу чеховскаго творче-
ства, опошляющее въ коротенькой связи съ моментомъ
то, что имѣетъ связь съ вѣчностью. Но „чеховское"
въ нашей литературѣ есть не только опредѣленіе
сѣренькой дѣйствительности тоскливой эпохи: это
прежде всего—новая форма литературнаго изображе-
нія. Чеховъ есть шагъ впередъ отъ Тургенева и До-
стоевскаго, Чеховъ—создатель новаго художественнаго
взгляда. Какъ характерно, что справочная книжка о
модернистахъ его позабыла; Лохвицкую отмѣтила, Ми-
ропольскаго упомянула, а Чехова обошла. Оно и по-
нятно: Чеховъ былъ модернистомъ аѵапі Іа Іеііге,—до
модернистскихъ манифестовъ и курбетовъ; онъ силой
своего творчества, а не безсильныхъ теорій дѣйстви-
тельно внесъ новую энергію, новую сжатость и новую
красоту въ русскія литературныя формы; по какая
разница въ стилѣ выступленія; сколько вкуса, сдер-
жанности, правды! Какъ застыдился бы Чеховъ, если
бы ему сказали о скипетрѣ, который онъ получилъ
по наслѣдію и долженъ передать „достойнѣйшему"...
Начало дѣятельности Чехова еще застало Гаршина;
одновременно съ нимъ прославился Короленко. Но
Гаршинъ и Короленко были,—я бы сказалъ—эпигонами,
если бы въ этомъ выраженіи не было оттѣнка сла-

— 58 —
бости, почти вырожденія. Гаршинъ и Короленко были
достойными завершителями славнаго литературнаго
періода, но завершителями. Они внесли свое, они
осложнили прошлое какой-то особенной красочностью и
теплотой: точно лучистой фотосферой окружаютъ ихъ
разсказы раскаленную твердь творчества нашихъ
классиковъ. Ихъ индивидуальность чувствуется во
всемъ: и въ настроеніяхъ, и въ дѣйственной любви
къ людямъ, но не въ формѣ. А исторія литературы
есть исторія формы.
Въ пріемахъ Чехова, въ его манерѣ брать сюжеты
и ставить образы было нѣчто совершенно новое. Съ
первыхъ словъ онъ вовлекаетъ читателя въ центръ
событій, въ потокъ интересовъ дѣйствующихъ лицъ;
онъ нашелъ новыхъ людей, больше дрянныхъ, но
страшно для насъ важныхъ, ибо онъ нашелъ ихъ въ
насъ; онъ замѣтилъ новое и научилъ литературу ви-
дѣть это новое. II литературѣ крайне важны и необ-
ходимы были эти новые пріемы. Они пробивали толщу
обыденности, они вели ее къ новому познанію міра
сквозь мелочи быта, сквозь незамѣчаемыя подробности
настроеній. Это было важно для литературы, потому
что ^на была подъ властью Достоевскаго, котораго
читали и цѣнили и раньше, но который только послѣ
своей смерти раскрылъ содержаніе своихъ произведе-
ній и ‘могучей рукой повернулъ русскую литературу
къ новому міру. Ибо разнообразны сплетенія идейныхъ
струй въ нашей новой литературѣ, разнообразны ея
пріемы и настроенія, но чѣмъ дальше, тѣмъ глубже
въ ней,вліяніе Достоевскаго. Мало того,—тѣмъ явствен-
нѣе виденъ Достоевскій въ тѣхъ крупныхъ ея пред-
ставителяхъ, которые поверхностному взгляду могли
казаться его противоположностью.
Намъ приходится не въ первый разъ указывать на
эту характерную черту новой русской литературы.
Въ ней какъ-будто умерла тургеневская традиція,

— 59 —
умерла тургеневская точка зрѣнія. Въ деталяхъ жи-
вы тургеневскіе пріемы, въ цѣломъ его стиль ясенъ,
законченъ, доступенъ и ненуженъ. У Тургенева уже
не учатся, не могутъ, не умѣютъ учиться: другое хо-
тятъ видѣть въ жизни, другимъ поглощены художни-
ки, и это другое они могутъ увидѣть и изобразить
только при посредствѣ пріемовъ Достоевскаго, при
посредствѣ его красочной гаммы. Если искусство
есть жизнь, разсматриваемая сквозь темпераментъ,
то теперь смотрятъ сквозь призму Достоевскаго, смот-
рятъ всѣ, не только Ѳедоръ Соллогубъ или Леонидъ
Андреевъ, въ которыхъ это вліяніе выражается часто
въ наглядныхъ формахъ, но и иные. Ирраціональное
выдвинулось па первый планъ, художественное про-
изведеніе сузилось и углубилось. Широкія жанровыя
картины все рѣже становятся той формой, въ которой
художникъ выражаетъ свой взглядъ на жизнь; его
интересуетъ больше отдѣльная душа въ ея сложныхъ
сплетеніяхъ, въ ея безсознательной подпочвѣ, въ ро-
ковомъ размахѣ ея чудовищныхъ возможностей.
„Бездна" Леонида Андреева есть какъ бы символъ
той бездны души человѣческой, въ которую тянетъ
заглянуть художника. Простой органическій реализмъ,
столь естественный, столь сродный нашей мысли,
столь богатый художественными просвѣтами въ без-
конечное, какъ бы замеръ, окаменѣлъ въ шаблонѣ,
никого не радуетъ.
Въ связи съ новыми художественными тенденція-
ми столько же, сколько въ виду бурныхъ обществен-
ныхъ политическихъ событій послѣднихъ годовъ, яви-
лась теорія смерти быта. Предполагается, что „бытъ
умеръ", и не только въ литературѣ, но и въ жизни.
Послѣднее—совершенно пустое слово. Въ критическую
эпоху виднѣе, какъ рушатся традиціонныя формы,
быта, но онѣ, конечно, замѣщаются новыми. Консер-
вативныя тенденціи жизни такъ же неизбѣжны, какъ ея

— 60 —
творчество. Бытъ не умираетъ уже потому, что мысль
человѣческая умѣетъ творить только въ формахъ,
данныхъ ей традиціей. „Умеръ быть",—это значило бы:
умерло все типичное, характерное для человѣческихъ
группъ, умерла способность художественнаго обобще-
нія. Смѣняются формы быта то медленно, то быстро,
но взглядъ мыслящаго наблюдателя схватываетъ ихъ
и въ ихъ статикѣ, и въ ихъ динамикѣ. Онъ познаетъ
жизнь сквозь формы быта всегда,—схватываетъ ли опъ
поверхностную типичность или старается спуститься
къ первоосновамъ бытія. Какъ извѣстно, даже Лео-
нидъ Андреевъ въ высушенной какъ препаратъ, на-
рочито схематизированной, условной, абстрактной
„Жизни человѣка", изображающей эту жизнь внѣ
всѣхъ рамокъ времени и пространства, не добился
полной отрѣшенности отъ быта. А о такомъ художни-
кѣ, какъ Купринъ, и говорить нечего: онъ перепол-
ненъ бытовыми наблюденіями, онъ просто жаденъ къ
бытовымъ деталямъ, которыя схватываетъ съ удиви-
тельной наблюдательностью и ставитъ предъ читате-
лемъ во всей ихъ жизненной конкретности. Сюжетъ,
движеніе разсказа, психологическая структура для
него—второе; главное это—правда бытовыхъ наблюде-
ній. Онъ познаетъ людей только чрезъ бытъ и въ бы-
ту. Прямой антитезой здороваго, яснаго, стихійно-
папвпаго Куприна могутъ представиться Соллогубъ и
Ремизовъ съ ихъ условной манерой и условнымъ мі-
ромъ, но и въ „Мелкомъ бѣсѣ" перваго и въ „Прудѣ"
второго изображеніе полно бытовыхъ чертъ, правда,
въ ужасающей карикатурѣ, но убѣдительныхъ и до-
стовѣрныхъ при всемъ уродствѣ издѣвающагося пре-
увеличенія. Не только психологически ихъ герои —
люди нашего времени, но создавшая и выражающая
этихъ героевъ бытовая обстановка интересуетъ авто-
ровъ и составляетъ необходимую форму ихъ творчества.
Конечно, бытъ, какъ единственная цѣль изображе-

— 61
нія, какъ этнографія, какъ фольклоръ, не интересуетъ
нашу современную литературу. Она больше занята
анализомъ отъединенной души, въ которой охотно ви-
дитъ пребываніе и рѣшеніе всѣхъ міровыхъ проблемъ.
Но мы видѣли, что даже въ этомъ теченіи отъ быта
отказаться невозможно. А дальше бытъ долженъ при-
влечь вниманіе художника въ еще большей степени.
Новыя задачи встаютъ предъ русскимъ писателемъ
и эти задачи связаны съ бытомъ.
V.
Мы, несомнѣнно, на поворотѣ, потому что мы у
стѣны. Достаточно всмотрѣться въ послѣднія произ-
веденія нашихъ беллетристовъ, чтобы видѣть, что
русское искусство снова—въ тупикѣ. Нѣтъ не только
дѣйствительно цѣпныхъ и нужныхъ результатовъ
исканій,—нѣтъ пути, нѣтъ направленія. Есть судоро-
га,—судорога не бываетъ творчествомъ. Чувствуется
напряженность исканій, бѣдныхъ, фрагментарныхъ,
безсильныхъ; можно кое-что принять въ современной
литературѣ, можно подчасъ кое-чему порадоваться,
но ясно одно: у нея нѣтъ центра, нѣтъ сознаннаго
пути, нѣтъ большихъ представителей, которые офор-
мили бы ея разрозненныя исканія. Всѣ сравнялись,—
всѣ пишутъ недурно, всѣ равно талантливы и равно
ненужны.
Съ этой стороны невыразимо удручающее впечат- .
лѣніе производятъ новые сборники „Земля" и „Жизнь".
Въ нихъ собраны всѣ имена, всѣ направленія, всѣ
жанры,—хотѣлось бы сказать: кромѣ жанра скучнаго,
но именно этого нельзя сказать. „Скучный"—это сла-
бо, это блѣдно: отъ всего дышетъ такой глубокой
тоской, такимъ безсиліемъ отчаянія, что начинаешь
бояться, не индивидуальное ли это только настроеніе,

— 62 —
спрашиваешь, каковы впечатлѣнія другихъ, провѣ-
ряешь себя и приходишь къ тому же выводу.
Двадцать, десять, пять лѣтъ назадъ, годъ тому
назадъ разсказы, представленные сборниками, показа-
лись бы умѣстными, значительными, содержательными.
Теперь печать какой-то трагической безжизненности
лежитъ па всѣхъ этихъ образахъ, жанровыхъ и аб-
страктныхъ, философскихъ и историческихъ, идеали-
зоваппыхъ и реальныхъ.
Мы говоримъ не объ отдѣльныхъ произведеніяхъ
сборниковъ; правда, „Проклятіе звѣря" Леонида Ан-
дреева безпримѣрно слабо, Купринъ въ „Суламнѳп"
показалъ только, что онъ напрасно взялъ несвой-
ственную ему манеру; Айзману тоже было бы лучше
оставаться въ предѣлахъ своего жанра. Но дѣло по
въ отдѣльныхъ ошибкахъ и неудачахъ: здѣсь общая
неудача, общій промахъ; здѣсь стѣна. Вздернуто ли
все, какъ у Андреева, или дѣловито, какъ въ „Мор-
ской болѣзни" Куприна, непосредственно ли, какъ у
Муйжеля, или схематично, какъ у Айзмана, просто ли,
какъ у Арцыбашева, или манерно, какъ у Крачков-
скаго, — все одинаково сѣро, одинаково ненужно. Не-
возможно представить себѣ читателя, па котораго это
произвело бы устойчивое, глубокое, значительное впе-
чатлѣніе, невозможно представить себѣ человѣка, ко-
тораго все это научило въ жизни чему-нибудь важ-
ному, нужному. Нѣтъ свѣжести, нѣтъ силы, нѣтъ
впечатлѣнія: шагъ на мѣстѣ, тупикъ.
И писатели это сами чувствуютъ. Это видно по
средствамъ, которыя они употребляютъ. Эти средства
но злой умыселъ, не низкая жажда эффекта: это—борь-
ба за впечатлѣніе, борьба жалкая, безсильная, крик-
ливая, скучная,—не борьба, а возня.
Мы упоминали уже о томъ, что не только жажда
познанія, а въ гораздо большей степени жажда впечат-
лѣнія, инымъ путемъ недостижимаго, ведетъ въ наши

— 63 —
дни литературу къ конкретности сексуальныхъ поло-
женій тамъ, гдѣ прежняя литература показывала ихъ
подъ флеромъ и, право, ничего оттого но теряла.
Нѣтъ нужды обвинять кого-либо изъ названныхъ
писателей въ спекуляціи на успѣхъ, чтобы цѣлью
ихъ пріемовъ считать успѣхъ, то-есть впечатлѣніе.
Они всѣ достаточно честны, чтобы пе добиваться ус-
пѣха посредствомъ эротическихъ изображеній. Правда,
здѣсь не только Купринъ, Муйжель, Айзманъ, по и
Арцыбашевъ, „Сапинъ" котораго, можно сказать, за-
губленный половой тенденціей, доставилъ печальную
извѣстность автору, вполнѣ достойному лучшей доли.
Но именно въ „Милліонахъ", напечатанныхъ въ „Жиз-
ни", Арцыбашевъ показалъ, что можетъ отвести поло-
вому элементу надлежащее мѣсто и почти не дразнить
читателя деталями, дѣйствующими не столько на голов-
ной, сколько на спинной мозгъ.
Такимъ образомъ, въ „Жизни" и „Землѣ" собраны
серьезные писатели, не ищущіе славы эротиковъ. И
однако во всѣхъ оригинальныхъ разсказахъ обоихъ
сборниковъ половая жизнь, физическая сторона поло-
выхъ отношеній занимаетъ видпое мѣсто. Изображе-
ніе ихъ рѣзко, открыто, грубо. Взято пе обычное,
взяты исключительныя, острыя положенія: писатели
какъ - будто боятся, что безъ этихъ героическихъ
средствъ они не войдутъ въ дѣйственное общеніе съ
читателемъ. Посему въ „Проклятіи звѣря" Андреева—
половой психопатъ, „одинъ изъ тѣхъ отвратительныхъ,
жалкихъ, полусумасшедшихъ эротомановъ, которыхъ
всюду и всегда, днемъ и ночью, преслѣдуютъ Грязные,
сладострастные образы". Въ „Сулампѳи" Куприна —
страшпая и отвратительная сцена культа Изиды, съ
оргійными самоистязаніями, кровавымъ развратомъ и
усѣкновеніемъ фаллуса. Въ „Грѣхѣ" Муйжеля—изна-
силованіе, даже два; въ „Морской болѣзни" Куприна—
изнасилованіе; въ „Милліонахъ" Арцыбашева—изнаси-

— 64 —
лованіе; обстановка для сего изысканная: въ „Грѣхѣ"
больной венерической болѣзнью солдатъ насилуетъ
въ банѣ голую дѣвушку, религіозно настроенную; въ
„Морской болѣзни" помощникъ капитана насилуетъ
идейную молодую женщину, партійную работницу, ко-
торую тутъ же рветъ отъ морской болѣзни; казалось
бы, женщина въ эти минуты должа вызывать скорѣе
половое отвращеніе; несмотря на это, моряки продол-
жаютъ забавляться ею до утра. Въ „Милліонахъ"
Арцыбашева герой разсказа, душевно опустошенный
своими богатствами, насилуетъ въ садикѣ предъ до-
момъ купленную имъ кокотку, не дойдя двухъ шаговъ
до ея комнаты, гдѣ все могло произойти, какъ всегда
происходитъ. Но „какъ всегда"—кого этимъ возьмешь!
Въ первой части „Любви" Айзмана изображено лю-
бовное соединеніе, здоровое и даясе чистое въ его
стихійной наивности; но зато въ противопоставленномъ
„Бѣлому" „Черномъ романѣ" такой смрадъ отврати-
тельныхъ сплетеній, предъ которымъ и грубѣйшее
изнасилованіе покажется нѣжнымъ. Затѣмъ слѣдуетъ
лирика: одно изъ двухъ стихотвореній Валерія Брю-
сова посвящено „Уличной", то-есть уличной дѣвушкѣ,
въ другомъ, „Весенней пѣснѣ дѣвушкѣ", отдѣльныя
строфы кончаются призывными вздыханіями дѣву-
шекъ:
Скоро-ль закачается
Дѣвичья постель? ,
Ахъ! когда-жъ подъ ласками
Поблѣднѣетъ грудь!
Ахъ! когда-жъ любовника
Встрѣчу я въ потьмахъ!
Яковъ Годинъ останавливается на уличной встрѣчѣ:
II ты подойдешь устало.
Скажешь: пойдемъ..

— 65 —
„Возлюбленная солнца" Вл. Ленскаго изображаетъ,
какъ она обнажается подъ лучами солнца:
Я падаю... моѳ нагое тѣло
Межъ грудей жалятъ жаркія уста..
И льется золотая страсть по венамъ...
И кто-то вихритъ знойные пески...
И разжимаетъ огненнымъ колѣномъ
Моихъ колѣнъ упругіе тиски...
Александръ Рославлевъ разсказываетъ объ ангелѣ,
котораго стыдъ чистоты привелъ его въ домъ раз-
врата,—разсказываетъ съ деталями, которыя кажутся
отвратительно-кощунственными и невѣрующему чело-
вѣку. У Алексѣя Толстого,—не стараго, а новаго,—
читаешь:
— Пусти!..—Бросаю на диванъ.
Глухое солнце—взоръ упорный...
— Люби, цѣлуй...—Дѣвичій станъ,
Горя, роняетъ бархатъ черный.
И такъ далѣе. Чертовщина сплетается съ обнаже-
ніями, въ похотливыхъ комбинаціяхъ которыхъ есть
все, кромѣ необходимости. Захлопываешь сборникъ
„Жизнь" и съ грустью думаешь, что въ концѣ-кон-
цовъ заглавіе „Половая жизнь" шло бы къ нему
больше, чѣмъ просто „Жизнь".
Конечно, лирика Ленскаго, Рославлева и Толстого
не то, что разсказы Куприна и Арцыбашева. Отъ без-
сильнаго и потому крикливаго сладострастничанія мел-
кихъ лириковъ должно рѣшительно отграничить на-
званные выше разсказы. Въ нихъ все-таки, половые
эпизоды достаточно трагичны, чтобы захватить нашу
мысль, чтобы казаться необходимыми. Разсказъ Куп-
рина все-таки ставитъ психологическую проблему, за-
вязанную страшнымъ и гнуснымъ испытаніемъ, по-
стигшимъ его несчастную героиню. Безобразный по-
ступокъ героя Арцыбашева все-таки чрезвычайно яр-
кая страничка въ душевной исторіи этого милліонера
5

— 66 —
съ его больной совѣстью и истерическимъ безудерженъ
разнузданной натуры. Бытовая правда разсказа Муй-
желя требуетъ, чтобы солдатъ Осипъ растлилъ и обра-
тилъ въ пьяную проститутку и кликушу чистую и
религіозно настроенную дѣвушку. И однако,—повторя-
емъ,—не только исканіемъ жизненной правды опредѣ-
лилось здѣсь приподнятое вниманіе къ конкретностямъ
половыхъ отношеній, но и душевнымъ состояніемъ чи-
тателя; требующимъ острой приправы.
VI.
Въ этомъ отношеніи ничто не можетъ быть пока-
зательнѣе послѣднихъ произведеній Леонида Андре-
ева. Наша беллетристика послѣднихъ лѣтъ полна этихъ
истерическихъ криковъ, этого надрыва безсилія. У
насъ есть Скиталецъ, есть „Городъ" Юшкевича,—ко-
торый, къ счастью, потомъ написалъ „Короля",— есть
ужасающіе американскіе очерки Горькаго. Но Леонидъ
Андреевъ всѣхъ перекричалъ. И это понятно. Онъ
всегда кричалъ, всегда былъ исполненъ мрачнаго
ужаса передъ жизнью. Но прежде онъ справлялся съ
этимъ ужасомъ; въ его крикѣ чувствовалась размѣ-
ренность, т.-е. сила. Онъ владѣлъ крикомъ, а не крикъ
имъ. Теперь онъ страшенъ: онъ кричитъ какъ побѣ-
жденный, какъ безсильный.
„И вотъ тутъ онъ снова закричалъ, сразу, всею
полнотой и силой этого дикаго, неслыханнаго крика.
И такъ же сразу весь похолодѣлъ отъ чувства непере-
даваемаго ужаса, я понялъ, что онъ — проклинаетъ...
Было бы безуміемъ пытаться передать всю упорную
силу проклятій несчастнаго звѣря. Всѣ ядовитыя сло-
ва, какими обмѣниваемся мы, люди, когда хотимъ вы-
разить наше неудовольствіе другъ другу или небу,
каясутся комариными укусами сравнительно съ этой

- 67 —
рѣчью, гдѣ каждый напряженно трепещущій звукъ
былъ налитъ смертоноснымъ ядомъ. Я знаю благород-
ный гнѣвъ библейскаго Іова; я помню гнѣвные упреки
Каина; въ моихъ ушахъ еще звучатъ проклятія про-
роковъ, какія посылали они на голову нечестивыхъ
городовъ и народовъ, но что значатъ они всѣ передъ
этимъ простымъ, какъ голосъ самой оскорбленной
земли, проклятіемъ умирающаго звѣря! Онъ не ждалъ
отвѣта; одинокій, умирающій, онъ не искалъ понима-
нія; онъ проклиналъ въ вѣка и пространства, бросалъ
свой голосъ въ ихъ чудовищную, безумную пустоту.
И почудилось мнѣ: вмѣстѣ съ проклятіемъ его вста-
ютъ изъ гроба гигантскія тѣни умершихъ столѣтій; и
идутъ торжественно въ кровавой мглѣ; и новыя вста-
ютъ за ними; и безконечной вереницей огромныхъ,
блѣдныхъ, окровавленныхъ тѣней онѣ беззвучно обле-
гаютъ землю и въ пространство направляютъ свой
страшный путь®...
Это не изъ Скитальца; увы!—это изъ Леонида Ан-
дреева. И онъ кричитъ, какъ его проклинающій звѣрь.
Отчего кричитъ берлинскій тюлень? Отъ безсилія,
отъ рабства. У него пѣтъ возможности не только сло-
мить цѣпи этого рабства, но нѣтъ и силы понять его,
осмыслить, овладѣть имъ въ своей мысли. Оттого онъ
можетъ только кричать въ изступленіи безсилія. И
Андрееву тоже ничего другого не остается какъ при-
соединиться къ этому рабскому ненужному, безтолко-
вому вою. „Послушай, старикъ! Выходи сюда, я буду
рядомъ съ тобою. Мы будемъ проклинать вмѣстѣ. Кричи,
громче кричи! Пусть услышитъ тебя городъ, и земля,
и небо! Громче кричи, старикъ! Тебѣ не долго оста-
лось жить, кричи объ опасности, кричи объ ужасѣ
этой жизни, кричи о смерти! И проклинай,проклинай,
и къ твоему проклятію звѣря я присоединю мое по-
слѣднее проклятіе человѣка. Городъ! Городъ!"
Сколько словъ,—сколько страшныхъ, жалкихъ, без-
5*

— 68 —
сильныхъ словъ! Недаромъ критикъ, который такъ
высоко ставитъ драму „Царь-голодъ", что обѣщаетъ
ей „вѣчпое мѣсто" въ европейской литературѣ, гово-
ритъ о ней: „въ самомъ замыслѣ чувствуется душев-
ный мракъ, близкій къ отчаянію". Мы чувствуемъ
этотъ мракъ не только въ замыслѣ, но — въ гораздо
большей степени—въ выполненіи. Дѣло не въ подроб-
ностяхъ, которыя часто противорѣчивы, непонятны,
иногда нелѣпы, дѣло не въ схематизирующей манерѣ,
которая на этотъ разъ меньше удалась Андрееву, чѣмъ
въ „Жизни человѣка", но всегда имѣетъ право па су-
ществованіе. Дѣло въ томъ, что здѣсь пе чувствуешь
ничего изъ живой жизни: все вѣрно, все извѣстно, все
ненужно. Все хочетъ быть страшнымъ, но пе страшно,
потому что скучно.
Не одинъ Андреевъ кричитъ отъ безсилія: всѣ кри-
чатъ. Къ литературѣ предъявляются все новыя тре-
бованія; она хочетъ быть вліятельной, дѣйственной,
хочетъ разбудить истощенную мысль, хочетъ ударить
по истрепаннымъ нервамъ; она забрала для этого
у много испытавшаго Запада все, что можно было за-
брать, вплоть до чудовищныхъ противоестественностей;
она выдумываетъ необычайныя формы, необычайные
сюжеты; не умѣя наполнить ихъ жизненнымъ содер-
жаніемъ, опа бросаетъ ихъ въ ихъ отталкивающей пу-
стотѣ. Она сочувственно повторяетъ ядовитое словечко
Л. Н. Толстого о Леонидѣ Андреевѣ: „Онъ пугаетъ,
а мнѣ не страшно". Но оно относится ко всей ея
массѣ, за рѣдкими исключеніями, къ ея господству-
ющему настроенію, къ ея пріемамъ и ея силамъ. То,
что Куприна и Брюсова теперь производятъ въ геніи,
это не случайность, не мелкая ошибка, не реклама
кружковой критики: это тотъ же андреевскій крикъ,
то же отсутствіе точки опоры, та же растерянность.
Мы, несомнѣнно, па поворотѣ. Едва ли кто - либо
смогъ бы теперь конкретно намѣтить путь, предлежа-

— 69 —
іцій пашей общественности, нашей художественной и
публицистической мысли. Но, поскольку рѣчь идетъ
о ближайшихъ формахъ изящной литературы, намъ
представляется весьма вѣроятной одна изъ линій ея
развитія. Литература обратится къ быту, — обратится
не потому, что истерическіе крики индивидуальной
души, симулирующіе самопознаніе, никого по задѣ-
ваютъ, по и потому, что познаніе быта, органическихъ,
консервативныхъ формъ жизни диктуется намъ общей
тенденціей нашего ближайшаго будущаго. Разумѣется,
здѣсь будутъ обрѣтены и новые источники художе-
ственнаго впечатлѣнія. Не далеко время, когда про-
стой бытовой романъ, быть можетъ, даже идиллія по-
дѣйствуетъ па пасъ не только глубясе, но и неизмѣ-
римо сильнѣе андреевскихъ ужасовъ. Онѣгинъ и Ка-
питанская дочка уже смѣнили разъ Сбогаровъ и Мель-
мотовъ и смѣнятъ еще разъ. Бытовая правда снова
выразится въ рядѣ худоясествеппыхъ цѣнностей, такъ
какъ болѣе чѣмъ когда-либо намъ нуягно знать бытъ.
Грознѣе чѣмъ когда-либо стоитъ предъ нами со-
ціальная проблема. Она давно — даяге въ теоріи — пе-
рестала быть вопросомъ о другихъ, вопросомъ объ
угнетенномъ большинствѣ, вопросомъ состраданія къ
униженнымъ и оскорбленнымъ. Это вопросъ самоосво-
боясдепія, вопросъ о насъ самихъ, котораго не рѣшимъ
мы сами. Соціальная проблема есть индивидуальный
вопросъ, рѣшаемый коллективно. Это коллективное
рѣшеніе, эта необходимость не только дѣйствовать,
но и мыслить вмѣстѣ съ необозримыми народными
массами непосредственно ведетъ къ необходимости
знать ихъ. Мы стоимъ предъ новой народной беллет-
ристикой, — на этотъ разъ уже всенародной,—предъ
новымъ погруженіемъ нашей литературы въ міръ со-
бирательной души. Этотъ міръ познается по преиму-
ществу въ бытѣ, въ традиціи, въ статикѣ, въ закон-
ченныхъ формахъ, въ торныхъ колеяхъ, по которымъ

— 70 —
идетъ мысль даже тогда, когда создаетъ новое. Намъ
необходимо познать эти пути, и никто не откроетъ
ихъ намъ кромѣ творческаго наблюденія. Тѣ народ-
ныя массы, въ которыхъ мы должны раствориться, не
отказываясь ни отъ одного изъ драгоцѣнныхъ досто-
яній нашей культуры, продолжаютъ быть сфинксомъ,
о которомъ говоритъ Тургеневъ, и недавняя полемика
о томъ, кто кого обманулъ,—народъ интеллигенцію или
интеллигенція пародъ,—показываетъ только, что этотъ
народъ былъ до ужаса, до позора неизвѣстенъ тѣмъ,
которые вмѣстѣ съ нимъ собирались дѣлать общую
исторію. Его надо знать,—это чувствуется во всѣхъ
нынѣшнихъ прогнозахъ и теоріяхъ, соціальныхъ, по-
литическихъ, религіозныхъ; и на этотъ спросъ, на эту
жажду узнать свою душу въ душѣ народа; русская
литература неизбѣжно отвѣтитъ съ той чуткостью,
которая такъ долго ставила ее въ центрѣ русской
культурной жизпи.
А. Горнфельдъ.

