Текст
                    НАУКА В ЕЕ ИСТОРИИ


УДК 101.8 ББК 87.3 В 42 Визгин В. П. В 42 Наука в ее истории: взгляд философа. — 2-е изд. — М.: Издательский Дом ЯСК, 2020. — 696 с. ISBN 978-5-907290-21-1 В книге рассматриваются философские и методологические проблемы истории науки. В их основу положены результаты многолетних исследований автора категории качества в античности, а также идеи множественности миров и роли герметического импульса в генезисе новоевропейской науки. Важное место уделено проблеме интерпретации научно-философского текста, соотношению традиций и инноваций в науке, значению социальных структур и культуры как факторов развития научного знания. Последний раздел книги посвящен личным воспоминаниям об известных советских и российских философах и ученых, занимавшихся методологией и философией науки, с которыми автору посчастливилось вместе работать, и об интеллектуальной атмосфере эпохи подъема отечественных исследований в области методологии и философии науки и ее истории. Книга предназначена для интересующихся историей и философией науки и историей исследований ее философских и методологических проблем в нашей стране в последние десятилетия XX века. УДК 101.8 ББК 87.3 В оформлении переплета использована картина Доменико Фетти «Архимед», 1620 г. ISBN 978-5-907290-21-1 IIII I III II IIII III III III © в. п. визгин, 2020 9 V85907"290211 " > © Издательский Дом ЯСК, 2020
СОДЕРЖАНИЕ Предисловие 7 Раздел первый Античная наука У истоков античной науки 13 Проблема множественности миров в учении Анаксагора 17 Механика и античная атомистика 37 Взаимосвязь онтологии и физики в атомизме Демокрита 118 Качества в картине мира Аристотеля 130 Аристотелевская теория тяготения: качественный подход 142 К проблеме генезиса учения Аристотеля о δυνάμεις (Meteor. IV) 153 «Метеорология» Аристотеля и современная наука 162 К анализу квалитативистского типа рациональности: случай Аристотеля 167 Бесконечное в мышлении греков: еще раз об одной известной проблеме 178 Раздел второй Герметическая традиция и генезис науки Религия — наука — эзотерическая традиция: инверсия соотношения 189 Эксперимент и чудо: религиозно-теологический фактор генезиса науки Нового времени 210 Герметический импульс формирования новоевропейской науки: историографический контекст 234 Герметическая традиция и научная революция: к новой интерпретации тезиса Френсис А. Йейтс 259 Эзотерика и наука: эффект резонанса 266 Раздел третий Научная рациональность и эпистемология Становление научной рациональности в химии 281 Нестандартные формы знания в истории науки: квалитативизм, плюралистическая космология, герметизм 311
6 Содержание Научный текст и его интерпретация 335 Традиция и инновация: взгляд историка науки 347 История и метаистория 364 Проблема времени: синергетический подход 382 Археология знания Мишеля Фуко 391 «Генеалогия знания» Фуко как программа анализа научного знания 411 Последний Звенигород: рациональность под прицелом 426 Раздел четвертый Научный разум в контексте культуры Истина и ценность 449 Культура — знание — наука 464 Наука — культура — общество 478 Наука и культура: размышления о их взаимосвязи 491 Вернер Гейзенберг о соотношении искусства и науки 503 Границы новоевропейской науки 525 Энтелехия культуры 553 Раздел пятый Воспоминания, заметки к научной автобиографии Игорь Алексеев, каким я его помню 575 Мы все его так любили: вспоминая Мераба Мамардашвили 581 Вспоминая Вячеслава Семеновича Степина 593 Иван Дмитриевич Рожанский (30.09.1913-25.08.1994) 595 Вспоминая Регину Карпинскую 597 Химия как amor Dei 607 Предисловие ко второму изданию книги «Генезис и структура квалитативизма Аристотеля» 635 «Книги Койре стали для меня настоящим потрясением...»: Беседа с Аленом Сегоном 642 Оглядываясь назад с томом Зубова в руках: Опыт интеллектуальной автобиографии 659 В поисках Другого: опыт философской автобиографии 667 Список публикаций В. П. Визгина 1964-2020 679
ПРЕДИСЛОВИЕ Эта книга складывалась постепенно, отдельными журнальными статьями, заметками и публикациями в сборниках, создававшимися в годы отечественного «штурма и натиска» в истории, философии и методологии науки. Речь идет главным образом о 70-90-х годах XX века. Ее автору посчастливилось тесно общаться, сотрудничать и вместе работать в разных «форматах», включая неформальные, с такими яркими фигурами той эпохи, как М. К. Мамардашвили, В. С. Библер, Р. С. Карпинская, И. Д. Рожанский, В. И. Кузнецов, М. А. Розов, Η. Ф. Овчинников, И. С. Алексеев, П. П. Гайденко... Это только некоторые имена известных ученых, историков науки и философов, непосредственно занимавшихся методологией и философией науки, в том числе фундаментальными проблемами естествознания и его истории, с исследования которых и начиналась научно-философская деятельность автора этой книги. Последний, пятый, раздел книги посвящен как раз личным воспоминаниям об этих выдающихся ученых и тех идеях, которые волновали их и автора этой книги, считающего себя не только их коллегой, но, в некоторых отношениях, и учеником. Что же касается остальных разделов книги, то их содержание определяется доминантными темами, попадавшими в фокус исследовательского интереса автора, начиная с оппозиции античной атомистики и качественного типа рациональности, представленного физикой Аристотеля. Накопленный ранее опыт историко-научных и историко-философских исследований конкретных проблем (проблемы качества у Аристотеля, проблемы множественности миров и вклада герметизма в научную революцию) подвергается здесь методологической рефлексии. Извлечение уроков из проделанных исторических исследований позволило сделать теоретико-методологические выводы, составившие основу собственно эпистемологических разделов книги. Таким образом, исторический ракурс проблематики книги органически дополняется теоретико-методологическим с его вопрошанием о структуре научной рациональности, ее исторической динамике и типах. Важное место здесь занимают такие сюжеты, как проблема интерпретации научно-философского текста, а также соотношение традиций и инноваций в науке, значение социальных структур и культуры как факторов развития научного знания. Кроме того, в этих разделах анализируются некоторые новые в те годы течения в эпистемологии, в частности структурализм и постструктурализм, остающиеся значимыми и сегодня. Итак, в собранных в этих разделах работах звучат уже собственно эпистемологические и методологические отклики на результаты уже проделанных ранее исследований истории познания. При такой общей содержательной структуре книги
8 Предисловие повторов крайне трудно избежать. Только когда материал буквально дублировался в разных статьях, автор не включал их в книгу. Не были (за одним исключением) включены в книгу и те статьи, которые уже публиковались не в журналах и сборниках, а в уже вышедших монографиях автора. Современному читателю будет, пожалуй, уместно напомнить, что теоретической основой дискуссий по истории, методологии и философии науки в те годы была де- ятельностная концепция творчества и развития науки. Корни ее лежали в классическом немецком идеализме и философии Маркса. При этом никакого идеологического догматизма среди исследователей, вовлеченных в это «кооперативно» осуществлявшееся познание науки, не было. Напротив, присутствовала питающая творческие возможности каждого открытость ко всем «веяниям», которые в то время были у нас и на Западе и казались интересными и продуктивными. Максимум исследовательской свободы от идеологических шор сравнительно с другими направлениями тогдашней советской философии был именно в истории и методологии науки. Вспоминая дискуссии вокруг темы рациональности и истории, которые велись у нас в 70-х — начале 90-х годов прошлого века, понимаешь их актуальность. Да, сегодня некоторые ее аспекты выходят на новый уровень, появляются иные, чем прежде, ракурсы ее анализа. Но такие проблемы, как рациональность и культура, рациональность и традиция, рациональность и ее границы, рациональность и язык, остаются в исследовательской повестке и сегодня. Память — начало динамическое и творческое, устремленное в будущее. Бытие не материя, бытие — время. А потому бытие — память. Философы пришли к ясному пониманию этого не сразу. Порой кажется, что вся философия, и не только она, но и наука, шла к этому с самого начала своей истории. В прошлом эту мысль с особенной силой, глубиной и определенностью формулировали такие в целом несхожие между собой философы, как Гераклит, Бергсон и Хайдеггер. Если теперь от философии перебросить взгляд на собственно науку, то в ней и околонаучном методологическом и идеологическом пространстве, ее сопровождающем и поддерживающем, эта идея стала доминировать с тех пор, как в центр исследовательской повестки дня вышла синергетическая идея во всех ее видах. Человек, видимо, то существо, которое особенно чутко чувствует бытийную природу времени (или темпоральную природу бытия). Материальный мир вещественных форм предстает для него «покрывалом» времени. Именно только само время, скрываясь за вещами, наполняющими пространство и отсылающими на первый взгляд лишь к «материи», которую до открытия метафизического приоритета времени предполагали определяющей свойства и взаимодействия вещей, ставит нас лицом к лицу с тайной существования как такового, преломленного сквозь собственное бытие человека, его «экзистенцию», Dasein. Эта книга по сути дела именно об этом, о том недолгом времени интеллектуального натиска размером примерно с тридцать — сорок лет, отзвучавшем в последней трети прошлого века. И возникала она в те годы плодотворных поисков в истории и методологии науки, о которых в последнее время появилось уже немало
Предисловие 9 воспоминаний и даже исследований. Кстати, лучшие мемуары, написанные мыслителями русского Серебряного века, принадлежат, на мой взгляд, Федору Степуну. Называются они «Бывшее и несбывшееся». Так вот, в упомянутом подъеме отечественной истории, методологии и философии науки роль скрытого генератора интуиции и идей принадлежала, так же как у Степуна, «несбывшемуся». Внутри времени всегда есть «сверхвремя», которое никогда до конца не реализуется. Если бы время в своем «натиске» реализовывало бы себя всегда до конца, «до упора», то оно остановилось бы в своем «беге», без которого нет самого времени как такового. Так и в пережитом нашим поколением времени была некая недостигнутая до конца цель, несбывшаяся полностью мечта, греза о каком-то необыкновенном прорыве как в познании природы, так и в познании природы самого познания. Случилось то, что случается всегда: время сменило свой «дух», стиль, «окраску», став другим. Возникли другие, не ожидавшиеся нами «целостности» и «дробности», сменившие пейзаж прежней интеллектуальной жизни. В глубине времени как бы дремлет очередная «сингулярность». В одной из самых известных своих картин Репин отсылает зрителя к художественному образу такой подремывающей сингулярности («Не ждали»). Напрасно пытаемся мы исчерпать и «заклясть» эмерджентность времени, его вспышки, дискретные «выбросы», «возвраты» и «повороты» постфактуальной линейностью и непрерывностью. В цепи якобы континуальных причинно-следственных цепочек, ведущих к изменениям, нам никогда не разобраться до конца. Подобная линеаризация того, что в принципе нелинейно, нереализуема в своей полноте. Такова уж природа времени. И бытия. Можно сказать, что у нас нет по-настоящему соразмерного времени другого предмета познания. Все, что мы узнаём и познаём, всегда отсылает в конце концов ко времени. И только к нему. Поэтому правыми оказываются такие философы, как Гераклит, Бергсон и Хайдеггер. А «неподвижное солнце Любви», которое при этом невозможно отрицать, потому и неподвижно и вечно, что запредельно этому миру. Дыхание времени читатель ощутит и в этой книге. Ведь в нее помещены тексты, написанные как в начале 70-х годов XX века, так и в прошлом году. Все они заново считаны, слегка отредактированы, некоторые сокращены. Но в целом остались в таком виде, в каком были созданы в то, далекое уже, время. Пусть взгляды их автора претерпели изменения. Но подверстывать под них эти тексты я не стал. Только слегка облегчил их понимание для современного читателя. Хочу выразить признательность за поддержку и стимулирование моей работы чл.-корр. РАН П. П. Гайденко, директору Института философии академику РАН А. В. Смирнову, а также уже ушедшим из жизни коллегам и друзьям, о которых читатель прочтет в этой книге. Февраль 2020 г.
Раздел первый АНТИЧНАЯ НАУКА
У ИСТОКОВ АНТИЧНОЙ НАУКИ' Несомненным достоинством монографии И. Д. Рожанского является сочетание историко-научного анализа с историко-филологическим методом реконструкции текстов античных комментаторов и оригинальных фрагментов философа из Клазо- мен. Проделанная автором критическая работа по анализу имеющихся уже переводов сохранившихся фрагментов привела к уточнению и исправлению ряда текстов, что является важным для понимания как отдельных моментов учения Анаксагора, так и его взглядов в целом. Основная задача автора состояла в изображении системы философско-физиче- ских воззрений Анаксагора, в изучении их формирования и эволюции. Используя как собственные исследования, так и труды предшественников, посвященные изучению наследия Анаксагора, И. Д. Рожанский выясняет ряд спорных моментов. Так, например, благодаря его работе мы теперь по-новому представляем себе связи Анаксагора и древних атомистов. Автор книги убедительно развивает гипотезу, согласно которой Анаксагор завершил разработку своей теории строения вещества, использовав раннюю атомистику Левкиппа. По своему жанру рецензируемая книга ближе всего примыкает к многочисленным историко-научным исследованиям, посвященным «драмам идей». Однако историческая реконструкция учения Анаксагора дополняется в ней раскрытием образа личности мыслителя, анализом связанных с ним легенд. Органической частью книги являются приложения, содержащие собрание текстов источников, относящихся и посвященных Анаксагору, заново отредактированных и частично переведенных автором. Те вновь вводимые автором источники, которых нет в классическом собрании Дильса, отмечены звездочкой. Книгу завершает подробная библиография. Обратимся к рассмотрению некоторых общих вопросов, поставленных в книге Рожанского о древнем философе. Античная мысль ценна для нас прежде всего раскрытием способов постановки проблемы научного познания, установлением возможных приемов рационального отношения к бытию. С начала своего формирования в рамках милетской натурфилософии античная мысль знала по существу одну-единственную проблему: как возможно мыслить бытие как космос? Как видимый мир с его многоразличием вещей и процессов сочетается в гармонически взаимосвязное, непрерывно самоподдерживающееся, прекрасное и совершенно * Рецензия на книгу: Рожанский И. Д. Анаксагор (У истоков античной науки). М.: Наука, 1972.
14 Раздел первый целое — космос? Основу познавательного отношения к миру ранней греческой мысли составляло исходное для греков постижение природы (ή φύσις) как активной порождающей вещественной стихии, как природы творящей (ср. natura naturans Спинозы). Поэтому всех греческих философов до софистов и Сократа Аристотель называет «фисиологами» или физиками1. Подчеркнем, что такое исключительно космологическое — точнее, «фисиологическое» — мышление является изначальной формой для всей последующей научно-философской традиции. Однако после софистов и Сократа греческая мысль, делая достаточно крутой вираж, вырабатывает основы для логически универсального, отвлеченно категориального подхода к миру. Такой подход предполагает не только специальные научно-философские понятия (сущность и явление, причина и действие, количество и качество и т. п.), но, что не менее важно, методы и приемы внутрилогической рефлексии диалектической мысли, базирующиеся на них. На пересечении этих направлений греческой мысли, натурфилософии и диалектической онтологии эйдосов (идей), находится анаксагоровское понятие нуса. Историки и философы до сих пор не нашли какой-либо однозначной интерпретации понятия «нус». Рожанский вводит нас в эту непрекращающуюся полемику, раскрывая глубокое своеобразие анаксагоровской мысли, послужившее, несомненно, одной из причин этого векового спора. Действительно, что же такое на самом деле нус* Во всяком случае у Анаксагора это внутрикосмический организующий и движущий фактор мирообразования и, одновременно, наделенная активностью закономерность самой природы. Нус, в конце концов, подобно логосу Гераклита, есть имманентное космосу начало самоорганизации космического бытия2. Поэтому реконструкцию анаксагоровой мысли в целом следует начинать не с его учения о нусе, а, напротив, с учения об элементах как «семенах», с его физики во всем ее объеме. Только в таком случае учение о нусе приобретает конкретно значимое, функционально-расчлененное, конкретизируемое в составе космического бытия содержание. Этому соответствует развитие представлений самого Анаксагора: сначала он формулирует физические основы своей космогонии, включавшие его теорию материи, а уже затем, говорит автор книги,«наподобие козырного туза бросает в игру нус, указывая тем самым на скрытую пружину всего происходящего»3. Рожанский находит яркие, выразительные формулировки для «домашнего», обозримо-человеческого космоса Анаксагора: «Небесные светила у него имели земное происхождение, они были где-то недалеко и подвергались воздействию воздуха; звезды были простыми камнями и могли от сотрясения низвергнуться вниз; Луна имела долины, горы и равнины и, возможно, была обитаемой; Солнце было всего лишь раскаленной каменной глыбой величиной с Пелопоннес... Это был земной 1 Рожанский И. Д. Анаксагор. С. 9. 2 Там же. С. 214-215. 3 Там же. С. 195-196.
У истоков античной науки 15 космос, в нем не было ничего божественного, сверхъестественного; в этом космосе было что-то уютное, камерное, домашнее»4. Такое видение мира было возможным, во-первых, потому, что вся мыслительная энергия как милетцев, так и Анаксагора была практически освобождена от трудоемких логико-гносеологических проблем и целиком расходовалась на хозяйски деловое познание космоса, его генезиса и устройства, исходя из начал его бытия. А, во-вторых, подобный образ космоса обусловливается тем обстоятельством, что ранняя греческая физика живет в одном ритме с общественной жизнью полиса и поэтому, по слову Рожанского, «греческий космос — это тот же полис, только переведенный в общемировой план»5. В оценке античного научного наследия новоевропейская наука была далека от беспристрастия. Античное знание она судила жестким судом механистической методологии. Однако такой масштаб оказался неподходящим ни для Анаксагора, ни для Эмпедокла, ни для Аристотеля. В этом лежат причины дошедшей вплоть до наших дней недооценки неатомистической традиции, от чего, к сожалению, несвободен и И. Д. Рожанский, утверждающий, что «...античная атомистика стоит на голову выше всех других естественно-научных построений древности (не исключая Аристотеля)»6. Автор книги стремится показать, что в учении Анаксагора наблюдается невиданное больше нигде и никогда в античности богатство разнородных идей. Так, например, Клазоменец применяет как органические, так и механические модели, хотя его детерминизм в целом есть скорее «органический детерминизм»7. Анаксагору удалось соединить качественное, или квалитативистское, видение космоса с традиционным структурно-математическим подходом, идущим от пифагорейцев к Платону. «Семена» Анаксагора наделены качествами, и поэтому они имеют значение для развития в дальнейшем идеи химического атома и элемента, по крайней мере для их предвосхищений в античной «химии». И если в резкой полемике с пифагоро-платоновской и атомистической традициями Аристотель чрезмерно перегружает функциональную познавательную значимость континуума чувственно данных качеств, отбрасывая идею дискретности, то Анаксагор свободен и от этого одностороннего квалита- тивизма и континуализма. Органический детерминизм, общекосмический эволюционизм, синтез дискретно-структурного видения природы с континуально качественным — вот важнейшие характеристики мышления Анаксагора, которые уже в наше время конструктивно воспроизводятся в таких быстроразвивающихся областях современного знания, как эволюционно-химические исследования (прежде всего, эволюционный катализ), 4 Рожанский К Д. Анаксагор. С. 100-101. 5 Там же. С. 172. 6 Там же. С. 24. 7 Там же. С. 208.
16 Раздел первый системное движение и теория неравновесных процессов. Если атомистика Левкиппа и Демокрита была и остается эффективным фундаментом «физикализации» знания, то элементы качественно-динамического континуализма Анаксагора и Аристотеля являются необходимым компонентом теоретико-методологического «фона» научного мышления, связанного с его «биологизацией». Очевидно, что значение неатомистической традиции, освобожденной от ее заблуждений и крайностей, возрастает в связи с кризисом механистической программы естественно-научного познания и с развивающимся в этих условиях эволюционно-синтетическим направлением в современной науке. Поэтому, несомненно, прав автор книги, когда он отмечает, что «...у этого философа (речь идет об Анаксагоре. — В. В.) зачатки будущего естествознания обнаруживаются, может быть, в большей степени, чем у любого другого из его современников»8. 8 Рожанский И. Д. Анаксагор. С. 35.
ПРОБЛЕМА МНОЖЕСТВЕННОСТИ МИРОВ В УЧЕНИИ АНАКСАГОРА Реконструкция философско-физического учения Анаксагора, несмотря на многочисленные работы, посвященные его анализу (среди них мы прежде всего хотели бы отметить замечательное исследование И. Д. Рожанского1), продолжает оставаться актуальной задачей. Разделял ли Анаксагор учение о единственности мира (ЕМ) или у него было представление о множестве миров (ММ)? И если у него было такое представление, то о каких именно мирах учил философ из Клазомен? Вопрос этот является предметом самой острой полемики, ведущейся с древности и до наших дней. Действительно, в дошедших до нас фрагментах, оставшихся от сочинения Анаксагора «О природе», мы находим два, в которых, как это представляется на первый взгляд, высказываются противоположные суждения по этому вопросу. Действительно, в восьмом фрагменте говорится: «Не отделены друг от друга вещи, находящиеся в едином космосе, и не отсечено топором ни теплое от холодного, ни холодное от теплого» (В8)2. Слова «в едином космосе» (έν τω ένι κόσμω) указывают на то, что у Анаксагора космос мыслится как единственно сущий. Однако в знаменитом фрагменте В 4а речь идет о другом, чем наш, мире. Процитируем его: «Если все обстоит таким образом, то следует полагать, что во всех соединениях содержится многое и разнообразное, в том числе и семена всех вещей, обладающие всевозможными формами, вкусами и запахами. И люди были составлены, и другие живые существа, которые имеют душу. И у этих людей, как у нас, имеются населенные города и искусно выполненные творения, и есть у них Солнце, Луна и прочие светила, как у нас, и земля у них порождает многое и разнообразное, из чего наиболее полезное они сносят в дома и употребляют в пищу. Это вот сказано мной об отделении, потому что не только у нас стало бы отделяться, но и в другом месте». Как бы ни толковать этот фрагмент (а таких толкований было дано множество), ясно одно, что речь в нем идет не о нашем мироздании, а о другом мире, подобном нашему. Как можно решить эту апорию? Очевидно, что можно попытаться просмотреть все другие фрагменты и свидетельства в данном ракурсе. Фрагментов осталось немного, и они не позволяют нам склонить чашу весов спора в ту или иную сторону. 1 Романский И. Д. Анаксагор: У истоков античной науки. М.: Наука, 1972. 2 В статье используется общепринятая нумерация фрагментов Анаксагора и свидетельств о его учении (В8, В 4а и т. д.), цитируемых всюду по: Романский И. Д. Анаксагор: У истоков античной науки. М.: Наука, 1972.
18 Раздел первый Иначе обстоит дело со свидетельствами. Действительно, их анализ позволяет собрать богатый материал, относящийся к нашей проблеме. Распределение свидетельств в пользу ЕМ и ММ явно неравномерно: есть всего одно свидетельство Симпликия, указывающее на то, что Анаксагор учил, по-видимому, о ММ: «Причиной же движения и становления,— говорит комментатор,— Анаксагор признал разум [нус], благодаря которому разделяющиеся вещи образовали миры и природу всего остального» (А41). Источником этого свидетельства является сочинение Теофраста «Мнения физиков». Следуя за Теофрастом, Симпликий подчеркивает близость Анаксагора и Анаксимандра в плане разбираемых в данном свидетельстве вопросов. Поэтому, имея в виду анаксимандровскую тему ММ, доксограф мог применить соответствующую лексику и к Анаксагору. Такая интерпретация, отвергающая тезис о ММ как собственное мнение Анаксагора, была высказана Ю. Кершенштейнер3. Если же теперь мы посмотрим на свидетельства, подтверждающие другой полюс анализируемой нами дилеммы, то картина будет совершенно иной. Фрагмент В8 подкрепляется целым рядом свидетельств, в которых говорится о мире в единственном числе: А63, А64, А45, А48, А58. Приведем в этой связи наиболее характерное свидетельство Аэтия А63: «Фалес... Анаксагор, Платон, Аристотель, Зенон: космос един (ενα του κόσμον)». Правда, у того же Аэтия есть и другой список: «Анак- симандр, Анаксимен, Анаксагор, Архелай, Диоген, Левкипп считали мир тленным» (А65), но, как показали Г. С. Керк и Дж. Э. Рейвен, свидетельство это ненадежное и Аэтий ошибается, исправляя свою ошибку в А634. Означает ли это, что проблема решена и что мы можем со всей определенностью сказать, что тысячелетние споры лишены всяких оснований? Ни в коем случае: этому мешает все тот же самый загадочный из всех фрагмент В4. Ограничимся кратким анализом причин трудностей истолкования фрагмента В4, рассмотрим некоторые его интерпретации, представляющие, с нашей точки зрения, наибольший интерес, и, наконец, попытаемся дать свое понимание проблемы ММ в учении Анаксагора. Трудности, испытываемые при истолковании этого фрагмента самим Симпликием, связаны с глубиной, сложностью и оригинальностью космолого- физического учения Анаксагора. В этой связи приведем слова К. Рамну. Именно это учение, — говорит она, — позволяет с наибольшей легкостью свести его к началам и утверждениям, которые прямо противоположны друг по отношению к другу. Он, так сказать, основал свой особый мир на противоречии. И при исследовании этот мир открывается как один из самых сложных и самых богатых образами, устремленными в будущее5. 3 Kerschensteiner I. Kosmos: Quellenkritische Untersuchungen zu den Vorsokratikern. München, 1962. S. 145. 4 Kirk G. S., Raven /. £. The presocratic philosophers. Cambridge, 1957. R 124, 389. 5 Ramnoux C. Les présocratiques // Histoire de la philosophie. T. 1: Orient — antiquité — moyen âge. P., 1969. P. 435.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 19 При анализе проблемы ММ в учении Анаксагора вряд ли оправдано исходить из каких бы то ни было априорных установок-решений, предполагающих у Клазо- менца представления о ММ или, напротив, отрицающих их. У Р. Мондольфо, увлеченного преодолением идущего от классицизма XVIII в. предубеждения, согласно которому бесконечность была темой-табу для греков, складывается априорная установка считать, что почти все греческие мыслители в той или иной форме допускали актуальное бесконечное и тем самым учили о множестве одновременно сосуществующих миров. В частности, у Анаксагора итальянский ученый находит такое представление о бесконечности, согласно которому она обладает своего рода бесконечной устойчивостью, противостоящей как конечным воздействиям на нее (например, конечные вычитания из бесконечного), так даже и бесконечным воздействиям6. Мондольфо считает, что в силу наличия у Анаксагора такой концепции бесконечности у него, вероятно, было и учение о ММ. Правда, существуют, как он отмечает, три основных препятствия для принятия тезиса о ММ у Анаксагора: 1) свидетельство Аэ- тия (DK 46 В63), 2) приводимый Симпликием фрагмент Анаксагора В8 и, наконец, 3) теоретическое препятствие: вихреобразующая функция нуса не ограничена в пространственном смысле, а это, очевидно, препятствует принятию бесконечного числа таких космогенетических вихрей в пространстве. Действительную преграду, по Мондольфо, представляет только третий, чисто теоретический аргумент: «Бесконечное распространение вращательного движения из изначального центра, — подчеркивает ученый, — представляет серьезную трудность для согласования с плюралистской гипотезой»7. Для того чтобы преодолеть эту трудность в рамках плюралистской гипотезы, т. е. гипотезы о ММ (а она кажется Мондольфо и текстологически неизбежной), он вынужден принять особое допущение, согласно которому центры космо- образований размещаются во вселенной Анаксагора на бесконечных расстояниях друг от друга. Мондольфо сознает, что принятие такого сильного допущения выдвигает новые трудные проблемы, но, как он считает, другого пути нет: «Очевидно, — признает итальянский исследователь, — что подобное гипотетическое согласование чревато проблемами и далеко от того, чтобы быть удовлетворяющим. Однако при имеющихся в настоящее время свидетельствах оно, по-видимому, не может быть заменено другим, более приемлемым»8. Здесь мы сделаем два замечания. Во-первых, такое допущение действительно чрезмерно «сильное»: почти с полной уверенностью можно сказать, что у Клазоменца не было представления о бесконечно больших интервалах между центрами космо- образования. На самом деле масса и объем изначальной смеси были у Анаксагора, скорее всего, конечными величинами. Идеи бесконечно протяженного пространства мы у него не находим. Вся его интуиция бесконечности направлена не на макромир, 6 Mondolfo R. L'infinito nel pensiero dei Greci. Firenze, 1934. P. 294. 7 Ibid. P. 296. 8 Ibid. P. 298.
20 Раздел первый а на микромир. Бесконечное у Анаксагора — это бесконечно малые «семена» вещей, не знающие предела своего деления. При наличии такого рода бесконечности Анаксагору нет смысла прибегать к другому полюсу представления о бесконечном. Эту особенность мышления Клазоменца удачно, на наш взгляд, подчеркнул Ш. Мюглер9. Во-вторых (и это относится не только к Мондольфо, но и ко многим другим исследователям), зачастую истолкование фрагмента В 4а в плане вопроса о ММ ограничивают интерпретацией слова άλλη (в другом месте), задавая при этом вопрос, где находится та область, о которой в В 4а говорит Анаксагор? Э. Целлер считал, что единственно возможной локализацией событий, описываемых в этом отрывке, является Луна10. Дж. Вернет же отметил, что это нелепо, так как у Анаксагора говорится, что Луна у них, «как у нас», значит, άλλη означает «в других мирах»11. А другие исследователи (Ф. М. Корнфорд, У. К. Ч. Гатри и др.) считали, что такой локализацией, скорее всего, должен быть какой-то иной, чем наш, участок земной поверхности. Но при этом все эти исследователи как бы забывали модальность, в которой излагает Анаксагор эти сведения о «другом мире», на что со всей решительностью обратил внимание только Г. Френкель12, подчеркнув, что оборот και άλλη (и в другом месте) связан с оптативом, притом архаического толка. Эту форму оптатива Френкель называет «оптативом мысленного эксперимента», т. е. в этом фрагменте, согласно немецкому ученому, вся речь идет в модусе гипотетического допущения, а не в форме утвердительного наклонения. Глубокий филологический анализ, данный Френкелем, был использован И. Д. Рожанским, который и положил его в основу своей интерпретации фрагмента. Мондольфо, сознавая определенные трудности в своем истолковании, отказывается от тезиса о бесконечном ММ (БММ) у Анаксагора (Дж. Вернет, А. Ко- вотти и др.) и считает возможным говорить только о конечном ММ в учении Клазоменца. Но эта уступка соперничающей интерпретации не меняет дела в принципе: на нее Мондольфо идет в силу принятия бесконечных расстояний между мирами, допущения, на наш взгляд, неприемлемого хотя бы уже в силу того, что у Анаксагора, в отличие от атомистов, нет представления о бесконечном пространстве. Вселенная Анаксагора беспредельна в определенном смысле, но конечна. Этим она несколько напоминает релятивистскую сферическую модель стационарной Вселенной, предложенную А. Эйнштейном. У Эйнштейна Вселенная конечна, но безгранична в силу ее замкнутости (кривизна пространства). У Анаксагора же Вселенная тоже конечна, но безгранична в качественно-инфинитезимальном плане, т. е. безграничность или беспредельность вещей у Анаксагора определена «по множеству и по малости» (В1). 9 Mugler Ch. Le problème d'Anaxagore // Rev. étud. grec. 1956. Vol. 69. P. 321. 10 Zeller Ε. Die Philosophie der Griechen in ihrer geschichtlichen Entwicklung. Leipzig, 1892. Th. 1. H. 2. S. 1239. 11 Burnet J. Early Greek philosophy. L., 1945. P. 269-270. 12 Fränkel К Wege und Formen des frühgriechischen Denkens. München, 1960. S. 284-291.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 21 Проблема ММ в учении Анаксагора помимо своих филолого-текстологических аспектов имеет и содержательную, концептуальную сторону, которая наилучшим образом может быть прояснена сравнением атомизма и учения Анаксагора. Мы принимаем точку зрения Ш. Мюглера, И. Д. Рожанского и некоторых других исследователей относительно связей учения Анаксагора с атомизмом Левкиппа, который он критиковал и старался преодолеть, хотя ряд фундаментальных черт и сближает эти учения. Демокрит, в свою очередь, заострял свои формулировки в ответ на анакса- горову критику левкиппова атомизма. Если кратко обозначить логические предпосылки учения о БММ в рамках атомизма, то ими будут прежде всего учение о пустоте и принцип изономии. Изономия приводит к принятию всевозможных бесконечностей — бесконечности пространства, форм атомов, их числа и даже, по-видимому, размеров. Из этого набора бесконечностей в силу принципа спонтанного механического движения атомов возникают бесчисленные миры, которые растут, достигают расцвета, приходят в упадок и гибнут. Постоянство Вселенной в целом, ее космологическая стабильность поддерживается именно за счет ресурсов бесконечно большого. У Анаксагора же проблема обеспечения устойчивости космологического бытия решается за счет помещения его ресурсов не в область бесконечно большого, а в область бесконечно малого. Но именно бесконечно большое с его беспредельными ресурсами служит основанием для допущения БММ в атомизме. Хотя мы и не можем документально доказать, что Демокрит, развивая свое учение о бесконечно разнообразных мирах, прямо полемизирует с Анаксагором, однако такое допущение, опирающееся на внутренние логические аргументы, весьма правдоподобно. Действительно, текст фрагмента Анаксагора (В 4а) и текст свидетельства Ипполита (DK 68 А40) тематически настолько близки, что их невозможно не сравнивать и не видеть при этом во втором тексте критического ответа на первый. В этом плане мы присоединяемся к анализу И. Д. Рожанского13. Перед тем как изложить нашу интерпретацию фрагмента В 4а, остановимся на некоторых, на наш взгляд, интересных его истолкованиях, выдвинутых видными исследователями античной науки. В основе интерпретации Ш. Мюглером загадочного фрагмента В4 лежит предположение, что во многом космологические предположения греков вообще были попытками развернутого ответа на вопрос об источниках космического постоянства. Действительно, поиск ресурсов для обеспечения поддержания всей мировой совокупности вещей в стационарном состоянии является, на наш взгляд, стержневой проблемой космологического мышления, пожалуй, даже не только греков: эта проблема не потеряла своей актуальности и по сей день. Эксплицитную ее развертку мы находим и у Лукреция, который, как известно, только комментировал систему Эпикура. По мнению Мюглера, эта проблема получила даже вид традиционной космологической формулы: όαπειρος χρόνος (беспредельное Время)14. 13 Рожанский И. Д. Указ. соч. С. 207. 14 Mugler Ch. Kosmologische Formeln // Hermes. 1968. Bd 96. H. 5. S. 515.
22 Раздел первый Очевидно, что поскольку Вселенная должна существовать долго, если не вечно, а второе даже более приемлемо для греческого рационализма, постольку обладание даже временной бесконечностью15 требует, чтобы источники поддержания такого существования были также бесконечными. Бесконечность в следствиях должна быть поддержана бесконечностями в посылках или, говоря в отнологическом модусе, бесконечностями причин или начал. В таком плане постановки этой проблемы оказывается, что различные космологические системы досократиков различаются способами задания этих бесконечностей начал космического становления. Здесь нас интересуют две философско-физические системы: атомизм и учение Анаксагора. У атомистов были следующие бесконечности в качестве источников космического становления. Во-первых, бесконечность пространства. Во-вторых, бесконечность числа атомов и их форм. И, в-третьих, бесконечность (вечность) движения атомов, его, если угодно, самоподдерживание. Эта «связка» бесконечностей при допущении конечности космоса с необходимостью приводит к БММ. Устойчивость Вселенной в целом поддерживается, таким образом, этими бесконечностями. А именно бесконечно большое служит ресурсом для поддержания космологического разнообразия и уровня организации космического вещества во Вселенной. Вернемся к учению Анаксагора. В В12 говорится, что «во всем заключается часть всего...». Это означает, что Анаксагор выдвигает идею бесконечности качеств в бесконечно малом измерении. Иными словами, в качественном отношении мир бесконечен в любой бесконечно малой точке: во всем есть качественно определенная часть всего, хотя по количеству эти качества и будут сколь угодно малыми. Та же мысль разворачивается и в В1: «Все вместе были вещи, — говорит Анаксагор, — беспредельные и по множеству и по малости». У Анаксагора мы не находим представления о бесконечно протяженном пространстве, и, следовательно, его Вселенную мы должны мыслить конечной как по геометрической характеристике — по пространственной величине, так и по физической — по общей массе начального вещества, представляющего собой смесь всего со всем (πάντα όμοϋ). В таком случае нетрудно видеть, что ресурсы космического становления могут содержаться у Анаксагора только в сфере бесконечно малого. Бесконечно малое неистощимо, поэтому возможно предложить такую модель однонаправленного, линейно протекающего космического становления, которое поддерживалось бы только ресурсами бесконечно малого. Именно такую модель и предложил Мюглер. Согласно такой модели Анаксагор принимает за источник становления свой конечный материальный субстрат, бесконечный, однако, в плане делимости и в плане беспредельной устойчивости материи в качественном отношении. Принцип «все во всем», таким образом, служит основой для поддержания мирового становления. Микрофизика беспредельно дробимой в количественном плане материи, но бесконечно сохраняемой при этом в качественном плане служит базой для 15 По крайней мере, отсутствием конца существования во времени, если даже начало и есть, что, впрочем, нелегко грекам принять прежде всего по соображениям симметрии.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 23 поддержания космической макростабильности. Эти мысли и оригинальны, и полны, как нам представляется, актуального звучания, хотя сама идея бесконечного деления и кажется чистым анахронизмом. Интересно здесь то, что Анаксагору удалось создать учение, в котором изнашиваемость вещей, организованных объединений, порядков, качеств возобновлялась бы за счет беспредельного «семенного» (у Анаксагора начала — «семена», σπέρματα) фонда. «Семенной» фонд, или «генофонд», мира неисчерпаем, и поэтому мир воспроизводим и ему не страшны никакие диссипации энергии, сопровождающиеся утратой качеств. При этом общая масса остается конечной: темп космического процесса становления носит асимптотический характер. Мюглер не без оснований указывает на аналогию между математикой иррациональных величин (открытие несоизмеримости диагонали и стороны квадрата) и логикой асимптотического процесса. Влияние математики на Анаксагора возможно, конечно, и в других пунктах. Итак, любая вещь вечна, бесконечно устойчива уже потому, что ее «генофонд» бесконечно устойчив: качества неуничтожимы, а большое и малое — абсолютно относительные измерения и сами по себе ничего не значат. Инвариантно качество, а не количество или величина. Удачным выражением для характеристики соотношения систем атомистов и Анаксагора является образ, предложенный Рамну, — братья-враги (ennemis-frères). Действительно, мы отмечаем общность внутренней логики их мышления на уровне принципов, проявляющуюся прежде всего в принципе изономии, или «индифференции» (Мюглер). «Индифференция» означает, что если нет достаточного основания для предпочтения одного другому, то оба сравниваемых термина имеют равное право на существование. Принцип индифференции действует не только у атомистов, но и в системе Анаксагора. Действительно, ни одно из качеств не имеет никаких преимуществ перед другими, и поэтому существуют всевозможные качества, качественная бесконечность начал-качеств16. Но отличие от атомистов в том, что у Анаксагора нет предела делимости тел: противоположные математические интуиции задают разные начала физического мира. Итак, и Анаксагор, и еще более широко атомисты принимают за основу своих космологических построений принцип изономии, но применяют его по-разному. Ресурсом бесконечности процесса становления во Вселенной у атомистов, как мы уже говорили, служат макробесконечности, бесконечности количественного плана, а у Анаксагора — бесконечность потенций инфинитеземальной сферы качественного плана, причем сама исходная масса вещества является у него конечной и размещенной в конечном пространстве. Но как можно мыслить поддержку процессов становления и развития в единственном конечном космосе? Очевидно, используя беспредельные внутренние ресурсы, ресурсы бесконечно малого. Так именно и поступает Анаксагор: вся его система логически понятна только при допущении ЕМ. В данном месте нашего анализа остановимся на связи между ЕМ у Анаксагора и единственностью и всеобщностью действия нуса. В данном контексте интересно 16 Анаксагор называет свои изначальные качества «сущими вещами».
24 Раздел первый проанализировать фрагмент В12. Очевидно, что ММ при общем порядке связи мира и нуса как начала космогенеза требует и множественности нусов или, по крайней мере, локального действия нуса, его бесконечной дробности. Но ничего подобного в дошедших до нас фрагментах Анаксагора мы не находим. Напротив, фрагмент В12 говорит ясно о том, что нус определяет не локальное вращение и космообразо- вание, а универсальное, охватывающее всю вселенную. Во-первых, нус один, единствен: «нус прост и самодержавен и не смешан ни с одной вещью, но один он существует сам по себе» (В12). И ниже Анаксагор прямо говорит: он, нус, властвует, «будучи один и сам по себе». Во-вторых, нус определяет всеобщее вращение: «и над всеобщим» (συμπάσης) вращением стал властвовать нус, так как он дал начало этому вращению» (В 12). Посмотрим теперь, как соотносятся в свидетельствах об учении Анаксагора мир (космос) и разум (нус). Характер этого соотношения показателен для суждения по проблеме — один мир предполагался космологией Клазоменца или же множество? В подавляющем большинстве случаев говорится, что нус создал мир: «творец космоса разум» (Симпликий, А45); «Анаксагор использует разум как машину для создания космоса» (Аристотель, А47); «Анаксагор считал богом разум, создавший космос» (Аэтий, А48). Есть только один приведенный нами контрпример (А41). В этом свидетельстве нус признается источником «миров и всего остального». Но это — странное сочетание. Действительно, как можно говорить о природе всего остального, если миры исчерпывают все, что может возникнуть из начальной смеси? Что еще, кроме мира (или миров), может создаваться в космогенезе? Поэтому само сочетание «миров» и «всего остального» нелепо. Это место важно для анализа нашей проблемы потому, что именно на нем О. Гигон основывает свою точку зрения о наличии у Анаксагора концепции ММ. При этом он уклоняется от анализа ясного места у того же Симпликия (В8), где комментатор приводит собственные слова Клазоменца. Правда, Гигон считает, что в этом фрагменте речь идет не о единственном мире, а о единстве мира, т. е. о глубокой связности всех вещей внутри одного мира17. Но, на наш взгляд (мы здесь солидаризуемся с Френкелем18, с Мюглером и др.), именно этот фрагмент надо рассматривать как весомое, если не решающее, свидетельство в пользу ЕМ у Анаксагора: единое и единственное просто не разделяются в слове έΐς (во фрагменте стоит έυι)19. Если вдуматься в смысл, который, возможно, Симпликий здесь имеет в виду (А41), то слово «космос» обозначает некую упорядоченность, какой-то локально организованный участок, которому можно противопоставить все остальное как менее упорядоченное образование. И, как мы уже подчеркнули, скорее всего, это какой-то совершенно конкретный смысл, значимый в системе Анаксимандра и потерявший 17 Gigon О. Zu Anaxagoras // Philologus. N. F. 1936. Bd. 45. S. 32. 18 Fränkel К Op. cit. S. 288. 19 Дворецкий К X. Древнегреческо-русский словарь. Т. 1. М.: ГИС, 1957. С. 468.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 25 ко времени Анаксагора свою актуальность, хотя, очевидно, еще сохранивший свою употребительность. Мы не можем рассматривать и как доказательство ММ у Анаксагора свидетельство Аэтия (А48): «Анаксагор же говорит, что вначале тела покоились, божественный же разум привел их в порядок и осуществил рождение миров (γενεσειςτώνολων)». Конечно, например, у Платона мы найдем слово όλος в значении «мир», «Вселенная». Но тем не менее основное значение этого слова — «все», «полное», «целое» и т. п. Речь идет здесь, скорее, не о космосах-мирах, а неопределенно о всех вещах (tutte le cose уД.Ланцы20). Итак, нам важно обратить внимание на то, что нус действует на всю первичную смесь, вызывая ее разделение, никогда до конца не идущее, — только он один абсолютно чист и не смешан. И в этой полноте действия нуса мы обнаруживаем неизбежность ЕМ у Анаксагора. Отметим одно интересное обстоятельство. О единственном мире говорил, например, и Эмпедокл (В27, В28), но говорил спокойно, в тонах торжественной констатации, отвечающей духу его поэмы. Аналогичную картину мы находим и у Парменида (В8, В6). Но только с Анаксагора — а это лишний раз доказывает его заинтересованное знакомство с атомизмом Левкиппа — начинает набирать силу в пользу ЕМ аргументация, которую развивают специально и целенаправленно. Действительно, те аргументы в пользу ЕМ, которые, казалось бы, на первый взгляд являются изобретением Платона и Аристотеля, видимо, содержатся, пусть и в несколько свернутом виде, уже у Анаксагора, который их выдвигал против учения Левкиппа о БММ. Речь идет об аргументации, использующей представление о том, что вся мировая материя пошла на образование космоса, что поэтому никакой другой материи при этом не осталось, так что на образование других миров просто нет материальных ресурсов. Если бы у Анаксагора было множество изономически соотносящихся между собой нусов, такое же множество, каковым является множество его «семян», то возможность ММ была бы, пожалуй, вполне реальной, даже несмотря на ограниченность пространства Вселенной и общей массы вещества в ней. Но никакого плюрализма на уровне нуса — на уровне мирового порядка, мировой необходимости, мирового ритма развития — у Клазоменца мы не находим. Подчеркнем, что пространство само по себе у него однородно, если, конечно, говорить о пространстве до всякого кос- могенеза. Начало космогенетического процесса порывает с однородностью и вводит четкую неоднородность — центр и периферию. Распространение ноотической кос- могенетической волны идет так же анизотропно: от центра к периферии, и обратимости в этом процессе нет. Обратим наше внимание на разницу в терминологии для вихревого процесса у Анаксагора по сравнению с атомистами. Атомисты используют термин ήδίνη или όδΐνος, а Анаксагор говорит даже не о вихре, а скорее о «круговращении» (περι- χώρησις). Это терминологическое отличие нам не кажется случайным: Анаксагор Lanza D. Anassagora. Testimonianze е frammenti. Firenze, 1966.
26 Раздел первый сознательно выбрал другой термин, чтобы показать отличие его космогенеза от лев- киппова. Смысл единственности, кстати, четко звучит в термине Анаксагора, напоминая о целостном круговом обходе, совокупном охвате всего массива изначального вещества. У Левкиппа же это просто вихрь, смерч, что-то определенно локальное. А поэтому космогенез Анаксагора уникален, а не бесконечно множествен, как у атомистов. В этом терминологическом расхождении мы видим лишнее свидетельство, подтверждающее тезис о ЕМ в космологии Клазоменца. Основным текстом Анаксагора, прямо подтверждающим его учение о ЕМ, служит фрагмент В8. Данный фрагмент интересен тем, что в нем, по-видимому, представлена полемика с атомистическим учением о ММ. Полемику с Левкиппом здесь видит и Э. Целлер21, и Ш. Мюглер22. Мы считаем, что полемика с атомистами проявляется здесь не столько в шаржировании атомистических метафор, как считает Мюглер, сколько в четком утверждении тезиса о ЕМ, что явно направлено против атомистической доктрины. Приписывание Анаксагору учения о БММ опирается, помимо загадочного текста В8, на предположение о пространственной бесконечности Вселенной у Клазоменца наподобие того, как это имеет место у атомистов. В этом пункте наша позиция расходится с позицией Дж. Бернета23 и Ч. Фримана24. Сложнее обстоит дело со свидетельством Симпликия, где речь идет о начале космоса. Строго говоря, если рассуждать в рамках принципа изономии, то непонятно, почему мир стал образовываться именно в этот, а не в какой-то другой момент времени. Принцип изономии в его применении ко времени должен был бы привести к отказу от нуль-пункта космической эволюции: все моменты равноправны, и поэтому космическая эволюция бесконечна как в плане своих «истоков», так и в плане своей длительности. Такова примерно позиция Мюглера. Но Рожанский считает, что процесс космообразования у Анаксагора «не имеет конца, но имел начало»25. Историк подтверждает свою позицию отсылкой к современной космологии, в которой идея начала мира не кажется абсурдной, каковой она, несомненно, казалась греку V в. до н. э. Но надо при этом учесть, что в современной космологии нуль-пункт эволюции есть одновременно и начало всей пространственно-временной системы отсчета, что первичный взрыв служит началом времени и пространства. Но Рожанский подчеркивает, что проблемы начала времени Анаксагор не ставит, хотя об этом ясно говорит Симпликий. В обоих случаях трудность сохраняется: трудно представить себе допущение начала мира Анаксагором в произвольной временной точке из-за грубого нарушения, можно сказать, врожденного грекам чувства симметрии (принцип 21 Zeller Е. Op. cit. Th. 1. H. 2. S. 1264, примеч. 4. 22 Mugler Ch. Kosmologische Formeln. S. 325. 25 Burnet J. Op. cit. P. 269. 24 Freeman С. The Presocratic philosophers. Oxford, 1949. P. 267,274. 25 Рожанский И. Д. Указ. соч. С. 215.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 27 изономии), но столь же трудно представить себе и то, что Анаксагор разработал учение, согласно которому само время возникает — сотворено, как это утверждал, по свидетельству Аристотеля, до него лишь один Платон. Поэтому, проявляя известную осторожность в столь деликатном вопросе, мы бы присоединились к точке зрения Мюглера, соображения которого на этот счет представляются и самому Ро- жанскому «остроумными», хотя и «в достаточной мере произвольными»26. Произвольность их состоит, однако, лишь в приписывании Анаксагору строгой последовательности в мышлении, в данном случае в следовании принципу изономии, что, как нам кажется, отвечает духу учения мыслителя из Клазомен. Свидетельство Симпликия, который объяснял введение Клазоменцем начала мира во времени педагогическими или дидактическими целями, кажется нам, несмотря на доверие к нему со стороны Г. Риттера, X. А. Брандиса, Ф. Д. Э. Шлейер- махера, а из современных историков, например, Ш. Мюглера, странным, потому что ведь именно сама идея начала мира во времени была странной, пугающе новой для греков той эпохи. Вечность космоса, несомненно, ближе им по духу. Но, однако, не надо здесь смешивать две разные вещи: в смысле возникновения космоса как порядка27 грек действительно мог опираться на свою богатую мифологическую традицию. Непривычна и странна же была для греков эпохи Анаксагора не идея космиза- ции аморфной смеси, а идея креационизма — сотворения мира как космологической единицы. Поэтому, имея в виду указанную коннотацию анаксагорова термина κόσμος (на нее указывают, например, В. Кранц28 и Ю. Кершенштейнер29 в проанализированном нами выше В8), мы можем теперь согласиться с трактовкой Симпликия о дидактическом, чисто педагогическом приеме Клазоменца, вводящего представление о начале космоса. В таком случае позиция Мюглера, к которому мы осторожно присоединились, получает дополнительное подкрепление со стороны такого достоверного и авторитетного свидетеля, как Симпликий. Ведь логика Целлера, отбрасывающего это объяснение Симпликия, состоит в том, что Целлер не может никак себе представить, как же это возможно не мыслить начало космогенеза30. Но путь для такого мышления есть: это бесконечное дробление вещества, ресурсы инфинитеземального измерения. Если нет предела пространственной делимости вглубь, то точно так же не должно быть и временной ограниченности: ведь это бесконечное деление, дробящее малое на меньшее, требует временной бесконечности. Поэтому мы полагаем, 26 Романский И. Д. Указ. соч. С. 216. 27 У Анаксагора, кстати, сохраняется еще и этот оттенок смысла слова «космос», которое, видимо, с Пифагора получает прежде всего смысл Вселенной, космологической единицы, вместо первоначального смысла упорядоченности, порядка и строя, противоположного состоянию хаоса и смешения. 28 Kranz W. Kosmos. Bonn, 1958. S. 41. 29 Kerschensteiner I. Op. cit. S. 224. 30 ZellerE. Op. cit. S. 1005.
28 Раздел первый что есть основания считать, что процесс космообразования у Анаксагора мог быть бесконечно разомкнутым во времени в обоих направлениях. Но бесконечной делимости материи вглубь как физического основания для этого недостаточно. Выше мы говорили, что для грека неприемлемо нарушение симметрии, изономии. Действительно, почему космогенез начался именно в этот момент, а не в другой? Ведь один момент времени ничем не отличается от другого. Время однородно, его структура гомогенна. Такие же рассуждения справедливы и для пространства. Пространство — до начала круговращения — однородно и изотропно. В нем, как и во времени, нет никакой выделенной точки. Поэтому космогенез может начаться в любой точке. Как же, на наш взгляд, выходил из этих апорий Анаксагор? Нам кажется, что в ответе на этот вопрос во многом лежит разгадка его загадочного фрагмента. Рассуждения Анаксагора могли быть в принципе такого рода. Действительно, время и пространство обладают симметрией, к ним приложим принцип изономии. И поэтому процесс космогенеза и сепарации мог начаться в любой момент времени в любой точке пространства — неважно, в какой именно. Почему? Да потому, что, когда бы и где бы он ни начался, он все равно будет происходить совершенно одинаковым образом, так, что отличить один его результат от гипотетического другого, начавшегося в другой момент и в другой точке, совершенно невозможно. Слова ВА «если все обстоит таким образом, то следует полагать, что во всех соединениях (συ- γκρινομευοις) содержится многое и разнообразное...», начинающие место, в котором говорится о совершенно подобном устройстве «мира» в другом месте (άλλη), по-видимому, завершали изложение общих закономерностей космогонического процесса, совершенно независимо протекающего в любом месте и в любое время. Для Анаксагора важно подчеркнуть непреложное тождество процесса космогенеза, что обусловлено постоянством законов отделения и сепарации вещества первичной смеси. Это постоянство согласуется с органическим характером детерминизма Анаксагора, о котором убедительно говорит, например, Рожанский31, и принципиально расходится с механическим детерминизмом атомистов, у которых возникающие миры сильно различаются друг от друга. Органический характер детерминизма и принципов развития дает «на выходе» абсолютное тождество результатов, тождество миров по структуре: «и есть у них Солнце, Луна и прочие светила, как у нас», в то время как механика атомистов «на выходе» дает поразительное, в принципе беспредельное разнообразие структур возникающих миров. Инвариантность структуры мира относительно времени и места в учении Кла- зоменца указывает, таким образом, на органический характер его детерминизма и модели мира в целом. Действительно, для организма время и место не слишком значимы — дуб вырастает дубом независимо ни от времени начала его роста, ни от места. Органическое вообще гораздо более независимо от внешних условий, чем неорганическое. И именно это обстоятельство мы и обнаруживаем при анализе принципиального различия космологии Анаксагора и атомистов. 31 Рожанский К Д. Указ. соч. С. 208.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 29 В В4, на наш взгляд, речь вообще не идет о плюралистической космологии: в нем рассказывается о неумолимости законов органического роста, отделения и сепарации качеств и «семян» (кстати, это чисто органическая лексика), о такой ее неумолимости, которую не могут задеть никакие гипотетические изменения в месте и во времени начала космогенетического процесса. Самой проблемы выбора между ММ и ЕМ перед Анаксагором при такой его интерпретации просто даже и не стояло. Более того, отталкивание от атомистики вело его с необходимостью к формулировке иных начал — органических вместо механических, что по отношению к космологии и проявлялось в том, что мир у Анаксагора был один. Действительно, если даже сепарация и началась бы в другом месте, то в силу органического характера космогенеза этот мир был бы совершенно тождествен другому. Гипотетическое предположение другого места космообразования не дает никакого другого мира — эти миры неотличимы. Реально сущий мир — один-единственный, именно тот, который отвечает этим органическим законам. Нус, не забудем, один и одноразового, но непрерывного действия. Этому, вообще говоря, отвечает сфера: в ней место центра — выделенное место, и, строго говоря, именно в этом месте и должен начинаться весь процесс. Но как тогда связать сферичность исходной массы с изономией? Только в сферическом мире А. Эйнштейна, мире с постоянной кривизной, можно это сделать. Каким бы это ни казалось чудовищно модернизирующим нажимом, но совместить античную симметрию и конечность мировой массы по-другому трудно. Конечно, никакой геометрии подобного типа не было тогда выработано. Так что не только в плане «начала» мира (на сегодняшнем космологическом языке — «Большого взрыва») Анаксагор оказывается созвучным современности, но и в плане конечности мира при его актуальной безграничности или, ближе к оригиналу, «беспредельности». В таком сложном вопросе, как интерпретация фрагмцента Анаксагора, надо твердо придерживаться тех немногих положений, которые могут быть установлены со всей несомненностью. Из В 4а (конец) мы ясно видим, что пространство у Анаксагора, которое, видимо, нельзя мыслить изолированно от его «наполнения», однородно. Подчеркивание тождественности результата космогенетического процесса независимо от места начала его развития ясно говорит нам об этом. «Не только у нас стало бы отделяться, но и в другом месте», — говорит Анаксагор. Во-первых, каково условие этого явно гипотетического отделения в другом месте? Это, очевидно, действие нуса, толчок, им совершаемый, дающий движущий импульс космо- генезу. Но в том-то все и дело, что нус действует единожды и, раз включившись как начальный толчок и как универсальный закон, он уже больше не может начать второго «круговращения» в другом месте. И круговращение, и сам нус универсальны и единственны. Итак, мы можем заключить, что нус действует в произвольной точке «пространства» (и, вообще говоря, видимо, и времени — никакая координата в своей единичности несущественна именно в силу органического характера мировой закономерности развития). Органическая природа нуса и одноразовый характер его
30 Раздел первый действия (одноразовое включение без выключения) обусловливают то, что место действия нуса и время его действия совершенно несущественны: результат «наложения» нуса на первичную смесь всегда один и тот же. Об этом, по существу, и говорится во фрагменте В4. Поэтому мы согласны с Рожанским, что «процесс кос- мообразования не только единствен (у Анаксагора. — В. В.), но он принципиально не мог бы протекать иначе, чем он фактически протекает в окружающем нас мире»32. У атомистов миры возникают по необходимости логики случайных механических процессов, это своего рода механоатомистическая комбинаторика с принципом равноправия всех мыслимых возможных сочетаний в ее основе (изономия). У Анаксагора же космогенез совершается по необходимости органического процесса, процесса зарождения («семена») и роста33. Заметим, что приостановка процесса космической эволюции могла бы иметь место у Анаксагора только в том случае, если бы смесь была уже полностью разделена. Но это невозможно в силу самих исходных аксиом учения: только нус один не смешан, все же остальное всегда смешано, и «во всем есть часть всего» [В6]. Мир стремится к своей ноофикации, но это для него запредельный рубеж. В таком плане учение Клазоменца заставляет подумать не только о современных космогенетических построениях в астрофизике, но и о таких концепциях, как концепции В. И. Вернадского или Тейяра де Шардена, у которого мы находим такую же однонаправленность космической эволюции. Итак, не является ли фрагмент В 4а всего лишь частью описания специфики анак- сагоровского нуса, его архаического органического «детерминизма»? Не является ли это описание гипотетического мира, целиком и полностью тождественного нашему, способом передачи неумолимости строгой необходимости, всегда и везде действующей одинаково? Язык и логика знают такую фигуру. Приведем только один пример. П. Гоген так, например, охарактеризовал Пюви де Шаванна: «Такие люди в один прекрасный день завоюют признание. Если это не произойдет на нашей планете, то произойдет на другой, более благосклонной к красоте»34. Пюви де Шаванн талантлив, и талант должен быть признан — это «органическая» необходимость, и она должна проявиться здесь или там, в настоящем или в будущем, но обязательно проявится. Примерно такую же фигуру мы находим и во фрагменте Анаксагора. Если уж нус вступает в действие — здесь или там, неважно, — то он обязательно создает вполне однозначный космос. Космогенетическая способность нуса обязательно должна проявиться, а место и время этого проявления уже не важны. Задача Анаксагора — подчеркнуть строго закономерный характер космогенеза. В этом процессе не может быть никакой «фантазии» разнообразия и случайности, все части мироздания, начиная 32 Романский И. Д. Указ. соч. С. 211. 33 Смерть, видимо, не предусматривается этой «органикой» — процесс космогенеза, который ведет «круговращение», замедляется (фрагмент 9), но никогда не приостанавливается до конца. 34 РевальдДж. Постимпрессионизм. М.; Л.: Искусство, 1962. С. 290.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 31 с его небесной структуры и кончая деталями устройства жизни разумных существ, могут быть только одного типа. Уже Симпликий, комментирующий этот фрагмент, имел дело с различными его интерпретациями. Он отстаивает свое понимание, которое сводится к тому, что Анаксагор излагает здесь не действительно имевшее место отделение, а лишь умопостигаемое отделение (διάκρισις νοητή). Это умопостигаемое отделение, однако, надо только освободить от неоплатонического смысла, и тогда, в качестве синонима универсального космогенетического закона, оно, на наш взгляд, будет адекватно выражать мысль Клазоменца. Кстати, Симпликий опровергает многие истолкования, которые выдвигаются современными учеными. В частности, его критика сохраняет свою силу по отношению к таким интерпретациям, как интерпретация Мюглера. Симпликий говорит: «А что он имеет в виду не чувственно воспринимаемый мир, предшествовавший во времени нашему, ясно из слов: "из чего наиболее полезное они сносят в дома и употребляют [в пищу]"». Истолкование миров Анаксагора как гомотетических фаз прошлой истории Земли — нашего мира в целом — конструкция изобретательная и величественная и вряд ли может быть принята именно по этим основаниям, указанным Симпликием. Симпликий точно так же позволяет отвести и другие современные интерпретации, в частности интерпретацию, идущую от Φ. М. Корнфорда к У. К. Ч. Гатри. Итак, Симпликий, видимо, близок к действительной мысли Клазоменца. «Умопостигаемое отделение» есть своего рода «идея» космогенеза, его общий план, инвариантный относительно места и времени. Симметрия, однородность пространства и времени сохраняются. Оптатив, предположенный Г. Френкелем, и «притча» о другом мире служат средствами изображения этого универсального закона. Анаксагор здесь развивает иную логику, чем атомисты в их учении о БММ. Если атомисты разворачивают импликации бесконечностей пространства, числа атомов и их форм, то Анаксагор занят экспликацией своего нуса, органической природы присущего ему детерминизма. Мы присоединяемся здесь к Рожанскому, который, анализируя «загадочный» фрагмент, говорит, что «анаксагоровская логика здесь крайне любопытна... она теснейшим образом связана с проблемой нуса»35. При обсуждении проблемы возможности наличия у Анаксагора представления о ММ имеет значение и такой фактор, как замедление скорости круговращения, вызванного действием нуса. По-видимому, в учении Клазоменца признавалось, что с течением времени скорость круговращения падает. В В9 говорится: «Таким образом, происходит вращение и отделение этих веществ под действием силы и скорости. Скорость же их несравнима со скоростью какой бы то ни было вещи из тех, что ныне известны людям, но безусловно во много раз больше». Конечно, идея замедления вращения, как она здесь изложена, не совсем ясна. Более того, в ней присутствует определенное противоречие: действительно, чем меньше радиус круговращения, 35 Романский И. Д. Указ. соч. С. 205.