„Мы промотали самое цѣнное изъ того, что намъ
досталось въ наслѣдство отъ предковъ: достовѣрное
знаніе и стойкую мораль. Лхъ, этихъ прелестныхъ се-
стеръ, этихъ услужливыхъ рабынь мы проиграли въ
кости старому развратнику, скептицизму!.. Но намъ
остались отъ нихъ,, въ числѣ прочаго хлама, ихъ
платья,—красивыя, пестрыя платья, такъ-называемыя
„фразы" и „позы“... Пу, что-жь, хорошо, что хоть это
у пасъ осталось: мы можемъ забавляться этими кра-
сивыми тряпками и вспоминать о тѣхъ, кто былъ одѣтъ
въ нихъ, кому онѣ придавали такой привлекательный
видъ. Намъ остались только фразы и позы? Ну, что-жь!
Полюбимъ ихъ, какъ любятъ милыя игрушки!" („Кра-
сивый деспотъ", послѣдній актъ драмы).
Вотъ злой отвѣтъ на безобидный вопросъ „куда
мы идемъ?*—отвѣтъ, который мнѣ продиктовала желч-
ная искренность еще пять лѣтъ тому назадъ.
И теперь, по-моему, мы присутствуемъ при послѣд-
ней вспышкѣ исканія смысла жизни внѣ прекраснаго
въ строго-эстетическомъ отношеніи. Близкое будущее
явитъ намъ всеобщее признаніе смысла художествен-
наго произведенія исключительно въ его формѣ-, недолго
ждать, пока наиупрямѣйшіе будутъ чтить ее какъ
истинное содержаніе искусства, а все остальное (внѣ-
художественпую идею, фабулу и пр.) лишь балластомъ
„отъ лукаваго".
Оправданіе жизни черезъ прекрасное, черезъ пс-

— 72 —
кусство воспримется и глубоко, и прочно. А разъ въ
искусствѣ форма станетъ содержаніемъ, мы обратимъ
уродливую внѣшность жизни въ невиданную и не-
слыханную красоту. Театръ будетъ новымъ учите-
лемъ. Отеатралить жизнь,—вотъ что станетъ долгомъ
всякаго художника. Появится новый родъ режиссе-
ровъ,—режиссеровъ жизни. Периклъ, Неронъ, Наполе-
онъ, Людовикъ XIV... ихъ ждетъ еще новая оцѣнка
въ исторіи,—оцѣнка театрально-режиссерская.
Н. Евреиновь.

Мы переживаемъ моментъ острой реакціи. Старые
господствующіе слои (бюрократія и помѣстное дво-
рянство) сильнѣе, чѣмъ думали. Опи опять завладѣли
своими позиціями. Но творческихъ силъ въ нихъ нѣтъ,
они безплодны. Поэтому сейчасъ происходитъ топта-
ніе на одномъ мѣстѣ, то съ обостреніемъ, то съ ослаб-
леніемъ злобныхъ вспышекъ господствующихъ клас-
совъ. Такъ будетъ до тѣхъ поръ, пока пе сооргани-
зуются въ странѣ дѣйствительно конституціонныя силы,
способныя водворить правовой строй и обезпечить мо-
гущество государства. Интеллигентныя силы заняты
теперь преодолѣніемъ утопизма, окрашеннаго въ со-
ціалистическій цвѣтъ. Подъ этимъ утопизмомъ я от-
нюдь пе разумѣю организацію рабочаго класса, хотя
бы она и происходила подъ соціалъ-демократическимъ
флагомъ. Рабочій классъ, ставшій на путь реформизма
будетъ одной изъ основъ россійскаго правового строя.
Всѣ современныя идейныя теченія русской мысли мо-
гутъ быть въ конечномъ счетѣ сведены или къ за-
щитѣ этого утопизма, считающаго возможнымъ при
помощи какихъ бы то ни было средствъ однимъ или
іуѣсколькими .ударами измѣнить основы современнаго
гражданскаго общества, или къ борьбѣ съ такимъ
'• утопистомъ. "Существующее православіе слишкомъ
связано съ господствующимъ политическимъ
деспотизмомъ, чтобы опо могло содѣйствовать во-
дворенію въ Россіи правового строя. Съ этой точки

— 74 —
зрѣнія считаю положительными какъ реформаторскія
движенія въ самомъ православіи, такъ и объедине-
ніе отколовшихся отъ церкви декадентовъ. При раз-
говорѣ о современныхъ національныхъ теченіяхъ надо
прежде всего исключить Царство Польское и Фин-
ляндію, гдѣ вопросъ ставится исключительно полити-
чески. Но націоналисты, по моему мнѣнію, чужды ка-
кимъ бы то ни было ограничительнымъ тенденціямъ. По '
моему личному мнѣнію, великорусскій элементъ при-
званъ играть въ Россіи такую же роль, какъ англій-І
скій въ Соединенныхъ Штатахъ.	*
Формированіе русскихъ національностей не закон-
чилось даже съ этнографической точки зрѣнія, и оно
продолжаетъ впитывать въ себя множество разнооб-
разныхъ элементовъ.
А. С. Изгоевъ.

Положеніе русской литературы сейчасъ, послѣ ге-
неральнаго смотра всей русской жизни вообще, послѣ
переоцѣнки старой политики, старыхъ генераловъ, ста-
рыхъ броненосцевъ и старыхъ писателей, мнѣ пред-
ставляется подобнымъ положенію человѣка, только-что
перенесшаго тяжелую болѣзнь, но изъ тѣхъ, о кото-
рыхъ сказано, что онѣ не къ смерти, а къ славѣ Бо-
жіей. Какъ послѣ тифа обновляется организмъ и за-
виваются въ кудри прямые волосы, такъ послѣ не-
давнихъ крайностей, ошибокъ и увлеченій должна
обновиться и расцвѣсть литература.
Струпъ порнографіи присохъ и готовъ отпасть самъ
собою, безъ новыхъ усилій критики и публицистики.
Манія обличительства дурныхъ городовыхъ прошла, и
всѣмъ ясно, что мнимо-гражданская беллетристика была
мѣщанствомъ самой дешевой марки. Литературное
гробокопательство, вызвавшее къ жизни державинскій
эпитетъ и породившее стилизованныя поддѣлки подъ
XVI, XVII и XVIII вв., не имѣло никакого успѣха. Ли-
тературные шалуны, выскочившіе на улицу въ пест-
рыхъ костюмахъ арлекина, превращаются на нашихъ
глазахъ въ серьезныхъ и вдумчиво-трезвыхъ писа-
телей.
Послѣднія тучи, разсѣянныя бурей, проходятъ. Яс-
нѣетъ горизонтъ. Недавній ураганъ показалъ все уста-
рѣлое, отжившее и увядшее въ понятіяхъ недавно
господствовавшей школы. По старымъ руинамъ пол-

— 76 —
зетъ молодой, свѣжій, зеленый чудесный хмѣль. Счаст-
ливы молодые. Нѣтъ ничего трагичнѣе машины ста-
рой системы, нѣть трагедіи большей, чѣмъ трагедія
стараго писателя, попавшаго подъ циклонъ исторіи и
не чувствующаго прекрасныхъ завоеваній новаго...
Мы переживаемъ время реакціи, отчаянія, паники
мысли.
Это болѣзнь, которая имѣетъ свои фазы и прохо-
дитъ съ закономѣрностью, скажемъ, тифозной го-
рячки.
Наша реакція характерна признаками всѣхъ дру-
гихъ реакцій—французской реставраціи, Германіи 50-хъ
годовъ, нашего длительнаго маразма послѣ 1881 г.
Порнографія, потомъ исканія интеллигенціи, по-
томъ начнется и сужденіе науки, возвеличеніе не-
посредственнаго познанія, признаніе ничтожности
науки. Все, какъ всегда. И при этомъ неспособность
реагировать на самыя возмутительныя проявленія
дикости произвола, неспособность реагировать на ре-
альнѣйшія грозныя опасности...
Къ чему это ведетъ? „Отрекись только отъ разума
и ты будешь мой“,—говоритъ чортъ. Нынѣ торжеству-
етъ психологія разложенія.
Какой выходъ изъ этого болота? Одинъ неизмѣн-
ный—по пути разума, науки, свободы. Еще разъ сво-
бодная мысль должна разбить оковы внѣшнія, гнету-
щія пашу жизнь, и рабство внутри пасъ, ставящее
внѣшнюю власть надъ совѣстью человѣка, извнѣ
исходящій критерій истины, познаваемый черезъ от-
кровеніе.
А. Измайловъ.

Собственно никакого момента въ русской литера-
турѣ пѣтъ сейчасъ. Моментъ характеризуется геніями,
а гдѣ у пасъ геніи? Полтора художника и сто одинъ
рекламистъ. Тенденціозно-общественная литература
занимаетъ тотъ убогій уголокъ, который ей предна-
значенъ Споковъ вѣковъ нашей такъ - называемой
дѣйствительностью. Порнографію выдумали сначала
газеты, создавшія межу около тѣхъ литературныхъ
произведеній, въ которыхъ порнографія занимала
весьма незначительное мѣсто. Когда же появилось
безчисленное множество подражаній въ угоду рыноч-
ному спросу, тогда это стало ремесломъ, макулату-
рой и, по правдѣ сказать, не имѣло уже никакого
успѣха. И среди „порнографовъ" уцѣлѣли до сихъ
поръ немногія имена, — уцѣлѣли потому, что они ни-
когда не были порнографами.
Въ общемъ всѣ толки о порнографіи скучны, сви-
дѣтельствуютъ о нашемъ низкомъ культурномъ уровнѣ
и отдаютъ семинаристомъ, какъ впрочемъ всякая рос-
сійская критика.
Въ настоящій моментъ искусство стрёмится къ
углубленію темы и къ простотѣ выраженія, и даже
среди декадентовъ начинаетъ торжествовать пушкин-
ская школа. Тѣмъ не менѣе русскій читатель расте-
рялся. То же самое въ извѣстной мѣрѣ можно отнести
и къ писателю. „Опредѣлившіеся" писатели пишутъ
очень мало. И публика отъ нихъ, видимо, ничего не

— 78 —
ждетъ. А вѣрнѣе— ждутъ и тѣ, и другіе какого-то ве-
ликаго пришествія, — пе то новаго Пушкина, пе то
Достоевскаго, не то Чехова. Изощрившійся за по-
слѣднее время обывательскій вкусъ совершенно не
довольствуется вторымъ и третьимъ сортомъ, какъ
это было въ пору успѣха „Знанія", и охотно обра-
щается къ классикамъ.
Пропасть между народомъ и интеллигенціей ни-
сколько не уменьшилась, а увеличилась. Надоѣла игра
въ прятки, хожденіе въ народъ, опрощеніе и т. п. За-
хотѣлось жить для себя и за себя. Всякій обществен-
ный подвигъ утратилъ привлекательность и красоту.
И русскому интеллигенту въ тысячу разъ пріятнѣе
сидѣть гдѣ-нибудь въ Ю-мъ ряду въ театрѣ и смо-
трѣть „Синюю птицу“, чѣмъ путешествовать на казен-
ный счетъ по Якутской области. Можетъ быть, это и
потому, что принято было интеллигенціи навязывать
слишкомъ большую политическую роль, но жизнь по-
казала другое, и мы увидѣли, что въ исторіи побѣ-
ждаютъ не Рудины, а младотурки.
Вотъ еще что-то выдумали газеты, — богоискатель-
ство. Революція не удалась, порнографія надоѣла.
Умные люди всегда думали о Богѣ, — понадобилось
вытащить Бога на улицу. И вотъ опять новыя ка-
вычки, тошнотворная уличная пошлость. И то, что
казалось внѣ всякой моды, сдѣлалось модой. Скучно
все это. Въ самомъ дѣлѣ, хоть бы поскорѣе прихо-
дилъ Достоевскій.
Ан. Нашенскій.

Современная научная и изящная литература не
отражаетъ главныхъ двухъ моментовъ нашей жизни:
паденія внѣшняго могущества Россіи и только-чго
пережитаго революціоннаго 8ѣагіп-ипсІ-Бгапё’а.
Исканія Бога, такъ интенсивно проявившіяся за
послѣднее время, не столько вызваны внутренними
причинами, сколько подражаніемъ Западной Европѣ,
гдѣ это движеніе было обусловлено глубокой католи-
ческой подпочвой.
Также непонятна проповѣдь гедонизма и связан-
ный съ ней расцвѣтъ порнографической литературы.
Поскольку стремленіе веселиться было естественно
для общества Директоріи, постольку оно у насъ не-
понятно и существуетъ только кажущимся образомъ.
И дѣйствительно, уже можно наблюдать, что эта волна
спадаетъ.
Не вызваны также естественнымъ и самопроизволь-
нымъ развитіемъ нашей мысли нападки на интелли-
генцію. Интеллигенцію обвиняютъ въ оторванности
отъ народа. Это безусловно невѣрно. Именно въ сво-
ихъ революціонныхъ стремленіяхъ интеллигенція под-
чинилась народнымъ, крестьянскимъ требованіямъ,
выдвигая на первый планъ вопросы земельный и
общинный. И даже наши марксисты постепенно пре-
вратились въ джорджистовъ, забывая объ отношеніи
самого Маркса къ Джорджу.
Болѣе естественнымъ представляется стремленіе
къ славянскому объединенію, такъ какъ оно вытекаетъ

— 80 —
изъ стремленія поднять если пе могущество, то по
крайней мѣрѣ значеніе Россіи въ Европѣ, упавшее
послѣ дальневосточной катастрофы, въ которую толк-
нула насъ Германія, отвлекая наше вниманіе отъ
ближняго Востока.
Начало обновленія нашего строя въ литературѣ
совсѣмъ не отразилось. Но это впрочемъ довольно по-
нятно. Бурныя эпохи въ жизни народовъ никогда не
находятъ слишкомъ быстраго отраженія въ литера-
турѣ. Такъ и французскій переворотъ ничѣмъ не
проявился въ литературѣ ближайшаго десятилѣтія.
И только значительно позже пошлый эклектизмъ Ку-
зена смѣнился яркими системами Сенъ-Симона, Фурье,
Огюста Конта. Кромѣ того такое несоотвѣтствіе мо-
ментовъ идеологическаго и практическаго объясняется
въ Россіи и нѣкоторыми специфическими причинами,
а именно — нереальнымъ характеромъ русскаго ума,
болѣе склоннаго къ изученію метафизики, чѣмъ на-
учной философіи, метэмниріи.
Проф М. М. Ковалевскій.

Что ждетъ наш^ литерат\)рр?*).
Мнѣ всегда представлялся великимъ недоразумѣ-
ніемъ вопросъ: „куда мы идемъ въ сферѣ художе-
ственнаго творчества?".
Спрашивать это такъ же странно, какъ спраши-
вать: „куда направляется рука идущаго человѣка?".
Какъ-будто рука можетъ направиться въ какую-нибудь
сторону, кромѣ той, въ которую идетъ весь человѣкъ.
Правда, если по какимъ-нибудь причинамъ мы не ви-
димъ движущагося человѣка, а видимъ только его
протянутую впередъ руку, то по движенію руки мы
можемъ догадаться и о направленіи движенія человѣка.
Такъ и съ художественной литературой. Она мо-
жетъ идти только въ томъ направленіи, въ какомъ
идетъ общество. И общество опредѣляетъ ея содержа-
ніе и форму. Правда, иногда она забѣгаетъ впередъ,
и поэтому многимъ кажется, что литература вліяетъ
на воззрѣнія общества, а не обратно. По это такая же
ошибка, какъ думать, что рука тянетъ за собою чело-
вѣка, разъ она находится впереди его тѣла и разъ ея
движеніе яснѣе движенія всѣхъ другихъ частей чело-
вѣческаго тѣла. По носу корабля лучше всего судить
♦) Нѣкоторыя мысли этой статьи являются повтореніемъ,
такъ какъ высказаны въ моей книгѣ,, Современники" (Очерки
по новѣйш. русск. лит., т. III).
С

— 82 —
о движеніи всего корабля. По никакого самостоятель-
наго значенія носъ не имѣетъ, и безъ корабля онъ
никуда не двинется.
Если вы хотите знать, что будетъ съ литературой
въ ближайшемъ будущемъ, постарайтесь узнать, въ
чемъ будутъ заключаться реальныя потребности об-
щества. Потому что эти потребности опредѣляютъ и
его воззрѣнія.
Многіе повторютъ фразу о томъ, что литература—
отраженіе жизни, но не многіе имѣютъ мужество сдѣ-
лать всѣ вытекающіе отсюда выводы. Возьмите, напр.,
хотя бы толки о неблагодарности публики (или „тол-
пы“ по терминологіи эстетовъ), объ измѣнчивости ея
вкусовъ. Если писателя читаютъ и превозносятъ сего-
дня и забываютъ завтра, это не значитъ, что „толпа“
неблагодарна. Но это не значитъ также, что писатель
не былъ талантливъ и его переоцѣнили. Это просто
значитъ, что тѣ общественныя потребности, въ кото-
рыхъ воспитался этотъ писатель и па которыя онъ
сумѣлъ пролить свѣтъ, смѣнились другими, которыя
ему уже непонятны и которыя освѣщаются новыми
писателями, прошедшими новый кругъ впечатлѣній.
Намъ скажутъ, что есть „вѣчные" и „общепризнан-
ные" писатели. Это одно изъ самыхъ удивительныхъ
заблужденій. Такихъ писателей нѣтъ. Гомера не чи-
тали цѣлое тысячелѣтіе въ Европѣ совсѣмъ. Шек-
спира французы въ теченіе столѣтія считали образ-
цомъ грубости и варварства. Конечно, намъ могутъ
сказать, что Средніе вѣка были эпохой варварства и
что у французовъ ложно-классической эпохи не было
эстетическаго вкуса, что теперь Гомеръ и Шекспиръ
общепризнанъ!. Но такія возраженія сводятся въ коп-
цѣ - концовъ къ одному: „всѣ, кто не согласны со
мною, лишены эстетическаго чутья, хотя бы это были
геніальные люди". Гомеръ и Шекспиръ далеко не
общепризпаны (достаточно вспомнить хотя бы книгу

— 83 —
о Шекспирѣ другого „общепризнаннаго" генія, «Л.Тол-
стого), и ихъ слава претерпитъ еще много превратно-
стей судьбы въ зависимости отъ потребностей и вку-
совъ народныхъ массъ. Средніе вѣка не были эпо-
хой варварства. Люди всегда жили своими потреб-
ностями и всегда представляли Бога и правду въ за-
висимости отъ этихъ потребностей. Средневѣковыхъ
мистиковъ ругали раціоналисты XVIII вѣка, ихъ воз-
родили романтики начала XIX вѣка, опять забыли ре-
алисты и снова возродили символисты нашего времени.
Поэтому откажемся разъ навсегда отъ наивной
привычки измѣрять эстетическія представленія сто-
лѣтій нашими маленькими вкусами, перестанемъ счи-
тать себя богами и обратимся къ тому элементу, ко-
торый въ послѣднемъ счетѣ является единственнымъ
непогрѣшимымъ судьей художественныхъ твореній и
всѣхъ вообще продуктовъ духовной работы, — именно
къ интересамъ и потребностямъ массъ, всегда обусло-
вливающимъ идейное содержаніе даннаго момента.
Если бы идейные вожди общества чаще заглядывали
въ этотъ источникъ, незримо питающій ихъ мысль и
ихъ вдохновеніе, они были бы избавлены отъ неожи-
данныхъ разочарованій, отъ напрасной горечи, отра-
вляющей душу въ ихъ перемѣнчивой судьбѣ. Горькій
не сталъ бы тогда обиясаться за то, что его больше
не читаютъ или читаютъ безъ того восторга, съ ка-
кимъ читали раньше. Онъ былъ только „буревѣстни-
комъ". Его произведенія были подхвачены какъ не-
ясное ликующее предчувствіе бури. И если онъ со-
шелъ со сцены, то только потому, что мы уже пере-
жили и періодъ, предшествующій бурѣ, и самую бурю,
и ужасъ, и отчаяніе, и оргіи безумія и опьяненія, со-
провождавшіе ее, и вступили въ періодъ обществен-
наго строительства. Горькій не можетъ быть вождемъ
общества па этомъ новомъ пути, потому что его муза
воспиталась въ другой обстановкѣ. Его „Мать", орди-
б*

— 84 —
нарпая попытка разобраться въ мірѣ новыхъ реаль-
ныхъ отношеній, конечно, пе можетъ сравниться съ
„Челкашсмъ" и „Пѣснью о Соколѣ", которые нѣсколько
лѣтъ тому назадъ громовымъ раскатомъ отдались въ
сердцахъ читателей. Значитъ ли это, что Горькаго
переоцѣнили, что у пего пе было такого таланта, ка-
кой ему приписали? Или, напротивъ, правы тѣ, кто
говорятъ о неблагодарности публики, о смѣнѣ модъ
и т. д.
Этотъ споръ нелѣпъ, какъ нелѣпо все, что возни-
каетъ па почвѣ непониманія соціальныхъотпошеній. Пу-
блика никогда не бываетъ неправа. Она всегда читаетъ
то, что ей нужно, и то, что ей нравится. Если и молено
говорить о модѣ, о случайномъ возвышеніи и возве-
личеніи недостойнаго автора, то только въ тѣхъ рѣд-
кихъ случаяхъ, когда его раздули искусственно, т.-е.
когда въ обществѣ не было реальныхъ интересовъ,
обусловившихъ его цопулярность пли когда этому
прославленію писателя содѣйствовали совершенно слу-
чайныя причины. Но и въ этомъ случаѣ успѣхъ пи-
сателя былъ хотя и незначительнымъ, по соціальнымъ
фактомъ. Мы не назовемъ талантами авторовъ пинкер-
тоновщины, по ея успѣхъ—соціальный фактъ, проли-
вающій свѣтъ на извѣстный моментъ состоянія обще-
ства. Въ общемъ же талантливымъ худояшикомъ яв-
ляется тотъ, кто воплотилъ въ образы новыя душев-
ныя переживанія, возникшія на почвѣ новыхъ обще-
ственныхъ отношеній. И его творенія будутъ всегда
казаться художественными обществу, когда соціаль-
ный моментъ будетъ походить на соціальный моментъ,
вызвавшій къ жизни эти творенія.
Вотъ почему мы пе хотимъ сказать ничего обид-
наго гг. Андреевымъ и Бальмонтамъ, если скажемъ,
что въ скоромъ времени они не будутъ интересо-