32 Раздел первый тем, как, видимо, утверждает Клазоменец, больше скорость, и притом во много раз. Но очевидно, что линейная скорость, напротив, увеличивается с увеличением радиуса вращения. Поэтому замедление вращения еще не означает уменьшения линейных скоростей. Но поскольку, по-видимому, именно о таком уменьшении говорится в В9, постольку можно предположить даже, что круговращение фактически почти приостанавливается, хотя, конечно, и планеты, и весь видимый свод неба явно перемещаются с вполне определенной скоростью. Эти рассуждения позволяют предположить совершенно колоссальную скорость начального вращения. Какое значение имеет этот вопрос для обсуждения возможности ММ? Довольно очевидное. Замедление круговращения способно локализовать космогенетический процесс, и тем самым в небесконечной массе первоначального вещества остается достаточно места для возникновения в ней других миров: «Не только у нас стало бы отделяться, но и в другом месте» (В 4а). Это замедление, если оно действительно имеет место (а это, как мы видели, имеет подтверждение), могло бы укрепить интерпретацию В4, данную Мондольфо. Р. Мондольфо, в отличие от Дж. Бернета, Э. Шаубаха, О. Гигона, Ф. Леммли, признает не БММ у Клазоменца, а конечное ММ36, что не позволяет относить его к числу сторонников концепции, признающей БММ Анаксагора, как это делает И. Д. Рожан- ский37. Мондольфо для обоснования своей гипотезы о конечном ММ у Анаксагора ввел малоправдоподобное представление о бесконечно больших расстояниях, на которых находятся по отношению друг к другу различные мировые сферы. Этого слабого пункта в его интерпретации, однако, можно избежать, если принять куда более вероятное представление о замедлении космического вращения. В этом случае бесконечные расстояния не нужны — достаточно конечных расстояний, так как благодаря сильному замедлению, при этом прогрессирующему, мир может локализоваться в пространстве и приобрести конечные размеры. Конечно, есть такие исследователи, которые не считают, что миры нуждаются в защите друг от друга, которую Мондольфо предлагает, выдвигая гипотезу о бесконечных расстояниях между мирами. Так, Ф. М. Клеве описывает совершенно гипотетическую по отношению к Анаксагору картину пульсации миров в фазах их расширения, взаимного соударения и затем взаимного отскока. Кстати, у атомистов, как мы видели, такое соударение растущих миров является одним из возможных механизмов их гибели, чего не признает за Анаксагором Клеве. Однако все эти соображения, связанные с истолкованием В9, не меняют, по сути дела, нашего общего отношения к проблеме, поскольку этот фрагмент примыкает к В4 и именно от истолкования последнего прежде всего зависит решение вопроса о том, было или не было у Анаксагора учение о ММ. Каждая интерпретация анаксагорова фрагмента В4 содержит в себе некоторые несомненные права на существование. Так, подчеркивание Гигоном того обстоятельства, 36 Mondolfo Я. Op. cit. Р. 297. 37 Романский И. Д. Указ. соч. С. 206.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 33 что фрагмент В8, говорящий о едином мире, не противоречит учению о БММ, отчасти оправдано тем, что в этом фрагменте речь действительно идет о неотделимости качественных противоположностей друг от друга: «Не отсечено топором ни теплое от холодного, ни холодное от теплого». В таком контексте истолкование слова ένι в смысле единства, связности, внутренней взаимозависимости и неотделимости частей мира друг от друга представляется вполне естественным. Однако тем не менее трудно себе представить, чтобы этот смысл не сопровождался другим, неотделимым от него смыслом — смыслом единственности космоса. Немалые основания мы находим и в интерпретации Целлера. Целлер считает, что άλλη (в другом месте) фрагмента В4 следует толковать как Луну. Для этого есть некоторые основания. Во-первых, у Анаксагора, видимо, имелось представление об обитаемости Луны. Луна «имеет обитаемые области (οικήσεις), а также холмы и ущелья»38. Подобное указание находится и у Ахилла во Введении к «Феноменам» Арата («другое обитание»— οϊκησινάλλην). Слова же о другой Луне, как у нас (В4), могут быть, во-вторых, истолкованы как указание на то, что Анаксагор допускал существование некоего астероида, выполняющего при Луне ту же самую функцию, которую при Земле выполняет сама Луна39. Правда, с Солнцем вопрос не проясняется. И приходится поэтому все же отвергнуть эту интерпретацию: допустить второе солнце, солнце Луны, не видимое нами с Земли, мы не можем. Наконец, интерпретация П. Леона40 и С. Я. Лурье41 также имеет свое право на существование. Лурье, в частности, пишет: «Аэтий сообщает, что, по Демокриту, может существовать атом величиной с целый наш мир (κοσμιαΐος), что, несомненно, пережиток частиц Анаксагора: в каждой из которых "есть города, населенные людьми, обработанные поля, и светят солнце, луна и другие звезды, как у нас"»42. Основанием для представления о бесконечно малых, сколь угодно малых мирах, качественно совершенно аналогичных нашему миру, Лурье находит в инфинитеземальной беспредельности микромира у Анаксагора, в положениях «все заключается во всем» и «в малом нет наименьшего, но всегда есть еще меньшее». В пользу такой интерпретации говорят, однако, только эти общие положения физики Клазоменца. Но сам фрагмент В4, на наш взгляд, противоречит такой трактовке уже потому, что слова «в другом месте» вряд ли имеют смысл по отношению к сколь угодно малым частичкам, находящимся прямо у нас под руками в нашем мире: по Лурье, эти частицы и есть миры, но они ведь вовсе не находятся в каком-то другом месте Вселенной, чем наш мир. Те же самые общефизические основания имеются и у сходной интерпретации Мюглера. Мюглер считает, что существует только один мир, но, начавшись с точки, 38 Диоген Лаэртский. О жизни и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1979. С. 105. 39 Zeller Е. Op. cit. S. 1007. 40 Leon P. The «homoiomeries» of Anaxagoras // Classic. Quater. 1927. Vol. 21. 41 Лурье С. Я. Очерки по истории античной науки. М.; Л.: Наука, 1947. 42 Там же. С. 190.
34 Раздел первый космогенез проходит гомотетические стадии так, что на каждом уровне малости имеется вся полнота мировой структуры, кончая разумными существами. Последующий процесс отделения, качественно гарантируемый беспредельностью бесконечно малого, количественно обеспечивается внешними ресурсами. Фаза — квазимир — гибнет в ходе продолжения общего космогенеза, но возникает новая, количественно более крупная фаза, в качественном плане совершенно подобная предыдущей. Мюглер считает, что именно «в глубинах современной Земли, далеко под нашими подошвами, надо искать эти другие человечества (о которых заметим, как считает Мюглер, и говорит фрагмент 4а. — В. В.), другое солнце и другую луну, о которых и говорит фрагмент 4»43. И Мюглеру удается найти величественные слова для создания грандиозной картины гибели миров, в данном случае квазимиров, связанных между собой законами подобия. Он считает, что те страницы, на которых об этом говорил Клазоменец, утрачены, но на них сообщалось, что «наши города будут сначала затоплены водой, а затем засыпаны землей при условии, конечно, что мы еще далеки от предельной периферии, к которой приближаемся асимптотически»44. Эта неуверенность Анаксагора относительно близости нашего мира к периферии выражена, по мнению ученого, в свидетельстве Диогена Лаэртского, содержащем ответ, данный Клазоменцем на вопрос его собеседника относительно затопления в будущем города Лампсака45. На этот вопрос Анаксагор отвечает, что Лампсак будет затоплен, если только время это позволит. Но эта грандиозная изобретательная концепция встречает возражение в тексте В4, на что указал еще Симпликий: там стоит настоящее, а не прошедшее время при описании «другого мира». Квазимиры же в интерпретации Мюглера все в прошлом, и от них ничего не остается — в отличие от всегда «здесь и теперь» наличных микромиров Лурье и Леона. Подведем итоги нашего анализа проблемы ММ в космологии Анаксагора. Во-первых, вслед за Кершенштейнер отметим, что между Анаксагором и атомистами существует определенная преемственность в истолковании самого понятия «космос» в его соотношении с понятием «уранос» (небо). В этой связи существенно то, что Анаксагор вместе с Гераклитом и Эмпедоклом фиксирует слово «космос» для обозначения мирового упорядоченного целого, которое существует в единственном экземпляре. Космос становится синонимом Вселенной. Коррелятивное понятие «небо», напротив, приобретает локальный смысл окружающей Землю звездной области, утрачивая смысл «мира», который резервировался за этим термином Анаксимандром. Во-вторых, мы считаем, что Анаксагор хотя, по-видимому, и не разделял точки зрения Лев- киппа на бесчисленность миров, тем не менее, скорее, способствовал распространению и утверждению учения о БММ, чем его критике и отбрасыванию. 43 Mugler Ch. Le problème d'Anaxagore. P. 350. 44 Ibid. P. 351. 45 Диоген Лаэртский. Указ. соч. С. 106.
Проблема множественности миров в учении Анаксагора 35 Рассмотрим последний пункт более подробно. Сначала только напомним об известной гипотетичности самого рассуждения Анаксагора о многих мирах. Кер- шенштейнер считает в этой связи, что «тем самым был сделан последний шаг от бесчисленных "небес" Анаксимандра к бесчисленным κόσμοι»46. Но еще более существенным, исторически существенным, было то, что все учение Клазоменца, по сути дела, несмотря на его полемические противопоставления атомистическим положениям, воздействовало на мышление и на умонастроение в том же плане, что и учение самих атомистов. Действительно, Анаксагор открыл беспредельность перспективы Вселенной в ее бесконечно малом измерении, в то время как атомисты открыли подобную беспредельность в сфере бесконечно большого. Иными словами, и Анаксагор, и атомисты способствовали прорыву ограниченного космологического кругозора, вносили в мышление перспективу беспредельности и даже бесконечности. Знаменитая формула Анаксагора «все во всем», по сути дела, способствовала созданию того, что мы могли бы назвать эпическим или эпопейным мироощущением. Если эпос в словесном творчестве предполагает некоторую беспредельность в локальном, если согласно формуле эпического мышления великое находится в малом, то физика и космология Клазоменца учили о том же самом, но уже, конечно, на языке рациональной, свободной от мифопоэтического образа научной прозы. Нетрудно видеть, что эпическая мыслительная установка входит в состав той духовной атмосферы, в которой может естественным образом формироваться учение о бесчисленных мирах. Единственный мир космологии платоновско-аристотелевского толка, напротив, связан не с эпопейной установкой, а с традиционной мифологической, рассказывающей о сотворении или образовании единственного мира и всех его населяющих существ. Этот мир конечен, замкнут, хорошо обозрим, повсюду ограничен, это мир скорее классической скульптуры, чем эпоса, где повествование может зацепиться за любую «малость», найдя в ней целый беспредельный мир. Эпос чреват беспре- дельностями как раз того плана, которые мы засвидетельствовали у Анаксагора в его физике. Деталь здесь неожиданно оборачивается целой неисчерпаемой Вселенной. Поэтому в отталкивании в эпоху Ренессанса от замкнутой Вселенной Стагирита мы видим и определенную составляющую, внесенную учением Клазоменца. Нам представляется, что своеобразная «эпопеизация» представлений о природе и Вселенной является некоторой сквозной глубинной тенденцией развития научного освоения мира. Ее мы находим, конечно, прежде всего в отказе от геоцентризма, в коперни- канском перевороте в астрономии и мироощущении человека. Конечно, эта тенденция сопровождается контрастной тенденцией замкнуть, закруглить мировое бытие. Так, мы видим, как обрываются бесконечности одного рода, чтобы, однако, установить, возможно, некоторые новые. Третий фрагмент Анаксагора провозглашает бесконечную сложность бесконечно простого, как и бесконечную величину бесконечно малого (хотя математического понятия бесконечно малого античная математика не знала). Каждая вещь, утверждает в этом фрагменте Клазоменец, «и велика Kerschensteiner I. Op. cit. S. 160.
36 Раздел первый и мала». Анаксагор полемизирует здесь скорее всего с атомизмом Левкиппа. «Любая вещь, какой бы малой она ни казалась, столь же сложна, что и большая», — комментирует И. Д. Рожанский этот фрагмент47. На качественно новом уровне физической мысли идеи такого рода высказываются современными исследователями48. Сюда мы относим обрывы бесконечного ряда частиц, законы так называемой ядерной демократии, которая, кстати, имеет своим отдаленным прообразом именно учение Анаксагора. Сюда же относятся все те космологические модели, которые говорят о конечности Вселенной в пространственном плане, о так называемой замкнутой Вселенной, окончательно замкнуть которую, однако, не удается и вряд ли удастся. В таком размыкании на «живую» бесконечность («эпопеизации») мы видим ведущую тенденцию. Действительно, никакие замыкания не оказываются преградой неисчерпаемости бытия, его нетривиальной многоплановости и сращенности бесконечно малого с бесконечно большим. А эта фундаментальная идея об аналогии микрокосмоса и макрокосмоса, кстати, явно была впервые сформулирована Демокритом. И в этом плане соседство с Анаксагором, сформулировавшим принцип относительности большого и малого, оказывается скорее сотрудничеством, чем оппозицией. Подлинной оппозицией такому размыканию в обе беспредельности бытия было лишь учение Платона и, особенно, Аристотеля. Кстати, подобная инфинитизация, названная нами условно «эпопеиностью», плохо совмещается с позднейшим креационизмом христианского толка, и именно поэтому и атомисты, да и Анаксагор, не были в почете в эпоху средних веков, избравшую себе в качестве рациональной мироучительной доктрины именно аристотелизм. Беспредельный, разомкнутый, неисчерпаемый, полный неожиданных возможностей и потенций к самоизменению мир представляет собой более адекватную модель бытия, чем замкнутый единственно сущий мир. И в создании такой картины Вселенной, такого мироощущения сотрудничают вместе и Анаксагор, и атомисты с их учением о бесчисленном множестве миров. J 988 г. 47 Рожанский К Д. Анаксагор: У истоков античной науки. С. 182. 48 Марков М. А. Элементарные частицы максимально больших масс (кварки, максимионы) // ЖЭТФ. 1966. Т. 51. Вып. 3 (9). С. 878-890; Он же. О понятии первоматерии // Вопросы философии. 1970. № 4. С. 64-75.
МЕХАНИКА И АНТИЧНАЯ АТОМИСТИКА* В настоящее время вклад античного атомизма в историю механики вряд ли кем-то будет оспариваться. Крупнейший советский исследователь Демокрита С. Я. Лурье справедливо отметил, что «Демокрит не может быть выкинут из истории механики, и умолчание о Демокрите, до сих пор обычное в работах по истории механики, нельзя признать допустимым»!. Однако и после фундаментальной работы Лурье о механике Демокрита умолчание о нем продолжается2. Конечно, для этого имеются формальные основания. Действительно, до нас не дошло ни одного отрывка из специальных работ атомистов, посвященных механике. Скорее всего, их просто не было3. По свидетельству Плутарха, механике как специальной дисциплине положили начало Ев доке и Архит4. Однако не формальный критерий должен руководить историком науки. Мы знаем, что никакой химии в современном смысле слова не было в Древней Греции, тем не менее о «химии» Платона или Аристотеля написаны серьезные исследования. Атомисты заложили основы важнейших понятий механики — материальной точки и бесконечного однородного изотропного пространства. Прообразом первого из них был атом, а второго — пустота, составляющие фундамент атомистического учения. Кроме того, в атомизме античности мы обнаруживаем подходы к некоторым важнейшим законам механики и физики — принципам сохранения материи и движения, а также к закону инерции. Удивительно, что наука в течение многих веков с трудом освобождалась от господства перипатетических догм, в частности в теории механического движения, с тем чтобы найти где-то на пороге Нового времени то, что давно до Аристотеля было установлено или предвосхищено атомистами. Именно античные атомисты создали первую в истории механистическую научную программу, пытаясь свести все явления во Вселенной к механическим и геометрическим факторам. Следуя своей эпистомологии разрывов, Гастон Башляр считает, что о реальном влиянии античного атомизма на науку XVII в. говорить не приходится5. Конечно, * Список изданий переводов всех использованных в работе фрагментов текстов античных авторов и относящегося к ним доксографического материала приводится в конце статьи. 1 Лурье С. Я. Механика Демокрита // Архив истории науки и техники. Сер. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1935. Вып. 7. С 161. 2 Назовем в качестве примера исследование Дюга: Dugas R. Histoire de la mécanique. P., 1950. 3 Лурье G Я. Механика Демокрита. С. 130. 4 Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 3 т. М.: Изд-во АН СССР, 1961. Т. 1. С. 391. 5 Bachelard G. Les intuitions atomistiques: Essai de classification. P., 1933. P. 50.
38 Раздел первый генезис атомистических идей может происходить и независимо в разных культурах, в порядке, так сказать, полифилетического развития. Однако что касается истории европейской традиции, то, на наш взгляд, влияние идей античного атомизма на генезис науки Нового времени несомненно. Эти идеи передавались и через сочинения самого Аристотеля, и конечно же главным образом через блистательное изложение атомистики Эпикура в поэме Лукреция. Можно было бы проследить историческую жизнь этих идей и их роль в становлении классической механики в XVII в. в трудах Галилея, Ньютона, Гюйгенса. Но мы предпочли проанализировать некоторые основные понятия и концепции античного атомизма, в которых закладывались основы механики как науки. Пустота и пространство Историки античной атомистики с несравненно большим вниманием отнеслись к понятию «атом», чем к дополнительному к нему понятию «пустота» (το κενόν). Однако дошедшие до нас фрагменты и свидетельства указывают, что без понятия пустоты атомизм как доктрина невозможен. Основоначала атомизма были выдвинуты Лев- киппом: «Левкипп из Милета говорит, — сообщает Аэтий, — что первоначалами и первосущностями (αρχάς και στοιχεία) являются полное и пустота (το πλήρες και το κενόν)» (Ν 186)6. Пустота выступает почти во всех дошедших до нас источниках вместе с атомами: их характеристики взаимно дополняют друг друга. Эта дополнительность четко сознавалась самими атомистами и их комментаторами. Так, Иоанн Филопон в комментарии к аристотелевской «Физике» указывает, что «полное и пустота — это противоположности, которые он (Демокрит. — В. В.) называл "существующее" и "несуществующее", "чего" и "ничего"» (Ν188). Взаимная противоположность характеристик атома и пустоты видна уже из этого свидетельства: атомы — сущее, пустота — несущее, атомы — что, пустота — ничто. Если мы просмотрим весь свод фрагментов и свидетельств, то этот список противоположных характеристик атомов и пустоты можно продолжить. Но как первоначала атомы и пустота имеют и общие свойства или, лучше сказать, атрибуты. Например, Аэтий свидетельствует, что «Демокрит, Метродор и Эпикур называли атомы и пустоту не подверженными изменениям» (Ν 193). Но этим атрибутом неизменности и вечности общие характеристики атомов и пустоты не исчерпываются. Кроме того, атомы и пустота вездесущи: любое тело, любая вещь — от самой микроскопической до мира включительно — состоят 6 Доксография Левкиппа и Демокрита цитируется по изданию: Лурье С. Я. Демокрит: Тексты. Перевод. Исследования. Л.: Наука, 1979, с указанием номера соответствующего фрагмента. Остальные досократики, Платон, Аристотель, Эпикур, Лукреций и другие античные авторы цитируются по переводам, указанным в списке литературы.
Механика и античная атомистика 39 из атомов и пустоты. «Демокрит говорил, — свидетельствует Асклепий, — что существующее и несуществующее находится повсюду» (N 178). Мы уже знаем, что «существующее» — это атомы, а «несуществующее» — пустота. Итак, атомы и пустота — равно универсальные, одинаково вездесущие сущности. Наконец, третьим общим атрибутом атомов и пустоты является бесконечность: «атомы бесконечны по числу, а пустота — по величине» (N 186). Аэтий сообщает о возможности огромных размеров и для атомов, но ни один источник нам не говорит, что допускались атомы столь бесконечно большие, как сама пустота, или вся Вселенная. Самый большой размер, допускаемый для атомов, это отдельный мир (N207). Итак, атрибуты абсолютной неизменности, универсальности и бесконечности (в разных отношениях) — вот общие характеристики атомов и пустоты как начал и первосущностей Вселенной. В остальном атомы и пустота наделены противоположными характеристиками. Действительно, атомы находятся в вечном движении (N 309 и др.), пустота, очевидно, не движется (N 304). Атомы — абсолютно плотны, тверды, непроницаемы, а пустота совершенно проницаема (N 173). В этом отношении они — противоположности, а именно противоположности плотного и рыхлого или плотного и разреженного, непроницаемого и проницаемого (στερεόν και μανόν), причем обе характеристики абсолютны и не содержат в себе ничего из противоположной ей характеристики. Атомы телесны, а пустота бестелесна. Так, обычным названием для атомов является «тела», или «тельца», часто с уточнением «неделимые тела» (Ν 194). Пустота же — это «бестелесное пустое» (N193). Очевидно, что телесность и нетелесность близко соотносятся с основными контрастными определениями атомов и пустоты как соответственно сущего и несущего, «что» и «ничто». Для всех досократических мыслителей — включая Левкиппа и Демокрита — телесность была необходимым признаком существования. Так, ранние пифагорейцы, считая началами всего числа, мыслили их протяженными и даже телесными сущностями. Бестелесность пустоты, таким образом, оказывается просто перефразировкой того ее определения, что пустота — «несуществующее», «ничто», «нуль». И конечно, вся оригинальность атомистов в том, что они такое «несуществующее» наделили столь же полноценным существованием, каким наделены атомы, т. е. само сущее, бытие, «что». Как же это произошло, как, на каких основаниях «небытие» было возведено в ранг бытия, «несуществующее» было объявлено существующим? Именно здесь, в понятии пустоты, мы видим диалектический нерв всего атомистического учения. Анализ понятия пустоты представляется крайне важным еще и потому, что именно это понятие явилось далеким «предшественником» абсолютного пространства классической механики. Отмечая эту связь и одновременно подчеркивая значительные сдвиги в содержании понятия, В. П. Зубов пишет: «"Пустота" древних атомистов, перерождаясь постепенно в "абсолютное пространство" Ньютона, приобрела новые метафизические и даже теологические черты»7. 7 Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. М.: Наука, 1965. С. 206.
40 Раздел первый Итак, главное определение пустоты, если следовать перипатетической доксо- графии, — «пространство». Симпликий донес до нас подлинные слова Демокрита, цитируя сочинение Аристотеля «О Демокрите» в своем комментарии к его книгам «О небе»: «Демокрит считает природой вечного маленькие сущности, бесконечные по числу. Кроме них, он принимает и пространство (τόπος), бесконечное по величине. Это пространство он называет такими именами: "пустота", "нуль* (ουδέν), "бесконечное" (άπειρον)» (Ν 172). Отметим, что здесь подлинными словами Демокрита являются слова, взятые переводчиком в кавычки. Демокрит не употребляет термина «пространство» ни в его аристотелевском смысле («место» — το τόπος), ни в специфическом платоновском (ή χώρα). Подлинный термин Демокрита — «пустота» (το κενόν), которую он иногда называет и другими именами, в том числе «бесконечным» или «беспредельным». Это название весьма существенно для понимания демокри- товской теории пустоты. Оно указывает на ее связь как с традицией раннего пифагореизма, для которого значимо отождествление пустоты и «беспредельного», так и с традицией милетцев, прежде всего Анаксимандра8. На связь демокритовского учения о пустоте с воззрениями другого милетца, Анаксимена, указывает использование противоположности плотного и рыхлого, сгущения и разрежения как основной логической матрицы для образования атомистического понятия пустоты. Аристотель подробно проанализировал способ введения пустоты в натурфилософскую систему, исходя именно из предположения значимости такого рода противоположностей (Физика, IV, 9). Введение пустоты в плане такой логики опирается на определенным образом интерпретируемый опыт: «Ведь если бы не было редкого и плотного, — говорит Стагирит, реконструируя ход мысли такого рассуждения, — ничего бы не смогло сжиматься и сдавливаться» (Физика, IV, 216Ь25). И отсюда следует необходимость допущения существования пустоты как предельной степени состояния разрежения вещества. Пустота, по Аристотелю, это место, лишенное тела (Физика, I, 208Ь26), но такое «пустое место», как он считает, не может существовать. Итак, мы ясно видим, что введение пустоты в философско-физическое учение атомистов было обусловлено тем, что пустота четко вписывалась в систему определенного рода противоположностей. Использование схемы противоположностей характеризует не только досократических мыслителей, но и самого Аристотеля. Правда, Стагирит вполне критически отнесся к традиции досократиков и выбрал значимые для него пары противоположностей. В частности, такая механическая пара, как «плотное — рыхлое», «густое — редкое» или, как у атомистов, «полное и пустое», оказалась для него неприемлемой прежде всего из-за его квалитативистских установок, из-за качественной ориентации его физики. Традиционные противоположности 8 А. В. Лебедев считает, что этот «термин развился внутри атомизма, а не получен в готовом виде из традиции (разумеется, от Анаксимандра) вопреки Кану [Kahn Ch. Anaximander and the origins of Greek cosmology. N. Y., 1960. P. 234]» (Лебедев Α. Β. To άπειρον: не Анакси- мандр, а Платон и Аристотель // ВДИ. 1978. № 1. С. 43).
Механика и античная атомистика 41 теплого и холодного, сухого и влажного выступили у него на передний план как в физике, так и в метеорологии и биологии. Атомисты же, напротив, стали развивать линию пифагорейцев и тех милетцев, которые, подобно Анаксимену, выдвинули противоположности скорее механическо-квантитативного характера. На это прямо указывает Аристотель: «Левкипп и его сотоварищ Демокрит утверждают, что первосущностями являются полное и пустое, причем одно называют "существующим", а другое "несуществующим". А именно полное, твердое — "существующее", а пустое, проницаемое — "несуществующее". Поэтому они говорят, что существующее существует ничуть не в большей мере, чем несуществующее, так как тело существует не в большей степени, чем пустота, и считают эти первосущности материальной причиной существующего. Точно так же как те, которые считают субстанциальной сущностью единое, все остальное выводят из его состояний, считая причиной всех состояний разреженное и плотное (το μανόν και το πυκνόν), и, как [некоторые] из математиков, тоже видят в различиях (между первосущностями) причины всего прочего» (Ν 173). В связи с этим высказыванием Аристотеля нельзя не вспомнить милетца Анак- симена. У него основной парой противоположностей, объясняющей все явления в мире, выступают именно противоположности сжатия и разрежения, которые характеризуют единое первоначало — «воздух» (αήρ). Как и у атомистов, у Анаксимена качественные чувственные физические противоположности теплого и холодного сведены к механоколичественным противоположностям (DK 13 А5). Конечно, у атомистов «механизация» природы продвинулась значительно дальше, вплоть до того, что сам принцип противоположностей перестает у них действовать в теории движения (бесконечность пустоты и вечность движения). Но в данном случае нам важно зафиксировать общую традицию, к которой принадлежат атомисты. Если Аристотель с его субстанциализацией чувственно воспринимаемых противоположностей, прежде всего противоположностей теплого и холодного, закладывает основы для позднейших теорий тепловой жидкости (теплорода), то Анаксимен и атомисты, равно как пифагорейцы и Платон, стоят у истоков противоположной линии развития физики, состоящей в том, что тепло и холод, как и другие чувственно данные непосредственные качества вещей, суть всего лишь эффекты, зависимые от характеристик механического и геометрического плана. Здесь необходимо сделать еще одно замечание в связи с анализом использования атомистами традиционной схемы противоположностей. Любая противоположность является в определенном смысле противоположностью качественной. Атомисты на равных правах постулируют противоположность полного (атомы) и пустого. Эта противоположность задает качественно различный, взаимно несводимый друг к другу характер свойств у ее носителей. Действительно, пустота — абсолютно проницаема, предел разреженности, а полное — абсолютно плотная субстанция, предел сопротивления и непроницаемости. Помимо ионийской традиции, повлиявшей на выбор атомистами основных противоположностей, необходимо указать еще на две, возможно, даже более важные
42 Раздел первый традиции, во многом определившие атомизм. Это, во-первых, пифагореизм и, во-вторых, элейская школа. Ведущая оппозиция пифагорейцев — противоположность предела и беспредельного — явственно просматривается и у атомистов. Действительно, атом воплощает в себе свойства предела, это — форма, начало определения, а пустота, очевидно, воплощает в себе беспредельное. У пифагорейцев в их космологии понятия беспредельного (άπειρον) и пустоты (κενόν) пересекались. От элеатов атомисты заимствуют противоположность бытия и не-бытия, причем бытие истолковано у них как атомы, а не-бытие — как пустота. Кроме того, многие атрибуты единого бытия Парменида воспроизведены в характеристиках атомов. Итак, мы можем резюмировать, что схема противоположностей, по крайней мере в своем тройном применении, идущем от милетца Анаксимена, от пифагорейцев и от Парменида, послужила одним из основных средств введения пустоты в атомистическую систему. Однако генеалогия атомистической пустоты не ограничивается механизмом, диктуемым схемой противоположностей. Необходимость допущения существования пустоты, призванного обосновать движение и объяснить множественность явлений физического мира, отрицаемых у элеатов, обосновывалась у атомистов также с помощью принципа изономии9. Об этом достаточно ясно говорит Аристотель в процитированном нами месте из «Метафизики»: «...существующее существует ничуть не в большей степени, чем пустота (διό και ούθέν μάλλον το öv του μη οντος είναι φα- σιν)». С помощью именно таких рассуждений атомисты обосновывали и бесконечное число форм атомов (N2), и бесконечную множественность миров (Ν 1), и другие основные положения своего учения. Кроме Аристотеля, о явном применении принципа изономии для обоснования существования пустоты говорят и другие авторы, в частности Плутарх, Асклепий, Феофраст (Ν 7). Применение этого принципа для обоснования существования пустоты как «бестелесного» начала указывает бесспорно на перелом в истории греческой мысли, который в полной мере отмечен сменой досократического этапа ее развития новым этапом, начатым сократическими школами в эпоху Демокрита. Этот перелом, конечно, был бы немыслим без элеатов, благодаря которым греческая мысль поднялась на дотоле небывалый уровень 9 Этот принцип может обозначаться по-разному. В. П. Зубов (Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 18) и Барнс (Barnes /. The presocratic philosophers. L., 1979. Vol. 2) называют его просто принципом ου μάλλον (не более, ничуть не больше). Лурье называет его принципом равновероятности, или «исономии» (Лурье С. Я. Демокрит: Тексты... С. 207), а И. Д. Рожанский — принципом достаточного основания: «почему скорее здесь, чем там?» (Рожанский И. Д. Развитие естествознания в эпоху античности: Ранняя греческая наука «о природе». М.: Наука, 1979. С. 333). Суть этого чисто умозрительного принципа в том, что у разных, но однородных возможностей постулируются одинаковые права на осуществление, если только не будет доказано обратное. См. об этом принципе: Isonomia: Studien zur Gleichheitsvorstellung / Hrsg. von J. Mau, E. G. Schmidt. В., 1964.; Burnet /. Early Greek philosophy. 4th ed. L., 1945; Mugler Ch. Isonomie des atomistes // Rev. philol. 1956. T. 30; Sambursky S. Conceptual developments in Greek atomism // Arch. Intern, hist. sei. 1958. No. 44. P. 251-262; Vlastos G. Equality and justice in early Greek cosmologies // Class. Philol 1947. Vol. 42.
Механика и античная атомистика 43 абстракции. Но атомисты пошли еще дальше, хотя их учение и было прежде всего полемическим ответом на вызов, брошенный элеатами. * * * Наконец, обратим внимание на третий и последний момент в нашем анализе генеалогии атомистического понятия пустоты. Исследователи атомизма, в том числе самый первый и самый, быть может, авторитетный из них — Аристотель, отмечают значимость сравнения движения атомов с движением пыли, видимым в солнечном луче. Аристотель это делает при разборе представлений его предшественников о душе. Из атомов, имеющих бесконечное число форм, — говорит Стагирит о Демокрите, — шарообразные он называет огнем и душою, они подобны так называемым пылинкам, носящимся в воздухе и видным в луче, пропускаемом через окно. «Полный набор» таких (различных атомов) он считал элементами всей природы. Подобным же образом (рассуждал) и Левкипп... По-видимому, такой же смысл имеет и то, что говорят пифагорейцы: некоторые из них считали, что душа — это пылинки, носящиеся в воздухе. Другие же считали (душой) то, что движет эти пылинки. Об этих пылинках говорилось потому, что их можно наблюдать постоянно движущимися, хотя бы была совершенно безветренная погода (N 200). Мы не будем анализировать значение этого сравнения для понимания возникновения учения об атомах. Нас прежде всего интересует оставшийся в тени вопрос о том, какие образы, чувственные модели задают матрицы не для представления «полного» (атомы), а для представления «пустого». Сам образ пыли, носящейся в солнечном луче, представляет собой устойчивый и очень распространенный образ, который обдумывался в разных культурных регионах, в разные эпохи независимо от Левкиппа и Демокрита. Образ пыли, праха, персти земной — образ бренности, тлена всех вещей и одновременно образ их бессмертия, вечности, так как в нем представлены неразложимые далее начала всего сущего. Но посмотрим на коррелятивную этому образу сторону всего сравнения в целом. Прислушаемся к словам Фе- мистия, комментирующего процитированное нами место из аристотелевского сочинения «О душе»: Нет ничего удивительного, — говорит комментатор, — в том, что душа невидима, хотя она и есть тело: ведь, как замечает Демокрит, и так называемые пылинки (носящиеся в воздухе)у которые наблюдаются в лучах (солнца), пропускаемых через окно, невозможно было бы наблюдать, когда не сияет солнце, но воздух кажется нам совершенно пустым, хотя он и наполнен твердыми телами (N 200; курсив наш. — 5. В.). Фемистий, поясняя возможность сочетания невидимости души с ее телесностью у атомистов, мимоходом отмечает, что воздух, в котором при наличии солнечного луча пылинки становятся видимыми, в отсутствие такого луча кажется «совершенно
44 Раздел первый пустым». Если сами пылинки служат подобием атомов — сами по себе или же в качестве только спонтанно движущихся и невидимых при обычных условиях объектов, косвенно указывающих на присутствие в мире атомов, толкающих эти пылинки (по типу броуновского движения), то сам недвижный воздух служит подобием и моделью пустоты. На этот момент обычно не обращают внимания, видимо, потому, что это считается само собой разумеющимся, или потому, что все внимание комментаторов и исследователей поглощено загадкой атома, а не пустоты. Однако можно предположить, что понятие атома является менее оригинальным вкладом атомистов в науку, чем введенное ими представление об абсолютно пустом независимо существующем бесконечном пространстве10. В схолиях к «Метафизике» Аристотеля (1, 4, 985Ь6) говорится, что атомисты называли «пустым — воздух, (разлитый) повсюду, в котором эти атомы, как полагали они, носятся» (N 176). В своем комментарии к этому свидетельству Лурье пишет: «Смешение пустоты с воздухом несомненно было совершенно чуждо Демокриту, но так как в каждом отдельном космосе не существует никаких промежутков пустоты, исключая чрезвычайно мелких, и так как Демокрит объяснял движения в космосе при помощи "воздушного вихря" (αιθέριος δΐνος)п, то это смешение у его истолкователей вполне понятно»12. Мы согласны с тем, что смешение пустоты и воздуха было чуждо Демокриту — отличие пустоты от воздуха было убедительно продемонстрировано известными опытами с клепсидрами, описанными Эмпедоклом (DK 31 В100) и Анаксагором (DK А69). В эпоху Демокрита это отличие уже прочно вошло в фонд твердо установленного знания. Однако само объяснение, почему комментаторы приписывали Демокриту это смешение, данное Лурье, требует, на наш взгляд, уточнений. Мы сомневаемся в том, что в космосе, по Демокриту, нет «никаких промежутков пустоты, кроме исключительно мелких». Сам Лурье, выделивший специальный раздел о двух видах пустоты (пустота внешняя и пустота промежуточная), не смог привести ни одного свидетельства в подтверждение своей точки зрения. Ни одно свидетельство ничего нам не говорит о «чрезвычайной ничтожности» промежуточной или внутрикосми- ческой пустоты (το μεταξύ κενόν). Свидетельства подтверждают лишь тот принцип, что все тела без исключения перемешаны с пустотой, что все атомы, иными словами, всегда окружены пустотой и вне пустого окружения не существуют ни в космосе, ни вне его. Это, по сути дела, не столько узкофизическое и даже количественно могущее быть оцененным представление (насколько малы или велики промежутки пустоты в том или ином случае), сколько принципиальное онтологическое положение о том, что бытие дискретно, разрывно, что сплошности, непрерывности в нем 10 Романский К Д. Развитие естествознания в эпоху античности... С. 221. 11 Слова Аристофана, пародирующего, как считает Лурье, атомистов {Лурье С. Я. Механика Демокрита. С. 142). Если Лурье считает, что у атомистов было учение о «воздушном вихре» (Там же), то Зубов решительно с этим не согласен (Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 31). Проблема вихря рассматривается нами ниже. 12 Лурье С. Я. Демокрит... С. 461.
Механика и античная атомистика 45 нет. Отождествление воздуха и пустоты, на наш взгляд, имеет определенные исторические оправдания. Действительно, у ранних пифагорейцев эти понятия отождествлялись в синкретическом понятии беспредельного (το άπειρον). И хотя в научном мышлении эти понятия различались еще до Демокрита, возможно даже до V в. до н. э., однако в обыденном сознании воздух мог отождествляться, и действительно отождествлялся, с пустотой. Так, открытие не-евклидовости космологического пространства в начале XX в. вовсе не помешало на уровне обыденного сознания по-старому представлять себе пространство как вполне евклидово и абсолютное в ньютоновском смысле. Обыденное сознание не может не запаздывать в своей эволюции по отношению к научному сознанию. И эти моменты необходимо учитывать, когда мы сталкиваемся с отождествлением пустоты и воздуха, приписываемого атомистам. Действительно, атомистическая пустота — понятие слишком отвлеченно-онтологическое, его самым первым определением является не-бытие. Однако представить себе бестелесное и уже поэтому не-сущее в качестве существующего было, особенно для грека досократической эпохи, нелегко. На помощь приходили образы и традиция. Поэтому воздух и выступил как эквивалент пустоты в обыденном сознании даже ученых комментаторов. Итак, мы можем зафиксировать, что движение пыли, видимое благодаря солнечному лучу в безветренном воздухе, позволяет нам увидеть в этом имажинатив- ном комплексе и образ пустоты: сам неподвижный и никак не воспринимаемый чувствами воздух и есть этот образ. Этот момент подмечен немногими, но среди них удачно подчеркнут Гастоном Башляром: «Неподвижный воздух, — говорит Башляр, — вот, следовательно, интуитивно данная пустота»13. Анализируя этот образ, мы обнаруживаем некоторые свойства пустоты, точнее, мы приходим к их пониманию, образ служит нам средством их выявления. Пустота как отрицание сущего никак не дана чувственному восприятию. Но благодаря ей все сущее становится доступным чувствам. Пустота дана как «ничто» зрительного ощущения. И как абсолютное «ничто» и «нигде» она выступает в качестве условия всякого «что» и «где», т. е. всех возможных явлений во Вселенной. * * * Обратимся теперь к историографии проблемы пустоты и пространства у атомистов14. Мы не можем рассматривать ее здесь подробно. Отметим лишь основные черты. Прежде всего следует подчеркнуть, что со всей остротой апории пустоты-пространства у атомистов не были осознаны историками. Во многих работах, в том числе 13 Bachelard G. Les intuitions atomistiques: Essai de classification. P., 1933. P. 39. 14 Мы знаем только одну работу, специально посвященную анализу понятия пространства в греческой философии до Аристотеля: Deichmann С. Das Problem des Raumes in der griechischen Philosophie bis Aristoteles. Halle (Salle), 1893.
46 Раздел первый в фундаментальном исследовании Гатри, пустота нацело отождествляется с пространством, а на невольно возникающий вопрос, почему же атомисты учат о пространстве, говоря о пустоте, дается краткий ответ, что «Демокрит не проводил различия между местом (τόπος) и пустотой (κενόν)»15. И в обоснование этого Гатри отсылает к свидетельству Аристотеля у Симпликия (DK 58 А37; N 172) и к самому Симпликию (Ν 250). Но эти свидетельства вовсе не говорят нам об отождествлении самим Демокритом пустоты и пространства. Действительно, в первом из них среди собственных выражений атомиста указано не «пространство» или «место», а «пустота» и такие ее синонимы, как «нуль» (ούδεν), «бесконечное» (άπειρον). Ясно, что речь здесь идет только об аристотелевском «прочтении» атомистической пустоты. То же самое надо сказать и о втором свидетельстве. Правда, здесь Симпликий несколько искажает своего учителя и говорит в противовес ему, что Демокрит и другие атомисты не пространство называли пустотой, а, наоборот, «пустоту пространством (τόπος)». И далее он буквально повторяет определение пустоты, данное Аристотелем в «Физике» (IV, 1,208Ь26). Но сам же Гатри, говоря о другом месте из комментария Симпликия к «Физике» (Ν 254), где комментатор приписывает четкую дефиницию «места» Демокриту, Эпикуру и стоикам, подчеркивает, что «она выглядит как эпикурейская и изложенная в духе аристотелевского понятия пространства» (Ν 254). Итак, мы резюмируем: отождествление пустоты Демокрита с «пространством» — это не Демокрит, а Аристотель и зависимый (частично) от него Эпикур. Более глубокую трактовку проблемы атомистической пустоты дает Бейли16, отметивший различие во взглядах на эту проблему у самих атомистов. У Левкиппа, как он считает, можно говорить о пространстве только условно, понимая под ним исключительно «общую сумму тех частей Вселенной, которые в данный момент не заняты материей»17. Иными словами, основное и единственное понимание пустоты и вместе с ним «пространства» (Бейли прав, заключая его в кавычки) состоит в том, что она мыслится как зияния между телами, которые находятся с ними во взаимоисключающем соотношении. Кратко: пустота-пространство Левкиппа мыслится как пустота-зияние. У Демокрита же Бейли находит уже колебания между этой концепцией зияний и концепцией пустоты как места или пространства, в котором атомы существуют и которое тем самым уже не находится с ними в отношении взаимоисключения18. Эту позицию Бейли без всяких разъяснений и без ссылки на него повторяет А. О. Маковельский19. Керк и Рейвен в соответствии со своей общей установкой не отделять Левкиппа от Демокрита приписывают со всей решительностью 15 Guthrie W. К. С. A History of Greek philosophy. Vol. 2: The presocratic tradition from Parmenides to Democritus. Cambridge, 1969. P. 391, прим. 3. 16 Bailey C. The Greek atomists and Epicurus. Oxford, 1928. P. 77,119,294 if. 17 Ibid. P. 77. 18 Ibid. P. 119. 19 Маковельский А. О. Древнегреческие атомисты. Баку: Изд-во АН АзССР, 1946. С. 91.
Механика и античная атомистика 47 и однозначностью этим атомистам исключительно концепцию пустоты-зияния: «Аристотель ошибается, — говорят исследователи, имея в виду указанное свидетельство (N 172), — когда он называет пустоту "пространством": атомисты не имели концепции тел, занимающих пространство, и для них пустота существует там и только там, где нет атомов, т. е. она образует зияния между ними»20. Эта позиция привлекает своим бескомпромиссным отметанием всех перипатетических в своих истоках отождествлений пустоты и пространства (в смысле вместилища тел). Однако возникает вопрос: а как же понимать в таком случае «великую пустоту» (το μέγα κενόν), между чем «зияет» эта пустота? Не говоря и о других моментах, по крайней мере подводящих к представлению о пространстве-вместилище, а имея в виду только эту сторону учения о пустоте, мы бы проявили большую осторожность, сказав, что главным значением понятия пустоты-пространства у первых атомистов действительно было «зияние», но оно сопровождалось неразвитым и, видимо, только намеченным у них другим значением, значением пространства-вместилища, которое со всей определенностью появляется у Эпикура, смешивающего их и не замечающего между ними никакого противоречия. Эта позиция — смешение расходящихся значений пустоты при полном невнимании к возникающей благодаря этому апории — характеризует и некоторые современные толкования понятия пустоты и пространства у атомистов. К позиции Бейли во многом примыкает Джеммер. Он подчеркивает значение мутации атомизма в данном вопросе при переходе от Демокрита к Эпикуру и Лукрецию: «Мы находим, — пишет этот исследователь о Лукреции, — в противоположность раннему греческому атомизму четкую и явно выраженную идею о том, что тела размещаются в пустоте, в пространстве»21. На наш взгляд, Джеммер, подчеркивая новое значение пустоты у поздних атомистов22, забывает сказать, что старое, традиционное атомистическое истолкование пустоты как зияния сохраняется и у поздних атомистов. Интересным филологическим анализом двойственности понятия пустоты у Лукреция является исследование Я. М. Боровского23. Боровский внимательно проанализировал богатую лексику лукрециевских обозначений пустоты и обнаружил 20 Kirk G. S., Raven /. £. The presocratic philosophers: A critical history with a selection of texts. Cambridge, 1966. P. 408. 21 Jammer M. Concepts of space: The history of theories of space in physics / Foreword A. Einstein. Cambridge, MA, 1954. P. 10. 22 Неясно только, почему он при этом пропустил Эпикура, рассматривая исключительно Лукреция. У Эпикура мы находим четкое указание на понимание пустоты как пространства-вместилища всех тел: «А если бы не было того, что мы называем пустотой, местом (τόπος), недоступной прикосновению природой, то тела не имели бы, где им быть и через что двигаться, как они, очевидно, двигаются» (Письмо к Геродоту, 40). 23 Боровский Я. М. Обозначения вещества и пространства в лексике Лукреция // Классическая филология. Л.: Изд-во ЛГУ, 1959 . С. 117-140.
48 Раздел первый вслед за Гершельманом24 два аспекта пустоты (inane): пустота как пространство вообще, или всеобщее вместилище, и пустота как пространство, незанятое телами. В целом присоединяясь к такому вычленению двух основных значений пустоты у Лукреция, мы не можем, однако, согласиться с тем, чтобы второе значение (пустота-зияние в нашей терминологии) называть также «пространством», как и первое. Это вопрос, на наш взгляд, принципиальный. Концепция пустоты-зияния целиком входит в логику принципа противоположностей, в которую не вмещается понятие пространства. Для того чтобы понятие пространства могло сформироваться, мышление в рамках принципа качественных противоположностей должно было быть преодолено. Без этого гносеологического условия категория пространства невозможна. Пространство в противовес пустоте нельзя «вытолкнуть» или ограничить телом. Это принципиальное различие между пустотой и пространством нельзя упускать из виду. В противном случае, каким бы тонким и тщательным ни был филологический анализ, он нам все равно не даст подлинной специфики атомистической пустоты. Во многих серьезных и интересных отечественных работах по истории античной науки, и по атомизму в частности, вообще отсутствует сама постановка этой проблемы25. Правда, иногда она все же (но только бегло) отмечается, не превращаясь при этом в предмет анализа26. Поэтому нам представляется актуальной задача, имеющая существенное значение для истории формирования важнейших предпосылок механики как науки, рассмотреть апории атомистической пустоты-пространства. * * * Загадочность атомистической пустоты вызвана разными причинами. В их числе надо прежде всего отметить столкновение в поле значений атомистической пустоты двух планов, задающих основные линии ее интерпретации. Аристотель, который уделил много места в своей «Физике» анализу проблемы пространства (места) и пустоты, выявляет со всей определенностью значение пустоты как места, свободного от всякого тела. «Утверждающие существование пустоты, — говорит он, имея в виду в первую очередь, безусловно, атомистов, — называют ее местом (τόπος), так как пустота [если бы 24 Hoerschelmann G. Observations Lucretianae alterae. Lipsiae, 1877. 25 Гайденко П. П. Эволюция понятия науки: Становление и развитие первых научных программ. М.: Наука, 1980; Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в.; Лурье С Я. Механика Демокрита; Лурье С. Я. Очерки по истории античной науки. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1947; Романский Я. Д. Развитие естествознания в эпоху античности... 26 Ахутин А. В. Атомистические учения древности // Книга для чтения по неорганической химии. 2-е изд., перераб., доп. М.: Просвещение, 1983. Ч. 1. С. 12-25; Вавилов С. И. Физика Лукреция // Лукреций: О природе вещей. Т. 2: Статьи. Комментарии. Фрагменты Эпикура и Эм- педокла / Сост. Ф. А. Петровский. М.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 9-38; Маковельский А. О. Древнегреческие атомисты. Баку: Изд-во АН Азербайджанской ССР, 1946.
Механика и античная атомистика 49 она существовала] была бы местом, лишенным тела» (IV, 1,208Ь26). Это истолкование пустоты многократно повторяется в дальнейшем. Так, Аристотель говорит, что «признающие пустоту считают ее как бы местом и сосудом: он кажется наполненным, когда содержит в себе массу, которую способен вместить, когда же лишится ее, — пустым, как будто пустое и полное место одно и то же, только бытие их неодинаково» (IV, 6, 213а15). В других местах Аристотель отождествляет место с «протяжением» или «промежутком» (διάστημα). «Люди, — говорит Стагирит, — подразумевают под пустотой протяжение, в котором нет никакого воспринимаемого чувствами тела» (IV, 6,213а27). Итак, по Аристотелю, признающие существование пустоты говорят о протяжении, наделенном длиной, шириной и глубиной (IV, 1, 209а5), существующем самостоятельно, независимо от тел (IV, 1, 209а1). Пустота, подчеркивает Аристотель, «должна быть местом, в котором имеется протяжение осязаемого тела» (IV, 7,214а5). Иными словами, пустота существует, по мнению атомистов в их интерпретации Аристотелем, как изолированное и оторванное от самих тел их свойство быть протяженными в трех измерениях. По Аристотелю, такое абстрактное свойство не может существовать в реальном физическом мире точно так же, как не могут существовать сами по себе предметы математики — линии, плоскости и т. п. Пустоту в другом месте Аристотель называет «материей величины» (О возникновении и уничтожении, I, 5, 321а5) и говорит, что такая материя не может существовать отдельно. Вообще для Аристотеля пустота как протяжение есть предмет математики, а математические предметы — предметы неизменные, но не существующие отдельно (Метафизика, XI, 7,1064а30). Правда, он прямо этого не говорит, но все его рассуждения к этому сводятся. Так, он говорит, что «место [существует] вместе с предметом, так как границы [существуют] вместе с тем, что они ограничивают» (Физика, IV, 4, 212а30). А быть «границами или делениями» присуще как раз математическим предметам (Метафизика, III, 5,1002Ы0). Таким образом, тезис о несуществовании пустоты вписан у Аристотеля в его трактовку соотношения математики и физики27. Второй план значений, связанных с атомистической пустотой, обусловлен тем, что в ряде контекстов она выступает как квазителесная сущность. Во-первых, сам Аристотель подчеркивает динамический характер пространства: «Перемещения простых физических тел, — говорит он, — например огня, земли и подобных им, показывают не только, что место есть нечто, но также, что оно имеет и какую-то силу (δύναμις)» (Физика, IV, 1,208b 10). Далее, говоря о пустоте Левкиппа и Демокрита, он указывает, что она у них «разнимает всякое тело» (Там же, 6, 213аЗЗ), разрывая его сплошность. Здесь мы находим отзвуки отождествления пустоты с воздухом. Воздух, как прекрасно продемонстрировали опыты с клепсидрами, обладает упругостью, и в этом своем качестве он мог бы быть такой «разнимающей» вещи субстанцией. Анаксагор и другие опровергали существование пустоты, показывая, что то, что считалось пустым, на самом деле заполнено воздухом (Там же, 213а25). Отождествление 27 Об этом соотношении см.: Визгин В. П. Генезис и структура квалитативизма Аристотеля. М.: Наука, 1982. С. 122-145.
50 Раздел первый воздуха и пневмы с пустотой было характерно для ранних пифагорейцев, которые использовали это синкретическое представление для объяснения разделения чисел (Физика, IV, 1,213Ь25). Этот квазителесный, вещественноподобный и динамический одновременно характер пустоты у пифагорейцев мог позволить им говорить о втягивании или вдыхании космосом пустоты. Но как можно вдыхать пространство? Поэтому изменение соотношения пустоты и телесного бытия в атомизме (у атомистов не пустота втягивается в мир, а сами атомы, образующие мир, втягиваются в пустоту), на наш взгляд, убедительно указывает на то, что субстанциальное понимание пустоты, типичное для пифагорейцев, сменяется у атомистов истолкованием пустоты как прежде всего пространства или протяжения. Однако какие-то обертона таких субстанциальных и динамических значений пустоты остались и в атомизме. В чем же они звучат, где указания на то, что атомизм еще сохраняет квазителесное истолкование пустоты? Мы должны напомнить, что самые основные и самые достоверные определения атомистической пустоты указывают на такое истолкование. Действительно, пустота и атомы, или «тела», взаимно исключают друг друга. В атоме нет совершенно пустоты. В пустоте нет ничего от свойств атома как тела — нет его абсолютной непроницаемости прежде всего. Что значит, что в атоме нет пустоты? И как можно было бы говорить об отсутствии в атомах пустоты, если бы она исключительно понималась как чистое пространство? Разве атомы лишены протяженности? Нет, конечно. Они обладают протяжением, и даже весьма значительным, по крайней мере у Левкиппа и Демокрита, видимо, допускались атомы даже огромных размеров. Значит, атомисты допускали пространство, лишенное пространства! Это звучит парадоксально, но этот парадокс ясно формулирует загадку атомистической пустоты. Может быть, ввиду такого обстоятельства можно считать, что на самом деле пустота атомистов вовсе и не была пространством, а была очень тонкой материальной телесной субстанцией или средой, непрерывно все заполняющей, правда, за исключением самих атомов, их объемов? Именно к такому выводу приходит В. П. Зубов. Он, однако, не замечает резкого противоречия между этими двумя истолкованиями пустоты — как тела и как пространства, и поэтому внешним образом соединяет оба значения пустоты, даже не намекая на содержащийся здесь парадокс и апорию. Получается, что атомисты мыслили пустоту «как пустое пространство, или "место"»28, и в то же время «на деле пустота у атомистов оказывалась некой непрерывной тончайшей материальной средой»29. К сожалению, В. П. Зубов не развил аргументации в пользу последнего тезиса, и единственное данное им его обоснование — «если бы пустота была чистым "ничто", она не могла бы иметь количественных и пространственных характеристик: все нули одинаковы»30 — неубедительно. 28 Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 40. 29 Там же. 30 Там же.
Механика и античная атомистика 51 Действительно, пустота как пространство или чистая трехмерная протяженность имеет, конечно, пространственные характеристики, в том числе величину, и в этом смысле количественную характеристику31. Но ничего другого, кроме такой пространственно-количественной характеристики, у нее нет. Атомисты называют пустоту «великой», «беспредельной», и это указывает на некоторое ее количественное определение, пусть и в чисто качественном плане. Но следует ли отсюда, что она — «материальная среда», да еще и непрерывная? Последнее, видимо, нужно отбросить, так как, согласно атомистам, никакой пустоты нет в атомах. Значит, пустота скорее не непрерывна, а разрывна — ее разрывают атомы. Что же касается материальности пустоты, то никаких прямых указаний в свидетельствах на ее материальный, вещественный характер мы не имеем. Напротив, пустота, как мы уже отмечали, характеризуется «нулем» физических качеств, приписываемых атомам: атомы весомы, пустота невесома (Лукреций, I, 363), атомы абсолютно тверды, пустота абсолютно проницаема и т. д. В ее характеристиках нет ничего общего с телами, кроме протяжения, если не считать ее вечности и неизменности как первоначала, равноправного с атомами. На наш взгляд, интерпретируя атомистическую пустоту как тончайшую материальную среду, В. П. Зубов как бы спроецировал на античность представления XVII в. Действительно, внимательно анализируя представления о пустоте в эту эпоху, В. П. Зубов отмечает, что «на место "пустоты", или "пустого пространства" в строгом значении слова... ставилась тончайшая и непрерывная материальная среда, сближающаяся с воздухом»32. И если такую среду отождествить с пространством, как его определял Отто Герике, то вскрытая нами апория атомистической пустоты на самом деле исчезает. Согласно Герике, пространство есть «континуум, нечто проходящее сквозь вещи и проницающее их, объемлющее величину всех тел, существующее вокруг, снаружи и внутри всего»33. Такое истолкование пустоты действительно снимает апорию «пространство — тело», пронизывающую античную концепцию атомистической пустоты. Но такого понятия пространства явно не было у античных атомистов, хотя определенный и даже значительный шаг в этом направлении был сделан именно ими. Весь исторический контекст античного атомизма, его рождение из апорий элеатизма, его глубокая укорененность в досократических традициях, в частности приверженность к логике мышления в качественных парных противоположностях, — все это не позволяло принять такого рода представление о пустоте-пространстве. Да и развитие математики у греков не способствовало возникновению учения о «чистом» 31 С этим не согласен С. Я. Лурье, который, следуя за Дионисием у Евсевия (N 265), подчеркивает полную «неопределенность» атомистической пустоты в количественном плане (Лурье С Я. Очерки по истории античной науки. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 188-189). На наш взгляд, какие бы то ни было характеристики пустота получает исключительно в связи с атомами, а не сама по себе. 32 Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 199. 33 Там же. С. 200.
52 Раздел первый пространстве, которое можно было бы затем физикализировать, перенеся из математики в природознание и космологию. Итак, атомистическая пустота — тело или пространство? Нам кажется, и мы это постараемся показать, что аристотелевская интерпретация в принципе во многом верна и что пустота атомистов в целом — это скорее пространство, чем тело или телесная (материальная) среда, но эта интерпретация не должна приниматься в чистом виде и безоговорочно. Атомистическая пустота — особое пространство, не просто пространство как таковое, а пустота-пространство34. Вскрыть специфику этого понятия — наша прямая задача. И это мы уже частично проделали. Действительно, мы подчеркнули решающее значение для оформления специфики атомистической пустоты логики качественных противоположностей. Платон в «Федоне», разбирая соотношение жизни и смерти, указывает на общую логику взаимного поведения противоположностей. Так, например, теплое и холодное, снег и огонь не могут взаимно пронизывать друг друга, оставаясь самими собой (106а-Ь). Атомы и пустота ведут себя аналогичным образом: каждый из этих первоначал имеет в другом свою абсолютную границу. У Лукреция мы читаем: «...природа блюдет, чтоб вещей совокупность предела ставить себе не могла: пустоту она делает гранью телу, а тело она ограждать пустоту принуждает^ чередованьем таким заставляя быть все бесконечным» (1,1008-1011; курсив наш. — В. В.). Там, где кончается атом, начинается пустота, и наоборот. Взаимопроникновение их невозможно, их смешение не предполагает проникновения пустоты внутрь атома. Но структура пространства как геометрического трехмерного континуума не может строиться на такой логике. Здесь нет места принципу противоположностей, качественных различий, а есть исключительно тождественность единого, т. е. предполагается своего рода, как говорил Аристотель, математическая материя, непрерывное как таковое, составляющее предмет математики. И если даже у атомистов пустота и была местом и пространством, то атомы все равно обладали внутри себя совершенно другим пространством. Этот дуализм пространств, видимо, не был ими осознан, но именно он представляет собой важнейшую характеристику специфичности атомистической пустоты. Эта специфика нередко упускается из виду, и тогда атомистическая пустота начинает казаться чуть ли не полным аналогом абсолютного пространства Ньютона. В этой связи весьма интересны замечания Эйнштейна в его предисловии к исследованию Макса Джеммера об истории теорий пространства в физике35. Эйнштейн не соглашается с точкой зрения историка, считающего, что концепция пространства как 34 Термин «пространство-пустота» по отношению к Лукрецию употребляет С. И. Вавилов, стремясь отличить атомистическое понятие пространства от ньютоновского (Вавилов С. И. Физика Лукреция. С. 14-17). Мы предпочитаем говорить о «пустоте-пространстве», дополнительно подчеркивая тем самым специфику этого понятия 35 Jammer M. Concepts of space: The history of theories of space in physics / Foreword A. Einstein. Cambridge (Mass.), 1954. P. XV.
Механика и античная атомистика 53 «контейнера» материальных тел, совершенно от них независимого, бесконечного, самостоятельно существующего, однородного и изотропного, была развита только после Ренессанса, фактически в XVII в. В противоположность такой точке зрения сам Эйнштейн считает, что античная атомистическая концепция предполагает именно тот самый тип пространства, который мы находим в механике Ньютона. Эйнштейн — не историк, и он не входит в детали эволюции понятий пустоты и пространства в античности. Во-первых, делая это свое замечание, он не различает этапов в развитии самой античной атомистики. А для историка — да и не только для него — это существенно. Во-вторых, Эйнштейн действует как ученый-эпистемолог: он намечает две основные контрастирующие между собой типовые концепции пространства36, отметая все переходные формы. Такой подход оправдан, но он обязательно должен дополняться конкретным историческим анализом. * * * Что же такое пустота и что такое пространство для греков в досократическую эпоху? Мы вынуждены обратиться к анализу этой нелегкой проблемы, пытаясь разгадать загадку атомистической пустоты. Прежде всего подчеркнем, что у первых атомистов термина «пространство», или «место», как синонима пустоты мы не находим. Пространство как самостоятельная категория — изобретение более позднее, и, видимо, в философию оно впервые вводится Платоном (ή χώρα), отождествляясь у него с представлением о «материи» (термин ΰλη отсутствует у Платона и появляется у Аристотеля). Как специальная категория понятие пространства (места) тщательно разрабатывается Аристотелем (ό τόπος). Свидетельствуя об атомистической пустоте, Аристотель и зависимые от него доксографы толкуют пустоту как название для «пространства». «Демокрит, — пишет Стагирит в своей книге "О Демокрите", цитируемой Симпликием, — ...принимает и пространство (τόπος), бесконечное по величине. Это пространство он называет такими именами: "пустота", "нуль", "бесконечное"» (Ν172). Гален так поясняет понятие пустоты: «Пустота — некоторое пространство (χώρα τις), в котором носятся атомы» (Ν 185). Аристотель, для которого пространство как «место» — вполне значимая категория философии и физики, основание его механики, а пустота — нечто несуществующее в природе, ошибочно принимаемая его предшественниками, по крайней мере некоторыми из них, как существующее, прямо объявляет, что атомисты принимали за начало пространство, а пустота была лишь его именем наряду с другими. Позиция Аристотеля содержит в себе два момента. Во-первых, она нам подтверждает то положение, что развитие идеи пространства действительно шло во многом в рамках развития представлений о пустоте. Но, во-вторых, сводя нацело атомистическую пустоту к пространству, конечно в его позднейшем, прежде всего перипатетическом истолковании, мы можем утратить атомистическую 36 Jammer M. Concepts of space: The history of theories of space in physics. P. XIV.