— 85 —
вать общество въ такой степени, въ какой занимали
его до сихъ поръ. Уже теперь они начинаютъ усту-
пать свое мѣсто Куприну и другимъ реалистамъ, кото-
рые возвращаютъ художественное творчество съ неба
на землю.
Въ современной русской литературѣ идетъ борьба
двухъ теченій. Какъ ни разнообразны таланты, за-
явившіе о себѣ въ послѣдніе годы, но они рѣзко раз-
биваются на двѣ группы. Для однихъ внѣшній міръ—
призракъ. Для нихъ единственная реальность—созда-
нія ихъ собственнаго духа. Они вѣрятъ, что всякая
фантазія, родившаяся внутри ихъ, есть откровеніе,
пришедшее изъ сверхчувственнаго міра. Писатели
этой группы выше всего цѣнятъ тѣ моменты и тѣ
состоянія, въ которыхъ творческая сила ихъ души
можетъ работать на просторѣ, не смущаемая реаль-
нымъ міромъ.Поэтому всевозможные экстазы,—половые,
эстетическіе, мистическіе, опьяненіе и пр.,—предста-
вляются имъ высшими моментами состоянія души. Эти
писатели создали поэзію богоборчества и богоиска-
тельства, мистическое и эстетическое направленіе,
культъ пола, инстинкта, опьяненія и т. д., и т. д. Къ
этой группѣ мы причисляемъ Л. Андреева, Бальмонта,
Брюсова, Соллогуба періода „Павьихъ чаръ" и ихъ
искреннихъ и неискреннихъ подражателей. Конечно,
было бы безплодной задачей доказывать этимъ писате-
лямъ, что ихъ поэзія, при всемъ ея разнообразіи, имѣетъ
общее происхожденіе, что въ совокупности она отра-
жаетъ растерянность и угнетенное состояніе извѣстной
части общества, вызванное либо усталостью, либо раз-
громомъ общественныхъ силъ, что всѣ эти „религіи",
которыя чуть ли пе ежедневно приносятся намъ про-
роками изъ сверхчувственнаго міра, въ сущности
только безсознательныя обобщенія метаній и скачковъ
общества, на-время выбитаго изъ колеи; что эта по-
эзія въ цѣломъ отражаетъ антисоціальное и аптинауч-

— 86 —
ное настроеніе общества, извѣрившагося послѣ раз-
грома въ значеніи соціальнаго усилія и фактическаго
изученія жизни. Въ такіе моменты обращеніе обще-
ства къ надземнымъ силамъ, пессимизмъ и всякія „ре-
лигіи" являются обычнымъ выходомъ.
Кошмаръ, тяготѣвшій надъ русскимъ обществомъ,
начинаетъ разсѣиваться. Общество уже пережило бурю,
пережило и разочарованія послѣ бури. И потребова-
лись новые писатели для выраженія его настроеній.
Литература—барометръ. А этотъ барометръ обнаружи-
ваетъ любопытныя колебанія. Отъ Андреевыхъ и Сол-
логубовъ публика вдругъ повернула къ Купринымъ,
Юшкевичамъ и т. д. Что общаго между головокружи-
тельной высотой, откуда съ ужасомъ смотритъ на
землю Л. Андреевъ, и почти этнографическими замѣт-
ками Куприна, между ослѣпительнымъ хаосомъ, ко-
торый садистскія сцены возбуждаютъ въ душѣ Сол-
логуба, и потрясающимъ грубымъ изображеніемъ на-
силія у Юткевича.
По новый реализмъ не есть буквальное воз-
рожденіе прошлаго. Опъ — сочетаніе стараго реа-
лизма и модернизма. Отъ перваго онъ удержалъ
привычку къ фактической точности и общественный
инстинктъ, отъ второго онъ усвоилъ культъ освобо-
жденной изолированной индивидуальности, неопредѣ-
ленную тоску по высшей жизни, по тому сверхчув-
ственному міру, въ который тщетно стремится про-
никнуть душа человѣка. Это сочетаніе дало удиви-
тельные результаты. Прочтите новыхъ писателей-реа-
листовъ,—Куприна, Соллогуба, автора „Мелкаго бѣса",
Арцыбашева, Юшкевича, Аша, Айзмана и т. д.,—и вы
увидите, что ихъ ни на минуту не покидаетъ туман-
ная греза о прекрасной свободной жизни, лишенная
конкретныхъ формъ,—туманная греза, въ которой они
сходятся съ эстетами и индивидуалистами. И Казан-
скій (въ „Поединкѣ"), и Санинъ, и Нахманъ (въ „Ев-

— 87 —
реяхъ") грезятъ объ этой прекрасной жизни, объ осво-
божденной личности. По эта греза не заставляетъ ре-
алистовъ, подобно декадентамъ и ницшеанцамъ, смот-
рѣть на міръ какъ на враждебный этой грезѣ хаосъ,
на побуждаетъ ихъ отвергать этотъ міръ цѣликомъ.
Напротивъ, эта жажда идеала заставляетъ ихъ тща-
тельно изслѣдовать избранный уголокъ жизни, строго
держаться фактической правды, обнаруживать язвы
общественной жизни, вскрывать противорѣчія между
идеаломъ и дѣйствительностью. Быть можетъ, этимъ
объясняется тотъ фактъ, что уголки жизни, которые
выбираютъ эти писатели, это—тѣ сферы, гдѣ нѣтъ
мѣста мечтѣ и порыву, гдѣ фантазію особенно убива-
етъ жестокая реальная правда. Это своеобразное со-
четаніе земли и неба—самый характерный признакъ
для современныхъ реалистовъ.
Ницшеанцы и эстеты сдѣлали свое дѣло. Въ мо-
менты кризисовъ, въ эпохи отчаянія, когда утомлен-
ное общество, извѣрившись въ соціальномъ усиліи и
научномъ познаніи, жаждетъ помощи и откровеній
свыше,—въ такіе моменты фантасты и пророки явля-
ются прибѣжищемъ для отчаявшихся умовъ. Въ та-
кіе моменты быстро смѣняются религіи. Мы пережили
этотъ періодъ, общество возвращается къ жизни и къ
дѣлу. А вмѣстѣ съ нимъ и литература возвращается
къ единственному источнику, дающему ей силы, къ
жизни и ея тревогамъ. Купринъ—лучшій выразитель
этого дѣлового настроенія, согрѣтаго идеаломъ. У него
идеалъ свободнаго человѣка, идеалъ эстетической
жизни—не мечта, возможная только въ фантазіи, не
мечта, въ которой существующая дѣйствительность
тонетъ какъ утлый челнъ въ волнахъ враждебной ей
стихіи. Не враждебной, страшной и непостижимой сти-
хіей представляется ему реальность, а великолѣпнымъ
матеріаломъ, который требуетъ сильныхъ [рукъ для
того, чтобы принять прекрасныя одухотворенныя^фор-

— 88 —
мы. Литература—великій показатель. А она говоритъ
намъ, что андреевскому пессимизму, бальмонтовскимъ
грезамъ и соллогубовскимъ „экстазамъ" приходитъ ко-
нецъ. Они оттѣсняются новыми пѣснями. Ободряю-
щимъ гимномъ звучитъ поэзія Куприна и другихъ ре-
алистовъ для всѣхъ, въ комъ идеалъ свободнаго и
прекраснаго человѣка будитъ не безуміе и отчаяніе,
а жажду борьбы и дѣла, чувство жизни и пламенное
стремленіе къ творческой, созидательной работѣ.
Вы спрашиваете: „куда идетъ наша литература?"
Она идетъ къ жизни и дѣлу, потому что туда идетъ
въ данную минуту общество...
П. С. Поганъ.

Способность возвыситься надъ узко-національнымъ
эгоизмомъ къ общечеловѣческимъ идеаламъ соста-
вляла всегда коренную черту русской интеллигенціи.
Въ этомъ именно національная черта русскаго харак-
тера, между прочимъ превосходно отмѣченная Досто-
евскимъ, который сказалъ, что русскій человѣкъ, когда
онъ является общеевропейцемъ, въ то время болѣе
всего отражаетъ въ себѣ русскія черты. Я полагаю,
I что если бы русская интеллигенція лишилась этой
черты, то она бы снизошла съ высшей ступени на
низшую. Вопросы о государственности и національ-
ности я раздѣляю, ибо русское государство по своему
составу не можетъ быть государствомъ одной только
національности.
Я высоко цѣню государственную идею и считаю
служеніе государства необходимымъ.
Но по своимъ ничтожно-философскимъ убѣжденіямъ
не могу видѣть въ государствѣ абсолютной цѣнности.
Государство есть средство для извѣстныхъ цѣлей,
прежде всего для осуществленія права, но, средство
на данной стадіи развитія человѣчества безусловно »
необходимое и поэтому именно цѣнное.
Значительная часть русской интеллигенціи отно-
силась съ недостаточнымъ вниманіемъ къ государ-
ственной идеѣ, что объясняется, по моему мнѣнію,
тѣмъ, что, будучи не по собственной винѣ оторванной
отъ практической работы, она, какъ всякая обществен-

— 90 —
ная группа, находящаяся въ такомъ положеніи, руко-
водилась абсолютными идеалами и мало останавлива-
лась на цѣнностяхъ относительныхъ, но практически
важныхъ.
Вся исторія русской интеллигенціи даетъ основа-
ніе вѣрить въ нее.
Русская интеллигенція дѣйствительно переживаетъ
извѣстный кризисъ, вызванный по столкновеніямъ ея
абсолютныхъ требованій съ практической дѣйстви-
тельностью. Кризисъ этотъ самъ по себѣ является
естественнымъ, но размѣры его, какъ мнѣ кажется, не
соотвѣтствуютъ событіямъ, подавшимъ поводъ къ нему.
Меня смущаетъ, что разочарованіе оказалось такъ
сильно и повлекло за собой такую апатію, дезоргани-
зацію, бросаніе изъ одной крайности въ другую. Въ
этомъ разочарованіи, мнѣ кажется, еще болѣе неопыт-
ности, чѣмъ въ прежнихъ преувеличенныхъ наде-
ждахъ, и въ усиленномъ стремленіи извѣстной части
интеллигенціи сдѣлаться во что бы то ни стало реаль-
ными и практическими политиками, очень мало дѣй-
ствительной практичности. Отмѣчая эти отрицатель-
ныя явленія, свидѣтельствующія о недостаткѣ устой-
чивости и упорства въ нѣкоторыхъ слояхъ вашего
общества, я считаю однако долгомъ сказать, что вся
исторія русской интеллигенціи заставляетъ меня вѣ-
рить, что она благополучно выйдетъ изъ переживае-
маго ею кризиса, не измѣнивъ своимъ исходнымъ прин-
ципамъ,’ которые я считаю правильными.
Ѳ. Ноношкинъ.

Въ настоящій моментъ мы переживаемъ поворотъ
къ здоровому реализму; отъ абстрактныхъ обобщеній,
часто безпочвенныхъ, мы переходимъ къ конкретной
дѣйствительности, къ оцѣнкѣ явленій по существу.
Другой характерной чертой момента является дви-
женіе отъ отвлеченнаго космополитизма къ болѣе глу-
бокому національному самосознанію, что стоитъ въ
связи съ тяготѣніемъ къ конкретному мышленію.
И въ ближайшемъ будущемъ эти тенденціи будутъ
проглядывать еще явственнѣе.
С. Котляревскій.

Что переживаетъ и къ чему идетъ русская лите-
ратура и интеллигенція?
Проживаемъ мы „безвременье". Настоящее безот-
радно: „мутно небо, ночь мутна". Но недолго насъ
„бѣсъ будетъ водить и кружить по сторонамъ “,—доро-
га къ свободѣ слишкомъ близка.
Объ этомъ намъ говоритъ уже одинъ опытъ (столь
богатый) пережитыхъ ранѣе „безвременій". Первое дли-
лось съ уничтоженія декабристовъ до севастополь-
скаго погрома, т.-е. 30 лѣтъ. Второе охватило только
80-е и 90-е годы—не болѣе 20 лѣтъ. Невольно глазо-
мѣръ хочетъ подсказать, что нынѣшнему надлежитъ
протянуться не болѣе 10 лѣтъ...
Вполнѣ попятно почему. Старый государственный
строй рушится отъ слѣдующихъ основныхъ причинъ:
1) отъ собственнаго внутренняго разложенія, $) отъ
разрушительныхъ толчковъ извнѣ со стороны другихъ
государствъ, 3) отъ общихъ сотрясеній соціальной
почвы—массовыхъ народныхъ движеній, 4) отъ молніи
соціальнаго электричества, накаливающагося въ иде-
алистической интеллигенціи. Если оглянемся па про-
шлое, то увидимъ, что раньше эти факторы дѣйствовали
порознь, не болѣе двухъ сразу. Теперь же всѣ четыре
направлены противъ устоявшихъ еще стѣнъ стараго
строя. Ясно, что неизбѣжно скорое совпаденіе ихъ
напряженнаго дѣйствія. Ясенъ и неизбѣжный ре-
зультатъ.

— 93 —
Сообразно съ этимъ общественная литература и
интеллигенція сейчасъ не переживаютъ и не могутъ
пережить такого глубокаго упадка, какъ, напр., въ
80-е и отчасти въ 90-е годы.
Тогда интеллигенція была узкой группой, изолиро-
ванной отъ народа, и, чувствуя свою слабость, слабо
жила своей собственною жизнью, все самоотрицалась
и самоотвергалась. Сначала это было упадочное на-
родничество, выродившееся въ „опрощеніе" и „недѣ-
ланіе" толстовца. Затѣмъ это былъ марксизмъ, отри-
цавшій „роль личности" и роль интеллигенціи для
преклоненія предъ „объективными", „стихійными" си-
лами исторіи, а говоря конкретно,—предъ „капита-
листической выучкой". Потеперьинтеллигенція, огром-
но расширившаяся и черезъ обширные слои „полу-
интеллигенціи" сливающаяся съ народными массами,
не можетъ и не станетъ ни самоотрицаться,іш самоотвер-
гаться, ибо она сама чувствуетъ себя народомъ. Цѣль
ставится теперь не въ третьемъ лицѣ,—ему, народу, а
въ первомъ— намъ, народу.
Но прошло пе только количественное расширеніе
интеллигенціи, по и качественное ея осложненіе. II
съ этой стороны именно та разноголосица, которая
теперь царитъ въ литературѣ, есть проявленіе жизни
и силы, есть лучшій показатель ея будущаго разви-
тія. 80-е и 90-е годы были всего ужаснѣе именно
своею механическою однотонностью: марксизмъ только
поставилъ минусъ тамъ, гдѣ народничество ставило
плюсъ, и наоборотъ. Интеллигентъ просто, „діалекти-
чески" „сталъ на голову". Въ результатѣ никогда
активная интеллигенція въ Россіи не была такъ узка,
подражательна и безсильна, какъ въ это печальное
время. Теперь же всѣ догмы раскололись на множе-
ство элементовъ и каждый изъ нихъ стремится раз-
бить и поглотить осталыше. Но именно потому, что
ихъ такъ много и они такъ разнообразны, невѣроятна

— 94 —
полпая побѣда одного изъ пикъ, т.-е. торжество новой
узкой догмы, неизбѣженъ критическій синтезъ ихъ.
Такъ что надо дать наиболѣе критическаго броженія,
наиболѣе творческой кристаллизаціи.Именно изъ этой
полноты цвѣтовъ долженъ расцвѣсть многоцвѣтный,
усложненный, могучій синтезъ общественнаго духа,
охватывающаго всю общественную жизнь и влекуща-
го ее къ идеалу.
Каковъ ясе будетъ этотъ синтезъ, когда и какъ
именно онъ сложится? Мнѣ рисуется такая прибли-
зительно перспектива. Пока голосъ логики заглушенъ
криками и стонами больной психологіи. Послѣ мощ-
наго напряженія ума, чувства и воли наступила бо-
лѣзненная усталость, слабые и ослабѣвшіе умомъ и
волей отдались только чувству, и даже не чувству,
а истерической чувственности, жадно поглощающей
впечатлѣнія, образы, понятія, — какія угодно въ пе-
стромъ хаосѣ, лишь бы поярче, попьянѣе... Пока
смѣшно говорить объ „отрезвленіи0: послѣ опьяненія
наступило похмѣлье, при которомъ такъ же трудно трезво
мыслить, чувствовать и дѣйствовать, какъ и при опья-
неніи. Пока остается угаръ похмѣлья, трудно ожидать
разумнаго и бодраго творчества, литература и интел-
лигенція будутъ стремиться забыться въ ощущеніяхъ
или, наконецъ, въ покоѣ, въ бездѣйствіи. Но, наконецъ,
исторически и физіологически неизбѣясно наступитъ
отрезвленіе. Когда ясе именно?
Мнѣ кажется, это произойдетъ только тогда, когда
интеллигенція отрѣшится отъ самой себя, отъ внут-
ренняго смакованія своихъ ощущеній и снова начнетъ
переживать общую жизнь человѣческую, т.-е., творя кон-
кретно, не только свою, но и жизнь народныхъ массъ. Только
эта огромная и вѣчная жизнь очищаетъ, обновляетъ
всѣ застоявшіяся и разлагающіяся теченія, какъ мо-
гучій соленый океанъ оздоровляетъ всѣ впадающія
въ него мутныя и грязныя струи... Все равно, какъ

95
нервно-потрясѳпнымъ людямъ предписываютъ путе-
шествіе и общеніе съ широкой свѣжей природой,
такъ и изболѣвшаяся русская интеллигенція должна
будетъ для себя же самой, для собственнаго же оздо-
ровленія и ободренія снова и снова, хотя и совсѣмъ
по-новому, „пойти въ народъ". Только это непосред-
ственное наблюденіе, изученіе и взаимообщепіе дастъ
новый жизненный синтезъ па мѣсто осколковъ ста-
рыхъ безжизненныхъ догмъ. II не къ отдыху и опро-
щенію придетъ интеллигенція, а къ новому осложнен-
ному дѣйствію и только въ немъ найдетъ новую ра-
дость жизни.
Можно бы отвѣтить: все это желательность, по со-
впадаетъ ли опа съ дѣйствительностью? Трудно, ко-
нечно, быть вполнѣ въ этомъ увѣреннымъ; болѣе того,—
впередъ можно предсказать, что такого всеобщаго ши-
рокаго и глубокаго теченія, какое охватывало всю
активную часть интеллигенціи раньше, уже по будетъ:
элементы слишкомъ разрознились. Но что къ этому
исходу придетъ основное дѣйствительное молодое и
сильное ядро интеллигенціи, въ этомъ трудно сомнѣ-
ваться: куда ясе иначе оно двиясется? Пойти въ дру-
гомъ направленіи или вовсе никуда не пойти было бы
равносильно соціальной смерти русской интеллиген-
ціи, но объ этомъ смѣшно и говорить: она вѣдь
только переходитъ изъ юности въ зрѣлый возрастъ.
Да и сейчасъ уже видны первыя прожилки новаго
народничества: и въ живописи, и въ музыкѣ, и въ
поэзіи, и въ беллетристикѣ, и въ новыхъ религіоз-
ныхъ исканіяхъ, и въ начинающихся научныхъ из-
слѣдованіяхъ. Въ мутномъ туманѣ похмѣлья еще
мало замѣтны эти свѣжія и яркія струи, но скоро
онѣ забьютъ въ остановившемся болотѣ „безвре-
менья" могучимъ, бурпымъ, весеннимъ потокомъ.
Н. Ночаровскій.

Въ русской живописи были попытки творчества.
Но русская жизнь и узкая тенденція убивала цѣн-
ное начинаніе.
Искусство свободно; оно требуетъ души, горящей
пламенемъ, восторженности воспріятія красоты.
Горящая душа мучительно радуется, воспринимая
неразрѣшенный миръ.
Въ Россіи такіе горящіе художники не нужны,—
ихъ, какъ костеръ, стараются потушить: одинъ медлен-
но угасаетъ, другой умираетъ прежде времени. По-
требность есть только въ картинкахъ для украшенія
стѣнъ гостиныхъ и будуаровъ людей, которымъ скучно
и которые объ искусствѣ говорятъ отъ нечего дѣлать
и для которыхъ существуютъ особые художественные
критики.
Я такія картинки отрицаю.
Въ искусствѣ живописи должна быть связь съ
чувствомъ трудового человѣка.
Настанетъ время, когда къ искусству пріобщатся
люди, смотрящіе на небеса простыми, ясными глазами.
Павелъ Кузнецовъ.

Настоящее русской художественной литературы —
не веселое; первое десятилѣтіе двадцатаго вѣка не
дало ни одного мало-мальски крупнаго писателя. Ар-
цыбашевъ, Андреевъ, Купринъ—все это люди, начав-
шіе пробовать свои силы еще въ девяностыхъ годахъ.
За десять лѣтъ никого или почти никого, — пока-
затель нехорошій. Мѣшала политика...
Зато мелкихъ писателей или „писателей" минув-
шее десятилѣтіе дало въ огромномъ количествѣ. По-
явился новый типъ людей, которыхъ называютъ „около
писателей". Появилось множество издателей, которые
печатали авторовъ совсѣмъ бездарныхъ, въ надеждѣ,
что „вдругъ онъ сдѣлается знаменитостью" и тогда
можно будетъ заработать. Основаніемъ для такого,
повидимому, легкомысленнаго соображенія былъ че-
резчуръ быстрый успѣхъ нѣкоторыхъ именъ, которыя
однако уже полиняли и черезъ годъ—два сотрутся со-
всѣмъ.
Можно сказать, что въ минувшее десятилѣтіе и
сейчасъ деньги осквернили русскую художественную
литературу и тѣ же деньги привлекли къ ней людей,
которымъ лучше было бы заниматься чѣмъ-нибудь
другимъ.
„По Сенькѣ и шапка". Возлѣ облѣпленной пара-
зитами художественной литературы появилась и такая
же критика, нахальная, веселенькая, кафе-шантанная.
Если мы просмотримъ библіографическій отдѣлъ со-

— 98 —
временныхъ толстыхъ журналовъ, то увидимъ, что
тамъ нѣтъ ни одной или почти ни одной статьи серь-
езной. Нѣтъ ни одного автора, которому бы были до-
роги его собственныя слова. Наиболѣе талантливыми
изъ критиковъ можно назвать только двухъ—трехъ.
Остальные... хоть святыхъ выноси,—хотятъ что-нибудь
заработать или добыть хоть маленькую извѣстность,—
вотъ ихъ цѣль. Изъ періодическихъ изданій красою
по подбору художественныхъ произведеній былъ „Жур-
налъ для Всѣхъ". Талантливѣйшій изъ редакторовъ
В. С. Миролюбовъ пропускалъ разсказы только людей
съ большимъ дарованіемъ. Покойный А. П. Чеховъ го-
ворилъ: „Это журналъ особенный, этотъ журналъ сдѣ-
лаетъ большое дѣло". Затѣмъ „Міръ Божій", затѣмъ
„Образованіе", въ остальныхъ журналахъ помѣщались
вещи подчасъ и художественныя, но непремѣнно съ
опредѣленной окраской, и ихъ беллетристика часто
смахиваетъ на проповѣдь. Даже „Золотое Руно" су-
живало кругъ своихъ сотрудниковъ опредѣленною
группой.
Книгоиздательствъ, которыя дали и даютъ что-либо
цѣпное, тоже не много: „Знаніе", „Шиповникъ", „Нива",
„Московское книгоиздательство" и „Польза", выпуска-
ющее свои цѣнныя книжки подъ общимъ заглавіемъ
„Универсальная библіотека". Остальное въ огромномъ
большинствѣ неудачные дебюты неудачныхъ коммер-
сантовъ, соприкасаться съ которыми художниковъ
слова можетъ заставить только голодъ.
Вотъ въ короткихъ словахъ тѣ рамки, въ которыхъ
заключена современная художественная литература.
Ее подтачиваютъ сейчасъ съ одной стороны фальси-
фикація, съ другой—коммерція. Идетъ она впередъ
медленно и задыхаясь, какъ-будто черезъ широкое
болото, и, несомнѣнно, придетъ къ виднѣющемуся уже
берегу, на которомъ густо растутъ роскошные цвѣты.
Плетутся къ этому берегу и „самозванные", но всту-

— 09 —
пятъ на него только „избранные". Почти то же явле
ніе наблюдается и въ молодой украинской литературѣ.
Станетъ легче русской художественной литературѣ
только тогда, когда „самозванные" увидятъ и почув-
ствуютъ, что имъ „нѣтъ разсчета" примазываться къ
тѣмъ, для кого жить и творить—это синонимы. А уви-
дятъ это они скоро, — тогда, когда долготерпѣливый
читатель научится разбираться въ томъ, гдѣ искусство,
а гдѣ иммитація. Тогда такія уродливыя явленія, какъ,
напримѣръ, антихудожественный „Сборникъ 17-ый“,
будутъ немыслимы. Молчаливый бойкотъ заставитъ
ихъ умереть. Раковины будутъ выброшены обратно въ
море человѣческой глупости, а выбранныя изъ нихъ
жемчужины засіяютъ еще ярче...
Борисъ Лазаревсиій.

На вопросы, столь разнообразные, которые ставитъ
ваша анкета: какъ вы относитесь къ современнымъ
•религіознымъ исканіямъ въ Россіи, къ интеллигенціи,
къ національнымъ чертамъ въ русскомъ творчествѣ,
къ партійности въ искусствѣ пашемъ и литературѣ
и къ степени даровитости послѣдняго десятилѣтія? —
мнѣ кажется, что самое лучшее отвѣтить какъ можно
проще и короче. Вотъ мое „отношеніе" въ нѣсколь-
кихъ словахъ.
Меня смущаетъ въ „религіозныхъ исканіяхъ совре-
менности" одна психологическая черта - - отсутствіе
стыдливости. У россійскихъ „мистическихъ мыслите-
лей", съ Мережковскимъ во главѣ, споръ о Богѣ прі-
обрѣтаетъ характеръ литературнаго состязанія... Ре-
лигія въ наши дни — исключительно вопросъ личной
совѣсти. Да и всегда было такъ: дѣйственно-религіоз-
ное молчаніе, а не разговоры о божественномъ. Вотъ
почему я не связываю эволюцію русской общественной
мысли съ пресловутымъ нео-христіанскимъ богоиска-
тельствомъ. Единственно-возможный путь для нашей
духовной культуры — путь европейскаго гуманизма,
указанный намъ еще двѣсти лѣтъ назадъ великимъ
преобразователемъ Московіи. Русская интеллигенція
должна прежде всего научиться мыслить культурно,—
тогда только выявится и ея истинно - національный ,
ликъ, тотъ ликъ, который сквозитъ во всемъ подлин- ‘
номъ искусствѣ нашемъ,—безразлично, развивалось ли

— 101 —
оно по образцу Византіи или подъ вліяніемъ Запада.
, Величайшая національная задача русскаго—сдѣлаться
’ европейцемъ; весь походъ стараго и новаго славяно-
фильства— только „ложно - русская" иллюзія. И есть
< полное основаніе думать, что мы на пути къ цѣли,
несмотря на безтолковую рознь пашихъ идеологиче-
скихъ партій и литературныхъ кружковъ. Не надо
быть чрезмѣрнымъ оптимистомъ, чтобы признать именно
за современнымъ вѣкомъ высокую степень дарови-
тости. За послѣднія десять лѣтъ русское творчество
совершило работу цѣлаго столѣтія. Что касается, въ
частности, художественной культуры, то я глубоко
убѣжденъ: никогда еще Россія не переживала болѣе
плодотворной эпохи. То, что многіе пренебрежительно
называютъ кличкой „модернизма",—признакъ настоя-
щаго роста нашего эстетическаго самосознанія. А это
все-таки... главное.
Сергѣй Маковскій.