54 Раздел первый специфику этого понятия, нагруженного скорее не предвосхищениями грядущего перипатетизма, а реминисценциями и значениями понятия пустоты, присущими ранним мыслителям, элеатам и пифагорейцем в первую очередь. Пустота и пространство легко отождествлялись не только в досократическую эпоху, но и гораздо позднее37. Ипполит так описывает учение Парменида: «Он утверждал также, что Всё вечно, не возникло, шарообразно и одинаково, не имеет пространства (τόπον) внутри себя, неподвижно и конечно» (DK 28 А23). Однородность и сплошность Вселенной (бытия Парменида), т. е. отсутствие в ней пустоты (DK 28 В8, 6-11), описываются доксографом как отсутствие в ней места, или пространства. Какие же основания для такого отождествления имелись в греческом мышлении? Уже приведенный материал, в частности свидетельство Ипполита о Пармениде, показывает нам со всей ясностью, что для греков пустота (κενόν), место (τόπος), пространство (χώρα) были очень близкими однородными представлениями, которые возникают и развиваются прежде всего для того, чтобы прояснить кардинальную общую проблему разделения вещей. Как, посредством чего, благодаря каким субстанциям, силам, условиям одни вещи отделены в мире от других, одни числа отделены от других чисел, а одни фигуры отделены от других фигур? В мышлении ранних пифагорейцев эта проблема выступала как единая и универсальная, так как числа, фигуры и физические тела у них отождествлялись. То, что эта проблема была нелегкой, свидетельствует сам факт элейской философии, решительно сказавшей «нет» всей этой проблеме, объявив бытие абсолютно единым, сплошным и неделимым. Это означало, что никакой множественности вещей нет, а поэтому сама проблема разделения вещей полностью снимается, так что понятие пустоты делается совершенно излишним. Пустоты в таком случае просто «не надо». Согласно элеатам, она не существует, что равносильно тому, как мы видели это из свидетельства Ипполита, что не существует и пространства, хотя сферичность бытия у Парменида и указывает на его протяженность (пространственность). Таким образом, фундамент основной апории атомистической пустоты (дуализм двух протяженностей) заложен уже в философии элеатов: бытие Парменида пространственно, но лишено всякой пустоты. Излагая учение элеатов и ответ (предложенный на вызов, ими брошенный) атомистов, Аристотель говорит: «Множественности [вещей] не может быть, если нет того, что отделяет [предметы друг от друга]», т. е. если нет «отдельно существующей пустоты» (О возникновении и уничтожении, I, 8, 325а6). «Пустота» и «разделение» (το διηιρήσθαι) выступают как полные синонимы и в другом источнике (Ν 166), восходящем, видимо, также к Аристотелю38. 37 Поэтому, конечно, мы не можем безапелляционно утверждать, что сам Демокрит не называл иногда свою пустоту «пространством» (τόπος), как об этом говорит Аристотель. Никаких независимых от Аристотеля свидетельств на этот счет мы просто не имеем. Однако совершенно несомненно, что терминировано у него было именно понятие пустоты и оно лежало в основе его учения, а не понятие «пространство». 38 Лурье С. Я. Демокрит... С. 460.
Механика и античная атомистика 55 Итак, мы можем вычленить три основных способа решения проблемы разделения вещей, проблемы их отдельного существования друг относительно друга. Во-первых, это радикальное решение, предложенное Парменидом и отстаиваемое его школой. Согласно этому подходу, вещи ничем не разделяются. Поэтому нет многих вещей, а существует единое бытие, неподвижное и неизменное. Никакой пустоты, пространства и т. п. нет. Во-вторых, это решение атомистов. Частично его стали обдумывать и применять уже такие мыслители, как Эмпедокл, введший представление о «порах» (πόροι). Согласно подходу атомистов, вещи разделяются пустотой. Все вещи разделяются ею — от мельчайших атомов до огромнейших миров. И наконец, в-третьих, подход Аристотеля, претендующий объяснить множественность вещей без пустоты, используя понятие о месте. Здесь у Стагирита происходит полное расщепление представлений о пространстве и пустоте, намеченное еще у Платона. У Платона пустоты не существует, однако пространство (ή χώρα) представляет собой необходимое начало, которое служит посредником между миром умопостигаемых первообразцов (νόησις) и миром чувственно воспринимаемых явлений (αϊσθησις). Однако у Платона понятия пространства и материи сливаются в одно синкретическое сложное представление, полифункциональное и перегруженное значениями. Так, например, у него пространство способно к динамическим проявлениям, к движению и т. п. (Тимей, 52a-53b). У Аристотеля вещи отделяются от других вещей не пустотой и даже не пространством, а вещами же. Но при такой сплошности физического бытия у него возможно и движение, и множественность вещей. Это достигается всей системой его физических и онтологических принципов, введением в онтологию категории возможности, представлением об антиперистазисе, учением о естественных местах и т. д. Мир у Аристотеля един и единствен, как и у Парменида. Но это совсем другое единство. В конце концов, связность многообразия природных явлений у Аристотеля основана на единстве телеологического типа. Его система гармонически сочетает множественность с единством, причем последний момент онтологически, конечно, более весом. Если уж говорить о каких-то аналогах пустоты, разделяющей вещи, у Стагирита, то, пожалуй, можно сказать, что функцию физической пустоты у него начинают выполнять логические и онтологические принципы, такие, в частности, как принцип несообщаемости родов, значимый не только в эпистемологии (проблема классификации наук), но и в онтологии и физике, а также принцип ближайшей материи, принцип конкретности сущего и др. Важнейшим физическим принципом, заменяющим у Аристотеля пустоту как разделяющее начало, выступает система естественных мест, приводящая к постулированию изначально разделенного на различные участки пространства. Неоднородность и анизотропность Вселенной Аристотеля в сочетании с другими принципами, частично указанными выше, делают излишним самостоятельное существование пустоты как стихии разделения тел. Итак, основная функция атомистической пустоты — это разделение тел. Об этом хорошо сказано у Фемистия: «Пустота рассеяна среди тел, говорят Демокрит и Лев- кипп и многие другие, и позже Эпикур. Все они считают причиной того, что тела
56 Раздел первый отделены друг от друга, то, что они перемешаны с пустотой, так как, по их мнению, то, что воистину непрерывно, неделимо» (N 268; курсив наш. — В. В.). Обратим внимание на модус существования пустоты — пустота «рассеяна» среди тел или атомов, она с ними «перемешана». Иными словами, пустота мыслится здесь как своеобразная разделительная субстанция, препятствующая вещам быть непрерывными, сплошными. Пустота как субстанция разделения выполняет и онтологическую, и физическую функцию. Однако, как мы видим, в такой роли она отлична от пространства как «поместительной» способности бытия. Пустота как разделительная субстанция ничего в себе не помещает — она просто обусловливает раздельное бытие вещей. Но не означает ли это, что перипатетическое истолкование атомистической пустоты как пространства произвольно и не учитывает реального смысла атомистической пустоты? Нет, представление о пустоте у атомистов было достаточно сложным, уже начиная с Левкиппа. Источники указывают нам на то, что Левкипп, Демокрит и все другие античные атомисты признавали существование пустоты не только как условия разделения тел, как некий «промежуток» между атомами (διάστημα), но и как внекосмическую пустоту, существующую самостоятельно. Эта пустота получает у них наименование великой пустоты (μέγα κενόν) и внешней пустоты. «Вне же космоса, — указывает Иоанн Филопон, — есть пустота, существующая отдельно» (N270). Неправильно, на наш взгляд, считать, что это разные виды пустоты. Поэтому нам трудно согласиться по этому вопросу с Лурье39. Действительно, внешняя, великая, внекосмическая пустота также выполняет разделительную функцию — она разделяет такие «вещи», как миры. Миры у атомистов — своего рода сложные тела, принципиальной разницы между макроскопическими вещами и мирами нет, так как и те и другие равным образом состоят из атомов и пустоты и возникают в процессе вихревого движения. Тем не менее, действительно, имеется определенное различие в функциях пустоты при всем ее единстве, и поэтому выделение двух видов пустоты имеет под собой основание. В самом деле, описание Диогеном образования миров показывает нам, что «великая пустота» служит не только средством разделения тел (здесь — миров прежде всего), но и средством их размещения вообще, т. е. выполняет и функцию пространства как «контейнера» или «вместилища» тел. Кстати, здесь нельзя не вспомнить, что одно из основных определений пространства-материи у Платона — это быть «восприемницей» (Тимей, 50d). Диоген говорит, что «тела впадают в пустоту», что они несутся «в великую пустоту» (IV, 6). Он не говорит здесь, как Фемистий, о перемешивании, разделении, рассеивании пустоты среди тел с целью их разделения друг от друга. Наоборот, тела скорее сами рассеиваются в пустоте: «Легкие тела (атомы. — В. В.), — говорит доксограф, — отлетают во внешнюю пустоту, словно распыляясь в ней» (IV, 6). Поэтому позднейшее истолкование пустоты как пространства, безусловно, не было беспочвенным. Нам важно отметить, что оно намечено у Левкиппа и Демокрита, выдвинуто как одно 39 Лурье С. Я. Демокрит... С. 267.
Механика и античная атомистика 57 из несомненных значений понятия пустоты у Эпикура и в ясных формах выражено у Лукреция. Этот существенный момент — изменение концепции пустоты и пространства в ходе развития античного атомизма — не всегда отмечается историками. Поэтому мы позволим себе остановиться на нем. * * * У Левкиппа и, видимо, у Демокрита главная функция пустоты — это разделение тел, и в этом плане пустота — зияния между телами, и там, где есть тела, нет пустоты, так как пустота и тела соотносятся как парные противоположности, не совместимые друг с другом. В этом аспекте, доминирующем у ранних атомистов, пустота действительно мыслится как бестелесная разделительная субстанция, дополнительная и контрастная к разделяемым ею телам. Мы видим, что такие характеристики пустоты делают ее весьма мало похожей на пространство как, говоря словами Эйнштейна, «контейнер» тел40. Пустота в этом своем значении предстает как некий бестелесный, но выполняющий функцию тела обезвоздушенный воздух, разделяющий или даже расталкивающий тела — атомы. Этот момент динамизма присутствует даже и в платоновском пространстве (Тимей, 53а). Звучит он и у ранних атомистов, наследующих традиции пифагорейцев и «физиков» Ионии. Действительно, видимо, подлинным синонимом пустоты у Левкиппа и Демокрита был термин μανόν— редкий, неплотный, рыхлый, пористый41, противопоставляемый термину στερεόν — твердый, жесткий, плотный, крепкий и др.42 (Аристотель, Метафизика, II, 4,985b4). Употребление этого термина (μανόν) показывает, что пустота, для которой он выступал синонимом, мыслилась Левкиппом прежде всего как «промежутки» (διαστήματα) между телами или атомами, являющимися, напротив, плотными, полными, твердыми. И мы полностью согласны в этом вопросе с Бейли, отмечающим в ходе анализа представлений Левкиппа и Демокрита о пустоте, что «математический смысл протяженности, хотя его иногда и приписывают атомистам, всегда был для них слишком абстрактной концепцией» и что атомисты «колебались в своем понимании пространства между истолкованием его как целостной протяженной Вселенной, некоторые части которой заняты материей, и, с другой стороны, как "пустых" частей или интервалов между телами»43. Мы уже отметили эту двойственность в истолковании пустоты у атомистов. Однако, на наш взгляд, у Левкиппа и Демокрита чисто пространственные функции пустоты («контейнер») не были основным ее значением. 40 Jammer М. Concepts of space... P. XIV. 41 Дворецкий И. X. Древнегреческо-русский словарь. M.: Гос. изд-во иностр. и нац. слов., 1957-1958. Т. II. С. 1051. 42 Там же. С. 1503. 43 Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. Oxford, 1928. P. 74.
58 Раздел первый Пространственные функции пустоты у Левкиппа и Демокрита требуют своего более пристального анализа. Прежде всего рассмотрим одно упускаемое из виду обстоятельство. Сравним космогенетическую ситуацию в космологии ранних пифагорейцев, с одной стороны, и с другой — аналогичную ситуацию у первых атомистов. Пифагорейцы также утверждали, — говорит Аристотель, — что пустота существует и входит из беспредельной пневмы (έκ του απείρου πνεύματος) в небо (у Аристотеля — синоним космоса. — В. В.), как бы вдыхающее [в себя] пустоту, которая разграничивает природные [вещи], как если бы пустота служила для отделения и различения примыкающих друг к другу [предметов]. И прежде всего это происходит в числах, так как пустота разграничивает их природу (Физика, IV, 6,213Ь22-27). Стобей сохранил для нас цитату из утраченного сочинения Аристотеля о пифагорейцах, в которой говорится, что у них Вселенная «втягивает из беспредельного время, дыхание (πνοήν) и пустоту, которая определяет места отдельных [вещей]» (DK 58 АЗО). Приведенные свидетельства ясно показывают, что мир вдыхает пустоту и этот процесс ведет к разделению вещей, т. е. к превращению начальной Единицы (Монады) в упорядоченный космос. В этих свидетельствах, конечно, проглядывают еще во многом мифологические представления, отождествляющие беспредельное как источник упорядочения и космообразования и с пустотой, и с пневмой, или живым дыханием, или «воздухом», и даже со временем. Очевидно, что в этом комплексе время и пространство слиты воедино. Как справедливо отмечает А. В. Лебедев, «"время", "дыхание" и "пустота" здесь мыслятся как единый бесконечный континуум, объемлющий небосвод извне»44. Но нас сейчас интересует не этот космогонический синкретизм, сам по себе интересный, поучительный и значимый, в частности для истории самых ранних представлений о пространстве и времени. Мы хотим обратить внимание на соотношение пустоты и мира вещей. Действительно, мир, для того чтобы иметь возможность развиваться, вдыхает в себя пустоту. Не тела входят в пустоту, втягиваясь в нее, а, наоборот, сама пустота втягивается телами или миром. Посмотрим на ситуацию соотношения тел и пустоты у ранних атомистов. Диоген ясно нам говорит, что «множество разновидных тел» несется «в великую пустоту». Соотношение мира и пустоты, тел и пустоты здесь как бы прямо противоположное тому, какое мы отметили у ранних пифагорейцев. Действительно, у пифагорейцев пустота втягивается в мир и разделяет вещи, числа, фигуры (они их фактически не различали), а у атомистов, напротив, тела (атомы) устремляются в пустоту, несутся в нее, распыляются в ней и т. п. Итак, у пифагорейцев пустота подвижна, она — пневма, дыхание, «воздух» (совершенно особого рода). Пустота у них что-то вроде живого ветра, вносящего порядок благодаря разделению и росту изначальной Монады, играющей роль первосемени. У атомистов же пустота неподвижна; подвижны, напротив, сами тела. «По их теории, — говорит Александр у Симпликия о Левкиппе и Демокрите, — пустота неподвижна» (Ν 304). Этот адинамический аспект пустоты Лебедев А. В. То άπειρον: не Анаксимандр, а Платон и Аристотель // ВДИ, 1978. № 2. С. 51.
Механика и античная атомистика 59 у атомистов, конечно, шаг к ее истолкованию как пространства, понимаемого как неподвижный неизменный «контейнер» для тел. Однако опространствление пустоты в ясной форме происходит, видимо, только у Эпикура и Лукреция. И наконец, перед тем как перейти к анализу эпикуровско-лукрециевской концепции пустоты и пространства, отметим еще один момент в пифагорейских представлениях о пустоте. Стобей говорит о том, что пустота «определяет места отдельных [вещей]». Места, или расположения (здесь категория места, очевидно, трактуется в аристотелевском смысле), возникают благодаря действию пустоты. Пустота, таким образом, выполняет функцию пространствообразующего фактора. Пустота определяет пространственную диспозицию вещей, однако этим ее функции отнюдь не исчерпываются. Иными словами, пространство выступает как бы подчиненным моментом по отношению к пустоте в целом. По сути дела, эта зависимость пространственных значений от пустоты как своеобразной разделительной субстанции характеризует не только пифагорейцев, но и первых атомистов, воспринявших во многом их идеи. У Эпикура пустота и пространство как «вместилище» всех вещей практически нацело отождествились. Конечно, значение пустоты как контрастной противоположности по отношению к телам, безусловно, сохраняется, и поэтому вряд ли можно говорить о том, что между пространством Лукреция и Эпикура, с одной стороны, и абсолютным пространством Ньютона — с другой, нет различий. Эти различия, несомненно, есть. Но в целом шаг к превращению левкиппово-демокритовой пустоты в абсолютное пространство сделан именно в позднем античном атомизме. Действительно, обратимся к фрагментам Эпикура. Учение о пустоте излагается в его письме к Геродоту. Атомы (тела) и пустота — основы Вселенной (το παν), равноправные в своем статусе начал, существующие самостоятельно. Эпикур говорит: «А если бы не было того, что мы называем пустотой, местом, недоступной прикосновению природой (χώραν και άναφή φύσιν), то тела не имели бы, где им быть и через что двигаться, как они, очевидно, двигаются» (Письмо к Геродоту, 40). Пустота отождествлена с «местом», или «пространством», будучи определена прежде всего как «вместилище» всех тел и условие их движения. Пустота-пространство у Эпикура — «целая природа», т. е. самостоятельно и отдельно существующая «сущность», а не простое свойство тел (Там же). Бесконечному числу атомов должна отвечать бесконечная протяженность пространства: «Если бы пустота [пустое пространство] была ограничена, то безграничные (по числу) тела не имели бы места, где остановиться» (Там же, 42). Об отождествлении Эпикуром пустоты с местом (τόπος) и пространством (χώρα) говорит и Стобей45. Однако основным термином для обозначения равноправного с атомами первоначала у Эпикура остается термин κενόν (пустота). Действительно, Симпликий говорит, что эпикурейцы рассматривали пространство как «промежуток между границами того, что оно окружает»4б. Эта концепция 45 Лукреций. О природе вещей. Т. 2: Статьи. Комментарии. Фрагменты Эпикура и Эмпе- докла / Сост. Ф. А. Петровский. М.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 652, прим. 17. 46 Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. P. 295.
60 Раздел первый пустоты как «промежутка», существующего там и только там, где не существует тела, сохранилась у Эпикура и Лукреция. В частности, у последнего мы находим ее достаточно детальную разработку. Так, например, Лукреций, как и цитированный нами Фемистий, говорит о том, что к телам «примешана» пустота (1,368-369). Попеременное существование пустоты-пространства и атомов-тел Лукреций связывает с их самостоятельностью или самобытностью как начал: Существуют они непременно вполне самобытно. Ибо, где есть то пространство, что мы пустотой называем. Тела там нет, а везде, где только находится тело, Там оказаться никак не может пустого пространства. Значит, начальные плотны тела и нет пустоты в них. (I, 505-509) Здесь пустота-пространство и атомы-тела функционируют в режиме взаимоисключающих противоположностей. Однако эта концепция пустоты-пространства вряд ли является в целом доминирующей у Эпикура и Лукреция. Наиболее часто встречающимся определением пустоты-пространства у Лукреция выступает такое выражение: res in quo quaeque geruntur — то, в чем все происходит (например, 1,505; I, 482 и др. места). И хотя, как и у Левкиппа и Демокрита, у Эпикура и у Лукреция «полное» разграничивает «пустое», а «пустое» отграничивает одно «полное» от другого (см., напр.: 1,527 у Лукреция), однако основное значение «пустоты» — быть «вместилищем» всех тел и всех событий Вселенной, быть, иными словами, пространством, близким к абсолютному пространству механики Ньютона. Действительно, какие же атрибуты этого пространства-пустоты характеризуют его? Пространство Эпикура и Лукреция, конечно, несет все атрибуты пустоты первых атомистов — оно неизменно, хотя является причиной и основой всех изменений, оно неподвижно, беспредельно, вездесуще, абсолютно проницаемо для движений тел. Кроме того, Лукреций подчеркивает невесомость пустоты-пространства: «пустота по природе своей невесома» [I, 363]. Этот атрибут с необходимостью появляется у эпикурейцев потому, что атомы у них обладают весом, ответственным за их движение «вниз». Пустота и атомы — противоположности, в силу чего они наделяются на некотором фоне общих для них как для равноправных начал всего мироздания свойств контрастными характеристиками. Действительно, атомы — тела, а пустота — бестелесное бытие, «недоступная прикосновению природа» (φύσις άνα- φής — Эпикур, I, 40), или «неосязаемое пространство» (locus intactus — Лукреций, I, 334), поэтому если «книзу давить является признаком тела», то пустота невесома. * * * Мы можем теперь подвести некоторые итоги нашему анализу эволюции понятия пустоты в античном атомизме. Во-первых, решающий шаг в превращении пустоты
Механика и античная атомистика 61 пифагорейцев и других предшественников атомизма в пространство как условие множественности вещей и их движения произошел у Левкиппа вместе с утверждением, что «бытие существует не более чем небытие» (Аристотель. Метафизика, I, 4, 985b4). Этот революционный шаг, опирающийся на принцип изономии, означал утверждение в правах существования наряду с телами также и пространства, бестелесной сущности, призванной служить условием существования самих тел, их множественности, изменчивости вообще и механического движения в частности. Конечно, пустота несет у атомистов прежде всего значение «стихии» разделения тел. И поэтому она мыслится в рамках традиционной логики парных качественных противоположностей, пронизывающей все досократическое мышление, начиная с «физиков» Милета. Огромное значение для складывания концепции пространства на базе традиционного представления о пустоте имело открытие того, что воздух является телом и способен оказывать сопротивление другим телам. «Ветры — тела, но только незримые нами» (Лукреций, I, 277)47. Отделение представления о пустоте от представления о воздухе способствовало оформлению учения атомистов о бестелесном начале всего сущего, начале универсальном и вездесущем. Хотя атомы и пустота равноправны как парные противоположности, однако в некотором смысле пустота даже фундаментальнее самих атомов, так как только она дает условие для их существования, в то время как сама пустота для своего бытия и не нуждается в атомах. Возможно, что такая переоценка соотношения этих противоположностей, которым на языке пифагорейской таблицы соответствует пара «предел — беспредельное», привела к «буму» бесконечностей в системе атомистов: бесконечность пустоты-пространства, бесконечность числа и форм атомов и т. п. Одна бесконечность цеплялась за другую, и в результате возникла картина мироздания, кажущаяся совершенно необычной для греков с их традиционным «избеганием» бесконечностей. Указанная переоценка соотношения этих противоположностей выразилась, возможно, и в отмеченной нами инверсии динамики соотношения космоса и пустоты в космогене- тическом процессе при переходе от пифагорейцев к атомистам. Пустота Левкиппа и Демокрита однородна и изотропна. В ней нет никаких различий. Именно поэтому Аристотель доказывает, что движение в пустоте невозможно, в противовес атомистам, полагающим вслед за элеатами, что только существование пустоты позволяет обосновать возможность движения (Физика, IV, 8, 214Ь30). В отличие от Левкиппа — Демокрита, пустота-пространство Эпикура и Лукреция приобретает определенную анизотропию в связи с введением понятия веса атомов и соответственно установлением во вселенной абсолютных «низа» и «верха». Движение под действием тяжести, или веса, определяет движение всех атомов вниз. Наконец, отметим последний момент. У всех атомистов сохраняется традиционное значение пустоты как «промежутка», разделяющего тела и наделенного 47 Воздух древние вообще мыслили по преимуществу динамически, т. е. как ветер (Bachelard G. Les intuitions atomistiques... P. 39).
62 Раздел первый контрастными характеристиками по отношению к телам. Пустота — это промежутки, «расталкивающие» тела, полагающие границу их непрерывности. Однако эта концепция постепенно уменьшает свой удельный вес в общей богатой семантике атомистической пустоты, так что у Эпикура и Лукреция на передний план выступает значение пустоты как всеобщего пространства, служащего «вместилищем» всех тел. Развивая дальше следствия, вытекающие из концепции пространства как локальных промежутков, разделяющих атомы и находящихся с ними в отношениях взаимоисключения, мы можем предложить вполне определенную модель для понимаемого таким образом пространства и движения в нем. Обращаясь к анализу основных предпосылок атомизма, мы задаемся вопросом о том, являются ли характеристики атомов и пустоты совпадающими (это имеет место, например, в случае такой характеристики, как вечность) или же диаметрально противоположными, взаимоисключающими (атомы — «бытие», пустота — «не-6ытие»). Бытие, согласно атомистам, дискретно. Спрашивается, дискретно ли не-бытие, или пустота? Если между атомами и пустотой установлена строгая взаимность и дополнительность, то, спрашивается, как ее надо мыслить в данном случае? Как дополнительность непрерывной пустоты и дискретных атомов или как дополнительность взаимно ограничивающих друг друга пустоты и атомов, так что пустота делает разрывным бытие (атомы), а бытие (атомы) делает разрывной пустоту? Взаимоисключаемость атомов и пустоты, кажется, заставляет нас предположить, что пустота так же дискретна, как и бытие, представленное в атомах. Там, где находятся атомы, нет пустоты, и там, где пустота, нет атомов. Но этого рассуждения все же недостаточно для утверждения необходимости дискретного модуса существования пустоты. Дополнительным аргументом в пользу дискретности пустоты могло бы послужить положение о неподвижности пустоты. Действительно, такое положение мы находим у Симпликия. Симпликий, разбирая возражения на тезис гераклитовцев о том, «что все движется», приводит слова Александра: «Александр же утверждает, что атомы, согласно творцам атомистической теории, есть вечно движущиеся первопричины и для образованных из них соединений, хотя это и ускользает от наших чувств. "Но и по их теории, — говорит он, — пустота неподвижна" (N 304). Если допустить, что пустота действительно мыслилась как неподвижное сущее небытие, покоящиеся зияния между атомами и их соединениями, то как в таком случае представить себе движение атомов? Если бы пустота была непрерывной средой, «непрерывной тончайшей материальной средой», как это считает Зубов48, тогда движение атомов в такой среде должно было бы сопровождаться непрерывным же заполнением этой средой «следа» от движения атома. Но если вводится запрет на перемещение пустоты, то такое непрерывное движение пустоты как среды также запрещается. Остается предположить другое истолкование пустоты, а именно дискретное ее понимание. В этом случае никакого перемещения дискретных единиц пустоты на место ушедшего атома не требуется, поскольку уход атома с данного места Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 40.
Механика и античная атомистика 63 автоматически означает возникновение пустоты, так как пустота у атомистов — это не более чем свободное от атомов «пространство», зияние. Но дискретная структура пустоты означает, что она мыслится как набор «дырок», незанятых ячеек, существующих во Вселенной наряду с атомами, которые их могут занимать. При этом существенно, что ничем третьим эти «дырки» не могут быть заполнены, что пустота не оказывает атомам никакого сопротивления при их движении. Так, мы видим, что на языке современного представления о «дырках» можно выразить все учение атомизма, прежде всего учение о движении. Дополнительным аргументом в пользу дискретного представления пустоты и, следовательно, в пользу релевантности «дырочной» модели движения служит и то иногда отмечаемое исследователями обстоятельство, что атомы у атомистов движутся исключительно друг относительно друга, а не относительно всюду присутствующего «пространства вообще»49. Очевидно, что движение во Вселенной, согласно такой модели, можно представить как противоток движения атомов и квазидвижения квазиатомов — «дырок», или «зияний» (пустот). Отсутствие трения равносильно незаполненности «дырок» ничем третьим — об этом выразительно говорит Лукреций: ...привести ничего ты не мог бы такого. Что и не тело и что к пустоте вместе с тем не причастно И оказаться могло б какой-нибудь третьей природы. (1,431-432) Была ли действительно у атомистов теория дискретного движения, предполагающая дискретность пространства? По-видимому, такая теория допускалась Эпикуром. Возможно, что ее допущение связывалось им с его принципом множества возможных объяснений, которым он широко пользовался. Несомненно, что принцип «равноскоростности» движения, или «исотахии», он допускал. Известно также, что допущение одинаковых скоростей движений тел рассматривалось критиками атомизма как аргумент против их концепции (Аристотель. Физика, IV, 8, 216Ь20). «Атомы, — говорит Эпикур, — движутся с равной быстротой, когда они несутся через пустоту, если им ничего не противодействует» (Письмо к Геродоту, 61). Что же касается Левкиппа и Демокрита, то нам не хватает свидетельств, чтобы утверждать, что у них была дискретная теория движения, пространства и времени. Такая теория была приписана Демокриту Лурье, но, как он сам справедливо отмечает, в отношении дискретности времени нет «ни одного прямого свидетельства»50, подтверждающего такую точку зрения. Однако и подробный разбор допущений о дискретности пространства и движения Аристотелем, и наличие таких представлений, например, у Диодора Крона, и конечно же весь дух атомистического учения заставляют нас предполагать возможность различного рода дискретных представлений о пространстве, движении и времени у атомистов. 49 Романский И. Д. Развитие естествознания в эпоху античности... С. 221. 50 Лурье С. Я. Очерки по истории античной науки. С. 181.
64 Раздел первый Любопытную трактовку соотношения четырех взаимных синонимов для обозначения пустоты-пространства у Эпикура (пустота — κενόν, место — τόπος, пространство — χώρα, неосязаемая природа — αναφής φύσις) дает Секст Эмпирик. В ряду этих синонимов он выделяет «неосязаемую природу» как общее название для начала, выбранного вместе с атомами в качестве основ Вселенной. В зависимости от ситуации «неосязаемая природа» получает то или иное название. Та же самая природа, — говорит Секст, — будучи лишенной всякого тела, называется пустотой, занимаемая телом, носит название места, а при прохождении через нее тел зовется пространством. Вообще же природа называется у Эпикура неосязаемой, ввиду того что она лишена свойства осязательного сопротивления (Против физиков, И, 2-3). В связи с этой трактовкой надо заметить, что поскольку у атомистов атомы всегда находятся в вечном движении, даже будучи в «связанном» состоянии, т. е. находясь в составе сложных тел, то, следуя Сексту, именно «пространство» оказывается наиболее адекватным термином для обозначения того, в чем они движутся и что выступает условием их движения. Кинетический характер существования атомов не только изменяет соотношение «места» и «пространства» в пользу последнего, но и приводит к тому, что расхождение между двумя отмеченными смыслами понятия пустоты-пространства у атомистов в определенной мере сглаживается. Это обстоятельство отмечает Бейли: Трудность, — говорит историк об этом расхождении, — возникает в значительной мере вследствие нашего подхода, предполагающего мир состоящим (в основном) из стационарных объектов; если же мы перенесемся мысленно в эпикуровский мир вечно движущихся атомов, то противоречие между двумя точками зрения на пространство во многом исчезает51. Для Эпикура и Лукреция это, видимо, действительно так, но для Левкиппа и Демокрита, у которых мы не находим четко выраженной идеи пространства как «вместилища» тел, основным содержанием «неосязаемой природы» является ее характеристика как пустоты, находящейся во взаимоисключающем отношении с телами. В связи с этим обратим внимание на апории пустоты у атомистов. Абстрактная идея чистой протяженности, трехмерного евклидова пространства у них, можно сказать, отсутствует или только намечена. Полной развертке идеи пространства мешает как логика качественных противоположностей, так и почти полное пренебрежение античными математиками этой эпохи проблемой абстрактного трехмерного геометрического пространства. В эпоху Демокрита и в последующие годы у греков немалое развитие получила планиметрия, но не стереометрия. Укажем в этой связи, например, на задачу удвоения куба, решение которой с помощью планиметрии предложил Гиппократ Хиосский. Это пренебрежение стереометрией отмечает Платон в «Государстве». 51 Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. P. 296.