Мнѣ кажется, что наша современная литература съ
жизнью не слита, изъ глубинъ ея своего вдохновенія
не черпаетъ; она—только около жизни, исправно, не-
рѣдко талантливо и слишкомъ часто докучливо и
подробно регистрируя ея внѣшнія видимости... Мино-
вала революція. Полны людьми кабаки и вертепы
всѣхъ видовъ и наименованій,— обострилась въ фор-
махъ безъ стѣсненій половая раздражительность. Ви-
димость самоочевидна, и она зарегистрирована какъ
самодовлѣющій феноменъ безъ малѣйшихъ попы-
токъ исправить въ художественной формѣ связь
недавняго прошлаго съ этой видимостью настоящаго,
безъ поисковъ въ нѣдрахъ жизни ея тайнъ и твор-
ческихъ залежей будущаго. Эта видимость распластана,
утонченно прекрасна, посыпана перцемъ, раздражаю-
щимъ любопытство...
Реакція, какъ и революція, не нашла въ литера-
турѣ своего проникновенно/художественнаго изобра-
женія. Леонидъ Андреевъ увидѣлъ висѣлицы, дога-
дался, что вѣшаютъ живыхъ людей и замѣтилъ „Семь
повѣшенныхъ"...
Къ тайнѣ жизни современная литература не подхо-
дитъ, и потому у нея самой нѣтъ тайнъ: все, что она
можетъ изобразить, самая злая цензура „къ напеча-
танію разрѣшитъ"...
За предѣлами воспроизведенія видимости, не уга-
дывая тайны настоящаго и запросовъ будущаго и

— 103 -
томясь своей душевной опустошенностью, современная
литература занята стилизаціей, не всегда интересной,
всегда безплодной...
Я думаю, что у современной литературы буду-
щаго нѣтъ.
Вотъ мысли и чувства одного простого обывателя
вызываемыя современной литературой... Грустныя...
П. Малянтовичъ.

Современный русскій театръ преобразилъ свой ликъ
лишь въ планѣ техники сцены. Найденъ новый ключъ
инсценировки съ появленіемъ новыхъ режиссеровъ, и
молодое поколѣніе художниковъ внесло па сцену свѣ-
жіе мотивы декоративной живописи. Правда, между
режиссерами и художниками идетъ споръ изъ-за облада-
нія дирижерской палочкой. Споръ этотъ, пока скрытый,
глухой, рано или поздно обострится и откроетъ новые
горизонты для дѣла строительства новаго театра, но
споръ этотъ—во имя одной лишь техники.
Зритель, къ услугамъ котораго сегодня электрическая
желѣзная дорога и безпроволочный телеграфъ, завтра
—аэропланъ, восхищенъ кунштюками кинематографа.
Этому зрителю Матерлинка приходится преподносить
съ помощью добытыхъ усовершенствованій послѣдняго.
Виды зрѣлищъ дошли до степени крайней дифферен-
ціаціи. II стремленіе бблыней части публики повесе-
литься въ театрикахъ, создаваемыхъ по образцу за-
падныхъ СаЪагеіз и ІІеЪегЪгеШ’ей, надо разсматривать
какъ реакцію противъ томительно-скучныхъ пьесъ той
„современной44 русской драматургіи, которая строитъ
свои пьесы въ манерѣ Гауптмана, Ибсена, Чехова. Нѣ-
мецкій и скандинавскій театры и чеховскій театръ на-
строеній—вотъ трафаретъ, сдѣлавшійся избитымъ для
того современнаго драматурга, который заполонилъ
собою всю русскую сцену. Кромѣ того, реакція про-
тивъ этихъ нерусскихъ пьесъ русскаго репертуара

105 —
снова вызываетъ въ зрителѣ вкусъ къ пьесамъ такъ-
называемаго классическаго репертуара. Два устремле-
нія публики: 1) къ веселью въ театрикахъ типа СаЪа-
гек, 2) къ неугасаемому обаянію классическаго репер-
туара—скоро совсѣмъ сомнутъ „современный репер-
туаръ".
Крайняя дифференціація интимныхъ театровъ—ти-
пичное явленіе для момента кризиса, а таковой на-
лицо, когда рѣчь идетъ о русскомъ театрѣ. Современ-
ный русскій театръ, преображая свой ликъ въ планѣ
техники сцены, остается безъ пьесъ, и опытами режис-
серовъ добываемая новая техника, примѣняемая ре-
жиссерами при инсценированіи классическаго репер-
туара, дѣлаетъ строителей новаго театра временно
„старьевщиками".
Отсутствіе національнаго репертуара (только под-
линный русскій репертуаръ можетъ выковать ликъ
новаго русскаго театра)—вотъ гдѣ надо искать при-
чину апатіи русскаго актера, совсѣмъ не участвую-
щаго въ дѣлѣ строительства новой сцены. Между
тѣмъ его активное участіе въ дѣлѣ новаго строи-
тельства могло бы помочь вывести театръ изъ закол-
дованнаго круга безрепертуарья и всеобщей розни (въ
то время, какъ споръ режиссеровъ съ художниками
только еще близокъ къ обостренію, споръ актеровъ съ
режиссерами уже обостренъ: ихъ движенія по пути
эволюціонированія сценической техники—не въ унис-
сонъ).
Откуда же ждать новаго русскаго драматурга, един-
ственнаго, кто сможетъ легко и просто вывести театръ
изъ положенія кризиса на путь къ прочному оздоро-
вленію?
Лишь изъ миѳотворчества.
Всеволодъ Мейерхольдъ.

Безсознательно всякій художникъ базируется пси-
хологически на томъ, что даетъ мыслитель его времени.
Отсутствіе цѣльности, органичности въ господствую-
щемъ міровоззрѣніи, заставляя художника идти, колеб-
лясь между разнородными формулами, лишаетъ его
той длительной вѣры, которая необходима для созданія
реально-нужной формы. Наше время, когда крайній
индивидуализмъ уничтожилъ цѣльность личности, вре-
мя, представляющее сложную амальгаму изъ отжив-
шихъ и назрѣвающихъ культуръ, особенно неблаго-
пріятно для художника въ этомъ смыслѣ. Тѣ, кому
не чужды исканія духа, безсильные создать эту форму,
вынуждены заключать свою творческую мысль или въ
узко-личную форму, или въ чуждую оболочку, взятую
изъ готоваго арсенала. Отсюда—или обособленность, или
отсутствіе цѣльности. Тѣ ясе, которые легко могутъ
воплотиться въ одной изъ готовыхъ формулъ, если
даютъ цѣльность, то малоцѣнную. Лишь новая, уясе
предчувствуемая органическая эпоха въ состояніи дать
прочный базисъ худоясественпому творчеству: только
тогда творческій духъ создастъ форму новую и ре-
ально-необходимую.
Василій Миліоти.

1.	Каковъ мои взглядъ на „національныя черты* совре-
менной русской мысли въ литературѣ?—Думаю, что всякая
истинная культура есть культура общечеловѣческая.
Національныя черты — это какъ бы отдѣльныя ноты
въ общемъ музыкальномъ аккордѣ. Всякая національ-
ность, пріобщаясь къ міровой культурѣ, вноситъ въ
этотъ аккордъ новую ноту, дѣлаетъ его полнѣе. Та-
ково же значеніе и отдѣльныхъ теченій внутри какой-
либо самостоятельной литературы. Это только какъ бы
обертоны па ея основномъ тонѣ. Но нѣтъ такой на-
ціональной или интернаціональной ноты въ литера-
турѣ, которая не стремилась бы перейти въ другія
литературы и сдѣлаться такимъ образомъ общечело-
вѣческой. Въ этомъ смыслѣ и русская мысль со всѣми
ея самобытными теченіями, несомнѣнно, окажетъ свое
вліяніе на развитіе міровой мысли, какъ и эта послѣд-
няя всегда вліяла и всегда будетъ вліять на русскую
литературу. Въ отдаленномъ будущемъ всѣ эти на-
ціональные рѣки и ручейки сольются въ общемъ
океанѣ общечеловѣческой мысли.
II.	Каковъ мой взглядъ на современное оживленіе рели-
гіозныхъ вопросовъ въ русской литературѣ? — Это резуль-
татъ общаго разочарованія мыслящихъ людей въ на-
шемъ окаменѣвшемъ православіи. Первыми піонерами
въ начинающейся борьбѣ противъ исторически сло-
жившихся и общепринятыхъ въ данную эпоху вѣро-
ваній бываютъ только люди исключительно сильные.
Благодаря самой своей внутренней силѣ и встрѣча-
ющему ихъ дерзость всеобщему негодованію они
идутъ до конца въ своемъ протестѣ и приходятъ къ
полному отрицанію господствующихъ мнѣній. Такъ

108 —
было и у насъ въ 60-хъ годахъ, когда одиночно под-
нимавшіеся протестанты совершенно отвергали вся-
кую религію. Теперь, когда потокъ скептицизма, источ-
никомъ котораго они были, разлился широко и во-
влекъ въ себя многочисленныя массы населенія, не-
избѣжно должны получаться и многочисленныя отвѣт-
вленія религіозныхъ вѣрованій, промежуточныхъ ме-
жду устарѣвшимъ мистицизмомъ, тянущимъ проме-
жуточныхъ людей назадъ, и смѣлымъ реализмомъ,
увлекающимъ ихъ впередъ.
III.	Каковъ будетъ результатъ всѣхъ этихъ разнообраз-
ныхъ теченіи?—Полное крушеніе авторитета теологіи и
торясества свободной мысли и свободнаго изслѣдованія.
Мистическая религія была только философіей старин-
наго мистическаго знанія. Теперь, когда знаніе стало
реалистическимъ, и философія его приметъ реалисти-
ческую окраску, а въ концѣ концовъ человѣческая
мысль приведетъ, вѣроятно, человѣчество къ научному
пантеизму.
IV.	Каковы мои мысли о причинахъ необычайнаго разви-
тія индивидуализма въ современной русской литературѣ! —
Это реакція противъ слишкомъ сильнаго,—для пашей
современной стадіи нравственнаго и общественнаго
развитія,— увлеченія коллективизмомъ и народниче-
ствомъ, господствовавшимъ въ предшествовавшіе
годы.
Многіе изъ современныхъ молодыхъ теченій ока-
жутся живучи, но санинство, ницшеанство быстро
прокатятся волной въ область прошлаго. Эта волна,
можетъ быть, смоетъ немало стараго, загнившаго ила,
но не оставитъ по себѣ никакого другого слѣда въ
будущей общественной жизни.
V.	Каково ближайшее будущее русской литературы? —
Оно покрыто мракомъ неизвѣстности.
Н. Морозовъ.

Не умѣю я разсуждать. И всѣ разсужденія дѣдуш-
ки Карамзина не направили меня, и статьи изъ га-
зетъ не помогаютъ, развѣ что Балда Балдовичъ,—да
гдѣ его нынче отыщешь Балду-то Балдовича, когда
все всерьезъ? А потому на вопросъ о Россіи,—какая
она такая Россія, чѣмъ живетъ и куда путь держитъ?—
по - людски пе берусь отвѣтить. Могу только та-
кую завитушку изъ жизни представить въ родѣ
притчи.
Случилось однажды, какъ идти Коту-Котофею осво-
бождать свою бѣленькую зайку изъ лапъ Лихи Одно-
глазаго, занесла Котофея вѣтромъ нелегкая въ одинъ
изъ старыхъ сѣверныхъ [русскихъ городовъ, гдѣ все
ужъ по-русскому: и рѣчь русская стараго уклада, и
соборъ златоверхій бѣлокаменный и тротуары дере-
вянные, и, хоть ты тресни, толку нигдѣ никакого не
добьешься. Котофей не растерялся,—съ Синдбадомъ
когда-то моря переплывалъ и не такое видѣлъ. Надо
было Коту комнату себѣ нанять, вотъ онъ и пошелъ по
городу. Смотритъ, домишко стоитъ плохонькій, трухля-
вый,—всякую минуту пожаръ произойти можетъ,—а въ
окнѣ билетикъ приклеенъ: сдается комната.' Котофею
на-руку, постучалъ. Вышла женщина съ виду такъ
себѣ: и молодое въ лицѣ что-то, и старческое,—морщины
старушечьи перетягиваютъ жгутикомъ еще не квелую
кожу, а глаза не то отъ роду такіе запалые, не то
отъ слезъ.

— 110 —
— У васъ, — спрашиваетъ Котофей, — сдается
комната?
— Да я ужъ и не знаю,—отвѣчаетъ женщина.
— У кого же мнѣ тутъ справиться?
— Я ужъ и не знаю,—мнется женщина.
— Хозяйка-то дома?
— Да мы сами хозяйка.
— Такъ чего же вы?
— Да мы дикіе.
Долго ‘уговаривался Котъ съ хозяйкой," и всякій
разъ, какъ дѣло доходило до какого-нибудь оконча-
чельнаго рѣшенія, повторялось одно и то же: — „Да
мы дикіе".
Въ концѣ-концовъ занялъ Котофей комнату. Ребя-
тишекъ полно, въ школу бѣгали, а придутъ домой и
все бывало твердятъ ерунду кокую-то: „зубы, десна
крѣпче три и снаружи и внутри, и еще что-то о мылѣ,
котораго отродясь не видали,—драные такіе ребятишки,
вихрастые, сапатые.
Тѣснота грязь, клопы, тараканы, — не то, чтобы
гнѣзда, а такъ сплошь разсадникъ ихній.
„И какъ это люди живутъ еще и душа въ нихъ
держится?"—раздумывалъ про-себя Котъ, почесываясь.
Хозяина въ домѣ не оказалось: хозяинъ пропалъ.
И сколько Котофей не разспрашивалъ хозяйку, от-
вѣтъ одинъ былъ:
— Хозяинъ пропалъ.
— Да куда? Гдѣ?
— Пропалъ.
Разсчитывалъ Котъ одну ночь прожить,—ужъ какъ-
нибудь протааканить время, да пришлось зазимовать.
Выпадали бѣлые снѣги глубокіе, завалило снѣгомъ
окно, свѣту не видать, — темь. Тяжкіе морозы
трещатъ за окномъ. Ни развѣять, ни размести глубо-
ки сугробы.
Вотъ засвѣтилъ Котофей свою лампочку, присядетъ

— 111 —
къ столу, сѣти плететъ,—Котъ зимой все сѣти плелъ,—
примется пѣсни курлыкать, покурлычетъ и пере-
станетъ.
— Марья Тихоновна, вы бы сказку сказали,—поспо-
ритъ Котофей изъ-подъ очковъ на хозяйку глазомъ,
а хозяйка какъ вошла въ комнату, какъ стала у
теплой печки, такъ и стоитъ молчкомъ: некому ра-
здать тоску,—ей тоже не весело.
Котъ и разъ позоветъ, и въ другой позоветъ. Только
на третій разъ сказка начинается, и ужъ такія сказ-
ки,—не переслушаешь.
Клопъ тебя кусаетъ, блоха точетъ, шебуршатъ по
стѣнѣ тараканы, — ничего ты не чувствуешь, ничего
ты не слышишь: летишь на коврѣ-самолетѣ подъ са-
мымъ облакомъ за живой и мертвой водой.
Это ли вѣтеръ съ моря-океана поднялся, ударилъ,
подхватилъ, понесъ голосъ далеко по всей Руси;
это ли въ большой пасхальный ударили колоколъ и
звонъ, перекатываясь, разбѣжался по всей Руси? Тоска
пріотхлынула, воспламенилось сердце,—прошелъ звонъ
въ сырую землю. Она, земля,—твоя мать вѣщая голу-
бица. А тамъ стелятся зеленыя вѣтви, на вѣтвяхъ
макъ-цвѣты. На бѣломъ конѣ черезъ лѣса по полямъ
ѣдетъ Григорій Свѣтло-Храбрый. Вотъ тебѣ живая
вода и мертвая, и ужъ не Марья Тихоновна,—Васи-
лиса Премудрая стала, царевна,—глядитъ на Кота.
Такъ ночь пройдетъ. Мало ночи.
Такъ за зиму Котофей ни одной сѣти толкомъ не
сплелъ, все за сказками перепуталъ и узловъ наса-
дилъ, гдѣ не надо. Охотникъ былъ до сказокъ Котъ.
А пришла весна, встрѣтилъ Котофей съ хозяйкой
Пасху, разговѣлся, и понесло Кота въ другія страны,
не арабскія, не турецкія, а совсѣмъ въ другія—за-
морскія. И я тамъ былъ, медъ, пиво пилъ, по усамъ
текло, а въ ротъ не попало.
Алексѣй Ремиаовъ.

Современна^ интеллигенціи и
„озвѣрѣніе44 нравовъ.
Начало двадцатаго вѣка ознаменовалось рядомъ
великихъ событій въ научномі» мірѣ. Недавно еше вся
Европа была свидѣтельницей полета перваго воздуш-
наго корабля, а теперь со страницъ газетъ еще не
сходятъ извѣстія объ открытіи Сѣвернаго полюса. Па
глазахъ у насъ совершаются событія міровой важно-
сти, но въ этихъ событіяхъ мы, русскіе, играемъ только
пассивную роль. Тогда какъ въ другихъ странахъ про-
исходитъ великая созидательная работа, знаменующая
собою новую эру въ исторіи человѣческой культуры,
у насъ, наоборотъ, царитъ полная разруха, полный
упадокъ стремленій къ научному творчеству. За по-
слѣднее время въ своихъ культурныхъ начинаніяхъ мы
не подвинулись ни на шагъ, наоборотъ, мы какъ-будто
еще болѣе отстали отъ Европы. Даже простыя по-
пытки перенять то, что уже сдѣлано на Западѣ, кон-
чаются у насъ неудачей (какъ это было, напр., съ
попыткой нашей летать по воздуху). Уже нѣсколько
лѣтъ, какъ мы застряли въ своемъ движеніи впередъ,
топчемся на одномъ мѣстѣ и ищемъ выхода, забывая,
что причиной нашей безвыходности—мы сами, т.-е.
наша лѣнь, апатія и какое-то особое состояніе неврной
развинченности, которое овладѣло нами за послѣднее

113 —
время. Мы попали въ какой-то заколдованный кругъ,
изъ котораго не находимъ выхода. Если внимательнѣе
приглядѣться къ жизни современной русской интелли-
генціи, то нельзя не замѣтить, что во всѣхъ ея прояв-
леніяхъ за послѣднее время проскальзываетъ печать
какой-то скудости, отупѣнія и нравственнаго упадка,
который я назвалъ бы не иначе, какъ „озвѣрѣніемъ11
нравовъ. Тогда какъ весь міръ занятъ новыми, начина-
ніями въ области науки, наша интеллигенція увлекается
борьбой, кулачнымъ боемъ, спиритизмомъ, ментализ-
момъ и смакуетъ на всѣ лады половые вопросы и патъ-
пинкертоно вскую литературу. Если взглянуть, чѣмъ
теперь увлекается паша интеллигентная молодежь, эта
носительница общественныхъ идеаловъ и культурныхъ
теченій, то грустно становится за людей, грустно ста-
новится за культуру. Вотъ, напр., студентъ, чуть недо-
шедшій до психоза въ своихъ увлеченіяхъ спиритиз-
момъ, вотъ гимназистъ, весь поглощенный правилами
Французской борьбы, вотъ, наконецъ, молодой чело-
вѣкъ, растратившій свои нервныя силы въ чтеніи натъ-
пинкертоновской и половой литературы и ищущій те-
перь спасенія въ „амритѣ", „муйрацитинѣ" ит.п. сред-
ствахъ, разсчитанныхъ на карманъ обывателя. А такихъ
средствъ за послѣднее время появилось видимо-неви-
димо, и самое появленіе ихъ есть извѣстное знаменіе
времени, свидѣтельствующее о томъ, что обыватель
пересталъ уже разбираться въ окружающей дѣйстви-
тельности. Какъ психіатръ, я никогда еще не видалъ
такого огромнаго количества неврастениковъ, ипохонд-
риковъ и половыхъ психопатовъ, какъ именно въ на-
стоящее время. Наша интеллигенція утомилась, изнерв-
ничалась, ослабѣла. Культурные идеалы и запросы ото-
шли на задній планъ. Въ моей памяти живы еще раз-
ныя идейныя теченія среди интеллигенціи, какъ-то: на-
родничество, марксизмъ, толстовство и пр.,—но то, что
приходится наблюдать въ настоящее время, нельзя на-
8

114 —
звать иначе, какъ упадкомъ общественныхъ идеаловъ,
идущимъ рука-объ-руку съ общимъ утомленіемъ, нерв-
ною развинченностью и „озвѣрѣніемъ" нравовъ. Вино-
вата, конечно, въ этомъ не наша интеллигенція и во-
обще не наше общество, а тѣ неблагопріятныя соці-
ально-экономическія и политическія условія, въ кото-
рыхъ очутилась русская жизнь за послѣднее время,но
нельзя же закрывать глаза на происходящее, говоря,
что „мы въ этомъ неповинны и потому намъ нѣтъ до
этого дѣла", нельзя же сидѣть сложа руки, не дѣлая
попытки вступить въ жестокій, отчаянный бой съ на-
ступающимъ положеніемъ вещей.
Русская интеллигенція пассивна по своей природѣ,
но у нея, въ тайникахъ ея души хранится громадный
запасъ энергіи и жизненныхъ силъ, которыми она всегда
сумѣетъ воспользоваться въ нужный критическій
моментъ. Поэтому и въ настоящее время нѣтъ ника-
кихъ основаній думать, что она не сумѣетъ выйти
изъ своего положенія. Наступитъ моментъ,—она сбро-
ситъ съ себя свое оцѣпенѣніе, воспрянетъ духомъ и
начнетъ новую болѣе яркую и культурную жизнь. Но
для этого нужна работа, нужна борьба. Интеллигенція
должна какъ можно скорѣе начать борьбу съ начав-
шеюся разрухой культурной жизни, иначе грозитъ
большая опасность „озвѣрѣнія" общества. Средство
для этой борьбы имѣется, нужно только энергичнѣе
за него взяться. Это—могучее, испытанное средство,
имя ему—научная работа. Это средство—единственное,
которое въ настоящее время можетъ спасти нашу
интеллигенцію и вывести ее на надлежащую дорогу.
За это средство и нужно теперь ухватиться обѣими
руками. Нельзя не сознаться, что въ научномъ отно-
шеніи мы очень и очень отстали за послѣднее время.
Все, что мы имѣемъ болѣе или менѣе цѣннаго въ науч-
номъ отношеніи, исходитъ съ Запада, каоедры пу-
стуютъ, молодежь больше занимается спортомъ, чѣмъ

115 —
наукой. Переживаемый нами моментъ есть моментъ
увлеченія всевозможными искусствами, начиная отъ
высшихъ и кончая борьбой и автомобильными гонками.
Кто споритъ,—всякое искусство (не говоря уже о выс-
шихъ) творитъ, наполняетъ и двигаетъ впередъ обще-
ственную жизнь, но этого мало. Для того, чтобы въ
величавомъ шествіи міровой человѣческой культуры
не было прорѣхъ, не было пустыхъ мѣстъ, нужно, чтобы
развитіе искусства находилось въ полной гармоніи съ
научнымъ движеніемъ. Можно, конечно, увлекаться и
борьбою, но это увлеченіе будетъ обходиться безъ
ущерба для культурнаго развитія общества только
тогда, когда не забываются научные или духовные
интересы, когда своимъ чередомъ идетъ научная сози-
дательная работа. Пусть научно работаютъ наши интел-
лигентныя силы, и тогда намъ не совѣстно будетъ
открыто глядѣть въ глаза Западу. Мы достаточно тру-
димся теперь для искусства въ разныхъ его видахъ,
пришло время снова потрудиться и для науки. Это мы
должны сдѣлать хотя бы во имя той идеи, которая
отличаетъ культурнаго человѣка отъ искуснаго дикаря.
Пр.-доц. Ѳ. Рыбаковъ.
8*

Мы переживаемъ время реакціи, отчаянія, паники
мысли.
Это болѣзпь, которая имѣемъ свои фазы и про-
ходитъ съ закономѣрностью, скажемъ, тифозной го-
рячки.
Наша реакція характерна признаками всѣхъ дру-
гихъ реакцій — французской реставраціи, Германіи
50-хъ годовъ, нашего длительнаго маразма послѣ
1881 года.
Порнографія, потомъ исканіе откровеній, оплевы-
ваніе интеллигенціи, потомъ начнется осужденіе па-
уки, возвеличеніе непосредственнаго познанія, при-
знаніе ничтожности пауки. Все какъ всегда. И при
этомъ неспособность реагировать на самыя возмути-
тельныя проявленія дикости произвола, неспособность
реагировать на реальнѣйшія грозныя опасности...
Къ чему это ведетъ? „Отрекись только отъ разума
и ты будешь мой“, — говоритъ чортъ. Нынѣ торже-
ствуетъ психологія разложенія...
Какой выходъ изъ этого болота? Одинъ неизмѣнный—
по пути разума, науки, свободы. Еще разъ свободная
мысль должна разбить оковы внѣшнія, гнетущія
нашу жизнь, и рабство внутри насъ, ставящее внѣш-
нюю власть надъ совѣстью человѣка, извнѣ исходя-
щій критерій истины, познаваемый черезъ откровеніе.
Ѳ. Родичевъ.