Механика и античная атомистика 65 После плоскостей, — говорит Сократ, разбирая вместе с Главконом вопрос о соотношении геометрии и астрономии, — мы взялись за твердые тела, находящиеся в круговращении, а надо бы раньше изучить их самих по себе — ведь правильнее было бы после второго измерения рассмотреть третье: оно касается измерения кубов и всего того, что имеет глубину. Это так, Сократ, но здесь, кажется, ничего еще не открыли (Государство, VII, 528b). Со стереометрией, или, как ее называет здесь Платон, с «наукой об измерении глубины» ([Там же, 528d), по его словам «дело обстоит до смешного плохо». Итак, греческая математика действительно «игнорировала геометрию пространства»52. Поэтому разработка концепций пространства происходила прежде всего в русле развития космологии и физики, в ходе эволюции философской мысли греков. Учитывая это обстоятельство, мы не можем согласиться с той трактовкой возникновения идеи пространства в античности, которую дал видный английский историк Корн- форд53. Корнфорд считает, что атомисты физикализировали понятие абстрактного геометрического пространства, разработанное математиками, введя в свою систему представление о пустоте54. Этот же шаг, совершенный атомистами, может рассматриваться как, напротив, геометризация физического представления о пустоте. Эта геометризация, по мнению английского ученого, состояла в приписывании физической пустоте, «расположенной вне видимого Неба, бесконечной протяженности геометрического пространства»55. Корнфорд считает, что где-то перед Левкиппом и одновременно с ним математики в попытках упорядочивания и аксиоматизации своих теорем пришли к необходимости постулирования геометрического пространства трех измерений бесконечной протяженности. Однако никаких свидетельств на этот счет Корнфорд не приводит. Их, видимо, попросту нет. Напротив, мы привели убедительное свидетельство Платона, что даже в его время геометрия трехмерного пространства совершенно не была разработана, о чем Платон явно сожалеет, выдвигая ее развитие как насущную задачу перед кругом близких к нему математиков. Однако эта разработка происходит, вероятнее всего, уже после написания основных сочинений Демокрита, не говоря уже о Левкиппе, концепция пустоты которого была давно уже выдвинута и подхвачена Демокритом. Так что вряд ли можно говорить о каком-то влиянии, тем более определяющем, математиков на становление концепции пустоты-пространства у атомистов. Эту слабость всей концепции Корнфорда справедливо отметил Оуэн56. 52 Jammer M. Concepts of space... P. 14. 53 Cornford E M. The invention of space // The concepts of space and time: Their structure and their development / Ed. M. Capek. Dordrecht; Boston, 1976. P. 3-16. 54 Ibid. P. 6. 55 Ibid. P. 12. 56 Owen G. E. L. Eleatic questions // Studies in presocratic philosophy. Vol. 2: The eleatics and pluraliste / Ed. R. E. Allen, D. J. Furley. L., 1975. P. 78-79.
66 Раздел первый Итак, о физикализации атомистами геометрического пространства речи быть не может. Не было ее даже у Эпикура и Лукреция, хотя ко времени их деятельности математика далеко продвинулась вперед и первые опыты аксиоматизации геометрии уже были, в том числе у Гиппократа Хиосского. Мы в этом пункте полностью согласны с Бейли. Математическая концепция пространства должна быть отстранена в данном случае, — говорит он, рассматривая концепцию пустоты-пространства у Эпикура, — так как невероятно, чтобы она имелась в виду Эпикуром по следующим основаниям: 1) это не отвечало бы его отношению к математическому подходу в целом, 2) такая концепция шла бы вразрез с его собственной теорией поверхности как последовательности дискретных minima и 3) это противоречило бы многочисленным синонимам, которые он употребляет для обозначения пространства57. Эти же самые аргументы, может быть за исключением первого, могут быть отнесены и к Демокриту. Но если бы даже Демокрит и хотел воспользоваться геометрическим учением о пространстве, то он просто не смог бы этого сделать из-за отсутствия последнего у математиков его времени. Поэтому понятие пространства разрабатывается в натурфилософии и лишь весьма постепенно отделяется от понятия пустоты. Особого внимания заслуживает проблема соединения идей пустоты-пространства с идеей беспредельности. В разработке концепции беспредельности Вселенной физики-философы, вероятно, опережали математиков. Решающий шаг в этом развитии был сделан, вероятно, Мелиссом. Согласно Диогену, «мнение его было, что Вселенная беспредельна, неизменна, недвижима, едина, подобна самой себе и полна» (IX, 4,24). Пустота в этой Вселенной не допускается. Мелисс — ученик Парменида, изменивший учение своего учителя, у которого Вселенная-бытие конечна, чтобы избежать критики. Действительно, если бы единое бытие было конечным, как у его учителя Парменида, то оно имело вне себя другое, т. е. не было единым. Мелисс доказывал бесконечность единого бытия-Вселенной, исходя из необходимости обеспечить его единство в условиях, когда представления о беспредельности Вселенной приобрели гораздо больший вес, чем в эпоху Парменида. Оуэн, возражая Корнфорду, предположил, что не математики разработали идею бесконечного изотропного и однородного пространства Вселенной, а элеаты — Зенон и Мелисс прежде всего58. И это, конечно, было сделано раньше, чем предполагается схемой Корнфорда. Мы, в свою очередь, можем допустить, что эти разработки элеатов, несомненно, как в случае Зенона, так и Мелисса, были усвоены Левкиппом, который был, вероятно, разве что немного старше Мелисса, безусловно младше Зенона и, возможно, сам происходил 57 Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. P. 294. О проблеме «двойного атомизма» (математического и собственно физического) у атомистов см.: Романский И. Д. Развитие естествознания в эпоху античности. С. 324-327, и работу Властоса: Vlastos G. Minimal Parts in Epicurean Atoms // Isis, 1965. Vol. 56, pt. 2. P. 121-147. 58 Owen G. £. L. Eleatic questions. P. 79.
Механика и античная атомистика 67 из Элей (Диоген, IX, 6,30) и, по свидетельству того же Диогена, был слушателем у Зе- нона. К представлению о бесконечности-беспредельности Вселенной Мелисс мог прийти, рассуждая и другим способом, а именно: то, что имеет середину (центр), начала и концы (периферию), не есть единое, а поэтому подлинное бытие должно быть беспредельным. Апории Зенона уже указывают на ясное осознание представления о пространстве как непрерывной протяженности. Поэтому неудивительно, что в этой позднеэлейской атмосфере могло родиться учение о беспредельной пустоте-пространстве. Решающий и поистине революционный шаг Левкиппа состоял в том, чтобы приписать беспредельной пустоте-пространству реальное существование. Атомистическая пустота-пространство указывает на нематематический источник своего происхождения уже потому, что это понятие двойственно, как мы это видели. Двойственно оно в том смысле, что предполагает два рода протяженности: протяженность атомов — протяженность, абсолютно плотную и совершенно не пропускающую разделяющее воздействие извне (непроницаемость), и протяженность пустоты — совершенно проницаемую и не оказывающую никакого сопротивления движению тел. Протяженность в атомизме, таким образом, распадается на качественно различные и даже противоположные друг другу разновидности, что немыслимо для математического геометрического представления о пространстве в духе Евклида. Уже одно только это обстоятельство отличает античный атомизм от механицизма Декарта. И прав в этом плане Робен, когда говорит, что такая двойственность обнаруживает, что «абдеритская школа не дошла до конца в своей количественной и геометрической концепции природы»59. Если мы и сомневаемся во вкладе математиков в становление учения Левкиппа и Демокрита о пустоте-пространстве, то в отношении Эпикура и Лукреция мы не можем не предположить наряду с сильным перипатетическим влиянием, проявившимся, в частности, во введении абсолютной анизотропии пространства и в использовании категории «места», влияние и выдающихся математиков и механиков, каковыми были, например, Архит Тарентский, принадлежавший к школе пифагорейцев, и Гиппократ Хиосский. Архит вместе с другими математиками, в частности с Теэте- том, видимо, пытался систематизировать имеющиеся теоремы. Как говорит Прокл, благодаря их трудам «было увеличено число теорем и они были доведены до более научного состояния» (DK 47 А6). Это «более научное состояние» геометрии, видимо, следует понимать в том смысле, что Архит разрабатывал представления об исходных постулатах или предпосылках доказательств. На это указывает предложенный им аналитический метод, который, как считает Гейберг, «заключался в том, что предложенную задачу считают уже решенной и затем шаг за шагом переходят обратно к необходимо получающимся отсюда предпосылкам, пока не дойдут до такой, правильность или неправильность которой уже твердо установлена»60. Для нас не менее 59 Robin L. La pensée grecque et les origines de l'esprit scientifique. P., 1923. P. 139. 60 Гейберг И. Я. Естествознание и математика в классической древности / С прил. ст. Ш. Рю- елля, П. Таннери, С. Рейнака; пер. С. П. Кондратьева; под ред. и с предисл. А. П. Юшкевича. М.; Л.: ОНТИ НКПТ СССР, 1936. С. 39.
68 Раздел первый важно и то, что именно Архит «первый упорядочил механику, приложив к ней математические основы, и первый свел движение механизмов к геометрическому чертежу» (Диоген, VIII, 4, 83). Другим важным моментом является вклад Архита в учение о беспредельном пространстве. Его известное рассуждение, доказывающее беспредельность пространства Вселенной (DK 47 А24), несомненно, было известно Лукрецию, который его воспроизводит в основных чертах: Кроме того, коль признать, что пространство Вселенной конечно, То если б кто-нибудь вдруг, разбежавшись в стремительном беге, Крайних пределов достиг и оттуда, напрягши все силы, Бросил с размаху копье, то — как ты считаешь? — оно бы Вдаль полетело, стремясь неуклонно к намеченной цели, Или же что-нибудь там на пути бы ему помешало? То иль другое признать придется тебе неизбежно, Но ни одно не дает тебе выхода, и согласиться Должен ты, что без конца распростерто пространство Вселенной. (1,968-976) На наш взгляд, в полной мере евклидовость пространства классической механики была осознана вовсе не атомистами, которые, конечно, во многом способствовали формированию такого представления о пространстве, и даже не самим Евклидом, как это считает, например, Эддингтон61. Евклидовость пространства была действительно осознана в своей специфике только с созданием неевклидовых геометрий и с опытом их проецирования на физическое пространство. До этого времени евклидовый характер пространства казался естественным и абсолютным, исключающим какой-либо другой. Эта оппозиция (евклидовость—неевклидовость) стала расхожим методологическим членением фактически лишь после создания теории относительности. И такой видный историк, как Корнфорд, принимает эту оппозицию как имеющую историческую значимость в античности. Но подобного рода сопоставления представлений о пространстве у античных философов-физиков с его евклидовыми и неевклидовыми характеристиками в современном смысле являются довольно грубой модернизацией, могущей завести в тупик историческое исследование, как это фактически, пусть отчасти, и произошло с работой самого Корнфорда. Конечно, неевклидовость в историческом плане выступает как доевклидовость, однако имеющая, по сути дела, ту же нагрузку — служить альтернативой евклидовому характеру пространства. Однако эта альтернатива совсем иная, чем та, которая содержится в современных представлениях о неевклидовых пространствах в геометрии и космологии. Так, наличие сферических конечных моделей Вселенной в античности (например, у Парменида или Аристотеля) абсолютно исключает любое представление о кривизне пространства. 61 Eddington A. The expanding Universe. Cambridge, 1932. P. 40.
Механика и античная атомистика 69 Что же касается самого Евклида, то, по справедливому замечанию Джеммера, у него «стереометрия была развита в самой незначительной степени», ее техническая терминология не была стандартизирована, а система прямолинейных координат в трехмерном пространстве вообще отсутствовала у греков62. Евклидово пространство как бы осталось за кадром системы геометрии, созданной Евклидом. И свойства этого пространства мы должны реконструировать, отталкиваясь от наличного в «Началах» учения. Так, например, такое важное свойство пространства, как бесконечность, мы можем предполагать, читая определение, даваемое Евклидом параллельным линиям: «Параллельные — суть прямые, которые, находясь в одной плоскости и будучи продолжены в обе стороны неограниченно (εις άπειρον), ни с той ни с другой стороны между собой не встречаются»63. «Неограниченность» и означает, что пространство следует считать беспредельным. Физикализации пространства у атомистов не могло быть вопреки мнению Корнфорда, так как само пространство как работающее понятие механики, астрономии и космологии не было геометризовано греками64. * * * Учение атомистов о пустоте-пространстве трудно переоценить. Независимо существующее, бесконечное, однородное, изотропное (у Левкиппа — Демокрита), неизменное, неподвижное пространство (пустота) атомистов, частично заполненное вечно движущимися атомами, послужило исторической основой для абсолютного пространства Ньютона. В плане такой исторической преемственности выдающуюся роль сыграло возрождение физической атомистики античности у Пьера Гассенди. Немалое значение в этом процессе имели идеи Патрици о природе пространства, утверждавшие приоритет пространства над веществом. Кстати, эта идея в античности содержаласьу Архита, как об этом свидетельствует Симпликий65. В неявной форме ее можно предполагать и у поздних античных атомистов, так как пустота, получившая статус пространства как «контейнера» всех тел, по крайней мере имплицитно, начинает мыслиться как условие всякого телесного бытия. У Гассенди эта идея оформляется как тезис не только о логическом, но и о временном приоритете пространства по отношению к веществу. 62 Jammer M. Concepts of space... P. 23-24. 63 Евклид. Начала Евклида / Пер. с греч. Д. Д. Мордухай-Болтовского. М.; Л.: Гостехиздат, 1950. Кн. 1-6. С. 14. 64 Jammer M. Concepts of space... P. 24. 65 В своих комментариях к «Категориям» Аристотеля он сообщает о том, что у Архита было специальное сочинение о природе пространства, которое он цитирует: «Так как то, что движется, движется в определенном месте, а действие и претерпевание также являются движениями, то ясно, что место, в котором действующее и претерпевающее существуют, имеет приоритет перед вещами» (Jammer M. Concepts of space... P. 8).
70 Раздел первый Гассенди соединил учение о беспредельной пустоте Демокрита и Эпикура с представлениями Гильберта и Кеплера о том, что силы связаны не с пространством, а исключительно с одной лишь материей. «И именно Ньютон, — говорит Джеммер, — включил теорию пространства Гассенди в свой великий синтез, создав концепцию абсолютного пространства»66. Влияние атомистики Эпикура на Ньютона не подлежит сомнению. Одним из конкретных исторических путей такого влияния был английский эпикуреизм XVII в., в котором видную роль играл Ральф Кедворт. Его воздействие на Ньютона было изучено Койре67. Конечно, эпикуреизм Ньютона, как справедливо подчеркивает Герлак, был «христианизированным»68. Но Ньютон во многом следовал за античным атомистическим образцом физического мышления. Так, например, в своей полемике с Декартом, отрицавшим существование пустоты, он доказывал его, опираясь на распространенные еще в античности и широко использованные атомистами аргументы в его защиту. После выхода в свет «Начал» Ньютон развивает свое учение о пространстве, дополняя эпикуровскую концепцию теологическим истолкованием пространства как Чувствилища (Sensorium) Бога, служащего проводником его активного воздействия на движение всех тел. По сути дела, у позднего Ньютона мы находим своеобразную теорию нематериального агента, ответственного за гравитацию и движение. В соответствии с этим бесконечное пространство заполняется особым эфиром. Как считает Герлак, внимательно исследовавший эволюцию взглядов Ньютона, этот шаг в направлении ревизии прежней точки зрения был сделан для того, чтобы «освободить древнее учение об атомах и пустоте от опасной концепции самодвижения материи»69. Таким образом, это был шаг в направлении усиления христианизации эпикуреизма. Атомистическую концепцию пустоты-пространства мы можем резюмировать следующим образом. Пространство у атомистов сочетает в себе две диаметрально противоположные его трактовки: во-первых, его континуальную трактовку как вместилища («контейнера») всех вещей во Вселенной, как абсолютного условия существования тел и движений и, во-вторых, как сумму дискретных «промежутков» (διαστήματα), как отдельные пустоты, разделяющие все тела, как набор таких дискретных пустот. Идея непрерывности и вездесущности пространства, столь близкая к пониманию его в XVII в., и в том числе Ньютоном, сочетается у античных атомистов с идеей пространства как конечного дискретного промежутка между телами, как локального зазора, ничем не заполненного. Именно наличие в античной атомистике этого дискретного представления о пространстве сближало атомистику с теми, по сути дела, противоположными ей доктринами, которые в своих объяснениях конкретных физических явлений использовали принцип пористого строения вещества (Эмпедокл, Стратон, Аристотель в IV книге «Метеорологии»). 66 Jammer М. Concepts of space... P. 92. 67 Koyré A. Du monde clos à l'univers infini / Trad. R. Tarr. P., 1962. 68 Guerlac H. Newton et Epicure. P., 1963. P. 10. 69 Ibid. P. 34.
Механика и античная атомистика 71 Дискретная концепция пространства вытекала из всей досократической традиции с ее принципом качественных противоположностей и с учением о пустоте как своего рода квазивещественной субстанции, несовместимой с собственно веществом или телами (взаимовыталкивание пустоты и тел). Сама по себе эта специфическая дискретная концепция пространства вводится в атомизм вместе с его основными постулатами, определяющими в качестве равноправных первоначал противоположности пустого и полного, пустоты и атомов. Дискретная концепция пространства развивалась исторически раньше, чем концепция непрерывного бесконечного однородного пространства. «Промежуток», «полость», «зазор» и тому подобные локальные «разрежения» вещества были осознаны и введены в круг обобщений и объяснений явлений природы раньше, чем абстрактное чистое непрерывное и бесконечное пространство. В концепции пространства у атомистов пересеклись его локальные и глобальные интерпретации, традиция и новаторство, повседневный опыт и смелое захватывающее дух умозрение. Концепция бесконечного непрерывного однородного и изотропного пространства складывалась в рамках учения о пустоте, которое, развиваясь, преодолевало концепцию локальных пор, с одной стороны, а с другой — освобождалось от пифагорейской трактовки пустоты с ее отождествлением пустоты и воздуха, в рамках которого пустота мыслилась как своего рода разделяющая вещи и числа квазисубстанция, способная к перемещению. У атомистов пустота начинает превращаться в неподвижный и всеохватывающий «контейнер» тел, в который они устремляются в своем движении, вместо того чтобы самим втягивать в свои агломераты пустоту извне. Если по привычке новоевропейской науки, от Галилея и Ньютона до Эйнштейна, считать пространством только непрерывный континуум координат движения, то атомистическую концепцию пространства надо считать концепцией пустоты-пространства, имея в виду сочетание в ней непрерывных и дискретных представлений. Представление о дискретных локальных ограниченных промежутках между телами кажется вполне «работающим» в случае состояния равновесия. Такой случай представляется реализованным для сложившегося космоса, когда вещи образовались и существуют в стационарном режиме. Но как быть с дискретностью в случае «свободных» атомов, носящихся в «великой пустоте»? А свободные атомы предполагались, как мы знаем, любой формой античного атомизма. Ведь в этом случае промежутки между атомами меняются в силу движения атомов относительно друг друга. Указанная трудность может быть прояснена, если мы вспомним, что в истории были концепции, предписывающие изменение самим формам атомов. Атомы и пустота — коррелятивные, дополнительные понятия, и если возможно мыслить «меняющиеся» атомы, то не менее возможно мыслить и изменение форм пустых промежутков между ними. Кстати, уже само по себе изменение форм атомов означает одновременно, так сказать автоматически, и изменение форм пустых промежутков между ними. Такая теория, предусматривающая изменение форм атомов, была предложена в XVII в. автором известного тогда сочинения «Воскресший Демокрит» (Париж,
72 Раздел первый 1646) Жаном-Кризостомом Маньяном, который, помимо занятий медициной и философией, интересовался также механикой и баллистикой70. Маньян основывался на неравенстве площадей различных изопериметрических фигур, перенося эти закономерности на атомы, толкуемые им скорее в духе Платона, чем Демокрита. Так, «явления разрежения и сгущения объясняются у Маньяна изменением формы атомов»71. Очевидно, что при этом меняется и структура промежутков. Изменение форм и величин пустых промежутков без изменения форм и величин атомов — в античном атомизме, в отличие от атомистики Маньяна, они неизменны — равносильно случаю движения атомов. Если при этом в ходе анализа движения мы отвлечемся от представлений о непрерывном пространстве и будем представлять себе движение только в рамках концепции дискретных промежутков, тогда, очевидно, само движение получает характеристику дискретности. Атомы переходят от одной диспозиции промежутков к другой скачком в силу конечности своих размеров, причем этот скачок может быть просто огромным, так как и сами атомы могут быть огромными — вплоть до величины отдельного космоса. Итак, дискретный характер движения атомов можно представить связанным с конечностью величины формы атома. Дискретность движения атомов в данном случае следует, иначе говоря, из необходимости соблюдать строгую корреляцию между такими дополнительными понятиями, как атомы и пустота. Если бы пустота как промежуток менялась непрерывно, то соответствие между атомами и пустотой было бы утрачено. В этих рассуждениях структура промежутков определяется формами и величиной (структурой) атомов, и при фиксированной форме набора атомов фиксированы и формы промежутков — они не могут быть меньше минимальной величины атомов в данном наборе. Ведь промежуток — это отсутствие атома, и не может быть, например, «половины» отсутствия. Иными словами, промежутки всегда должны быть величинами, кратными величинам самих атомов, промежутки между которыми имеются в виду. Но вся эта логика, вполне строгая в своих границах, должна быть дополнена другой альтернативной логикой, обосновывающей, напротив, не дискретность пространственных и временных (это связанные представления) характеристик движения, а тем самым и самого движения, а их непрерывность. Действительно, атомы и пустота мыслятся как контрастные по своему содержанию понятия. Атомы — абсолютно плотны и непроницаемы, а пустота — совершенно проницаема и не оказывает никакого сопротивления движению атомов. Исходя из этого, задаваемого атомистами парнопротивоположного характера атомов и пустоты, можно предположить, что атомам как дискретным частицам телесного начала соответствует пустота как непрерывность бестелесного начала. Чтобы образовалось «целое» (το πάν), нужны обе противоположности — и дискретное и непрерывное начало. Первое воплощают атомы, второе — пустота как пространство-контейнер. 70 Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 201-203. 71 Там же. С. 202.
Механика и античная атомистика 73 Итак, в соответствии с указанной принципиальной двойственностью пространственных представлений движение в атомизме может истолковываться двойственно: и как дискретный процесс с конечными кинемами, и как непрерывный процесс, соответствующий бесконечному и непрерывному пустому пространству. * * * Проделанный нами анализ понятий пустоты и пространства позволяет сделать такой вывод. Взаимодействие физики и математики уже в досократический период и впоследствии носило «челночный» характер. Что же касается формирования понятия пространства, то, как уже сказано, мы считаем, что здесь физика и философия опережали математику. Уже у ранних пифагорейцев «беспредельное», некоторая синкретическая материя, питающая растущий космос, выступало внутри космоса как «пространство», точнее, как пустота-пространство, служащее для разделения и физических тел, и чисел, и геометрических фигур. Пустота и воздух, геометрия и арифметика, физика и космология здесь еще не были разделены. Но в дальнейшем такое разделение постепенно развивается. И вместе с ним формируется идея пространства как простого вместилища тел. У первых атомистов эта идея только зарождается в виде представления о «великой пустоте», так как основная смысловая нагрузка в их концепции пустоты-пространства лежит в ее определении как такой «сущности», которая существует там и только там, где нет «полного» (атомов). Иными словами, пустота ограничивает атомы, разделяет их, но атомы не находятся в пустоте как простом пространстве-вместилище. Со всей ясностью это значение пустоты как универсального и однородного пространства-вместилища прочитывается только у Эпикура и затем у Лукреция. Видная роль в становлении идеи пространства принадлежит Платону. По его беспокойству отставанием стереометрии от планиметрии и по его заинтересованному призыву к математикам развивать теорию трехмерного пространства и трехмерных геометрических тел мы можем предположить, что в его время действительно геометрия еще не создала (по крайней мере, четкой и однозначной) непротиворечивой концепции трехмерного пространства. Поэтому те черты пространства геометров, которые вместе с атомистической пустотой и своеобразным динамизмом в духе Архита содержатся в платоновском пространстве, видимо, будут еще извлечены в абстрактной форме геометрами. Так что не столько «физики» физикализировали пространство геометров, сколько геометры математизировали пространство «физиков»72. Хотя терминологически пустота и пространство нередко перекрывались у греков, однако идея пустоты и идея пространства развивались частично независимо друг от друга, и их развитие отвечало различным познавательным контекстам. Действительно, представление о пространстве в своем развитии опирается на долгий 72 «Физиками» (οι φυσικοί) называет натурфилософов VI-V вв. до н. э. Аристотель.
74 Раздел первый практический опыт в таких сферах деятельности, как, например, земледелие, землемерие, описание земной поверхности и т. п. Это подтверждается употреблением слова χώρα73. Развитие представлений о пространстве протекает при попытке категоризации опыта, имеющего дело с заполненным пространством. Эти попытки выражаются в позиционных трактовках пространства, понимаемого как диспозиция тела среди других тел. Наоборот, семантика слова το κενόν (субстантивированное прилагательное, «пустое») показывает, что это слово употреблялось исключительно в ситуациях освобождения чего-то от находящегося там, в ситуациях отбрасывания, отнятия, лишения, опустошения, покидания, оставления, удаления, изымания и т. п. И конечно, достойно внимания, что пифагорейцы сделали пустое своего рода сущностью, правда, в комплексе с «беспредельным» и «воздухом». Пустота, обозначенная субстантивом, стала субстанцией, некой универсальной материей разделения. В идее пространства, пожалуй, главное — это ее освобождение от зависимости от идеи тела. И именно развитие представлений о пространстве в форме представлений о пустоте позволило достичь утверждения пространства на равных правах с телами в плане независимого самостоятельного существования. Именно атомисты первые решили дать пустоте ровно такие же права на существование, как и самим телам. Никто на это не осмеливался в их эпоху. И это, по сути дела, и было подлинным рождением понятия пространства. Представления о пространстве фиксировали положение тел, их взаимную диспозицию и, конечно, протяжение тел, их размеры в отношении ширины, глубины, длины. Представления же о пустоте фиксировали разобщение тел, их разделенное существование, наличие зазоров, промежутков, зияний между телами. Конечно, у тех же пифагорейцев эти идеи и соединяются. Вдыхая пустоту, космос-монада обретает протяженность, трехмерную структуру, числа растут или множатся, потенции, заложенные в монаде-семени, как мы скажем, реализуются в конкретном пространстве, в развитой структуре космоса. Попавшая в растущий космос пустота наполняет «тела» геометрических фигур «пространством»: здесь она выступает как «пустошь», невозделанное пространство, окаймленное границами фигур74. «Пустошь», лежащая за границей (ορός), называется χώρα — термин для категории пространства наряду с «местом» (τόπος). Элементарный геометрический смысл пустоты состоит в том, чтобы быть «пустошью» фигур, находящейся за их гранями, вне и внутри них75. 73 Дворецкий К X. Древнегреческо-русский словарь. Т. 2. С. 17-92. 74 Όρος — геометрический термин для границ фигуры взят из практики землемерия, как отмечает Прокл в своем комментарии к Евклиду (Cornford F. Λί. The invention of space. P. 9). 75 Конфорд считает, что «в этом аспекте Пустота была геометрическим пространством» (Cornford Ε M. The invention of space. P. 9). Однако, на наш взгляд, здесь имеется скорее только возможность понятия геометрического пространства, только его «зародыш». Все внимание еще обращено на сами фигуры, а остальное, можно сказать, отброшено как
Механика и античная атомистика 75 Итак, у пифагорейцев пустота, вошедшая в космос, оборачивается пустотой- зиянием между арифметическими «точками» (не забудем о конкретно геометрическом характере пифагорейских чисел) в числовом ряду, пустотой-пространством между границами геометрических фигур и, наконец, пустотой-воздухом между физическими телами. Значит, в своей функции разделения вещей и объектов математики пустота наиболее плотно перекрывается с пространством при отделении одних частей геометрической фигуры от других ее частей и всей фигуры от другой. Чтобы ввести пространство в физику, надо было освободить от разделительной функции воздух, отличив его от пустоты. Это было сделано до атомистов и ясно осознано в опытах с клепсидрами, о чем свидетельствуют фрагменты Эмпедокла и Анаксагора. Но физические тела в пифагорейски ориентированных умах, а также, по-видимому, у Левкиппа, по сути дела, мыслились не как геометрические объекты (это было у Платона), а как числа. И поэтому именно идея пустоты-зияния стала ведущей идеей первых атомистов. И быть может, именно Платон потому ввел в философию категорию пространства (Тимей, 52b), что он был сторонником геометрической теории строения вещества. Философское систематическое осмысление пространства как фундаментальной категории бытия и познания, видимо, впервые было дано Платоном еще и потому, что только в свете допущения существования непротяженного бытия со всей остротой встал вопрос о его соотношении с протяженными физическими телами. «Пространство, — справедливо говорит о платоновской категории пространства Гайденко, — лежит как бы между этими мирами в том смысле, что оно имеет признаки как первого, так и второго»76. Только тогда, когда греческая мысль допустила в онтологию непротяженное, она впервые с полной ясностью осознала чистое протяжение как таковое. Итак, пустота — стихия разделения, своего рода пневма, или воздух, а пространство — протяжение, универсальная характеристика порядка размещения вещей среди вещей. Они развиваются относительно самостоятельно, но иногда перекрещиваются друг с другом, как это мы только что показали. И раз пустота мыслится существующей наравне с телами, то волей-неволей в силу логики ранней греческой мысли вообще она мыслится так же, как протяженная «вещь», хотя и определена как «не-вещь» (абсолютно проницаемое, невесомое, как «ничто» и «нуль»). Именно «вещное» функционирование пустоты как «не-вещи» определяет специфику атомистической пустоты, отличающей ее от пространства как безразличного к вещам вместилища всех тел. Это значение, безусловно, также присутствует в атомистической пустоте, но только частично. Действительно, пустота-пространство и тела-атомы существуют как равноправные начала Вселенной. Но пустота двоится в своем статусе «пустошь». Равноправие и равнодостоинство пространства как пустоты и фигур как атомов мы находим только у атомистов. 76 Гайденко Я. Л. Обоснование научного знания в философии Платона // Платон и его эпоха: К 2400-летию со дня рождения. М.: Наука, 1979. С. 125.