Переживая бурю настоящаго времени въ искус-
ствѣ, трудно сказать что-нибудь опредѣленное. По-
моему правильный взглядъ на искусство настоящаго
времени можетъ установиться въ будущемъ.
Но мнѣ лично кажется, что теперь весьма острѣе
и сильнѣе проявляютъ себя люди, чѣмъ когда-либо.
Я знаю то, что въ настоящее время очень много
сдѣлано, и если нѣтъ еще большихъ открытій, надо
ихъ ожидать въ будущемъ или въ очень скоромъ вре-
мени.
М. Сарьянъ.

Какъ немыслимо для зрителя опредѣлить харак-
теръ ландшафта, посрединѣ котораго онъ самъ сто-
итъ, невозмоясно современнику высказаться опредѣ-
ленно о крупныхъ общественныхъ явленіяхъ, въ во-
доворотѣ которыхъ или рядомъ съ которыми онъ на-
ходится.
Для того, чтобы части такого явленія слились въ
извѣстное цѣлое, необходима историческая перспек-
тива, удаленіе во времени. Поэтому отказываюсь вы-
сказаться по поводу характера современной какъ рус-
ской, такъ и польской литературы, предполагая, что
мое мнѣніе не можетъ быть ни точно, ни правильно,
ни цѣнно,—это будетъ просто только личное, мимолет-
ное и поверхностное впечатлѣніе.
Одно могу сказать, что какое бы ни было въ на-
стоящемъ это впечатлѣніе, я все время, читая рус-
скихъ авторовъ самыхъ разнообразныхъ направленій,
чувствовалъ всегда ягивое и трепетное біеніе духа,
тоскующаго и рвущагося на волю, куда-то ввысь, куда-
то вдаль..., борющагося съ препятствіями, то грозными
какъ смерть, какъ рокъ, то грязными и пошлыми
какъ мусоръ... А гдѣ нѣтъ мусора и пошлости?!. Они
вторгаются даже въ мастерскія Микель Анжело и
Ботичелли, ими бывалъ побитъ и безсмертный <1а Ѵі-
псі... Пожалуй, что до нѣкоторой степени задача искус-
ства сводится къ усиленію или охраненію ясизни пу-
темъ расчищенія ея русла, поддержанія охоты и му-

— 119 —
жества къ существованію, усиленія ея энергіи из-
ображеніемъ борьбы, высокихъ и многообразныхъ смя-
теній духа, мгновеній счастья, бездонныхъ омутовъ
паденія, порока и постоянной ужасной близости ихъ
на каждомъ шагу и въ каждое мгновеніе... Вообще
всего того, что дѣлаетъ жизнь интересной, трагич-
ной, захватывающей, что дѣлаетъ ея проблемы для
насъ безконечно-близкими и мучительно-дорогими...
В. Сѣрошевскій.

Кто-то сказалъ, что въ Россіи больше любятъ мстръ-
д’отеля, чѣмъ художника, а мнѣ думается, если ху-
дожнику не довѣряютъ, то его совсѣмъ не любятъ.
Искусство обогащаетъ страну, а пе богатство ро-
ждаетъ искусство.
Если граждане спорятъ съ художниками объ эле-
ментарныхъ понятіяхъ въ искусствѣ, это свидѣтель-
ствуетъ о бѣдности страны.
Выставка—это то же, что и литературное изданіе
(къ тому же выходящее только однимъ изданіемъ,
если не считать второго—посмертнаго), а галлерея—
библіотека.	,
Вотъ почему въ отсталости людей въ значительной
степени виноваты общественныя художественныя гал-
лереи, въ которыхъ не зафиксированъ послѣдователь-
ный ходъ искусства и люди, не всегда посѣщающіе
выставки, не имѣютъ возможности уловить связи во
времени.
Поэтому меньше ущерба въ пріобрѣтеніи въ гал-
лерею нѣсколькихъ вещей малоцѣнныхъ вмѣстѣ съ
цѣнными, нежели отъ излишней предосторожности
пропустить и цѣпныя, т.-е. необходимыя.
О томъ, чтобы быть національнымъ, художникъ не
( думаетъ,—это само уже обусловливается его проис-
хожденіемъ, мѣстностью, въ которой онъ выросъ и гдѣ
воспринялъ больше прекраснаго, и что надѣлилъ сво-
\ ими образами.

121
✓ч Если человѣкъ любитъ линію или пятно,— они уже
національны.
Цѣлая страна можетъ жить во тьмѣ или свѣтѣ,—
въ искусствѣ же не можетъ быть ни упадка, ни воз-
рожденія, а есть только художники и не-художпики.
Утверждаю это потому, что не знаю примѣровъ,
когда бы творчество выдающихся художниковъ выте-
кало изъ потребности страны.
Говоря о будущемъ искусствѣ, я привѣтствую его
въ настоящемъ, какъ милое дорогое дитя: вѣдь искус-
ство во всѣ времена для современниковъ всегда толь-
ко дитя.
Во всѣ времена живетъ банальность, и во всѣ вре-
мена Бѣлые Рыцари несутъ доброе сердце въ холодѣ
жизни.
Петръ Уткинъ.

Плиній старшій, который погибъ въ 79 году по
Р. X. во время знаменитаго изверженія Везувія, далъ
извѣстную характеристику идейныхъ теченій тогдаш-
няго общества.
Думается, что приблизительно тѣми же словами
можно опредѣлить и современное состояніе умовъ
русскаго общества. Вопросъ о Богѣ и его сущности
сталъ самымъ первымъ. Большинство подошло къ
нему, правда, въ скрытой формѣ,—въ формѣ вопроса
о причинѣ, источникѣ зла. Вся современная литера-
тура мучается именно надъ этой загадкой. Леонидъ
Андреевъ такъ же, какъ и Купринъ, Горькій, какъ
Сергѣевъ-Ценскій.	•
Но проблема зла или теодицея—тотъ же вѣчный
вопросъ о Богѣ.
Многіе видятъ въ этомъ слѣдствіе реакціи, а потому
всѣми силами стараются снять самый вопросъ съ
очереди. Но мнѣ кажется, что это большое заблу-
жденіе.
Слишкомъ измучилась современная русская душа,
чтобы не тяготѣть къ этому вѣчному вопросу. Съ
другой стороны, не въ реакціи тутъ дѣло.
Послѣ всякой революціи наступаетъ реакція, не
только внѣшняя, но и внутренняя.
Выплываютъ на-время заброшенные, вѣчные за-
просы духа, подымаются проблемы религіозныя.
Одинъ изъ сенъ-симонистовъ писалъ въ 1854 го-

— 123 —
ду, т.-е. послѣ крушенія 48-го года и во время Віо-
ройі имперіи: „Съ тѣхъ поръ какъ газеты притихли,
сосредоточившаяся мысль стала серьезнѣе, спокойнѣе,
глубже. Брошюры замѣнили прокламаціи, а мѣсто бро-
шюры начинаетъ постепенно занимать книга".
Подобную же фазу переживаемъ и мы. И у насъ
прокламаціи замѣняютъ теперь книги, и у пасъ идутъ
теперь ожесточенные споры на религіозныя темы. Изъ
этого очень многіе дѣлаютъ выводъ, что усиленный
интересъ къ метафизическимъ и религіознымъ про-
блемамъ — законное дѣтище реакціи. Не будь обще-
ственнаго застоя, всѣ были бы при дѣлѣ и просто
по недостатку времени не стали бы заниматься та-
кими пустяками, какъ разговоры о безсмертіи души
и т. п.
Но можно сдѣлать и другой выводъ. Можно утвер-
ждать, что пересмотръ религіозной проблемы есть за-
конное дѣтище пе реакціи, а революціи.
Революція — всегда актъ вѣры, проявленіе вѣры
въ чудо: вѣра въ дѣйствіи.
Требованія революціи почти всегда невыполнимы,
но если бы ея участники и зачинатели сознавали не-
воплотимость своихъ идеаловъ, они бы лишились
всякой воли, всякаго вкуса къ дѣйствію. Итоги рево-
люціи для безпристрастнаго историка почти ничтожны
по сравненію съ тѣмъ, чего отъ нея ждали сами ре-
волюціонеры.
Свобода, равенство и братство, — вотъ лозунгъ ве-
ликой французской революціи. Кто осмѣлится утвер-
ждать, что ея герои, что ея народъ, парижскія ком-
муны не вѣрили въ осуществленіе этого лозунга, въ
немедленное воплощеніе началъ свободы, равенства и
братства здѣсь на землѣ? Должно было совершиться
чудо, но оно не совершилось. Остались три великія
слова. Они большими буквами написаны на всѣхъ
присутственныхъ мѣстахъ Французской республики.

— 124 —
включая тюрьмы и полицейскіе участки. Они настолько
всѣмъ примелькались, что никто даже не замѣчаетъ
великой ироніи, которая заключена въ соединеніи за-
бытого лозунга съ тюремными рѣшетками.
О, конечно, Франція до 1789 года и послѣ него —
двѣ разныхъ Франціи. Сдвигъ произошелъ. Все, что
есть лучшаго въ современной Франціи, въ демокра-
тической республикѣ, выросло на принципахъ 89 и
93 годовъ.
Но развѣ то, что есть, то, что совершилось, со-
отвѣтствуетъ мечтамъ людей конца XVIII вѣка? Развѣ
въ Декларацію правъ вкладывалось то содержаніе, ко-
торое вложила въ него исторія. Развѣ прогрессъ, ко-
торымъ утѣшился на минуты скорби Кондорсе, тотъ
самый прогрессъ, который мы видѣли воочію, на про-
тяженіи XIX в.
Нѣтъ, мечта была иной, чѣмъ оказалась дѣйстви-
тельность. Въ мечтѣ былъ религіозный пафосъ, въ
дѣйствіяхъ былъ религіозный порывъ, была вѣра въ
чудо. Но дни экстаза прошли, мечта упала на землю,
и вотъ естественно начинается пересмотръ самыхъ
основъ соціальной религіи,—пересмотръ той вѣры, ко-
торая подвигала людей на совершеніе несовершимыхъ
чудесъ.
Моментъ высшаго напряженія исторіи—всегда мо-
ментъ высшаго религіознаго пафоса человѣчества.
Людямъ умѣреннымъ и аккуратнымъ, культурнымъ
скептикамъ, этотъ пафосъ кажется обыкновенно без-
умнымъ, нелѣпымъ. Съ точки зрѣнія здраваго смысла
такое сужденіе неуязвимо. Не только 89-й годъ, но и
48-й и особенно 71-й полны самыхъ грубыхъ наруше-
ній элементарнѣйшаго здраваго смысла. То, что дѣла-
лось и проповѣдывалось тогда, для современныхъ
эллиновъ такъ же чудовищно, какъ и проповѣдь ап.
Павла, который отлично сознавалъ, что проповѣдь
Христа распятаго „для Іудевъ — соблазнъ, а для эл-

— 125 —
линовъ—безуміе" (I Кор., I, 23). Въ томъ-то и дѣло,
что революціонныя эпохи необъяснимы съ точки зрѣ-
нія раціональной, въ нихъ слишкомъ много началъ
ирраціональныхъ, началъ по .преимуществу религіоз-
ныхъ. Революціонныя дѣйствія—результатъ не только
экономическихъ причинъ, но нѣкое претвореніе въ
плоть исторіи духовнаго, метафизическаго и религіоз-
наго запаса идей, накопленнаго человѣчествомъ.
И естественно, что послѣ всякой революціи начи- /
нается коренной пересмотръ старыхъ идеологій, новое
отношеніе къ вѣковѣчнымъ проблемамъ бытія.
Человѣческій опытъ обогатился новымъ религіоз-
нымъ фактомъ, потому что, повторяю, всякая револю-
ція есть фактъ не только соціальнаго и политическаго
порядка, но и фактъ порядка мистическаго.
Для подготовленія къ новому дѣйствію человѣче-
ству необходимо не только собрать и учесть свои ма-
теріальныя силы, но и скопить повый запасъ силъ
духовныхъ.
Къ новому дѣйствію нельзя приступить, не пройдя
черезъ періодъ созерцанія.
И то, что обыкновенно называется результатомъ
утомленія, результатомъ реакціи, возвращенія къ во-
просамъ метафизическимъ и религіознымъ, можетъ
быть, свидѣтельствуетъ вовсе не объ утомленіи, а о
неутомимости человѣчества, которое не покладая рукъ,
пользуясь опытомъ пережитаго, творитъ новыя цѣн-
ности, созидаетъ новые идеалы. Они въ свое время
непремѣнно превратятся опять изъ созерцанія въ
дѣйствіе, станутъ двигателемъ и причиной великихъ
событій.
Д. Философовъ.

Ближайшее будущее искусства мало чѣмъ отли-
чается въ моемъ представленіи отъ его настоящаго и
прошедшаго. Вся исторія искусствъ подтверждаетъ
это. Если взять, въ частности, примѣръ изъ области
живописи, то сразу станетъ ясно, какъ ничтожно
разстояніе, пройденное творческимъ духомъ человѣче-
скимъ отъ какого-нибудь идеографическаго рисунка
дикаря на мамонтовомъ клыкѣ до Сикстинской ка-
пеллы и отъ пея до картинъ культурнаго и геніаль-
наго дикаря Гогена. Вся человѣческая культура—лишь
одинъ только размахъ творческаго духа человѣчества.
Много надо такихъ размаховъ для того, чтобы освобо-
дить, наконецъ, человѣка отъ узъ насилыіицы-природы.
Однако это дѣло не ближайшаго, по отдаленнѣйшаго
будущаго искусства. Вотъ нѣсколько отрывковъ на
эту тему изъ одной моей статьи.
„Произведенія духа человѣческаго это—бомбы, дѣ-
лающія бреши въ стѣнахъ природы и разрушающія
ея устои. Величавыя трагедіи Эсхила и аккорды антич-
ныхъ колоннадъ, угрюмая скульптура Буонарроти и
взлетающіе готическіе соборы, мощная живопись Рем-
брандта и стихійная музыка Вагнера, стройная косми-
ческая концепція Ньютона и побѣдоносныя открытія
Роберта Майера, гордыя мечты Ницше, экстатическія
видѣнія Врубеля и мятежныя творенія Ибсена,—все
это взрывы могучихъ протестовъ противъ ненавистной
власти природы.

— 127 —
Тупая и косная природа создаетъ только „здоро-
вое", только такое, что совмѣстимо съ ея законами необ-
ходимости. Свободное исходитъ лишь отъ творческаго
человѣческаго духа. Свободное несовмѣстимо съ при-
родой. Истинно свободное въ природѣ неестественно.
Лишь неестественное,пеприродное въприродѣ свободно.
Принципъ естественнаго это—неизбѣжные законы при-
роды. Принципъ свободнаго—чудо, какъ нарушеніе
этихъ законовъ, чудо, какъ протестъ противъ насилія
природы. Пусть покажутъ мнѣ въ природѣ созданный
ею безсмертный торсъ Милосской Венеры или чарую-
щее сочетаніе тоновъ тиціановскихъ картинъ, пусть
укажутъ созданный природою Партенопъ, пусть да-
дутъ услышать въ шумѣ водопада или лѣса бетхо-
вепскую симфонію. Если я все это увижу и услышу,—
я скажу: въ природѣ случилось неестественное, слу-
чилось чудо.
Произведеніе творческаго духа человѣческаго это—
жемчужипа въ раковинѣ природы, болѣзненный,
уродливый, съ точки зрѣнія природы, нароетъ. Но изъ-
за него-то и цѣнна вся раковина. Пусть растутъ жем-
чужины, пусть зальютъ всю раковину природы сплош-
ной, несокрушимой жемчужной, мерцающей лавой. Въ
мерцаніи этомъ—освобожденіе.
И я такъ мечтаю иногда объ освобожденіи отъ
власти природы.
Съ расцвѣтомъ культуры число творческихъ еди-
ницъ становится все больше и больше. Творческое
напряженіе во всѣхъ областяхъ духовной дѣятель-
ности человѣчества принимаетъ все болѣе и болѣе
мощныя формы. Художники, ученые, филбеофы запол-
няютъ природу новыми, все болѣе и болѣе дерзкими,
все болѣе вызывающими геніальными произведеніями,
которыя заражаютъ толпу мятежомъ и подвигаютъ ее
на путь творчества. Толпа сама становится художни- >
комъ, ученымъ, философомъ. Все человѣчество стано-

128 —
вится творцомъ. Искусство въ самомъ широкомъ смыслѣ
становится центральной точкой сознанія, той призмой-
истиной, сквозь которую иногда блеснетъ что-то пе
поддающееся никакому положительному опредѣленію
на языкѣ природы, что-то не имѣющее съ пей ничего
общаго. Человѣчество-творецъ становится все зорче,
творческіе моменты становятся все чаще, становятся
почти безпрерывными. Этому способствуетъ весь твор-
ческій укладъ жизни человѣчества, всѣ его вкусы,
тысячелѣтіями воспринятая культура, дѣйствіе кото-
рой цѣлыми вѣками было направляемо именно въ эту
сторону. Всѣ человѣческія созпанія, солидарныя въ
своей творческой ненависти, творятъ одновременно и
безпрерывно. Небывалыя по своей силѣ созданія искус-
ства, науки и философіи появляются одно за другимъ.
Взрывъ раздается за взрывомъ, одинъ губительнѣе
другого. Горизонты природы горятъ злыми зарницами,
горятъ пожаромъ этихъ взрывовъ. Человѣкъ-творецъ,
человѣкъ-геній подрываетъ милліоннолѣтніе устои
природы, основаніе ея колеблется, готово рухнуть,
стальные мускулы природы ослабѣваютъ, природа
обезсиливаетъ, природа въ агоніи, природа издохла.
Да будетъ такъ. Да будетъ свобода отъ природы.
Да будетъ освобожденное отъ насилія природы бытіе.
Искусство—языкъ будущихъ побѣдителей природы.
Я знаю, что все это мечты, что это чаянія, повре-
мепамъ лишь кажущіяся исполненными. Чудо есть не-
возможное. Потому-то я и хочу такъ чуда, что оно
невозможно.
Нонст. Эрбергъ.

Философіи цѣнности, цацъ
лрод^цтъ времени.
Какъ ни пестры и ни разнохарактерны философскія
теченія нашего времени, но если мы подойдемъ къ нимъ
съ точки зрѣнія тѣхъ содерясаній жизпи, которыя на-
ходятъ въ нихъ свое проясненіе, и зададимъ себѣ во-
просъ, что въ современной философіи является наибо-
лѣе характернымъ признакомъ, отличающимъ ее отъ
философіи другихъ временъ, то едва ли кто-нибудь
станетъ отрицать тотъ фактъ, что философская квинтъ-
эссенція нашего времени вылилась въ форму филосо-
фіи цѣнностей.
Вопросы цѣнностей, это—основная проблема нашей
ясизни. И то, что это еще пе отлилось въ достаточно
ясную для всѣхъ форму, не можетъ служить аргумен-
томъ противъ нашего утверясденія. Одна изъ любо-
пытныхъ чертъ исторіи, какъ на это указываетъ Тол-
стой, заключается въ томъ, что все великое значеніе
переяситаго открывается большинству только позже
съ высоты отдаленнаго времени. И мы, несомнѣнно,
переживали и переживаемъ великое время могучихъ
по своимъ послѣдствіямъ и значенію переворотовъ
духовнаго, соціальнаго и техническаго характера,—
напр., рабочее движеніе, завоеваніе воздушной атмо-
сферы и т. д. Между тѣмъ и наше время, повидимому,
9

130 •
тоже не сознаетъ вполнѣ всей величины совершаю-
щихся измѣненій.
Окидывая взглядомъ пережитое культурнымъ че-
ловѣчествомъ на протяженіи послѣднихъ десятилѣтій,
мы видимъ грандіозную картину всеобщаго движенія
и,—что особенно интересно для насъ въ данномъ слу-
чаѣ,—глубоко-трагическій разрывъ между внѣшней и
внутренней жизнью: успѣхамъ первой не отвѣчало
равномѣрное развитіе второй, т.-е. жизни духа. Бога-
тые успѣхи техники и внѣшней жизни, въ особенности
въ области промышленности, ставшей рычагомъ совре-
менности, сдвинули съ насиженнаго мѣста всю гро-
маду цивилизованнаго человѣчества. Тяжелая, мало
подвижная машина, движеніе которой подготовлялось
цѣлыми вѣками, зашевелилась, и отъ ея движенія за-
шатались и попадали старые устои цивилизованнаго
міра. На мѣстѣ многихъ нерушимыхъ прежде по цѣн-
ности основъ виднѣются зачастую обломки старыхъ
кумировъ, а тамъ, гдѣ они еще уцѣлѣли, подъ нихъ
все дальше и глубже подкапывается всеразъѣдающая
скептическая струя нашего времени.
И вотъ въ результатѣ передъ современнымъ со-
знаніемъ, какъ когда-то въ миніатюрѣ въ античномъ
мірѣ въ Аѳинахъ, выросъ цѣлый рядъ мучительныхъ
проблемъ о цѣнности] всего того, что составляетъ не-
обходимую основу всей сознательной культурной жизни
человѣчества: цѣнность истины, нравственности, ре-
лигіи, всей культуры и цивилизаціи подверглась снова
сомнѣнію. Практически, конечно, жизнь текла своимъ
порядкомъ, хотя и на нее, въ особенности въ области
нравственности, эти духовныя шатанія наложили глу-
бокій отпечатокъ, но смыслъ жизни и культуры былъ
для культурнаго сознанія утерянъ. Моя«етъ-быть, тутъ
было просто утеряно въ нашъ критическій вѣкъ здо-
ровое непосредственное отношеніе къ жизни. Фактъ
тотъ, что прежній покой былъ въ этомъ отношеніи

— 131 —
нарушенъ. Вѣдь каждый шагъ въ жизни сталкиваетъ
насъ съ оцѣнками, мы на каждомъ шагу оцѣниваемъ
протекающія передъ нами явленія жизни и квалифи-
цируемъ ихъ какъ добро и зло, истину и ложь, кра-
соту и безобразіе и т. д. Но вѣдь въ этомъ уже ле-
житъ признаніе цѣнности первыхъ и нецѣнности вто-
рыхъ. Практически мы при всемъ скептицизмѣ не смо-
жемъ ни шагу сдѣлать безъ этихъ оцѣнокъ и поль-
зуемся ими въ полной мѣрѣ. Но на плечи культур-
наго человѣка навалилось всей своей тяжестью со-
мнѣніе: да не фикція ли это, пе пустая ли иллюзія то,
что я именую истиной, добромъ, красотой, которымъ
человѣчество должно приносить на алтарь все лучшее
своего „я“. Какъ и въ Аѳинахъ во времена не совсѣмъ
справедливо опороченныхъ софистовъ, мы перестали
относиться непосредственно къ фактамъ и спраши-
ваемъ объ ихъ правѣ.
Непосредственное чувство жизни оказалось недоста-
точнымъ, его цѣнность пала, и наше время часто слы-
шитъ вопросъ: да стоитъ ли жить; стоитъ ли вообще
болѣть о мірѣ; есть ли въ немъ смыслъ; что такое „я“;
въ правѣ ли общество требовать отъ моего „я“, чтобы
я пожертвовалъ для него хотя бы пустякомъ; цѣн-
ность ли—истина, правда; какой смыслъ въ культурѣ;
какой смыслъ въ прогрессѣ, въ государственной, въ
общественной, семейной жизни и т. д. При желаніи
можно безъ труда подобрать въ современной литера-
турѣ полную скалу антитезисовъ ко многимъ библей-
скимъ заповѣдямъ, противоположную имъ проповѣдь,
и это объясняется не критиканствомъ, а трагическимъ,
тяжелымъ нащупываніемъ или новыхъ путей, или новаго
обоснованія стараго. Мы напомнимъ только о нѣкото-
рыхъ произведеніяхъ Уайльда, Ведекинда и др. на За-
падѣ, молодой плеяды писателей у насъ въ Россіи.
Посмотрите на литературу, — вѣдь она вся полна ду-
мой надъ смысломъ жизни, надъ прогрессомъ, надъ

— 132 —
культурой, надъ вопросами нравственности и т. д.
Послѣднія десятилѣтія знаютъ даже культурныхъ лю-
дей, которые бѣжали отъ цивилизаціи и культурнаго
человѣчества и селились какъ Робинзонъ Крузо въ
необитаемыхъ мѣстахъ. Большинство вопросовъ этого
характера составляло и, надо думать, будетъ соста-
влять всегда предметъ горячихъ споровъ, но въ наше
время шла и идетъ рѣчь не только о томъ, что нрав-
ственно, истинно, красиво и т. д., но самая возмож-
ность подобныхъ опредѣленій, ихъ право, цѣнность
подверглись сомнѣнію. И началась та великая пере-
оцѣнка цѣнностей, которая не оставила нетронутой
собственно ни одной области культурной жизни. Эта
скептическая волна прокатилась дая«е въ сравнительно
болѣе отдаленной отъ жизни глубинѣ абстрактной фи-
лософіи: она нашла себѣ отчасти нѣкоторое выраже-
ніе въ томъ, что у входа въ святилище философіи
была поставлена теорія познанія въ качествѣ стро-
гаго, неизбѣжнаго контролера. И вотъ передъ нами
проходятъ трагическія фигуры: Шопенгауэра, у кото-
раго міръ потерялъ всякую цѣну какъ продуктъ слѣ-
пой воли, какъ покрывало Майи; Гартмана, который
шелъ въ отрицаніи міра по стопамъ Шопенгауэра;
Майнлендера, завершившаго свой пессимизмъ добро-
вольной смертью; Ницше, для котораго рушился весь
міръ старыхъ цѣнностей и который ярче всѣхъ отра-
зилъ въ себѣ трагическую эпоху, „переоцѣнки всѣхъ
цѣнностей®; Штирнера, пытавшагося разрушить кол-
лективныя цѣнности и водрузить на ихъ мѣстѣ абсо-
лютную цѣнность „я“ и его самодержавное господство;
отчасти къ этимъ скептическимъ вѣяніямъ примкнулъ
и Толстой въ своемъ сомнѣніи въ цѣнности культуры,
удаляющей насъ отъ природы, и т. д.
Въ то же время съ ужасающей ясностью откры-
лась бездна между внѣшнимъ, техническимъ культур-
нымъ богатствомъ и внутренней грубостью и отста-

— 133 —
лостыо въ массахъ. Какъ на это уже указывали въ
послѣднее время крупные европейскіе ученые, въ осо-
бенности нѣмецкій ученый Рудольфъ Ойкснъ, глубокій
трагизмъ нашей культурной жизни нашелъ себѣ яркое
выраженіе въ самомъ критеріи культуры, а именно
въ возможности опредѣленія высоты культуры исклю-
чительно ея кульминаціоннымъ пунктомъ, верхами
культуры, не считаясь съ прочностью фундамента и
самого культурнаго строенія. Тутъ ясно сказалось,
что нормальное сочетаніе качества и количества отсут-
ствовало. Масса и культурные верхи оказались, не-
сомнѣнно, слишкомъ разрозненными. А для нормаль-
наго роста нужно здоровое сочетаніе качества съ ко-
личествомъ, углубленіе внутренней духовной куль-
туры. И тутъ въ первую очередь встаетъ вопросъ
о цѣнности самой культуры, о наличности объектив-
ныхъ, абсолютныхъ цѣнностей, которыя могли бы дать
общую нерушимую основу для построенія общеобя-
зательнаго міросозерцанія, чтобы вернуть утерянный
смыслъ жизни, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ея цѣнность.
Изящная литература, болѣе непосредственно отра-
жающая жизнь и ея думы, служитъ въ особенности у
насъ въ Россіи лучшимъ показателемъ того, какъ, —
сознательно или безсознательно,—всѣ эти вопросы цѣн-
ности истины, нравственности, красоты, культуры и т. д.
захватили всѣ помыслы современнаго интеллигентнаго
міра. Литература развернула передъ нами всю скйлу
отрицанія всѣхъ этихъ цѣнностей и возможности ихъ
новаго обоснованія. Отбросьте эту психологическую
подоплеку, и многое въ литературѣ становится для
насъ совершенно непостижимымъ. На этомъ основы-
вается отчасти упрекъ, брошенный въ частности рус-
ской литературѣ послѣдняго времени, что она „лите-
ратура аргументовъ". Для поясненія пашей мысли мы
напомнимъ только о „проклятіи звѣря" Леонида Ан-
дреева, который проклинаетъ въ сущности культуру,

— 134 —
объявляя ее кошмарнымъ ужасомъ, объ этомъ возму-
щеніи „природы" (звѣря) противъ культуры; или
ужасъ передъ жизнью въ маленькихъ и характерныхъ
разсказахъ Бориса Зайцева (напр., „Волки", „Мгла")...
Но именно потому, что это были вопросы не только
художественнаго характера, а на нихъ возлагались
идейныя надежды культурнаго человѣчества, художе-
ственныя произведенія не могли дать объективнаго
удовлетворительйаго рѣшенія этихъ вопросовъ. Эта
задача объективной, научной постановки цѣнностей
должна была составить собственный объектъ филосо-
фіи нашего времени, и ея наиболѣе чуткіе представи-
тели сконцентрировали свое вниманіе на этихъ про-
блемахъ цѣнностей, взявъ ихъ со стороны ихъ обще-
обязательности, абсолютнаго характера, т.-е. попыта-
лись создать этимъ путемъ самую идейную возможность,
право оцѣнки и цѣнностей, которыми въ жизни про-
должали пользоваться дальше, какъ необходимымъ
элементомъ жизни. Эти цѣнности могли быть въ силу
своего абсолютнаго характера только формальными;
всякое содержаніе должно было бы сдѣлать ихъ отно-
сительными, между тѣмъ какъ онѣ должны были по-
служить настоящей идейной основой міра цѣнностей,
безъ котораго жизнь немыслима; тѣ, кто думаютъ ис-
черпать жизнь и міръ человѣка фактами, обманываютъ
себя, проводя контрабандой оцѣнки и признаніе цѣн-
ностей мимо своего сознанія. Прежде чѣмъ можетъ идти
рѣчь объ истинномъ, красивомъ, нравственномъ ит. д.,
надо признавать самую возможность этой квалифика-
ціи и ея критеріевъ, надо признавать, слѣдовательно,
цѣнность истины какъ таковой, красоты и нравствен-
ности какъ таковыхъ и т. д., иначе теряется всякій
смыслъ говорить объ истинномъ, красивомъ и т. д.,
потому что это—оцѣнки. Такимъ образомъ, тутъ зало-
жена основа цѣльнаго и цѣннаго міросозерцанія. Только
на нихъ можетъ быть воздвигнуто то зданіе цѣнностей,

135 —
въ которомъ такъ нуждается современность и обойти
которое невозможно.
Намъ укажутъ на такія крупныя явленія нашей
публицистики, какъ Михайловскій, который болѣлъ
всѣми вопросами современной жизни, отдалъ на раз-
рѣшеніе такъ-называемыхъ „проклятыхъ вопросовъ"
всѣ свои силы и тѣмъ не менѣе шелъ по иному пути,
а именно въ позитивистическомъ направленіи, гдѣ не
было и не могло быть этого построенія „философіи
цѣнностей". Но это — не аргументъ противъ нашего
утвержденія. Мы уже указывали раньше на то, что
„первая философская проблема нашего времени, это—
сама философія, какъ проблема". II мы въ данномъ
случаѣ отстаиваемъ точку зрѣнія, которая, какъ намъ
кажется, диктуется современнымъ положеніемъ фило-
софскаго знанія съ одной стороны и духомъ времени
—съ другой. Философія, какъ ученіе объ абсолютныхъ
цѣнностяхъ, какъ все новое, должна была пробить и
пробиваетъ себѣ дорогу въ культурпомъ сознаніи, ве-
ликая задача построенія системы цѣнностей только
теперь выкристаллизовывается изъ мутной формы без-
сознательнаго, туманнаго въ опредѣленную задачу. Въ
этомъ смыслѣ у философіи все еще впереди: такіе
крупные перевороты не совершаются годами, а на нихъ
нужны соки и силы, можетъ-быть, даже не одного, а
нѣсколькихъ поколѣній, какъ и въ пашу эпоху со-
, вершается только опознаніе того, что подготовляли вѣка.
Несомнѣнно, что Михайловскій и др. горячо жаждали
разрѣшенія этихъ вопросовъ; мы отнюдь не думаемъ
отрѣшить нашихъ матеріалистовъ и позитивистовъ,
отрицающихъ цѣнности, отъ культурной идейной ра-
боты надъ этими основными вопросами нашей жизни
(болѣе того,—можно легко показать, что въ сферѣ бел-
летристики даже арцыбашевская апологія „естества",
отсутствія цѣнностей въ сущности не обошлась безъ
нихъ), но намъ думается, что они шли и идутъ по

136 —
глубоко-ложному пути. Намъ кажется, что Вл. Соловь-
евъ подмѣтилъ глубокую правду нашей жизни, когда
онъ говорилъ о двухъ странностяхъ въ „нашей новѣй-
шей исторіи", которыя онъ объясняетъ недостаткомъ
сознанія у насъ и изъ которыхъ для насъ въ данномъ
случаѣ важна одна*). „Люди, требовавшіе нравствен-
наго перерожденія и самоотверженныхъ подвиговъ на
благо народное, связывали (и связываютъ) эти требо-
ванія съ такими ученіями, которыми упраздняется са-
мое понятіе о нравственности"... Позитивисты, какъ и
наша духовно-„максималистская“ интеллигенція, прак-
тически жили этими цѣнностями и не меньше, чѣмъ
приверженцы другихъ направленій. Но они ихъ не хо-
тѣли признать въ теоріи и на своемъ пути не только
не могли бы придти къ ихъ постановкѣ и обоснованію,
но не могли теоретически осознать самую сущность
этихъ задачъ.
Итакъ, когда отчасти рушились, а отчасти пошат-
нулись старыя цѣнности, передъ нами выросла огром-
ная задача, такъ какъ жить природой, „естествомъ"
мы уже не можемъ и такое непосредственное отноше-
ніе къ жизни немыслимо, потому что разъ пробудив-
шійся интеллектъ и тысячелѣтіями вскормленный куль-
турный инстинктъ неустранимы; многіе искали и ищутъ
и тутъ срединнаго пути, но оставалось одно: пере-
оцѣнка цѣнностей, ихъ новое обоснованіе. Надо знать,
зачѣмъ жить, какъ жить и чѣмъ ясить; надо довер-
шить разъ уже начатый пересмотръ, и вотъ въ глу-
бинѣ и въ центрѣ этой мыслительной работы въ ка-
чествѣ строительницы теоретическаго фундамента (об-
основанія самаго права цѣнностей и оцѣнокъ) стала фи-
лософія цѣнностей съ ея критической задачей всесто-
ронняго обоснованія системы абсолютныхъ цѣнностей,
въ результатѣ чего должно стать возможнымъ цѣль-
*) Собр. соч., т. V, стр. 529.

— 137 —
ное міровоззрѣніе. Для жизни нужно міроутверждепіе.
Теоретически, путемъ мысли, его можетъ дать только
философія цѣнностей. Эта задача совпала вполнѣ въ
жизненномъ смыслѣ съ внутренней эволюціей самсй
философіи: въ послѣднія десятилѣтія философія уста-
новила прямую связь и у чистаго мышленія съ цѣн-
ностями, какимъ бы холоднымъ мы его ни мыслили.
Это отношеніе къ цѣнностямъ дано въ основной формѣ
мышленія и познанія,—въ сужденіи. Такимъ образомъ,
задачи, продиктованныя жизнью, нашли себѣ полный
откликъ въ самой сущности современной философіи—
въ теоріи познанія.
Но намъ напомнятъ о другой возможности міроутвер-
жденія: о метафизическомъ бытіи какъ возможной ос-
новѣ міра. Понятно, и тутъ мятущійся духъ интелли-
генціи, въ особенности у насъ въ Россіи, вспомнилъ
подъ давленіемъ этихъ тяжкихъ и неотложныхъ про-
блемъ объ отвергнутой имъ когда-то съ такимъ позо-
ромъ метафизикѣ, искавшей трансцендентнаго бытія,
и ждетъ отчасти и отъ нея отвѣта на свои неразрѣ-
шенные вопросы. Но на многіе вопросы современности
метафизика въ традиціонномъ смыслѣ не въ силахъ
дать отвѣта. Вина новаго не вливаютъ въ мѣхи старые:
бытіе, хотя и абсолютное, какъ таковое, никогда не
сможетъ дать того, что составляетъ теперь въ куль-
турномъ смыслѣ, въ отношеніи сознанія вопросъ жизни
для насъ,—бытіе никогда не сможетъ обосновать смыс-
ла, должнаго, цѣнности; оно, какъ таковое, никогда
не выходитъ за предѣлы простого факта, простого су-
ществованія, и при такой постановкѣ вопросъ о смыс-
лѣ и цѣнности остается по-прежнему незатронутой
проблемой, которая по-прежнему требуетъ своего раз-
рѣшенія, что бы ни лежало въ основѣ міра,—тѣло ли,
духъ ли, или воля и т. д. Метафизика даетъ это об-
основаніе только тогда, когда уснащаетъ это сущее ха-
рактеромъ цѣнности, но голый фактъ самъ по себѣ

— 138 —
ничтоженъ, разъ на основѣ его не вырастаетъ идея
цѣли, смысла, цѣнности. Ибо только цѣнностями дается
смыслъ. А архаическія попытки прятаться за спину
метафизическаго бытія только тормазятъ разрѣшеніе
неотложныхъ и насущныхъ вопросовъ. И это тѣмъ бо-
лѣе, что самый вопросъ о дѣйствительности тоже, въ
сущности, есть проблема цѣнности. Мы должны въ
данномъ случаѣ ограничиться этимъ короткимъ ука-
заніемъ. Этотъ характеръ дѣйствительности отмѣтилъ
отчасти своей своеобразной терминологіей такъ мало
еще понятый Гегель.
Философія цѣнностей, это — единственный цѣлесо-
образный путь придти къ цѣльному нравственному
міроутвержденію, потому что только абсолютными цѣн-
ностями можно обосновать самую идейную возможность
оцѣнки и міра цѣнностей и создать такимъ путемъ
идейную устойчивость смысла міра и жизни. И тѣ, кто
пытается обойти эти проблемы цѣнностей, вводятъ ихъ
безсознательно въ скрытомъ видѣ. Пусть практика какъ-
будто идетъ мимо всѣхъ этихъ мудрствованій, и сами
философы практически вѣдь тоже не отказываются и
не откажутся отъ дѣятельности, отложивъ ее до вы-
рѣшенія проблемъ цѣнностей, но для культурнаго со-
знанія нужна гармонія теоріи и практики, нужно со-
знаніе своего идег'інаго права пользоваться этими оцѣн-
ками и цѣнностями. И только изъ признанія цѣнно-
стей можетъ правомѣрно исходить та оптимистическая
струя, которая необходима для сознательной духовной
жизни культурной личности. Отсюда можетъ и дол-
женъ получиться оптимизмъ, но оптимизмъ дѣятель-
ный, который живетъ не чаяніемъ манны небесной, не
оптимизмъ квіетизма, который всю свою надежду по-
лагаетъ на механизмъ міра и жизни, а оптимизмъ ак-
тивный, потому что онъ переноситъ центръ тяжести
въ цѣнности. А къ цѣнностямъ вѣдь возможно только
одно отношеніе признанія,—дѣятельное отношеніе лич-

— 139 —
ности. Такимъ путемъ возстановляется идейное право
на утвержденіе смысла міра и жизни.
Мы уже отмѣтили, что философія подходитъ къ
этимъ проблемамъ современности какъ научная дис-
циплина, базируя на критической теоріи познанія. Те-
перь возникаетъ вопросъ, возможна ли научная обра-
ботка цѣнностей? На это можетъ быть данъ только
утвердительный отвѣтъ, если мы откажемся отъ недо-
пустимаго абсолютированія естественно-научнаго ме-
тода, которое явилось плодомъ натурализма, и непред-
взято отдадимъ себѣ отчетъ въ тѣхъ минимальныхъ
требованіяхъ, какимъ должна удовлетворять научная
дисциплина.
М. Рубинштейнъ.

Я видѣлъ нынче лѣтомъ, путешествуя по Россіи,
огромныя пустыя пространства] по Камѣ, по Чер-
ному морю.
Но геній человѣческаго разума не витаетъ надъ
ними своей творческой силой. Спятъ эти пространства,
спятъ цѣлые вѣка!
Когда же придетъ человѣкъ и властнымъ словомъ
своимъ разбудитъ спящаго?
Мы должны работать надъ созданіемъ этого чело-
вѣка...
Богъ взялъ кусокъ глины и вдунулъ въ нее душу...
и сталъ человѣкъ...
Мы должны взять эту одухотворенную глину,—глину
движущуюся, глину, имѣющую глаза, уши. Увы!—эта
глина въ настоящее время не слышитъ своими ушами,
не видитъ своими очами, и мы должны раскрыть эти
очи, эти уши...
Создается этотъ новый человѣкъ теперь не однимъ
словомъ, нѣтъ, онъ создается въ коллективной твор-
ческой работѣ, въ лабораторіи живой жизни, съ ея
страстями, волненіями и борьбой.
Какъ новый видъ растенія выращивается путемъ
видоизмѣненія условій обстановки, такъ и человѣкъ
перерождается съ измѣненіемъ условій жизни...
Какія же условія жизни были у насъ? Человѣкъ по-
бѣждаетъ знаніемъ и единеніемъ: у насъ вся жизнь
разъединяла людей.

— 141 —
Вопль идетъ въ Россіи: Я получаю массу писемъ о
богатствахъ, лежащихъ тамъ или здѣсь, и о невозможно-
сти ихъ разработать, съ просьбой о помощи, совѣтѣ, ука-
заніи. Какъ-будто эти богатства стонутъ изъ-подъ земли,
какъ-будто они рыдаютъ тамъ, плачутъ, прискучило
имъ лежать подъ землей, и, невольные узники, то-
мятся они въ своемъ подземельѣ и просятся на волю,
на свободу...
Припомните желѣзные камни на югѣ, пласты ка-
меннаго угля, вылѣзшіе тамъ и сямъ изъ земли. Если
человѣкъ не хочетъ открыть ихъ изъ-подъ земли, они
сами вылѣзаютъ оттуда и кричатъ о себѣ.
Новый человѣкъ въ Соединенныхъ Штатахъ могучимъ
словомъ превращаетъ пустыни въ цвѣтущія поля (у
насъ поля превращаются въ пустыни), онъ выпыты-
ваетъ тайны природы, насъ же природа побѣждаетъ.
Куда мы пойдемъ,—трудно предсказывать, но ду-
маю, что необходимость насъ заставитъ вступить на
путь самаго широкаго развитія производительныхъ
силъ, и это сдѣлаетъ Россію сильной и могучей.
Въ настоящее время эти богатства спятъ, а мы,
спотыкаясь о нихъ, голодные ходимъ по обширной тер-
риторіи нашей родины.
Съ развитіемъ техники воздухоплаванія борьба
между отдѣльными странами все больше и больше
будетъ совершаться на общекультурной почвѣ, меха-
ническія защиты отсталыхъ странъ отпадутъ, и мы
должны будемъ пойти по тому же пути; мы, наконецъ,
поймемъ, что только прочное политическое устройство
и экономическое возрожденіе сдѣлаютъ насъ сильными
и крѣпкими...
Возьмите хотя бы одну область—орошеніе огром-
ныхъ пространствъ въ нашихъ средне - азіатскихъ
владѣніяхъ и развитіе тамъ хлопководства. Мы могли
бы снабжать всю Европу хлопкомъ при извѣстной за-
тратѣ средствъ на орошеніе, и тогда Европа выну-

— 142 —
ждена была бы бояться всякаго столкновенія съ Рос-
сіей такъ какъ такое столкновеніе обозначало бы пре-
кращеніе подвоза къ нимъ хлопка, а это равносильно
было бы остановкѣ тамъ цѣлыхъ крупнѣйшихъ отрас-
лей и, слѣдовательно, голоданію массъ.
Развитіе производительныхъ силъ Россіи содѣй-
ствовало бы поднятію военнаго престижа Россіи: бо-
ятся сильныхъ и крѣпкихъ, боятся столкновенія съ
тѣми, отъ которыхъ экономически зависятъ...
Болѣе правильная экономическая политика въ бу-
дущемъ не можетъ пе пробить себѣ дороги, намъ при-
дется пересмотрѣть наши учрежденія, законодатель-
ныя нормы, регулирующія нашу жизнь, наши навыки
и привычки, и реформировать общественное мнѣніе
съ точки зрѣнія подъема производительныхъ силъ
страны.
Бъ Америкѣ о человѣкѣ судятъ по тому, сколько
онъ стоитъ, т.-е. сколько долларовъ онъ имѣетъ. Мо-
жетъ быть, это не совсѣмъ такъ, но ходячее воззрѣ-
ніе таково. Скорѣе американцы работаютъ вовсе не
не изъ-за денегъ,—работаютъ какъ художники или
какъ алкоголики, работаютъ потому, что съ работой
они сжились, работа сдѣлалась ихъ потребностью.
Правда, тамъ цѣнятъ жизненный комфортъ, и бѣдность
или недостатокъ средствъ не окружаются тамъ по-
четомъ.
Въ нашемъ обществѣ сложилось другое воззрѣніе:
у насъ считается жить впроголодь чуть ли не чѣмъ-
то почетнымъ; можетъ быть, это оттого происходило,
что наша интеллигенція жила при видѣ тяжелаго эко-
номическаго положенія крестьянскихъ массъ и, чув-
ствуя себя не въ силахъ улучшить это положеніе,
какъ бы стыдилась жить лучше массъ населенія.
Эта черта свойственна слабымъ, пассивнымъ нату-
рамъ, которыя пе чувствуя въ себѣ достаточно силы воли,
чтобы рѣзко измѣнить извѣстное положеніе вещей, выра-

— 143 —
жаютъ свое настроеніе состраданіемъ; вотъ почему, быть
можетъ, въ нашемъ обществѣ сложилось почти отри-
цательное отношеніе къ лицамъ, развивающимъ энер-
гію, иниціативу въ поднятіи производительныхъ силъ
страны. Правда, быть можетъ, еще и то, что круп-
ные заработки получались у насъ нерѣдко не въ
силу личной энергіи, а господства непотизма, протек-
ціонизма. У насъ сложилось воззрѣніе, что интелли-
гентному человѣку заниматься лѣснымъ, торговымъ
дѣломъ и т. п. пе пристало, и кто много зарабатыва-
етъ, того даже осуждаютъ.
Это создавало своеобразную атмосферу: „коммер-
сантъ" у насъ было почти ругательное слово, а, между
тѣмъ, совсѣмъ пе такъ смотрятъ на промышленника,
купца въ Соед. Штатахъ, Германіи. Правда, и въ та-
кой оцѣнкѣ лицъ, занимающихся торговлей или про-
мышленностью, повинны были специфическія условія
нашей жизни: мы недостаточно пользовались побѣ-
дами ума надъ природой, крупныя состоянія нерѣдко
наживались у насъ исключительно на эксплоатаціи
труда; но въ настоящее время мы всѣ свои силы
должны направить на развитіе производительныхъ
силъ страны при помощи данныхъ науки, всего жиз-
неннаго опыта, и мы эту дѣятельность должны поста-
вить въ благопріятныя условія,—только тогда она въ
состояніи будетъ развиваться, идти въ ширь.
Общественное мнѣніе имѣетъ огромное значеніе для
направленія экономической жизни страны, и намъ
нужно пересоздать это общественное мнѣніе, влить
въ него другое содержаніе...
Наша серьезная болѣзнь, какъ совершенно вѣрно
недавно указывалъ Ив. Ив. Янжулъ, въ томъ, что мы
не понимаемъ, не чувствуемъ связи съ цѣлымъ,
каждый держится у насъ пословицы: „моя хата съ краю,
ничего пе знаю" и этимъ руководствуется въ жизни.
Оттого-то мы и относимся къ нашимъ обязанно-

— 144 —
стямъ халатно, мы не хотимъ себѣ ярко представить,
какое пагубное значеніе для общественной жизни
имѣетъ отмѣченная формула поведенія. Куда мы пи
посмотримъ, вездѣ мы видимъ пренебреженіе обязан-
ностями, между тѣмъ изъ этого вытекаетъ огромный
общественный вредъ для страны.
Вотъ почему у насъ все расползается по швамъ,
пе видно той жизненной силы, которая бьетъ ключемъ
въ Англіи и Германіи...
Все у насъ вяло, все спитъ, люди мало вѣрятъ'другъ
другу, и въ этой разрухѣ особенно обостряется
инстинктъ индивидуальнаго самосохраненія (не коллек-
тивнаго). Каждый думаетъ только о томъ, какъ бы
ему самому получше устроиться, а что дѣлается кру-
гомъ, для него безразлично. Каждый стремится исполь-
зовать настоящій моментъ, мало заботясь о будущемъ,
какъ-будто опъ чувствуетъ, что зданіе, въ которомъ
онъ живетъ, очень непрочно. Такъ нѣкоторые больные,
зная, что все равно жить осталось недолго, стремятся
поскорѣе прожечь жизнь.
Мы не понимаемъ, что формулой индивидуальнаго
поведенія можетъ быть только такая формула, которая
была бы пріемлема всѣми. У насъ же каждый хочетъ
быть исключеніемъ, разсчитывая на то, что авось дру-
гіе будутъ поступать иначе.
У насъ затѣмъ слишкомъ мало культуры. Куль-
тура, это — только позолота даже на самыхъ интелли-
гентныхъ слояхъ нашего населенія, а подъ тонкой
пленкой позолоты чувствуется старая дикость. Всѣ
наши неудачи объясняются этимъ.
И о какомъ вопросѣ мы бы ни заговорили, мы
всегда упремся въ тупикъ нашей низкой культуры.
Низкая культура сельскаго хозяйства... Словъ нѣтъ,
много зависитъ отъ внѣшнихъ причинъ, но рутина,
поклоненіе „авось", — все это беретъ свои корни въ
низкой культурѣ.