76 Раздел первый независимого от тел существования, так как она определяется как зияния между телами. Печать пустоты-зияния на пустоте-пространстве характеризует специфику атомистической пустоты от Левкиппа до Лукреция, хотя у последнего осознано и подчеркнуто значение пустоты как пространства-вместилища. Механика атомов и миров В школе элеатов утверждалось, что движения нет потому, что пустоты не существует. Во фрагменте Мелисса мы читаем такое рассуждение о необходимой связи пустоты и движения: «Пустоты нет вовсе. Ибо пустота — ничто. Итак, то, что есть ничто, существовать не может. Равным образом нет движения, ибо [сущему] некуда отойти, но [всё] полно. В самом деле, если бы существовала пустота, то [сущее] отступало бы в пустое [пространство]. Но раз пустоты нет, ему некуда отойти» (DK В7(7)). И еще в Солее сжатой форме это рассуждение резюмируется так: «Итак, если нет пустоты, то [сущее] должно быть полным. Следовательно, если оно полно, то движения нет» (DK В7(10)). Пустота мыслилась элеатами как источник всех движений и изменений сущего вообще. Но пустота определялась ими как не-существующее, а по Пармениду, не-бытия не существует. Значит, отрицание пустоты автоматически влекло отрицание всякого движения и всякой множественности в бытии. Бытие сплошно или полно, едино, неподвижно, неизменно. Эта логика мышления сохраняется и у Левкиппа и Демокрита с тем лишь принципиальным отличием, что атомисты допустили не-сущее (пустое) существовать с тем же статусом, как и само «полное» (атомы). Это означало, что раз пустота есть вечно существующее наряду с атомами начало всего, то движение существует также извечно. Вечность движения вытекала из признания пустоты как вечного начала Вселенной. Однако эта логика мышления, жестко, напрямую связывающая пустоту и движение, была чужда Аристотелю, оставившему для нас самые достоверные и полные свидетельства об учении атомистов. «Вопрос о движении, — говорит Аристотель об атомистах, — откуда или каким образом оно у существующего, и они, подобно остальным, легкомысленно обошли» (Метафизика, 1,4, 985b20). Аристотель в «Физике» говорит: «Причиной движения они считают пустоту как то, в чем происходит движение» (IV, 7, 214а25). Но такое истолкование связи движения и пустоты означает, что пустота может и не рассматриваться как причина движения, а только как его условие, пусть даже необходимое. Эту трактовку принимали и некоторые современные исследователи, как, например, Бригер77 и Липман78. Но сами атомисты, видимо, иначе смотрели на эту проблему. Вряд ли они были «легкомысленны» 77 BriegerA. Die Urbewegung der Atome und die Weltentstehung bei Leukipp und Demokrit. Halle (Salle), 1884. 78 Liepmann Я. С Mechanik der Leukippisch-Demokritischen Atome. Leipzig, 1886. S. 37.
Механика и античная атомистика 77 в отношении такого важного вопроса, как вопрос о начале или причине движения. Кстати, заметим, что для них начало (αρχή) и причина (αίτιον) совпадали, так как в слове αρχή содержится представление о причине плюс представление о начале во временном смысле, равно как и об источнике движения. Поэтому пустота как αρχή действительно воспринималась ими как вполне продуманная причина движения и его источник. Сам Аристотель в других местах указывает, что пустота принималась атомистами за причину их вечного движения. «Она кажется причиной движения по отношению к месту, — говорит Стагирит, — но она не такова» (Физика, IV, 8,214Ы6). Он просто не согласен с атомистами, что пустота есть причина движения, но что они так считали, в этом он не сомневается. В той же «Физике» он более определенно повторяет эту мысль, указывая, что атомисты «не признают ни одной из этих причин, — Аристотель имеет в виду такие движущие причины, как Любовь и Вражда у Эмпедокла и Разум у Анаксагора, — а утверждают, что движение происходит из-за пустоты» (VIII, 9,265b25; вст. курсивом наша. — В. В.). Надо подчеркнуть, что Аристотель и следующие за ним ученые не могли оценить глубины этой мысли атомистов. Действительно, с точки зрения Аристотеля, причина движения есть прежде всего его цель (τέλος) и форма (είδος). Целевая причинность и формальная поставлены им в основу причинного истолкования природы. У атомистов же природа мыслится совершенно иначе. Так как вечно существует пустота, то вечно существует и движение. Предыдущее движение в каждом конкретном случае может рассматриваться как движущая причина последующего движения. Так возникает концепция чисто механического детерминизма, несравненно ближе стоящая к новой механике Галилея и Декарта, Ньютона и Лапласа, чем аристотелевская телеология. Вечность движения атомов следует не только из логических предпосылок, фиксирующих необходимую связь движения и пустоты, но и из основного матричного образа всей атомистики — образа пылинок, пляшущих в солнечном луче в неподвижном воздухе. Если сами пылинки представляют аналог атомов, если неподвижный воздух — аналог пустоты-пространства, то беспорядочное дрожание пылинок есть точный аналог вечного движения атомов. Видимых «причин» для такого движения нет, но оно тем не менее не прекращается. Логическая необходимость получает таким образом имажинативное подкрепление и как бы эмпирическую поддержку. Интересно, что этот же образ применялся и пифагорейцами для демонстрации, что же такое душа (Аристотель, О душе, I, 2, 404а17). Душа рассматривалась как самодвижущаяся сущность таким видным пифагорейцем, как Алкмеон. «Он утверждает, — излагает Аристотель учение Алкмеона о душе, — что она бессмертна, потому что сходна с бессмертными существами. А бессмертие ей присуще, поскольку она находится в постоянном движении. Ведь все божественное находится всегда в непрерывном движении: Луна, Солнце, звезды и все небо» (Там же, 405а30). Атомисты также отмечали повышенную способность души к движению, приписав атомам души сферическую форму, так как такая форма обладает наибольшей проникающей способностью, подвижностью и способна лучше передавать движение
78 Раздел первый (Аристотель, О душе, I, 2, 404а52). Но атомисты пошли дальше и распространили свойство самодвижения на все без исключения атомы. Если посмотреть на это учение атомистов о вечном движении атомов глазами пифагорейцев, то можно сказать, что атомисты как бы одушевили весь универсум или даже уподобили всю материю божественной субстанции. Такой ход мысли, принимающий самодвижение за синоним души и божества, позволяет рассматривать атомистов как своего рода античных предшественников позднейшего пантеизма. И действительно, казалось бы, сугубо механистическое учение атомистов в истории нередко соединялось с противоположным механицизму подходом — с анимизмом, как это было, например, в XVI в. у Дж. Бруно, создавшего оригинальный вариант анимистической атомистики. Конечно, одно только самодвижение не может моделировать души, и смысл атомистического учения был, естественно, не в одушевлении всей материи, а, напротив, в механистическом и материалистическом подходе к явлениям психической жизни, что прекрасно документируется обширной критикой атомизма, начиная с Аристотеля. Модель пылинок указывает на характер движения свободных атомов в пустоте. «Эти {тельца), — говорит Левкипп, — парят в пустоте, беспрестанно двигаясь, и носятся туда и сюда, как видимые в лучах солнца мельчайшие пылинки» (N 302). Движение атомов в пустоте характеризуется отсутствием преимущественного направления. В любом произвольно выбранном направлении движется примерно одинаковая доля атомов. Иными словами, пространство изотропно. Это означает, говоря аристотелевским языком, что атомы не обладают естественным движением, а Вселенная не содержит естественных мест, определяющих анизотропию ее пространства. Такая трактовка движения была абсолютна неприемлема для Аристотеля. Он считал, что теория движения без постулата об естественных движениях невозможна, потому что в противном случае все движения были бы насильственными и при объяснении причин движения получался регресс в бесконечность, так как причина движения всегда была бы внешней и находилась позади движущегося тела (Физика, III, 2, 300b5). Вероятно, Демокрит возразил бы Аристотелю, указав на то, что внешней является только причина изменения движения, а не причина самого движения, которое вечно и причина которого — пустота, начало всей природы наравне с атомами. Ле- венгейм79 и Лурье80 сочли возможным отнести содержащееся у Аристотеля определение силы как «начала изменения» (αρχή μεταβλητική) к Демокриту (Метафизика, VIII, 8,1049b). «Демокрит считал самую постановку вопроса о причине вечного неизменного движения незакономерной», — говорит Лурье81. Однако мы не можем последовать за Лурье: вечность движения не препятствует мыслить его начало в постулате 79 Löwenheim L. Die Wissenschaft Demokrits und ihr Einfluss auf die modern Naturwissenschaft / Hrsg. L. Löwenheim. В., 1914. S. 27. 80 Лурье С. Я. Демокрит... С. 485; Лурье С. Я. Механика Демокрита. С. 139-141. 81 Лурье С. Я. Механика Демокрита... С. 139.
Механика и античная атомистика 79 пустоты. Кроме того, нам кажется рискованным проецировать аристотелевские рассуждения о «способности» (δύναμις) на досократовских «физиков». Однако, действительно, для изменения движения Демокрит, видимо, мог указать специальные причины: пустота была только общей онтологической причиной-началом. В чем же состоят эти специальные причины изменения вечного «первоначального» движения атомов? Отметим, что в чистой форме первоначального движения актуально не существует во Вселенной атомистов, так как вечность существования движения необходимо привела его к тому, что оно уже изменилось. Изменяется же движение в силу соударений атомов друг с другом. Александр Афродисийский говорит, что у Левкиппа и Демокрита «атомы движутся, ударяясь и сталкиваясь друг с другом» (Ν 323). Такие соударения происходят всегда в силу равномерного распределения движущихся атомов по всем направлениям. Кроме того, есть основания предполагать атомы движущимися с разными скоростями. Поэтому они могут догонять друг друга и сталкиваться даже при движении в одном направлении. Это предположение основывается на применении к скоростям принципа изономии, который, вне всякого сомнения, широко применялся Демокритом и был, по свидетельству Секста Эмпирика, типичным приемом мысли абдеритской школы (Пирроновы положения, 1,213). Преобразование движения атомов совершается через «удар» (πληγή): «...различную силу движения имели атомы у Демокрита и Эпикура, — говорит Цицерон, — у Демокрита — силу толчка, которую он называет ударом, а у тебя, Эпикур, — силу тяжести и веса» (Ν 307). «Удар» у Демокрита мог быть, говоря современным языком, как бы упругим или неупругим. При упругом ударе атомы отскакивали друг от друга и продолжали двигаться порознь в различных, но изменившихся направлениях. Так, у Галена мы читаем: «Эти тела, носясь, сталкиваются и отскакивают» (Ν 323). Неупругое соударение атомов означает, что атомы вступают в определенную связь благодаря различиям в своих формах. Причину того, что первосущности некоторое время пребывают неизменно вместе друг с другом, — говорит Аристотель у Симпликия о Демокрите, — он видит в сцеплении и сплетении тел. Ведь одни из них изогнутые, другие якореобразные, третьи вогнутые, четвертые выпуклые, а другие имеют еще и иные бесчисленные различия. Он считает, что они сцеплены друг с другом и пребывают неизменно вместе лишь до тех пор, пока какая-нибудь более сильная необходимость, присоединившаяся из окружающего мира, не разбросает их и не рассеет в разные стороны (Ν 293). Подчеркнем, что никаких «сил сцепления» атомистами не предполагалось: теория образования соединений была чисто механической. Это важный момент, имеющий общее значение. Вся механика атомистов строилась без всякого предположения о действии «сил» на расстоянии: никакого дальнодействия атомизм Демокрита не допускал, и в этом состоит его одно из основных отличий от механики Ньютона. Только у Эпикура, внесшего, видимо, под влиянием Аристотеля с его критикой атомизма представление о верхе и низе в абсолютном смысле для бесконечной
80 Раздел первый Вселенной и соответственно приписавшего атомам силу тяжести или вес, возникает своего рода аналог дальнодействия. Таким образом, мы видим, что в атомизме Левкиппа — Демокрита движение всегда преобразуется, но как вечный атрибут атомов оно может, по всей вероятности, считаться неизменным. Иными словами, картина Вселенной первых атомистов предполагает не только принцип сохранения материи (неуничтожимость и непо- рождаемость атомов), но и принцип сохранения движения. Конечно, идея сохранения движения не формулируется в явном виде, понятно, что ей не придана и количественная форма. Однако она явно предполагается, так как движение включено в саму сущность природы, являясь вечным атрибутом атомов, размещенных в пустоте82. * * * С вечностью движения в однородном и изотропном пространстве-пустоте связано и другое важное предвосхищение атомистов — предвосхищение ими принципа инерции. В таком пространстве, по Аристотелю, движение вообще невозможно: «Ведь подобно тому как, по утверждению некоторых, — говорит Аристотель, явно имея в виду Анаксимандра, — Земля остается неподвижной из-за ее симметричного положения, также необходимо должно отсутствовать движение и в пустоте, ибо нет оснований двигаться сюда больше, а сюда меньше» (Физика, IV, 8,214Ь31-33). Любопытно, что Аристотель применяет здесь для опровержения атомистического тезиса типичный как раз для атомистов принцип изономии. Но самими атомистами изономия применялась не так. Она применялась для введения пустоты в картину Вселенной, а пустота в силу элеатовской логики связи движения и пустоты приводила к необходимости признания атомов вечно движущимися. Если атом движется в пустоте с какой-то скоростью, то у него нет причин изменить движение, если только он не столкнется с другим атомом. Инерционный характер движения атомов вытекает из отсутствия у пустоты какой бы то ни было способности оказывать сопротивление движущимся телам и из однородности пространства и его изотропности, отсутствия в нем «естественных» мест для атомов. Согласно перипатетической теории, движение тела прекращается естественным образом в «естественном» месте. Если вообразить себе в бесконечной пустоте атом, который получил каким-то образом скорость, то он должен будет «нестись в бесконечность, если только этому не воспрепятствует что-нибудь более сильное» (Физика, IV, 8, 215а20-22). Аристотель здесь как бы формулирует принцип инерции, рассуждая атомистически. Конечно, он говорит, что в пустоте движение вообще невозможно, так как «в ней нет различий» (Там же, 215а1). По Аристотелю, невозможно построить теорию движения без принципа противоположностей, без фиксации определенных качественных различий как в самом движении, так и в пространстве. Романский И. Д. Развитие естествознания в эпоху античности... С. 334.
Механика и античная атомистика 81 Здесь мы подходим к глубокому контрасту мировоззрения атомистов и Аристотеля. По Аристотелю, порядок природы — порядок абсолютных качественных противоположностей. Мыслить какой-то другой порядок он не может. Вечное движение во всех направлениях для него есть синоним беспорядка, беспорядок не может быть первичнее порядка. Увидеть за этим беспорядком новый порядок, порядок механических необходимостей, свободный во многом от традиционной качественной логики, Стагирит не мог. Эту позицию атомизма хорошо выразил Симпликий, подчеркнув, что атомисты «считали противоестественное (т. е. вечное хаотическое движение атомов. — В. В.) более первичным, чем естественное» (N 305). Под естественным же Симпликий понимает относительно упорядоченное движение тел в вихре, где различные тела двигаются в силу своей природы, например массивные (тяжелые) занимают место в центре вихря. По Аристотелю, естественным, в конце концов, является фактически только покой, но не движение. Естественное движение ведь имеет своей предпосылкой насильственное воздействие на тело, выводящее его из его естественного места. У атомистов, напротив, естественно движение, а не покой. И в этих исходных предпосылках мы не без оснований видим в атомизме намек на возможность принципа инерции. Действительно, мы не можем говорить об осознании его в явной форме, но мы не можем и не отметить его логической необходимости, скрытой в самых основных постулатах атомизма Левкиппа — Демокрита. Произвольное отклонение (παρέγκλισις), введенное Эпикуром, недаром было воспринято как явный отход от учения Демокрита. Такое отклонение, конечно, делало невозможным принцип инерционного движения. На наш взгляд, в вопросе о прообразе принципа инерции в атомизме Левкиппа — Демокрита нельзя ни недооценивать действительной основы для диктуемого этим принципом понимания движения, ни преувеличивать степень разработки механики у Демокрита, модернизируя его натурфилософско-онтологическое представление о движении атомов в пустоте, физические и механические определения которого были, видимо, действительно разработаны очень незначительно. Поэтому мы не можем согласиться с В. П. Зубовым, когда он говорит, что в образе пылинок, «непрерывно движущихся даже при полном безветрии, можно, если угодно, видеть далекий прообраз закона инерции, но не с большим правом, чем в πάντα ρεΐ Гераклита или в представлениях о вечно возвращающихся космических циклах, прерываемых "мировыми пожарами"»83. Нам думается, что учение Демокрита о движении дает для этого все же несколько больше оснований, чем натурфилософия Ионии. И такие основания были как в понятии беспредельной однородной и изотропной пустоты-пространства, так и в понятии атома, служащего далеким прообразом понятия материальной точки в классической механике. Такой контекст учения о движении, освобожденного от всякого гилозоизма и анимизма (если не считать, конечно, метафорики и лексики), несомненно, гораздо ближе к науке XVII в., чем теории ионийцев. Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 27.
82 Раздел первый * * * Важнейшей и специфической характеристикой эпикуровского атома, отличающей его от атома Левкиппа — Демокрита, является упомянутое нами спонтанное отклонение (παρέγκλισις, clinamen). Бей ли предполагает, что отрывок с изложением учения о спонтанном отклонении утрачен в письме Эпикура к Геродоту84. Имеются достаточно веские свидетельства в пользу того, что это учение было сначала выдвинуто Эпикуром, а затем подробно развито Лукрецием (II, 216-293)85. Видный эпикуреец Диоген из Эноады, критикуя воображаемого сторонника Демокрита, говорит: «Вы не знаете, кто бы вы ни были, что в атомах имеется также свободное движение, не открытое Демокритом, но выявленное Эпикуром, движение "отклонения", которое он доказывает, исходя из явлений»86. Понятие спонтанного отклонения Лукреций выражает в следующих стихах: ...уносясь в пустоте, в направлении, книзу отвесном, Собственным весом тела изначальные в некое время В месте, неведомом нам, начинают слегка отклоняться... Если ж, как капли дождя, они вниз продолжали бы падать, Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной, То никаких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось И ничего никогда породить не могла бы природа. (11,217-224) Лукреций четко определяет отклонение как случайное и самопроизвольное, в неопределенном месте и в неопределенный момент времени происходящее изменение прямолинейной траектории движения атомов вниз под действием силы тяжести, которое необходимо для порождения всех вещей, так как в противном случае не было бы соударений, встреч и образования агрегатов атомов. Неизбежность введения спонтанного отклонения в атомистическую систему обусловлена тем обстоятельством, что все атомы обладают одинаковой скоростью независимо от различий в весе (исотахия). Очевидно, что поэтому они не могут догонять друг друга и, соударяясь, образовывать соединения. Поэтому спонтанное отклонение представляется совершенно необходимым допущением. Вторым обстоятельством, 84 Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. Oxford, 1928. P. 316. 85 К. Маркс, сопоставляя таких комментаторов эпикурейского учения о спонтанном отклонении атомов, как Цицерон и Бейль, с одной стороны, и Лукреций — с другой, подчеркивал, что «у Лукреция, который вообще из всех древних один только постиг эпикуровскую физику, мы найдем более глубокую трактовку вопроса» (Маркс К. Различие между натурфилософией Демокрита и Эпикура // Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Госпо- литиздат, 1956. С. 41). 86 Цит. по: Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. Oxford, 1928. P. 317.
Механика и античная атомистика 83 вынуждающим принять это допущение, является несомненная очевидность наличия свободной воли у живых существ. Произвольный характер движения живых существ, движения «согласно ума побужденью», а не по необходимости «рок» законов требует того, чтобы такого рода движение было допущено на атомарном уровне строения веществ. Это стремление ограничить необходимость составляет центральный стержень всего эпикуровского учения как моральной доктрины по преимуществу. Согласно Эпикуру, «необходимость есть бедствие, но нет никакой необходимости жить с необходимостью» (Ватиканское собр. изречений А IX)87. Натурфилософское обоснование этой позиции и дается в учении о спонтанном отклонении атомов. Маркс в своей диссертации «О различии натурфилософии Демокрита и Эпикура» отметил и другой существенный момент этого учения, подчеркнув, что оно явилось завершением развития идеи атома в рамках античности: «...атом, — писал он, — отнюдь не завершен, пока в нем не проявилось определение отклонения. Спрашивать о причине этого определения все равно, что спрашивать о причине, превращающей атом в принцип, — вопрос, очевидно, лишенный смысла для того, для кого атом есть причина всего, и, следовательно, сам не имеет причины»88. * * * Движение свободных атомов в пустоте, регулируемое только случайными столкновениями, во вращающихся вихрях (οι δΐνοι) приобретает новые черты. Вихрь образуется спонтанно, когда собирается вместе множество атомов, получающих в силу столкновений вращательное движение. Образование вихрей ведет к возникновению множества миров, рассеянных в беспредельной пустоте. Вот как описывает возникновение вихря и движение в нем атомов Диоген Лаэртский: Возникновение миров происходит так. Из беспредельности отделяется и несется в великую пустоту множество разновидных тел... а в нем, сталкиваясь друг с другом и всячески кружась, разделяются по взаимному сходству. И так как по многочисленности своей они уже не могут кружиться в равновесии, то легкие тела отлетают во внешнюю пустоту, словно распыляясь в ней, а остальные сбиваются в общем беге и образуют таким образом некоторое первоначальное соединение в виде шара. Оно, в свою очередь, отделяет от себя как бы оболочку, в которую входят разнообразные тела (IX, 31; DK 67 AI). 87 Фрагменты Эпикура и его письма цитируются в переводе С. И. Соболевского по изданию: Лукреций. О природе вещей. Т. II: Статьи. Комментарии. Фрагменты Эпикура и Эмпе- докла / Сост. Ф. А. Петровский. М.: Изд-во АН СССР, 1947. Это собрание переводов писем и фрагментов в несколько измененном виде воспроизведено в издании: Материалисты древней Греции. Собрание текстов Гераклита, Демокрита и Эпикура. М.: Гос. изд-во полит, литературы, 1955. 88 Маркс К. Различие между натурфилософией... С. 42-43.
84 Раздел первый Значение свидетельства Диогена — мы процитировали только часть его — в том, что это «единственный текст, — как справедливо подчеркивает Альфиери, — дающий подлинное изложение космогонии Левкиппа и Демокрита»89. И в рамках космогонии мы находим интересные представления о механике движения атомов и сложных тел в вихре и в космосе как его результате. Прежде всего обратим внимание на самое начало образования вихря — на «отделение из беспредельности» исходной совокупности атомов. Объяснений требует специальный термин «беспредельность», из которой «отделяется и несется в великую пустоту множество разновидных тел». Это «отделение от беспредельного» (κατά αποτομήν έκ της απείρου) вызвало много споров среди ученых. Бейли считает, что употребление понятия беспредельного как самостоятельного объекта, терминированного в форме субстативированного прилагательного, указывает на консерватизм и приверженность основоположника атомизма традиции90. Гом- перц пытался прочесть это место как отделение от «бесконечной пустоты»91. Однако Бейли считает, что «беспредельное» в данном контексте надо понимать как плотную массу вещества, как это имеет место, согласно ему, в теориях Анаксимандра и Анаксагора. Он предполагает, что Левкипп придерживался того взгляда, что в докосмиче- ском состоянии атомы находились в плотной компактной массе и двигались вместе с ней, причем вся масса и называлась у Левкиппа «беспредельным». Это понятие он считает нехарактерным для атомизма, так как в последующих атомистических учениях атомы будут мыслиться уже свободно двигающимися в беспредельно пустом пространстве. Этот первичный агрегат атомов, согласно Бейли, содержит пустые промежутки между атомами и тем самым не является абсолютно плотным. От него время от времени отделяется достаточно большая часть атомов и устремляется в «великую пустоту», образуя сначала вихрь, а затем благодаря ему мир. Выражения Диогена, — говорит Бейли, — заставляют предположить, что он цитирует здесь слова самого Левкиппа, причем идея разламывания массы атомов напоминает еще раз анаксимандровское выделение противоположностей из «беспредельного» и еще более близко напоминает разделение «семян» в теории Анаксагора92. К интерпретации Бейли близок и Бернет93. Но как показал Биньоне, эта интерпретация основывается на ошибочном приписывании Левкиппу эпикуровского места (DK 67 А24) и на следующем отсюда 89 Alfieri V Ε. Gli Atomisti: Frammenti e testimonianze / Trad, e note V. E. Alfieri. Bari, 1936. P. 2, прим. 4. 90 Bailey C. The Greek atomists and Epicurus. P. 92. 91 Ibid. P. 92, прим. 2. 92 Ibid. P. 92. 93 Burnet J. Early Greek philosophy. P. 340-341.
Механика и античная атомистика 85 неправильном истолковании понятия άπειρον у Диогена94. Мы присоединяемся к этой критике и считаем, что в космологии Левкиппа и Демокрита отсутствует внутрисистемная необходимость во введении такого специального объекта, как «беспредельное»95. Бейли, возможно, прав в том, что считает Левкиппа озабоченным приг- нанностью своей новой смелой теории к уже наличным и ставшим традиционными доктринам. Традиционные досократические мотивы действительно присутствуют в этом тексте, входя в содержание космогонического учения атомизма. Таким моментом можно считать идею первоначального разобщения начал (атомов и пустоты), а затем их смешения, ведущего к образованию вихря. Но как мы уже видели, это смешение полного и пустого есть в то же самое время возникновение различий среди полного, т. е. взаимная сепарация атомов и возникающее на ее основе внутреннее структурирование мира. Традиционна и сама идея вихря, присутствовавшая, например, у Анаксагора. Но еще более распространенными у досократовских мыслителей были представления о стремлении подобного к подобному, разделявшиеся и Эмпе- доклом, и Анаксагором. И. Д. Рожанский считает, что в атомистической космогонии основным фактором сепарации и космообразования был именно механизм стремления подобного к подобному, а не принцип вихря, которого мы не находим в таком детальном изложении атомизма, как поэма Лукреция96. Теория вихря Левкиппа — Демокрита представляет значительный интерес для реконструкции атомистического учения, демонстрируя прежде всего его глубокую укорененность в традиции, идущей от ионийцев к Анаксагору. Традиционна здесь как сама проблема (космогенез как сепарация исходной докосмической смеси), так и подход к ее решению (кинематика и динамика вихревого движения). В частности, традиционен используемый здесь принцип стремления подобного к подобному, 94 Bignone Ε. La dottrina epicurea del «clinamen», su formazione e sua cronologia in rapporto con la polemica con le scuole awersarie. Atene; Roma, 1940. P. 180. 95 Гатри считает, что ввиду женского рода (της απείρου) здесь, «несомненно, должно прочитываться χώρας, и он ссылается на Галена (DK 68 А49), который определяет пустоту Демокрита как «некоторое пространство (χώρα τις)» (Guthrie W.K.C.A History of Greek philosophy. Vol. 2: The presocratic tradition from Parmenides to Democritus. Cambridge, 1969. P. 406, прим. 4). Такая точка зрения отвечает общей позиции Гатри не делать различия между понятиями «пустота» и «пространство» у Демокрита (Ibid. Р. 391, прим. 1). Однако мы придерживаемся иного взгляда и считаем, что Гален в указанном свидетельстве явно зависит от перипатетической концепции и, как верно заметил Альфиери, «ввиду эпикуровской интонации всего свидетельства нельзя переоценивать определения пустоты как пространства (τοδέ κενόν χώρα τις)» (Alfieri V. Ε. Gli Atomisti... P. 95, прим. 214). Эта фраза («из беспредельности отделяется») близко напоминает выражение Эпикура из письма к Пифоклу (И, 88: «отрезок от бесконечности» — άποτομήν έχουσα από τοϋ απείρου). Керк и Рейвен считают, что Диоген мог взять это выражение у самого Демокрита, но столь же возможно, что оно было просто заимствовано у Эпикура (Kirk G. S., Raven /. Ε. The presocratic philosophers: A critical history with a selection of texts. Cambridge, 1966. P. 411, прим. 1). 96 Рожанский И. Д. Анаксагор: У истоков античной науки. М.: Наука, 1972. С. 85.
86 Раздел первый который звучит и во многих других фрагментах атомизма, в частности у Демокрита (N315-318). Одна из вероятных эмпирических моделей процесса сепарации атомов в вихре — это просеивание семян при помощи сита. Об этом говорит, например, Секст Эмпирик97. Какое же именно сходство? Сходство по форме и размеру, причем размер принадлежит к компонентам формы. Эффект сортировки зерен поясняется сравнением с сортировкой камешков морским прибоем. О разделении «по взаимному сходству» говорит и Диоген Лаэртский (IX, 6, 31). В обоих случаях это разделение основывается на подобии форм и размеров. Модель сортировки при помощи сита, видимо, фигурирует и в тексте Диогена98. Употребленное Диогеном выражение ώσπερ διαττώμενα, согласно Гатри, указывает на четыре процесса: 1) фильтрование жидкости; 2) размельчение и дробление твердого тела с целью превращения его в порошок; 3) просеивание; 4) провеивание зерна99. Хотя трудно точно определить, какое же именно движение имеет здесь в виду Диоген, однако ясно, что это одно из движений, ведущее к сепарации тел или частиц. И поскольку у Диогена описание явно строится в терминах атомов, постольку о таком движении, как дробление, вряд ли может идти речь. В процессе вихревого генезиса мира и вещей, в нем содержащихся, мы можем наблюдать действие трех его основных механизмов. Во-первых, это сепарация атомов на основе принципа стремления подобного к подобному. Подобие атомов, как мы уже сказали, оценивается в первую очередь по их первичным свойствам — форме и размеру. Во-вторых, атомы сближаются и соединяются благодаря взаимному соответствию своих форм, а также их положению и порядку. Если первый процесс сближает сходные атомы по форме, то второй приводит в соединение атомы со взаимно дополнительными элементами их форм. Этот процесс описан у Диогена более бегло по сравнению с первым процессом: «...остальные (атомы. — В. В.)у — говорит он, — остаются вместе, сцепляютсяу сбиваются в общем беге и образуют таким образом некоторое первоначальное соединение в виде шара» (курсив наш. — В. В.). Здесь Диоген описывает второй процесс образования вещей как сцепление атомов. Он не раскрывает подробнее его факторов, которые описываются другими доксо- графами, например Симпликием: Эти-то атомы носятся в бесконечной пустоте, будучи отделены друг от друга и отличаясь формой, величиной, положением и порядком; настигая друг друга, они сталкиваются, и одни отталкиваются куда попало, а другие переплетаются между собой (περιπλέκεσ9αι — тот же глагол, что и у Диогена) в зависимости от соответствия 97 «При вращении сита происходит сортировка и чечевичные зерна располагаются около чечевичных, ячменные около ячменных... как будто сходство между предметами заключает в себе нечто притягивающее их друг к другу» (Лурье С. Я. Механика Демокрита... N 316). 98 «Легкие тела отлетают во внешнюю пустоту, словно распыляясь в ней (ώσπερ διαιττόμενα)» (IX, 6, 31). 99 Guthrie W.K.C.A History of Greek philosophy. P. 407.