— 146 —
Наша промышленность... Опять низкая производи-
тельность труда, малое развитіе рабочихъ...
Вслѣдствіе низкой культуры мы и насаждать-то ее
не умѣемъ въ душахъ тѣхъ, шлифовать которыя мы
призываемся въ качествѣ учителей народныхъ школъ,
профессоровъ высшихъ учебныхъ заведеній и т. д.
И на нашихъ правящихъ классахъ, на нашемъ пра-
вительствѣ также сказывается низкій уровень куль-
туры. Иначе политика, какъ общая внутренняя, такъ
и экономическая, у насъ была бы измѣнена.
Но вслѣдствіе малой культуры у насъ не понима-
ютъ, что впередъ должно выдвигаться леченіе орга-
ническое, измѣненіе коренныхъ условій жизни орга-
низма, а мы полагаемся больше на знахарскіе методы.
Нѣтъ въ нашемъ обществѣ и развитаго чувства
отвѣтственности. Мы всѣ въ положеніи безотвѣтствен-
ныхъ дѣтей и на такомъ положеніи желаемъ оста-
ваться. Мы привыкли прятаться за чужую спину. Это
красной нитью проходитъ черезъ наше общество.
Слово дать и не сдержать — у насъ довольно рас-|
пространенное явленіе. Мы не дорожимъ временемъ,
ни своимъ, ни чужимъ. Все это — признаки малой ’
культурности, которую намъ во что бы то ни стало
надо поднимать...
Да, намъ придется создать дѣловую атмосферу во-
кругъ себя, перестроить школу, перестроить наше по-
веденіе, уничтожить тормазы, связывавшіе починъ и
размахъ энергичныхъ личностей, создать прочныя га-
рантіи развитія человѣческой личности и самодѣятель-
ности.
Для экономическаго обновленія намъ придется въ
большихъ размѣрахъ прибѣгнуть къ внѣшнимъ зай-
мамъ, и эти деньги намъ будутъ даны, но только въ
томъ случаѣ, если мы дадимъ гарантію, что онѣ будутъ
употреблены съ производительною цѣлью: на органи-
зацію мелкаго кредита, на улучшеніе нашихъ желѣзно-
10

— 146 —
Дорожныхъ и водныхъ путей, на улучшеніе почты и
школъ...
Мы вступили на путь развитія частной собствен-
ности среди массъ населенія и по этому пути пойдемъ:
нужно создать меліоративный кредитъ и т. п., а раз-
витіе частной собственности выдѣлитъ хозяйственныхъ
мужичковъ, которые пріобщатся къ культурѣ, будутъ
посылать своихъ дѣтей въ среднія и высшія школы,
и культура будетъ загораться въ разныхъ мѣстахъ
Россіи.
Такой сильный хозяйственный элементъ среди
крестьянской массы будетъ ферментомъ къ поднятію
ея: онъ уже не будетъ мириться со своеволіемъ и
произволомъ мѣстной полицейской администраціи, онъ
будетъ жаждать и будетъ добиваться прочнаго право-
порядка.
Это развитіе хозяйственности будетъ создавать
прочныя устои свободы, хотя бы той, что называется
буржуазной, но другого исхода при общей разрухѣ и
отсутствіи иныхъ реальныхъ силъ я, къ сожалѣнію, не
вижу.
Промышленный классъ въ своей дѣятельности по-
стоянно ударяется въ настоящее время о печальную
дѣйствительность нашей жизни, о малую емкость на-
шего внутренняго рынка, гдѣ всѣ полеты фантазіи
предпріимчивыхъ людей разбиваются или о тѣсныя
рамки этого рынка, или о тормазы, которыми из-
обилуетъ наша жизнь по пути промышленнаго раз-
витія.
Итакъ, въ настоящее время зрѣютъ новыя силы,
которыя сознаютъ необходимость измѣненія какъ об-
щей, такъ и экономической политики, и въ концѣ-кон-
цовъ новая струя должна будетъ пробиться въ нашу
жизнь.
Новыя силы переломятъ нашу политику...
Геній русскаго народа, наконецъ, распуститъ свои

— 147 —
крылья надъ страной и вдохнетъ въ этотъ хаосъ но-
вый духъ.
Стоитъ только сдѣлать твердо и рѣшительно такой
поворотъ, какъ иностранные капиталы въ большихъ ко-
личествахъ пойдутъ къ намъ,—теперь мы живемъ па
вулканѣ, а капиталисты — не охотники танцевать на
почвѣ, готовой ежеминутно взорваться...
Проф. Ив. Озеровъ.
10*

Йа вопросъ, куда мы, интеллигенція, идемъ, отвѣ-
чаю: развѣ можно сказать съ вѣрностью, куда бредетъ
пьяный, куда «мыслете» приведетъ его? Не живя реаль-
ной жизнью,*;а—въ книжкѣ о жизни гдѣ-то, русская
интеллигенція всегда была и есть пьяна: пьяна отъ
прямой водки и постояннаго курева, пьяна отъ туман-
ной нѣмецкой метафизики, пьяна отъ механической
психилогіи, пьяна отъ закидывающейся статистики, пьяна
отъ соціальныхъ утопій, пьяна, наконецъ, даже отъ
религіи, которую она, при мертвой своей церкви, не-
премѣнно превращаетъ не въ здоровую жизненную
мораль, а въ какую-то мистику невысокаго сорта съ при-
мѣсью дьявольщины, или въ какое-то аФектированное
напускное богоборчество на показъ публикѣ, любящей,
въ своей слабой умственной жизни, все на свѣтѣ,
кромѣ того, что ясно, здраво и прекрасно. Наша ин-
теллигенція, плохо обучаемая и еще хуже воспитывае-
мая, ничего основательно не знаетъ и не умѣетъ; ничего
путно не изучаетъ; живетъ чужимъ умомъ, слѣдуя, од-
нако, въ дѣйствіяхъ не правиламъ, а своимъ инстинктамъ,
отчего она, какъ въ пятнахъ, вся въ противорѣчіяхъ;
переходитъ съ кочевья на кочевье въ вопросахъ жи-
тейской этики, не имѣя постояннаго мѣстожительства;
считаетъ себя необыкновенно живою и подвижною, но,
въ сущности, только качается на своихъ шатающихся
умственныхъ устояхъ; почерпаетъ всю свою государ-
ственную мудрость изъ нерѣшительныхъ реформъ пра-

— 149 —
вительства, которыя постоянно обругиваетъ, признавая
подобную ругань несомнѣннымъ признакомъ истин-
наго либерализма; считаетъ бюрократію какимъ-то
чуждымъ, вторгшимся племенемъ, совершенно забывая,
что эта бюрократія вся укомплектована ея же дядюш-
ками, братцами и другими родными; проявляетъ в?>
политикѣ мальчишество,а въ сужденіяхъ о современныхъ
дѣятеляхъ и событіяхъ митинговую поверхностность,
школярское легкомысліе и отталкивающее недоброже-
лательство; вѣчно жуетъ афоризмы о любви къ ближ-
нему и злобно толкается на улицѣ; непрестанно вопитъ
о законности, но дѣлаетъ скандалъ заморенному рабо-
тою кондуктору, когда этотъ замѣчаетъ, что въ ва-
гонѣ курить нельзя или же на площадкѣ „нѣтъ больше
мѣстовъ"; въ безполезныхъ и крикливыхъ до осиплости
спорахъ требуетъ отъ человѣка неземной чистоты,
устремляясь при этомъ стрѣлою въ самое небо, но къ
вечеру обязательно попадаетъ въ кабакъ и публичный
домъ, гдѣ, танцуя и пьянствуя' съ проститутками, не-
премѣнно проповѣдуетъ ангельское цѣломудріе; вонзая
въ себя рюмку водки и впихивая кусище колбасы,
восхваляетъ трезвость и умѣренность и горько попре-
каетъ правительство монополькою, забывая, что какъ ни
всемогуща полиція, она все-же никого не принужда-
етъ вонзать въ себя водку рюмку за рюмкою—со стре-
мительностью, нигдѣ въ Европѣ не наблюдаемою...
И тѣмъ не менѣе наша интеллигенція, знающая
горе, есть самая искренняя, самая милосердая интел-
лигенція въ мірѣ. Она не засушила своего сердца без-
душнымъ самодовольствомъ обезпеченнаго ' класса и
выгоднаго ремесла и неизмѣнно искала всегда, ищетъ и
нынѣ дороги... къ меньшому брату, за лѣсами за долами
погребенному въ убогихъ, молчаливыхъ и сумрачныхъ
хаткахъ. На этомъ тяжеломъ паломничествѣ къ бѣд-
ному своему брату наша интеллигенція часто калѣчитъ
себѣ руки и ноги, приноситъ въ жертву самую жизнь,

150 —
щедро расточая при этомъ невиданный въ мірѣ геро-
измъ, неслыханное нигдѣ самопожертвованіе, бросая
въ окружающую темь яркую искру любви къ обездо-
ленному, кто бы онъ ни былъ. За эту искру я люблю
и чту нашу интеллигенцію и ни на одну минуту не
сомнѣваюсь, что она, обучившись въ школѣ, гдѣ учатъ,
а не мучатъ, просвѣтившись въ свободной граждан-
ской и политической жизни безъ помощи мудрецовъ
послѣдняго изданія, оздоровится, выравняется, уравно-
вѣсится, умѣрится вслѣдствіе большаго пониманія со-
бытій и людей и изъ мучительной загадки превратится
въ благословеніе для своего народа.
Проф. Л. Е. Владиміровъ..

Куда мы идемъ? Такой вопросъ возникалъ каждый разъ,
когда цѣльное, стройное міросозерцаніе, отвѣчавшее духов-
нымъ запросамъ цѣлаго ряда поколѣній приходило въ раз-
ложеніе, когда всѣ основы этики, религіи, жизни обществен-
ной и государственной подвергались пересмотру и пере-
оцѣнкѣ.
Такъ было на рубежѣ древняго и новаго міровъ —
передъ возникновеніемъ христіанства; то же повторилось
и въ пору Возрожденія, и въ концѣ XVIII столѣтія—
незадолго до Великой Революціи. То же, повидимому, про-
исходитъ и теперь. Мы—такіе же „люди сумеречной поры"
(„Ваівтегин^зтепзсЬеп"), такіе же страстные „искатели"
синтеза, какими были и представители ранняго гуманизма,
и первые романтики *).
Каковъ будетъ новый синтезъ европейской жизни,—
сказать трудно. Каждый изъ насъ самъ, такъ сказать,
„стоитъ въ центрѣ движенія", принимаетъ въ немъ участіе
и не можетъ судить ни о всемъ движеніи, ни объ его конеч-
ныхъ результатахъ. „Никто—говоритъ французскій критикъ
Морисъ Альберъ,—не станетъ описывать бурю на морѣ,
находясь на кораблѣ, котораго бѣшеныя волны бросаютъ
изъ стороны въ сторону, какъ щепку; солдатъ въ пылу
*) Что касаетея связи романтизма съ нашей эпохой см. О 8 с а г
Е тѵ а 1 (1, „Біе РгоЫете сіег Кошапіік ак (тгіпиІГга&еп (Іег 6е#еп-
ѵѵаіѴ, Вегііп, 1904, также Іоеі, „КіеізсЬе иші сііе Вошапіік", Іена
иші Ьеірзі#, 1905.

— 152 —
сраженія не можетъ судить объ общемъ ходѣ битвы и
предсказать ея исходъ".
Событія, происходящія вокругъ насъ, не отложились
еще въ перспективу; мы можемъ уловить только общіе
контуры нѣкоторыхъ частей строящагося новаго зданія.
Наиболѣе цѣннымъ изъ вырисовывающихся теперь эле-
ментовъ будущей культуры мы считаемъ примиреніе двухъ
началъ—племенной самобытности съ духовнымъ всеедин-
ствомъ. До сихъ поръ оба эти начала находились въ анта-
гонизмѣ другъ съ другомъ.
Стремленіе къ племенной самобытности выражалось въ
формѣ узкаго націонализма; стремленіе къ культурному
всеединству — въ формѣ безпочвеннаго космополитизма.
И то, и другое были въ равной мѣрѣ неосуществимыми уто-
піями. Любая народность могла оградить себя китайской
стѣной отъ своихъ сосѣдокъ лишь до тѣхъ поръ, пока
такъ-называемыя „естественныя границы" не потеряли своего
значенія; въ настоящее же время ни Рейнъ, ни Альпы, ни
Пиренеи, ни Карпаты, ни даже океанъ не являются болѣе
серьезными преградами для международныхъ сношеній.
И какъ бы ни старались приверженцы узко-національной
идеи оградить культуру своей родины отъ вторженія при-
шлыхъ элементовъ, вторженіе это происходитъ ежедневно
въ силу естественнаго теченія международной жизни. Рав-
нымъ образомъ и сторонники космополитизма никогда не
смогутъ вполнѣ отречься отъ тѣхъ наклонностей, вкусовъ,
* понятій, которые вложила въ нихъ самихъ самобытная
культура того народа, къ которому они принадлежатъ по
рожденію. Вы всегда отличите космополита-француза отъ
космополита-нѣмца не только по тѣмъ или другимъ расо-
вымъ и національнымъ чертамъ, но и по самому характеру
ихъ космополитизма.
Сочетаніе духовнаго всеединства съ племенной само
бытностью предсказывалъ Владиміръ Соловьевъ. Но слову
всеединство онъ придавалъ мистическій смыслъ, разумѣлъ
подъ всеединствомъ служеніе вселенской христіанской

— 153
истинѣ. Мы же подъ духовнымъ всеединствомъ разумѣемъ
служеніе всѣхъ народностей общему культурному идеалу.
Пояснимъ это слѣдующимъ примѣромъ: каждая нація въ
наше время имѣетъ свое собственное право, болѣе или ме-
нѣе самобытное; но всѣ онѣ (не всегда, къ сожалѣнію, на
практикѣ, но по крайней мѣрѣ въ принципѣ) признаютъ и
право международное, которое было выработано ими со-
обща. Мы думаемъ, что на-ряду съ самобытной культурой
отдѣльныхъ народностей должна возникнуть духовная куль-
тура международная. Въ наши дни уже существуютъ мно-
гіе признаки скораго наступленія этой новой эры. За по-
слѣдніе годы было нѣсколько такихъ случаевъ, что всѣ
культурные народы соединялись въ одномъ порывѣ негодо-
ванія, у всѣхъ ихъ, казалось, была одна совѣсть. Это мы
видѣли, напр., во время борьбы англичанъ съ бурами; то же
происходитъ и теперь по поводу загребскаго процесса и
казни Феррера.
Въ образованіи обще-европейской культуры Россіи, по
всѣмъ вѣроятіямъ, придется сыграть очень важную роль.
Путь самоотреченія,—говоритъ Соловьевъ,—начертанъ Россіи
ея исторіей; такими актами были: призваніе варяговъ кре-
щеніе Руси греками и воспринятіе западной культуры бла-
годаря петровскимъ реформамъ.
Такое самоотреченіе не есть самоубійство, а, напро-
тивъ, источникъ обновленія жизни. Отрекалась Россія не
отъ своихъ расовыхъ и племенныхъ особенностей, не отъ
влеченій своего духа, потому что такое отреченіе невоз-
можно; отрекалась она отъ тѣхъ сторонъ своего быта,
которыя мѣшали ей пріобщиться къ общей культурной ра-
ботѣ европейскихъ націй.
Воспринимая идеи Востока и Запада, Россія1 перераба-
тывала ихъ, создавала изъ старыхъ элементовъ новыя ком-
бинаціи, примиряла противорѣчія разнородныхъ культур-
ныхъ началъ. Ея роль — служить посредницей не только
между Востокомъ и Западомъ, какъ думалъ Соловьевъ, но
и между отдѣльными народностями Западной Европы. Есть

— 154 —
античная легенда о томъ, что послѣ пожара Коринѳа жи-
тели этого города нашли металлъ болѣе драгоцѣнный,
чѣмъ всѣ извѣстные тогда металлы. Образовался онъ изъ
сплава всѣхъ металловъ, находившихся въ сгорѣвшемъ го-
родѣ. Русская культура и должна въ будущемъ предста-
влять собой такой драгоцѣнный сплавъ культуръ другихъ
народностей.
Гр. Ф. дѳ-Ла-Бартъ.

Куда мы идемъ, какое будущее предстоитъ полити-
ческому развитію Россіи, какова будетъ дальнѣйшая
общественная роль нашей интеллигенціи,—на всѣ эти
и имъ подобные вопросы отвѣчать и очень легко, и
очень трудно. И это соединеніе легкости съ трудно-
стью объясняется тѣмъ, что въ’историческомъ развитіи
народной жизни однородные и одинаковые по суще-
ству процессы могутъ принимать подъ воздѣйствіемъ
мѣстныхъ и временныхъ условій тысячи самыхъ разно-
образныхъ внѣшнихъ выраженій. Одно не подлежитъ
сомнѣнію: Россія переживала и будетъ переживать
тѣ же самыя стадіи политическаго и общественнаго
развитія, чрезъ которыя проходятъ и всѣ другія страны
европейской культуры. Старыя сказки о томъ, что
Россія есть страна политической магіи, что ей суждено
поразить міръ какими-то волшебными, т.-е.. нигдѣ
никогда не виданными превращеніями обычнаго
'хода исторической эволюціи, что у нея есть „своя
особенная стать", которую невозможно измѣрить ар-
шиномъ сравнительно-историческаго изученія,—эти
старыя сказки утратили прежнюю силу своего обаянія.
И въ этомъ—залогъ нашихъ надеждъ па то, что Россія
дождется того дня, когда ей можно будетъ сказать
безъ всякихъ оговорокъ: „Я—Европа и ничто евро-
пейское мнѣ не чуждо". И на вопросъ о нашемъ бу-
дущемъ съ этой точки зрѣнія легко отвѣтить: наше

— 150 —
будущее неизбѣжно сведется къ европеизаціи всѣхъ
сторонъ нашей культуры.
Но въ какихъ конкретныхъ Формахъ выразятся
наши поступательные шаги по этому пути, каковы бу-
дутъ тѣ конкретные усилія и успѣхи, разочарованія и
страданія, бѣдствія и радости, паденія и тріумфы,
которые составятъ текучее содержаніе этого общаго
процесса,—кто отвѣтитъ на это?
Меньше всего слѣдуетъ ждать отвѣта на этотъ по-
слѣдній вопросъ отъ историка. Ибо историкъ прежде
всего выноситъ изъ своей науки ясное представленіе
о границахъ человѣческаго предвидѣнія. Чѣмъ тверже
намѣчаетъ историческая наука основныя очертанія и
общее направленіе потока народной жизни, тѣмъ
громче предупреждаетъ она о томъ, какъ разнооб-
разны и многоцвѣтны бываютъ составляющія этотъ по-
токъ отдѣльныя брызги.
А. Низеветтеръ.

Если судить по многимъ отраднымъ предвѣстіямъ
нашихъ дней, русская интеллигенціи идетъ къ углуб-
ленію своихъ духовныхъ интересовъ, къ расширенію и
обогащенію духовной жизни. Горячая критика старыхъ
основъ, напряженное исканіе новыхъ путей, широкій
успѣхъ новыхъ теченій,—все это показываетъ,что ста-
рые шаблоны теряютъ свою власть надъ умами и что
прежній катехизисъ русской интеллигенціи уже не
удовлетворяетъ развившагося сознанія.
Я не думаю, чтобы это углубленіе духовныхъ инте-
ресовъ могло привести къ затемненію общественныхъ
идеаловъ. Современныя религіозныя и философскія те-
ченія лишь укрѣпляютъ либеральное сознаніе и сооб-
щаютъ ему большую требовательность къ себѣ и къ
другимъ. Реакція не найдетъ сторонниковъ въ томъ
умственномъ движеніи, которое высшею цѣлью своей
имѣетъ возрожденіе личности, а съ нею и обществен-
ной среды.
Еще менѣе слѣдуетъ опасаться отъ новыхъ теченій
какого - либо ущерба для науки. Рѣдко когда наука
была такъ побѣдоносна, могущественна и привлека-
тельна, какъ въ наши дни, и въ частности въ Россіи
именно за послѣднее время научная мысль сдѣлала
огромные успѣхи. Ничто и ни съ какой стороны не
угрожаетъ этому прекрасному росту науки. У нея
есть своя область, въ которой она царствуетъ, какъ у
религіи и философіи есть свои области, въ которыхъ

— 158 —
онѣ должны сохранить господство. Отрѣшеніе русской
интеллигенціи отъ старыхъ позитивистическихъ предраз-
судкові. окажетъ благотворное вліяніе на развитіе на-
учной мысли, укрѣпивъ ея силу въ присущей ей соерѣ
вопросовъ п освободивъ её отъ чуждыхъ ея существу
притязаній. Устраненіе старой нетерпимости и призна-
ніе свободы исканій во всей широтѣ запросовъ чело-
вѣческаго духа,—вотъ счастливыя предзнаменованія для
будущаго русской интеллигенціи.
П. Новгородцевъ.

Будущее театра... Говоря вообще о всякомъ буду-
щемъ, если его, конечно, не предсказываютъ разные
снотолкователи, сильно развившіеся за послѣднее
время какъ въ политической, такъ и въ обществен-
ной жизни, или разъ бесѣда о будущемъ пе представ-
ляетъ только пустой болтовни,—надо, говоря о немъ,
имѣть въ виду какъ прошлое, такъ и настоящее. Въ
иныхъ сферахъ настоящее и прошедшее еще отчасти
могутъ служить предвозвѣстниками будущаго, но и
тутъ часто бывали какъ серьезныя, такъ и наивныя
ошибки; сколько государственныхъ дѣятелей горько
ошибалось въ своихъ предположеніяхъ, а ужъ имъ ли
не „предвидѣть исторіи"! Организаціонный геній На-
полеона въ пароходѣ Фультона разглядѣлъ только
(по его же словамъ) пустую забаву.
Искусство стоитъ въ дѣлѣ предугадыванія бу-
дущаго совсѣмъ обособленно; несмотря на безуслов-
ную въ немъ преемственность, преемственность эта
обнаруживается, мнѣ кажется, не апіе, а розі іасіипі.
Великое поступательное двиясепіе искусства прослаи-
вается элементами иногда ему чуждыми: между Ост-
ровскимъ и Чеховымъ были драматурги типа Невѣ-
жина, Крылова и др., и трудно, я думаю, было бы

— 160 —
предсказать „Чайку" послѣ „Осаднаго положенія"
(пьеса Крылова).
То же, я думаю, и съ характеромъ исполненія: за-
выванія, какъ гласитъ преданіе, Каратыгина замѣни-
лись правдой и простотой великаго Прова Садовскаго.
Поэтому сказать: будетъ тб-то или тб-то, это, мнѣ ка-
жется, быть немного самоумѣреннымъ безъ достаточ-
наго къ тому основанія.
Элементы блестящаго будущаго только одни—та-
лантъ и работа,—работа безъ конца и безъ устали.
Девизомъ работы въ искусствѣ могло бы быть „ищите
и обрящете". Ни одинъ изъ видовъ искусства не со-
единяетъ въ себѣ такой,-да разрѣшится мнѣ это слово,--
множественности, какъ театръ. Драматургъ, актеръ,
режиссеръ, художникъ только сообща могутъ дать
ансамбль. Я не совсѣмъ согласна съ догмой, что те-
атръ, это—актеръ. Театръ, это—искусство, и актеръ—
первый и главный его жрецъ. Безъ актера нѣтъ те-
атра, какъ нѣтъ, напр., хлѣба безъ муки; ну, а съ
другой стороны, горы драгоцѣнныхъ камней, мрамора,
слоновой кости, золота—еще далеко не храмъ Соло-
мона.
Будущее театра,—его предсказать невозможно: оно
или загадочно и таинственно, какъ законы міра, или же
такъ просто, что и говорить нё о чемъ. Будетъ та-
лантъ и работа,—будетъ толкъ, а нѣтъ,—такъ ничего и
не будетъ.
Я была бы неискренна, не сознавшись, что
это таинственное будущее не разъ заставляло меня
задумываться; перебирая въ головѣ русскую литера-
туру (особенно по сравненію съ иностранной) и рус-
ское искусство, я только въ нихъ вижу элементы осо-
бой, если могу сказать, страдальческой проникновен-
ности. Конечно, этотъ элементъ страданія, какъ чу-
ждый радостному искусству, долженъ быть вытѣсненъ
чистой и совершенной эстетикой, и тогда конечная

— 161 —
цѣль искусства—радовать людей--будетъ болѣе близка
къ достиженію. Но, имѣя предтечами Пушкина, До-
стоевскаго, Толстого, Чехова..., мнѣ вѣрится, что на
долю Россіи выпадетъ, хотя и черезъ многіе годы*
счастье имѣть послѣ Софокла и Шекспира третьяго
міроваго драматурга.
0. Гзовсная.
з.

Вамъ угодно знать мое личное мнѣніе о будущно-
сти театра. Сообщаю вамъ мое сгесіо, зная отлично,
что оно диссонируетъ со всѣмъ, что я читаю и слышу
о театрѣ. Поэтому на широкую симпатію ему я не
разсчитываю.
Театръ пойдетъ по пути, по которому пойдетъ
сама жизнь въ ся полномъ объемѣ, — то-есть въ ея внут-
ренней духовной сущности, какъ бы она ни разрослась
и ни углубилась, и во внѣшихъ ся формахъ, какъ бы
онѣ пи разнообразились. Театръ былъ, есть и бу-
детъ экстрактомъ жизни. Всѣ формы театра, оторван-
ныя ли отъ жизни, или связанныя съ ней только ка-
кой-либо одной стороной,—мертворожденныя явленія,
живущія лишь потому, что въ театрѣ какъ въ зрѣ-
лищѣ часто рѣшающую роль играютъ временные кап-
ризы человѣчества, называемые проще модой. Но въ
театрѣ какъ въ художествѣ принципъ (тѣсной связи,
полнаго сліянія съ жизнью есть принципъ неизмѣн-
ный и неумирающій.
Театръ настроеній или театръ внѣшнихъ бытовыхъ
формъ, театръ стилизаціи или театръ мельчайшей вы-
писки реальныхъ явленій, словомъ, всѣ антитезы те-
атровъ, уводящія его въ сторону отъ всеобъемлющей
правды жизни, представляютъ изъ себя нездоровую
гипертрофію и не будутъ жить. Вѣрно понятый реаль-
ный театръ, въ которомъ, пачипая съ формы сапога
и характера бороды и кончая глубочайшими проявле-

— 163 —
иіями человѣческой души въ ся необъятномъ разнооб-
разіи,—все связано съ ясизнью въ ея великомъ объ-
емѣ,—только, повторяю, такой вѣрно понятый реальный
театръ одолѣетъ своей правдой всѣ временныя иска-
женія, уродующія поочередно его великій смыслъ.
Только передъ такой могучей силой, какъ правда
души и правда тѣла, объединенныя художественнымъ
творчествомъ и проникнутыя гармоніей красоты,—только
передъ ней поблекнутъ и завянутъ нездоровье цвѣты
изысканности или сытыхъ капризовъ. Только передъ
ней стихнутъ восторги кликушей. Только повернув-
шись лицомъ къ правдѣ во всемъ ея объемѣ, засіяетъ
театръ присущимъ его идеѣ свѣтомъ.
Когда театръ сможетъ воплотить во всемъ объемѣ
гётевскаго „Фауста", съ одинаковой правдой и силой
передавая и средневѣковый колоритъ быта, и душу
Фауста, и мѣщанскую трагедію Маргариты, и вѣчную
борьбу дьявола съ Богомъ, и реалистическія подроб
ности погребка Ауэрбаха, и символическій смыслъ
воскресшей Эллады,—только тогда театръ достигнетъ
своей цѣли. И если родился Гёте, который сумѣлъ
написать „Фауста", кто посмѣетъ усомниться въ томъ,
что народится театръ, который его сыграетъ?
Когда будетъ такой театръ, тогда только осуще-
ствится и наивысшая цѣль театра,—чтобы'зритель игралъ
душой и нервами вмѣстѣ съ актеромъ. Въ этомъ весь
смыслъ настоящаго театра, не какъ зрѣлища, а какъ
искусства. Это сліяніе залы и сцены можетъ и долж-
но произойти не путемъ гипноза, не путемъ нервнаго
воспріятія, не путемъ литургій или отошедшихъ въ
вѣчность діописовыхъ празднествъ, а путемъ той
правды, которою Левъ Толстой, въ области романа,
вводитъ насъ цѣликомъ въ эпоху войны и мира сто
лѣтъ назадъ.
Никакія могучія давленія общественныхъ настрое-
ній или гула критиковъ и знатоковъ измѣнить этого

— 164 —
побѣдоноснаго развитія театра не могутъ, никакіе
однобокіе успѣхи ему не помѣшаютъ, какъ пе могли
измѣнить смысла театра всѣ гнусные наросты на
благородномъ тѣлѣ настоящей красоты.
Будущее—за реализмомъ, освобоягденпымъ отъ уз-
каго толкованія этого понятія и искаягенія его смысла.
Въ этомъ мой личный символъ вѣры, и онъ только и
связываетъ меня съ современнымъ театромъ, который
весь ушелъ въ зигзаги и шумиху ненужныхъ словъ.
А. И. Южинъ (Нн. Сумбатовъ).

Распитье цритици.
г.
Было время въ русской журнальной литературѣ,
когда критика стояла на первомъ планѣ; привлекала
читателя больше другихъ отдѣловъ журнала; предста-
вляла собою главную трибуну идей, запросовъ, вкусовъ,
настроеній.
Такъ было по крайней мѣрѣ четверть вѣка — въ
40-е, 50-е и 60-е годы. Въ меньшей степени и съ дру-
гими оттѣнками она все еще пользовалась вліяніемъ и
руководительствомъ въ слѣдующую четверть вѣка,
вплоть до второй половины 90-хъ годовъ.
Можно ли сказать то же самое про настоящій мо-
ментъ?
Врядъ ли.
Кто изъ новѣйшихъ „цѣнителей и судей" пользуется
авторитетомъ Бѣлинскаго, Добролюбова, Писарева и
(въ области болѣе публицистической критики) покой-
наго Н. К. Михайловскаго?
Кого можно назвать „властителемъ думъ" читающей
массы?
Гораздо больше—новыхъ беллетристовъ и поэтовъ,
чѣмъ спеціалистовъ по литературной критикѣ.
Нѣкоторые изъ новыхъ критиковъ (изъ тѣхъ, кто
уже сами если не „отцы", то старшіе братья) прі-
обрѣли репутацію, которая равняется ихъ же извѣстно-
сти, какъ поэтовъ и романистовъ (напр., авторъ книги

— 166 —
о Толстомъ и Достоевскомъ); но они, добившись лич-
наго имени, выработавъ себѣ свою манеру и окрасивъ
свои статьи и книги„колоритомъ своего собственнаго „я“,
особенныхъ чисто-субъективныхъ настроеній, все-таки
не сдѣлались общими руководителями, не повліяли на
литературное сгедо [цѣлой эпохи или хотя бы цѣлаго
поколѣнія.
А между тѣмъ имъ никакъ нельзя отказать въ са-
мыхъ существенныхъ свойствахъ хорошаго критика.
Они очень начитаны; имъ и весь ихъ душевный складъ
далъ весьма обширный кругозоръ; они могутъ быть
и чутки, и проницательны, и, главное, слиьлы, свободны
отъ рутинныхъ наростовъ и подчиненія той тенденціи,
которая господствовала у ихъ критическихъ „отцовъ".
Вдобавокъ они стали писать ярко, горячо, образно,
остроумно, такъ, какъ большинство присяжныхъ жур-
нальныхъ „аристарховъ" 70-хъ и 80-хъ годовъ никогда не
писали, ибо были большею частью лишены литератур-
наго таланта и темперамента.
Ихъ идеалъ — критикъ-художникъ, который могъ бы
потягаться по таланту и языку съ тѣми беллетристами
и поэтами, какихъ они разбирали.
Этого не было и у корифеевъ 60-хъ годовъ, не ис-
ключая и Добролюбова.
II.
Не забудемъ, что прежняя критика—вплоть до
XX вѣка—страдала неизлѣчимымъ недугомъ, тенденціоз-
ности.
Публицистика и мораль— вотъ тѣ „киты", на кото-
рыхъ покоилось ея зданіе.
Это „направленство" царило слишкомъ долго. Если
были исключенія, то скорѣе въ лагерѣ тогдашнихъ сла-
вянофильствующихъ критиковъ, въ родѣ Страхова и

— 167 —
Аполлона Григорьева. Они и тогда гораздо больше
цѣнили творчество и красоту; но и они были въ ти-
скахъ своихъ „почвенно“-славяноФильскихъ симпатій и
предубѣжденій.
Въ господствовавшей тогда либеральной и тайно-
революціонной журналистикѣ „цпвическое" сгсйо было
обязательно...
Красота, творчество, какъ главный объектъ критики
„изящной** литературы, удалены были па „задворки**.
Ихъ допускали, пожалуй, какъ Фактъ; но ставить ихъ
на первый ггланъ не допускалось.
Такое „направлепство** разразилось и въ этюдѣ
яснополянскаго учителя объ нскуетгвгъ.
Вѣдь въ паучно-ФилосоФСкомъ смыслѣ для насъ съ
вами все едино: исходитъ ди крайняя тенденціозность
отъ радикала, или отъ мистика-моралиста — вѣроучи-
теля.
Для того и другого творчество,искусство, красота,
эстетическое наслажденіе—все это только средство, а
не самоцѣль...
И яснополянскій мудрецъ высказалъ это всего от-
кровеннѣе и рѣзче; не побоялся уничтожать въ своемъ
обличеніи всемірныя репутаціи величайшихъ художни-
ковъ, не только въ области поэзіи — Шекспира, но и
въ музыкѣ—Бетховена и Вагнера...
Но нѣкоторые вожаки тенденціозной, „гражданской"
критики по крайней мѣрѣ брали хоть хлесткостью
своего тона и языка, а рядовые рецензенты въ тече-
ніе десятковъ лѣтъ наводняли журнальную и газетную
критику тѣмъ, что теперешніе ихъ молодые обличители
называютъ печатно „жеваная резина".
Ни смѣлой мысли, ни эрудиціи, пи любви къ обла-
сти прекраснаго, ни чутья, ни стиля. Безвкусное, вяз-
кое „разсудительство** и часто снотворное нанизываніе
Фразъ,— ничего больше. И такъ на цѣлыхъ тридцать
лѣтъ сряду.

— 168 —
III.
Чтобы наглядно убѣдиться въ томъ, какъ тиски „ци-
вической" нетерпимости держали ходячую критику
еще около десяти лѣтъ назадъ,гя позволю себѣ еще разъ
напомнить Фактъ изъ моей личной авторской жизни.
II я буду говорить не какъ романистъ, т.-е. не какъ
художникъ, а какъ критикъ или, вѣрнѣе, какъ историкъ
литературы и притомъ не нашей, а западно-европей-
ской.
Въ 1900 г. (читатель запомнитъ эту дату), т.-е. уже
полныхъ девять лѣтъ назадъ (это было весной 1900 г.),
я выпустилъ въ свѣтъ книгу „Европейскій романъ въ
XIX столѣтіи".
Это была первая половина труда, задуманнаго по
обширной программѣ, на которую я потратилъ около
десяти лѣтъ чтеній. Вторая половина должна заключать
въ себѣ исторію развитія русскаго романа, до эпохи
60-хъ годовъ, и обнимать главнымъ образомъ періодъ
отъ „Евгенія Онѣгина" до „Отцовъ и дѣтей" включи-
тельно.
Первый томъ, вышедшій въ 1900 г., носилъ подза-
главіе „Романъ на Западѣ за двѣ трети вѣка".
Онъ имѣлъ то, что Французы называютъ: „Епе таи-
ѵагзе ргезве" (скверную прессу). Изъ дюжины рецензій
въ разныхъ журналахъ и газетахъ огромное большин-
ство было весьма неодобрительныя и даже прямо
враждебныя и придирчивыя, въ дурномъ тонѣ.
Замѣчательно, что въ томѣ, имѣвшемъ 40 печатныхъ
листовъ, гдѣ приводилась не одна сотня авторскихъ именъ
и заглавій, никто не выудилъ ни единой крупной факти-
ческой ошибки. И даже самый ученый мой судья и по-
койный коллега мой по академіи Фактически напалъ на
одинъ всего эпитетъ, который я самъ оговорилъ, какъ гру-
бую опечатку, въ особомъ ихъ перечнѣ.

169 —
Но что же объединяло большинство въ брюжжащемъ
хорѣ моихъ „цѣнителей"? А то, что я выступилъ (и тогда
—уже далеко не впервые) безусловнымъ защитникомъ
принципа красоты и указывалъ па то, что главный объ-
ектъ критика изящной литературы (въ данномъ случаѣ ро-
мана)—не публицистика, не мораль, а прекрасное твор-
чество, эволюція романа, какъ области изящною и какъ
особеннаго словеснаго мастерства.
ІпЛе іга!
А если это такъ, то это безспорно показывало, что
преобладающая пароль тогдашней критики была та или
иная гражданская тенденція, а не свободное отноше-
ніе къ области прекраснаго.
IV.
И кто же вполнѣ сочувственно отнесся къ моему
труду, его духу и методу!
Это друзья были: одни тайные, другіе явные, ре-
цензіи которыхъ появились на-ряду съ „разносами".
Кто поинтересуется этимъ инцидентомъ, тотъ можетъ
найти критику его, сдѣланную мною, въ той авторской
отповѣди, которую я помѣстилъ въ московскомъ тол-
стомъ журналѣ, гдѣ раньше появилась едва ли не са-
мая рѣзкая и обширная статья одного, тогда еще юнаго,
университетскаго спеціалиста по всеобщей литературѣ.
Тайными друзьями оказались цѣлыхъ три профес-
сора литературы, въ Москвѣ и Харьковѣ. Одинъ изъ
нихъ собирался писать сочувственную о моей книгѣ
статью, но болѣзнь помѣшала ему; а двое другихъ —
оба самые компетентные судьи—ограничились такими лест-
ными письмами ко мнѣ, что я затруднился бы ихъ опу-
бликовать.
Явными же друзьями книги оказались двое—трое.
И одинъ изъ нихъ была женщина-писательница, имѣв-

— 170 —
шая уже имя, какъ обозрѣвательница иностранной бел-
летристики въ тогдашнемъ самомъ почтенномъ ежемѣ-
сячномъ журналѣ въ Петербургѣ; но рецензію свою она
непечатала въ другомъ органѣ.
И этотъ журналъ, и она сама принадлежали уже
къ тому новому направленію, которое тогда еще на-
зывалось „декадентствомъ", а теперь именуется вообще
„модернизмомъ".
Я никогда не заигрывалъ въ печати съ декадентами,
но интересовался ими всегда и имъ былъ посвященъ
по времени самый первый у насъ этюдъ, гдѣ я загово-
рилъ о первоначальныхъ парижскихъ сторонникахъ но-
ваго эстетическаго ученія.
Не сочувствовать идеямъ и методу моей книги кри-
тику этого направленія нельзя было. Я стоялъ за пол-
ную свободу творчества отъ всякой нс-ху божественной при-
мѣси. Это былъ и илѣ лозунгъ.
И другой рецензентъ—уже мужчина—руководитель
цѣлаго журнала, посвященнаго иностранной литературѣ,
не только поддержалъ идеи и методъ моей книги, но
и не затруднился высказать вполнѣ искренне, что она
не имѣетъ ничего общаго ксъ той рутиной, съ какой до
того времени составлялись монографіи и компендіи по
критической исторіи литературы въ разныхъ странахъ,
въ томъ числѣ и у насъ.
Эти „друзья" были поборники свободнаго искусства
и критики, преслѣдующей эстетическіе идеалы, а не
задачи, стороннія міру изящнаго творчества, которыя
еще засаривали тогдашнюю, яко-бы руководящую, кри-
тику.
V.
Эстетическій принципъ, свобода искусства, преобла-
даніе художественно-критическихъ задачъ — все это
было завоевано съ тѣхъ поръ, въ первое десятилѣтіе
I XX вѣка.

— 171 —
П какъ бы кто ни относился къ модернизму, вышед-
шему изъ „декадентства",—эту побѣду надо записать на
его активъ.
Съ тѣхъ поръ произошелъ самый рѣшительный
„сдвигъ" въ сторону критики, свободной отъ прежняго
„направленства".
Внервые послѣ тѣхъ годовъ, когда Бѣлинскій былъ
еще пламенный эстетъ-гегельянецъ, раздались у насъ
молодые голоса, ратующіе за изящное творчество, за
красоту во всѣхъ ея проявленіяхъ.
Эстетическій сдвигъ принесъ свои положительные ре-
зультаты рядомъ съ разными дефектами ..
Что явилось нервомъ этой революціи?..
Субъективизмъ. Вмѣсто всякой традиціи, всякихъ ка-
ноновъ—свое „я" критика;-его чутье, его запросы, его
собственное „состояніе души".
Весь новѣйшій эстетизмъ—его движеніе, образцы,
авторитеты—шелъ съ Запада.
Мы, русскіе, до сихъ поръ, обречены па роль пріем-
никовь западныхъ движеній рѣшительно во всѣхъ Сое-
рахъ жизни, творчества и мастерства.	.
Кто—первоначальные „отцы церкви" модернизма? /
Бодлеръ, Верлей, Оскаръ Уайльдъ „съ товарищи".
Припомнимъ, что Оскаръ Уайльдъ въ своей, во мно-|
гихъ смыслахъ интересной книгѣ „Ініепііопз" (Намѣ-
ренія) впервые поднялъ улътра-субъсктивную критику
до степени великой державы, предсказывая, что наста-
нетъ такой моментъ, когда всс изящное творчество (въ
его литературномъ отдѣлѣ) перейдетъ въ критику,
которая будетъ не что иное какъ рядт> проявленій субъ-
ективнаго „я“, стоящаго внѣ и выше того, о чемъ кри-
тикъ пишетъ...
Произведенія—даже и геніальныя—только предлоги
собственныхъ критическихъ пѣснопѣній.

172 —
Во всемъ этомъ какой же сидитъ коренной изъянъ?
Отсутствіе всякой почвы, всякаго мѣрила, всякаго
метода...
Критикъ, хотя бы онъ былъ самъ и великій худож-
никъ, прежде всего имѣетъ передъ своими духовными
„очами" извѣстный объектъ.
При полномъ отсутствіи объективности, никакое
изслѣдованіе немыслимо. А первый долгъ критика —
изслѣдовать то, о чемъ онъ будетъ писать. Онъ обязанъ
представить читателю самое произведеніе; а по ре-
цепту Уайльда онъ можетъ и совсѣмъ этого не дѣлать
и только лишь расписывать про свои „состоянія души".
Немудрено поэтому, что и у насъ въ послѣдніе
годы завелись критики такого ультра-субъективнаго
типа.
Но рядомъ съ этимъ завелись и другіе, хотя и
дѣйствующіе подъ общимъ Флагомъ модернизма, но
весьма склонные къ детальному изученію авторовъ, въ
такой степени, какой никогда не достигали рецензенты
„добраго стараго времени".
Они очень занимаются личностью автора, его ду-
шевнымъ складомъ, всѣми его характерными особен-
ностями.
Для нихъ произведеніе и его творецъ—полны важ-
наго интереса. Они не станутъ обличать писателя за
то, что онъ дурного направленія, за то, что онъ смѣло
изображаетъ слишкомъ рискованныя вещи, за то, что
онъ эстетъ, а не переодѣтый членъ такой-то политико-
соціальной Фракціи.
Ихъ главное самолюбіе заключается въ томъ, чтобы
показать — хотя бы и всѣмъ извѣстнаго автора — въ
какомъ-нибудь новомъ свѣтѣ, разыскать у него такую
Типичную черту, которой никто до нихъ не подмѣчалъ.

— 173 —
Ихъ настроеніе — субъективное] но они объективисты
поневолѣ. Они похожи на тѣхъ судебныхъ слѣдовате-
лей, которые ищутъ все новыхъ и новыхъ уликъ, а
тутъ съ однимъ „я“ далеко не уѣдешь. Необходимо
болѣе глубокое и безпристрастное изученіе своего объекта.
Самые теперь хлесткіе молодые критики принадле-
жатъ къ этому именно типу.
VII.
Итакъ, на активъ новой критики можно записать:
Признаніе эстетическаго момента главнымъ въ СФерѣ
художественнаго творчества.
Усиленный интересъ къ автору и его произведенію,
ап ипЛ [иг зіеіі.
Смѣлость, съ какой эти новые критики оцѣниваютъ
современныхъ и и<?рв-оцѣниваютъ старыхъ авторовъ,
преслѣдуя свои художественные идеалы.
Обнаруженіе своихъ „состояній души", вызывае-
мыхъ произведеніемъ, что иногда придаетъ статьямъ бо-
лѣе теплый и оригинальный колоритъ.
Какъ видите, активъ немалый.
ІЮ.., и это „но“—самое существенное.
Можетъ ли критика, претендующая па руководитель
ство, обойтись совсѣмъ безъ метода?
Конечно, пѣтъ!..
Какъ бы ни были талантливы наши новые рецен-
зенты, блестящи, чутки и смѣлы въ ихъ этюдахъ и за-
мѣткахъ, вы не чувствуете руководящей нити, не субъ-
ективнаго, а объективнаго характера.
Вѣдь и они, когда покончатъ свое поприще, вой-
дутъ въ исторію эволюціи литературной критики, какъ
вошли уже въ нее ея прежніе корифеи у пасъ и на
Западѣ.
Наши корифеи—Бѣлинскій,Добролюбовъ,Писаревъ,—

— 174 —
строго говоря, также не держались какого-нибудь опре-
дѣленнаго метода. Бѣлинскій быстро перешелъ отъ вос-
торженнаго эстетическаго (и весьма консервативнаго)
сгесіо къ идеямъ радикально - революціоннымъ... Для
него въ первую фазу его настроеній Жоржъ Зандь
была чѣмъ-то уродливымъ и извращеннымъ, а Бѣлинскій
„Современника" преклонялся передъ нею...
Въ исторіи западно-европейской критики кто зани-
маетъ самыя видныя мѣста на протяженіи двухсотъ
лѣтъ, если взять Францію, т.-е. страну, которая руково-
дила вкусами литературныхъ идеаловъ всей остальной
Европы?
Буало, для XVII вѣка, Дидро для XVIII, Сенгъ-
Бёвъ и Тэнъ для XIX.
У каждаго (особенно у Тэна) былъ свой методъ и
методъ объективный. Создатели ихъ могли ошибаться,
слишкомъ односторонне вдаваться въ свою систему, но
они держались яснаго и твердаго критерія.
ѴШ.
У насъ же вся критическая литература предста-
вляется какимъ-то „тіхішп сотровііит", какъ старые
медики называли лекарства.
Много всего: и ума, и чутья, и смѣтливости, и соб-
ственныхъ настроеній. Но если такъ пойдетъ дальше,
то за цѣлый періодъ (который можетъ протянуться
еще на четверть, если не на полвѣка) будущій исто-
рикъ критики не въ состояніи будетъ выяснить, въ
этой критической литературѣ.ни у одного изъ ея дѣя-
телей твердаго метода., такого критерія, который по-
зволилъ бы и читателямъ другихъ поколѣній видѣть
ясно, на какихъ устояхъ стоялъ самъ критикъ...
Вѣдь для этого читателя важно знать, кто, въ свое
время, двигалъ критику, кто вносилъ въ нее что-нибудь
— 175 —
болѣе твердое, кто впервые устанавливалъ на прочной
основѣ удѣльный вѣсъ и истинную оцѣнку писателей?
Вы можете считать того же Тэна слишкомъ пре-
даннымъ своему критерію: „раса, эпоха, моментъ"; но
онъ первый и до сихъ поръ авторитетно показалъ,
какія вѣхи представляютъ собой такіе, напр., романи-
сты какъ Бэль (Стэндаль), Бальзакъ и Флоберъ... О
каждомъ изъ нихъ впервые далъ онъ столько объектив-
ныхъ данныхъ, такой художественный инвентарь, кото-
рые и поколѣнію потомковъ позволяютъ самостоятельно
судить, можно ли принять, хотя бы въ общихъ чер-
тахъ, оцѣнку Тэна...
Вотъ этого-то и нѣтъ даже и у выдающихся но-
выхъ критиковъ.
Зато есть не- желательны я примѣси: одинъ—мистикъ,
другой—„большевикъ” или „меньшевикъ”, третій—,ас-
татъ-анархистъ11, и каждый силится привлечь читателя
своимъ сгееіо.
Они повалили прежнія „направленія”; но сами со-
всѣмъ еще не освободились отъ тенденціозности, хотя
она и не прежняя.
Публицистика и мораль засаривали старую критику;
но вѣдь и мистикъ-моралистъ—такой же теиденціозпикъ,
а приверженецъ той или иной соціальной платформы—
такой же публицистъ, какъ и прежній народникъ или
славянофильствующій „почвенникъ”.
Критика есть практическое примѣненіе эстетическихъ
идей и выводовъ, а эстетика есть и философія, и наука
прекраснаго. Это несомнѣнно какъ 2X2=4.
;Стало-быть, безъ научно-философскаго грунта пе можетъ
быть критики, способной двигать реальное изслѣдова-
ніе эволюціи изящнаго творчества данной эпохи, даже
если бы Оскаръ Уайльдъ воскресъ и написалъ новыя
„Іпіепііопз”, еще болѣе даровитыя и блестящія.
П. Боборыкинъ.
<

— 176 —
„БИБЛ10Т6КЛ ДЛЯ 5СЪХЪ“.
№ 1. Кнута Гамсунъ.— У царскихъ вратъ (Распродано).
№ 2. Габріель д‘ Аннунціо—Фѵъъъъекя да-Риминн (Распродано .
№ 3. Кнг/тъ Гамсунъ-Трагедіи любви. 2-о паданіе.
№ 4. Оскаръ Уайльдъ.— Эстетическій манифестъ. 2-е изданіе.
№ 5. Пнутъ Гамсунъ.—Переводъ С. А. Бердяева.
№ 6. Ст. Піиибышевскій —По стопамъ Канна.Переводъ съ поль-
скаго Я. Мацкевича съ критическимъ очеркомъ о Ст.
Пшибыпіовскомъ Вильг. Фельдмана.
№ 7—8. Ст. Гішибышсвскій.—Ѵьшя земли. Полный переводъ съ
польскаго подъ ред. Владимира Высоцкаго.
№ 9—10. Генрикъ Ибсенг».—„Брандъ". Драматическая поэма въ
5 ти дѣйств. Переводъ въ стихахъ С. Бердяева и Ѳ.
Благова. Приложеніе: Критическій очеркъ о „Брандѣ*
Георга Брандеса.
№ 11. Ст. Пшибииіевскгй.—У моря. Переводъ Я. Мацкевича.
Приложеніе: премированный па конкурсѣ критическій
очеркъ о Ст. Пшибышевскомъ.
№ 12. Пнутъ 1 Ъмсунъ — Борющіяся силы. Переводъ Я. Мацке-
вича. Приложеніе: критическій очеркъ о К. Гамсунѣ изъ
„Литературы" Георга Брандеса.
№ 13. Ст. 11шибышевскій.—Ое ргоГппдіз Переводъ съ польскаго
подъ редакціей Я. Мацкевича.
№ 17. Казимиръ Тетманеръ.—Карпатскіе разсказы. Переводъ съ
польскаго Евг. Загорскаго.
№ 18. Г. Уэльсъ.—Черный страхъ. Переводъ съ англійск. Л. С.
Прил женіе: критическій очеркъ о Г. Уэльсѣ Н. Я. Аб-
рамовича.
№ 19. Пнутъ Гамсунъ.—Тайное горе. Переводъ Евг. Д.
№ 20. Пнутъ. Гамсунъ.— Дама изъ Тиволи. Энъ-Тру. Переводъ
Евг. Д
№ 21. Пнутъ Гамсунъ, — Царица Савская. Переводъ Евг. Д.
№ 22. Октавъ Мирбо.— Война. Переводъ съ французскаго С. Л.
Критическій очеркъ объ Октавѣ Мирбо Н. Я. Абрамовича,
№ 23. Андр. Нѣмоевскаіо.— Прометей. Переводъ съ польскаго
Н. А. Соколова, съ критическимъ очеркомъ о Нѣмоев-
скомъ Н. Я. Абрамовича.
№ 24—25. Г. Уэльсъ. Черезъ 890.000 лѣтъ (Машина времени).
Переводъ подъ редакціей Ѳ. Благова.
№ 26—27. Г. Уэльсъ. 60 тысячъ лѣтъ назадъ. Разсказъ изъ ка-
меннаго вѣка. Переводъ подъ редакціей Ѳ. Благова.
№ 28—29—30. Оскаръ УайлПортретъ Доріана Грея. Прило-
женіе: статья ІО. Айхенвальда объ Оскарѣ Уайльдѣ.
№ 31. Оскаръ Уайльдъ.—Сфинксъ безъ тайны.
№ 32. Ст. Пшибышевскін— Тиртэй.
33. Пази миръ Тетмайеръ.— К* склонахъ Татръ.
Цѣна каждаго №—10 коп. Новые №№ выходятъ
отъ 4 до 6 ежемѣсячно.