Механика и античная атомистика 87 их форм, величин, положения и порядка и пребывают соединенными. Так совершается возникновение сложных тел (N 295). Так создаются — в этом же самом, вихревом, процессе — не только сложные тела, но и миры, бесчисленное множество миров. Это, в отличие от Симпликия, не забывает отметить Дионисий у Евсевия: Эпикур и Демокрит, — пишет доксограф, — говорят, что атомы носятся в пустоте как попало; сталкиваясь между собой спонтанно (т. е. без вмешательства провидения) вследствие беспорядочного устремления (намек на вихрь. — 5. В.) и переплетаясь вследствие разнообразия форм, они зацепляются друг за друга и таким образом создают мир и все, что в нем, вернее — бесчисленные миры (N 299). Наконец, третий механизм в общем процессе образования сложных тел и миров совсем кратко обозначен Диогеном: атомы «сбиваются в общем беге». Представления об этом механизме соединения атомов будут развиты Эпикуром в теорию кинематических факторов образования сложного соединения (άθροισμα, concilium), которую можно обозначить как теорию консилиума. * * * В письме к Геродоту Эпикур кратко излагает свою теорию соединения атомов (1,43- 44). Он различает атомы, вошедшие в соединение, прежде всего по их взаимному расстоянию друг от друга. Сокращение расстояний между атомами обусловлено сплетением атомов (περιπλοκή), которое играет двойную роль: во-первых, атомы благодаря сплетению испытывают вибрацию (παλμός — традиционный атомистический термин), а во-вторых, сплетение покрывает и задерживает атомы, попавшие в его орбиту. Анализ этой теории раскрывает эпикуровскую классификацию сложных тел, основанную на структурном критерии их различения. Атомы, которые далеко отстоят друг от друга, образуют такие сложные тела (соединения), как солнечный свет и воздух (aera гагит Лукреция), т. е. те тела, которые мы бы сейчас назвали газообразными. Большие расстояния между атомами еще не означают, что между ними нет никакой связи: они образуют соединение, но с очень редкой структурой. Атомы, охваченные взаимным сплетением, находятся на значительно более близких расстояниях друг от друга и образуют тем самым как твердые тела, так и жидкости со значительно более плотной структурой. Твердые тела отличаются от жидкостей способом действия сплетения: непосредственное сплетение атомов характерно для твердых тел, в жидкостях же атомы удерживаются вместе «крышкой» оплетающих их атомов (σΐεγάζον). Таким образом, классификация соединений, по Эпикуру, оказывается, говоря современным языком, классификацией основных агрегатных состояний тел. Причем нужно подчеркнуть, что между этими тремя типами сложных тел возможны самые различные промежуточные образования.
88 Раздел первый Самые разреженные соединения — это воздух и огонь, который еще менее плотен. Атомы, союз которых требует внешней «крышки» оплетающих их атомов, — это вода. Наконец, атомы, тесно переплетенные между собой, — это земля, пускающая из себя «корни камней» и железа. Таким образом, все четыре элемента Эмпедокла — Аристотеля получают у Эпикура строгое структурно-механическое истолкование. Эпикур не признает элементарность этих элементов, они для него вообще не являются простыми телами, это сложные тела, которые различаются друг от друга структурой образующих их атомов. Сложное тело рассматривается Эпикуром и Лукрецием не как простой агрегат атомов, свойства которого являются лишь суммой свойств составляющих его компонентов. Сложное тело — это, по Эпикуру, новая целостность, новая ступень в организации вещества, наделенная ранее отсутствовавшими у ее компонентов свойствами. Атомы не смеются, не гневаются, не обладают цветом, запахом, вкусом, ощущениями и т. д., но человек, составленный из атомов, способен ко всему этому и ко многому другому. При этом все эти свойства в отличие от атомизма Демокрита столь же реальны, как и характеристики самих атомов. Какой же природы это новое целое сложного тела, что сплачивает атомы воедино и придает их соединению новые свойства? Массой пытался ответить на этот вопрос, проинтерпретировав эпикуровскую теорию консилиума как концепцию «химического соединения» 10°. Возникновение новых свойств у соединения атомов, как и в химическом соединении, исследуемом современной химией, связано с утратой индивидуальности атомов, его образующих. Бейли справедливо заметил, что такая интерпретация ошибочна потому, что античный атом неизменен, а химическое соединение современной химии предполагает изменение образующих его атомов101. Действительно, если индивидуальность атома может измениться в результате его вхождения в соединение, то атом изменяем, т. е. не вечен, что противоречит концепции античного атомизма. Эпикур, однако, пытается преодолеть эту невозможность совмещения атомизма с идеей «химического соединения». В строгом смысле, конечно, он не решает этой проблемы: в рамках античной теории и практики это было просто невозможно. Но в нестрогом смысле и, можно сказать более резко, в плане умозрительного эклектизма он предвосхищает будущий научный синтез этих идей. Концепция консилиума Эпикура — Лукреция не выходит за рамки механики атомов. Но в этих рамках она делает все возможное (и невозможное тоже, свидетельством чему является clinamen)y чтобы обосновать образование новой целостности с новыми качествами. Эпикур и Лукреций детально разрабатывают кинетику движения атомов, и именно в ней они находят это искомое обоснование. Демокритовской дополнительности форм атомов явно недостаточно для сплочения их в единое целое: для этого нужна гармония, согласованность, связность, когерентность движения 100 Masson /. Lucretius: Epicurean and poet. L., 1907. P. 129. 101 Bailey C. The Greek atomists and Epicurus. P. 348.
Механика и античная атомистика 89 атомов, образующих консилиум, «сочетание с другими в движеньи», как переводит это выражение Лукреция (consociaremotus) Петровский (II, III). Проблема новообразования свойств вещества рассматривается Эпикуром как проблема гармонизации движений атомов, образующих это вещество. Эта кинетическая гармония отличает новообразованное сложное тело от других вещей и от свободных атомов. Не каждый атом может вступить в определенное соединение, а лишь тот, движение которого «подходит» к движениям других. Если же такого соответствия нет, то атом отскакивает или проходит по касательной, минуя данное соединение. Рассмотрим один пример анализа природы консилиума у Лукреция. Характерно, что важнейшим консилиумом, являющимся, по существу, моделью для образования и других сложных тел, выступает у него душа. Обосновывая смертность души невозможностью ее самостоятельного существования вне тела и используя при этом доказательство от противного, Лукреций говорит: Телом ведь станет тогда и живым существом будет воздух, Коль удержаться душе в нем возможно и все те движенья В нем заключить, что вела она в мышцах и в теле пред этим. (III, 573-575) Фактором, сплачивающим атомы души в живое единство, выступает не только «раковина» тела, но и согласованность движений, определенное кинетическое единство («все те движения в нем заключить»), которое в других условиях невозможно. Гармония атомных движений в консилиуме динамична, так как между консилиумом и внешней средой происходит непрерывный обмен атомами. Одни атомы благодаря спонтанному отклонению теряют эту гармонию кинетического целого, а другие ее приобретают и замещают атомы, уходящие из консилиума. Консилиум существует как определенное кинетическое равновесие, которое в конце концов нарушается, и тогда он распадается. Этот динамизм концепции консилиума ясно выражен критиком атомизма Плутархом. Мы действительно, — говорит Плутарх, — должны вообразить непрерывное обновление вещества в соединении благодаря игре потери и приобретения, и будет почти верным сказать, что в сложной форме Эпикура элемент постоянства превалирует над материей. Крайний пример этой концепции находится в эпикуровском объяснении физической структуры богов, но если кто не принимает этого всерьез, то пусть вспомнит, что тот же самый принцип, хотя и в меньшей степени, верен для каждого сложного тела102. Анализ эпикуровской концепции консилиума показывает, что новые свойства в сложном теле создаются благодаря его кинетико-фигурной целостности. Природа атомов, входящих в соединение, не меняется, меняется только акцидентальная характеристика их движения. Поэтому логично предположить, что новое, возникающее Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. P. 351.
90 Раздел первый при этом, есть тоже новое механическое движение сложного тела. В этом смысле Эпикур, конечно, не выходит за рамки механической концепции вещества. Эпикуровская теория консилиума всегда вызывала критические возражения, хотя, может быть, и не в такой степени, как его учение о спонтанном отклонении атомов. Современный исследователь эпикуреизма Буайансе отмечает неудовлетворительность этой теории в связи с ее претензией объяснения возникновения живого из неживого103. Буайансе не удовлетворяет абстрактный подход Эпикура к этой проблеме. Согласно теории консилиума, не любое соединение атомов отвечает условиям жизни, но только вполне определенное кинетико-фигурное единство наделено свойствами живого. Но в чем именно состоят эти условия, остается у Эпикура совершенно неопределенным. На наш взгляд, эта критика неправомочна по отношению к Эпикуру, который в своей теории консилиума высказал интересные, хотя и весьма далекие от логической безупречности идеи, конкретная разработка которых оказалась возможной лишь в Новое время. В теории консилиума наглядно обнаруживается эклектический характер эпикуровской натурфилософии, что ни в коем случае нельзя принимать как ее чисто негативную оценку. В теории смеси Эпикур в буквальном смысле слова «смешал» аристотелевскую и демокритовскую концепции сложного тела. От Аристотеля к Эпикуру перешел принцип реальности качественно новых образований вещества. Но аристотелевский принцип немеханической целостности Эпикур соединяет с механической, по существу, установкой демокри- товского атомизма, полагающего атомы лишенными качеств и наделенными способностью только к механическому перемещению в его разных видах. * * * Теория консилиума Эпикура и Лукреция имеет своим прообразом, как мы отметили, космогонию Левкиппа, а именно то самое «сбивание в общем беге» атомов в вихре, о котором говорит Диоген. В учении о вихре проявляется специфический характер всего атомистического учения. Возникновение миров, их рост и гибель, говорит Диоген, «совершаются по некой неизбежности (κατά τίνα ανάγκην), но какова она, Лев- кипп не разъясняет». Заключение Диогена звучит несколько странно, если принять во внимание весь предшествующий ему текст, целиком посвященный как раз разъяснению причин возникновения миров, их роста и разрушения. Слова Диогена могут быть поняты лишь в том случае, если мы отдадим себе отчет в том, что Диоген и другие доксографы привыкли к совсем иным объяснениям физических явлений, чем те, которые даются в атомизме. Неизбежность или необходимость Левкиппа — Демокрита выступает как итоговое понятие, фокусирующее в себе атомистические принципы и их функционирование. Прежде всего речь идет о том, что источник движения в атомизме не связывается с какой-либо сознательной силой и антропоморфной Boyancé P. Lucrèce et Tépicurisme. P., 1963. P. 128.
Механика и античная атомистика 91 сущностью (как, например, Любовь и Вражда у Эмпедокла или Нус у Анаксагора). Движение является изначально данным атрибутом атомов. В отличие от Эпикура, который ввел в теорию вес для объяснения причин движения атомов, у Левкиппа и Демокрита атомы подвижны сами по себе, а не в силу каких-либо их свойств или внешних факторов. Изначальное движение атомов — вибрация (παλμός). Так, Аэтий говорит: «Демокрит признавал один род движения — движение вибрации (κινήσεως το κατά παλμόν)» (Ν 311)104. Вибрация — это «трясение» атомов во всех направлениях, которое не имеет внешних причин и происходит спонтанно. Как современная физика говорит нам, что даже при абсолютном нуле движение частиц не прекращается полностью и они сохраняют минимум энергии, точно так же движение атомов у атомистов — их внутренняя неизбежность, или необходимость. На такое понимание движения и необходимости прямо указывает, например, фрагмент из Суды: «Демокрит сказал... те мельчайшие тельца, явным образом носящиеся, вибрирующие вверх и вниз, переплетающиеся между собой и расходящиеся и носящиеся вокруг в силу необходимости (έξ ανάγκης)» (Ν 312). А согласно Аэтию, необходимость у Демокрита — это «взаимоотталкивание, движение и удар материи» (Ν 323). Свидетельствуя о космогонии Демокрита, Диоген Лаэртский прямо называет вихрь необходимостью: «Все возникает по неизбежности: причина всякого возникновения вихрь, и этот вихрь он называет неизбежностью (ην ανάγκην λέγει)» (IX, 45). Вихрь называется необходимостью, потому что в нем проявляется действие механических закономерностей движения и соударений атомов, их сцеплений и взаимных сепарации. Но с истолкованием изначального и вихревого движения атомов как необходимости не согласны все те мыслители, которые считают, что гармония, порядок, красота и устойчивость мира не могут быть объяснены без введения телеологического и разумного начала, воплощающего в себе эти атрибуты. Аристотель, Плутарх, Цицерон, Секст Эмпирик, как и христианские апологеты и философы (Лактанций и Августин), в первую очередь и наиболее остро критикуют атомизм именно в данном пункте. Рассмотрим прежде всего критику этой позиции Левкиппа и Демокрита (ее можно назвать механическим детерминизмом) Аристотелем. Суть этой критики четко выразил Симпликий, излагая взгляды Аристотеля. Атомы Демокрита, говорит комментатор, «...сталкиваются и образуют такого рода переплетение, что оно вынуждает их касаться друг друга и находиться вблизи друг друга, но тем не менее не рождается из них никакой в истинном смысле единой природы» (Ν 293). Единство, т. е. новая целостность, как считает Симпликий, не может возникнуть на основе механического движения и механического соединения атомов. Такой подход Аристотель считает логически необоснованным, причем его критика направлена в данном случае также и на пифагорейцев, к которым он присоединяет здесь Левкиппа и Демокрита 104 То же самое высказывает и Симпликий: «.. .они (т. е. атомисты. — В. В.) считали это движение ("вибрацию" — В. В.) не только первичным, но и единственным движением элементов» (N313).
92 Раздел первый (О небе, III, 4,303а 3-11). Подобно тому, как из пифагорейских единиц-точек нельзя образовать континуума, точно так же из дискретных единиц атомистов — атомов — нельзя образовать целостных тел. Аристотель критикует механический детерминизм атомистов с позиций своей органической и континуалистской концепции генезиса. Как любая вещь является у атомистов механическим соединением атомов, точно такими же по характеру соединениями являются и миры. По Аристотелю, атомистические миры не обладают единством: сцепление атомов просто не может его создать. Целое в атомизме истолковано через часть, мир — через атом, а все явления и движения в мире сведены к механическому движению и форме атомов. Часть абсолютно доминирует над целым. Не целое предписывает поведение частям, не законы целого ограничивают движение частей и управляют им, а, наоборот, часть и ее законы всецело управляют тем, что из частей возникает. И возникают поэтому лишь механические агрегаты частей (атомов), начиная от любой вещи и кончая миром. Но целое, порядок, гармония мира не могут быть выведены из беспорядочного движения атомов, лишенных всякого телеологического фактора. Так считают все критики атомизма, следующие за Платоном и Аристотелем. Атомизм кажется Аристотелю неприемлемым, так как он отрицает разумное упорядочивающее начало. «Нелепо допускать, — говорит Аристотель, — что тела имеют беспорядочное движение. Ничто не происходит как попало» (N 305). Для критиков атомистического учения олицетворением случайности, допущенной, как они считают, атомистами в фундамент природы, выступает вихрь. Неразумно (объяснять возникновение мира) вихрем и необходимостью, — говорит Секст Эмпирик. — Если движение беспорядочно, то оно не могло бы приводить что-либо в движение закономерным образом. Если же что-либо вызывает движение, сопровождающееся порядком и гармонией, то эту силу придется признать божественной и сверхъестественной: если бы она не была разумной и божественной, она никогда не могла бы двигать Вселенную столь закономерным и благодетельным образом. Но если бы она была такой, то она не была бы уже «вихрем». Ведь вихрь отличается беспорядочностью и непродолжительностью. Следовательно, мир не может, по-видимому, двигаться в силу необходимости и вихря, как утверждали последователи Демокрита (N 308). Вихрь — беспорядочен, непродолжителен, а космос — упорядочен и устойчив. Поэтому вихрь не может быть причиной космогенеза, рассуждает Секст. Однако в отрицании всяких антропоморфных — телеономных — упорядочивающих факторов обнаруживается одна из наиболее характерных и глубоких черт атомистического мышления. Действие вихря, как это показывает текст Диогена Лаэртского, вовсе не беспорядочно. В вихревом движении происходит сепарация атомов, что в конечном счете приводит к определенной структуре мира. Величина, форма и кинетические характеристики атомов действуют как своего рода имманентные упорядочивающие космообразующие факторы. Продолжительность вихря измеряется временем внутреннего структурирования возникающего мира. После
Механика и античная атомистика 93 возникновения структуры вихревое движение выступает в виде стационарного кругового движения небесных тел. Для христианских мыслителей позиция атомистов неприемлема, так как у них «...нет разумного замысла провидения... Все происходит по необходимости, само собой» (N 591). Это слова христианского писателя Лактанция, жившего в III—IV вв. н. э., «крупнейшего церковного идеолога Констан- тиновской империи»105. * * * Механическое движение атомов наряду с формой, величиной и их относительным положением и порядком выступает основным конструктивным принципом всей атомистической системы. При внимательном анализе характеристик левкиппо-де- мокритовского атома нельзя не обратить внимания на то, что он как бы специально предназначен быть идеальным носителем движения. На атом переносятся характеристики элеатовского единого бытия: абсолютная непроницаемость, или плотность, неизменность — и тем самым, благодаря, конечно, введению коррелятивного понятия пустоты, он становится идеальным носителем движения. Действительно, благодаря таким характеристикам все, что может происходить с атомом, строго ограничено только его пространственным перемещением. Никаких дополнительных процессов (например, качественного изменения, роста и т. п.) с атомом происходить не может. Всеми своими характеристиками атом «повернут» исключительно к возможностям одного лишь пространственного перемещения. Такая «чистота» атома как начала и позволяет нам говорить об идеальности его в качестве носителя механического движения и прообраза понятия материальной точки. Этот существенный для всей атомистической доктрины момент подчеркнут Аристотелем. Они говорят, — свидетельствует он об атомистах, — что движение природы — это движение в отношении места... Они думают, что ни одно из прочих движений не присуще первым телам, а только тем, которые состоят из них, так как рост, убыль и качественное изменение они приписывают соединению и разъединению неделимых тел (Физика, VIII, 9, 265b28). Принцип формы не нарушает «чистоты» атома как кинематического объекта, а скорее только подчеркивает ее, так как позволяет построить картину сложной физической реальности без введения представления о каких-либо силах сцепления. Любопытно, что устранение фигурности атома вызвало бы необходимость в особой динамике, так как из одних бесфигурных точек нельзя построить сложных тел: нужно обязательно ввести специальное представление о силах. Такой шаг был осуществлен в XVIII в. в механике Бошковича. Но античный атомизм Левкиппа и Демокрита, 105 Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии: Латинская патристика. М.: Мысль, 1979. С. 403, прим. 16.
94 Раздел первый сохранив фигурность атома, избежал необходимости дополнения кинематики представлением об особых силах, являющихся причиной сцепления атомов, так как фигурность атома, включая в нее его размер, служила фактором, вносящим разнообразие в вечное движение атомов, и объясняла образование всех сложных тел. Проблема сил в атомизме всегда вызывала и до сих пор вызывает споры. Рассмотрим ее для двух состояний атомов. Во-первых, для атомов в довихревом состоянии и, во-вторых, для атомов, вовлеченных в процесс вихревого вращения. Свободные атомы движутся вечно, соударяясь, испытывая удары и отскоки. При благоприятных условиях (взаимное соответствие в формах, размерах, движениях, положениях) они могут вступать в соединения. Абсолютные свойства свободного атома — форма и величина. «Вес» атомов никак не проявляется в их свободном беспорядочном движении. Конечно, атомы различаются размерами, и при абсолютном тождестве «материи» они отличаются «массой». Но никаких предположений о связи поведения атомов при ударе с их массой мы сделать не может за отсутствием всякой информации на этот счет. Точка зрения, согласно которой «до своего включения в вихрь атом никак не обнаруживает действия веса»106, сейчас принята большинством исследователей. Речь, конечно, идет в данном случае только об атомизме Левкиппа — Демокрита107. Кроме «веса», другим динамическим компонентом атомизма выступает принцип стремления подобного к подобному108. Гатри называет это «кардинальным законом атомизма»109. Действительно, этот принцип, бесспорно, фокусирует в себе представления атомистов о движущих силах поведения как микротел, так и макрообъектов, включая живые организмы. Действие этого принципа требует скопления атомов в определенный агломерат, и, по-видимому, только вихрь создает условия для его проявлений. В поведении свободных атомов, беспорядочно мечущихся в пустоте, мы не усматриваем никакого стремления подобного к подобному, так как об этом источники нам ничего не сообщают. Правда, Лурье считает возможным распространить 106 Kirk G. S., Raven /. Ε. The presocratic philosophers... P. 416. 107 Согласно другой точке зрения, атомизм Левкиппа и Демокрита рассматривался в одном ряду с атомистикой Эпикура в этом вопросе и атомам приписывалось равномерное движение «вниз» под действием веса или тяжести (Zeller Ε. Die Philosophie der Griechen in ihrer ge- schichtlichien Entwicklung. Erste Theil. II Hafte. 5-te. Aufl. Leipzig, 1892. S. 1084). Некоторые ученые, как, например, Лурье, стоят на промежуточной позиции, принимая тяжесть как одно из «потенциальных свойств атома независимо от его нахождения в вихре» (Лурье С. Я. Механика Демокрита. С. 147). (Об истории этой проблемы см.: Guthrie W. К С. A History of Greek philosophy. P. 401.) 108 Некоторые исследователи пытались истолковать вес атомов, основываясь на наличии принципа стремления подобного к подобному у атомистов (Alfieri V. £. Atomos idea. Firenze, 1953. P. 87-95). Однако, на наш взгляд, нет данных, говорящих о действии этого принципа, равно как и «веса», в довихревом состоянии. 109 Guthrie W.K.C.A History of Greek philosophy. P. 409.
Механика и античная атомистика 95 зону действия этого принципа и на свободные атомы, утверждая, что им присущи и силы притяжения, и силы отталкивания110. Следуя известному нам из сообщений доксографов о динамике атомистов, мы можем утверждать, что стремление подобного к подобному проявляется в вихре. Подобие охватывает и форму, и величину атомов — обе их фундаментальные характеристики, хотя основной источник по теории вихря, свидетельство Диогена Лаэртского, говорит нам скорее только о значении величины атомов в действии этого принципа (IX, 6,31). Вторым несомненно присутствующим у атомистов моментом в трактовке этого принципа является учение о действии подобного на подобное. Этот момент четко зафиксирован Аристотелем: Он утверждает, — говорит Аристотель о Демокрите, — что воздействующее и подвергающееся воздействию — это одно и то же и подобное, потому что разные и непохожие друг на друга [предметы] не могут испытывать воздействие друг от друга, и даже когда разные [вещи] как-то действуют друг на друга, то это бывает с ними не в силу того, что они разные, а в силу того, что им присуще нечто тождественное (О возникновении и уничтожении. I, 7, 323Ы0-15). Наконец, третьим важным, но спорным моментом в представлениях атомистов о динамике движения несвободных атомов является вихрь. Нам ничего не известно о причинах его образования. Нам кажется, что следует иметь в виду прежде всего несомненно установленные принципы мышления атомистов при попытке реконструкции возможного объяснения причин возникновения вихрей. Во-первых, несомненно, что умозрение здесь опирается на богатый материал наблюдений за смерчами в воздухе и на воде, за различного рода водоворотами и тому подобными явлениями, безусловно хорошо известными грекам, мореплавателям и путешественникам. Во-вторых, что касается теоретического и логического фундамента теории вихря вообще, то его мы можем, пусть частично, усматривать в принципе изо- номии. Действительно, случайные сочетания всевозможных движений атомов при их случайных столкновениях могут приводить к самым различным общим движениям единой массы. По принципу изономии ни одно из таких результирующих общих движений не имеет никаких преимуществ перед другими. Однако, видимо, только вращательное движение включает в действие особые силы. Здесь начинает работать аналогия вихревого вращения атомов и водоворота, устремляющего массивные и тяжелые тела к центру вращения, а более подвижные легкие тела — к его периферии. Поэтому из всех возможных результирующих движений только вращательное приводит к последовательно протекающему процессу упорядочивания исходного атомарного материала, заканчивающегося формированием космоса с определенной стационарной структурой, в том числе с определенным набором небесных тел. Видимо, круговое движение рассматривалось как самоподдерживающееся. Недаром для разрушения мира требуется, скорее всего, внешнее Лурье С Я. Механика Демокрита. С. 136.
96 Раздел первый воздействие (N 349, 351). Но, строго говоря, водовороты, казалось бы, не могут служить действительной моделью для атомистического вихря, так как последний есть вращение атомов в пустоте, а обычный водоворот предполагает непрерывную материальную среду, которая и передает движение «плавающим» в ней телам таким образом, что тяжелые скапливаются в центре111. Однако пустота не помешала атомистам использовать аналогию между вихрями атомов и водоворотами, как об этом сообщает Аристотель (О небе, II, 13, 295а, 10-15). Нам кажется, что из действия принципа стремления подобного к подобному действительно с необходимостью следовало разделение атомов по признаку их сходства в отношении прежде всего размеров, но местоположение в вихревой структуре разделившихся фаз из одного только этого принципа не вытекало. Аналогия с водоворотами, эмпирические наблюдения, конечно, подсказывали в качестве естественного решения размещение массивных атомов внизу или в центре, а мелких — на периферии. И возможно, эти эмпирические соображения были определяющими. Об этом мы можем предположительно судить уже по тому обстоятельству, что в соперничающей с атомистической системе Анаксагора, исключающей пустоту, результат расслоения вещества был тем же самым — тяжелое вещество собиралось в центре, легкое — на периферии. С уверенностью мы можем утверждать, что Демокрит учитывает эффект действия больших масс, «больших чисел»: «...так как по многочисленности своей они (атомы. — Б. В.) уже не могут кружиться в равновесии (ίσορρόπως), то легкие тела отлетают во внешнюю пустоту» (Диоген Лаэртский, IX, 6,31). Об эффекте «толпы» у Демокрита говорят и Фемистий, и Симпликий (Ν 256). О возникновении «ветра» при условии хаотического движения больших масс дискретных частиц в тесном пространстве, используя подобную аналогию с толпой, говорит применительно к Демокриту и Сенека (N371). Критическое количество атомов (объектов вообще) нарушает равновесие, бывшее при меньшем количестве частиц. Ну, а результат действия возникающего «ветра», видимо, не всегда предсказывался теоретически строго. Текст Диогена нам ничего не говорит о том, почему нарушение равновесия «гонит» мелкие атомы вверх. Здесь открывается поле для различного рода гипотез, которых было высказано немало112. Мы можем высказать и свою гипотезу, сводящуюся к тому, что именно многочисленность атомов, приобретших унитарное вращательное движение, может приводить к тому, что они имитируют действие непрерывной среды, вращающейся на манер воды в водоворотах и гонящей тяжелые тела в центр. А конкретный механизм этого действия, видимо, действительно описан в «Механических проблемах» (гл. 35)пз. 111 Решительно отвергает по этим соображениям аналогию атомистических вихрей и водоворотов В. П. Зубов (Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 31). На совершенно другой позиции стоят С. Я. Лурье (Лурье С. Я. Механика Демокрита. С. 141-142) и Гатри (Guthrie WKC.A History of Greek philosophy. P. 410). 112 Alfieri V. E. Gli Atomisti. P. 4, прим. 12; Лурье С. Я. Механика Демокрита. С. 143; Guthrie W.K.C.A History of Greek philosophy. P. 409, прим. 1. 113 Лурье С. Я. Механика Демокрита. С. 143-144.
Механика и античная атомистика 97 Очень важным моментом является то ясно фиксируемое свидетельствами обстоятельство, что все атомы стремятся в центр (эффект «толпы», нарушения равновесия из-за огромного множества атомов, принявших участие в вихревом движении), но только самые массивные оседают там, так как более легкие выталкиваются ими и оттесняются на периферию. Этот мотив борьбы и конкуренции атомов очень характерен для атомизма. Аристотель через Симпликия донес до нас, видимо, подлинное выражение Демокрита: глагол στασιάζειν, означающий «вести борьбу, спор, тяжбу», — термин, заимствованный из лексики судебных разбирательств в греческих полисах114. Это выражение описывает взаимодействие атомов при их встречах: «Они вступают в столкновение между собой (στασιάζειν) и носятся в пустоте вследствие несходства и других указанных выше различий» (Ν 293). Существенно, что тяжесть выступает как универсальное свойство всех атомов и всех тел. Это означает, что нет, вопреки Аристотелю, тел по природе легких и по природе тяжелых. «Сторонники Демокрита, — говорит Симпликий, — думают, что все тела имеют тяжесть, но огонь, так как он имеет меньший вес, будучи выталкиваем телами, занимающими передние места, уносится вверх и поэтому кажется легким. По их мнению, существует только тяжелое и оно всегда движется к центру» (DK 68 А61). Такая позиция вводит количественный масштаб для оценки свойства тяжести и ставит Демокрита гораздо ближе к новой физике, чем Аристотеля с его чисто качественной теорией тяготения115. Действие основного динамического закона — принципа стремления подобного к подобному — требует определения условий его проявления. Прежде всего обратим внимание на связь этого принципа с движением. Секст Эмпирик, рассказывая о понимании этого принципа Демокритом, говорит: При вращении сита происходит сортировка и чечевичные зерна располагаются около чечевичных, ячменные около ячменных, пшеничные около пшеничных... при движении волны продолговатые камешки отталкиваются в то же место, что и другие продолговатые, круглые же к круглым, как будто сходство между предметами заключает в себе нечто притягивающее их друг к другу (N316). Обратим внимание на два момента в этом тексте. Во-первых, оба примера действия принципа «подобное — к подобному» указывают на движение сортируемых тел как на необходимое условие его проявления. Чтобы этот принцип действовал, необходимо некоторое регулярное движение — будь то периодическое движение волны для сортировки камешков или движение сита при сортировке семян. В таком чисто механическом прочтении этого традиционного принципа, восходящего к мифу и гомеровскому эпосу, состоит специфика его функционирования в атомизме. Действительно, у Гомера нет никаких указаний на то, что для его проявления нужно механическое движение. «Галка близ галки садится» и «равного с равным сводят всегда 114 Ахутин А. В. Атомистические учения древности. С. 401. 115 Визгин В. П. Аристотелевская теория тяготения: Качественный подход // Природа. 1982. № 1. С. 97-104. См. в данном издании с. 140-150.
98 Раздел первый бессмертные боги», — говорит Гомер, которого цитирует Аэтий в своем сообщении о Демокрите (N 316). И только животные, наделенные самодвижением, не нуждаются во внешнем механическом движении, чтобы обнаружить действие принципа стремления подобного к подобному: «Ведь и животные собираются в стаи вместе с животными одного с ними рода, например голуби с голубями, журавли с журавлями, так же обстоит дело и с другими животными» (N316). Второй момент, на который мы обращаем внимание, — это признание того, что на самом деле в эффекте стремления подобного к подобному, видимо, не обнаруживается никаких специальных сил притяжения. Доксограф подчеркивает кажимость этого представления о силе. «Как будто, — говорит он, — сходство между предметами заключает в себе нечто притягивающее их друг к другу». На самом деле сходство не заключает в себе какой-то особой силы, способной порождать движение. Наоборот, движение, как мы видели, является необходимым условием расположения подобного рядом с подобным. Если правильного воспроизводящегося регулярного движения нет, то действие этого принципа не обнаруживается. Именно так обстоит дело в «великой пустоте» с несвязанными хаотически движущимися атомами116. И только возникновение регулярной системы внешнего движения, что происходит в вихре, «включает» этот принцип, и он проявляется в стратификации однородных атомов. Так возникает макроструктура космоса. Однако вычеркнуть принцип «подобное — к подобному» из атомистической динамики нельзя. Как известно, Демокрит, в отличие от Платона, не приписывал различным элементам (стихиям) атомов определенной формы, правда, за одним исключением. Атомам огня и души он приписал сферическую форму, аргументируя этот выбор максимальной подвижностью и проникающей способностью этих атомов. Но как, спрашивается, в этом случае могут образовываться соединения подобных атомов? Огонь есть макротело со специфическими вторичными качествами, которые, следуя основным принципам атомизма, должны объясняться формой, величиной, положением атомов, связанных в данный комплекс. Но как могут соединиться сферы, лишенные всяких «выступов», «крюков» и тому подобных характеристик формы? Именно в данном случае атомизм приближается к механике и физике 116 Другой точки зрения придерживается Лурье. «Однородные атомы, — говорит он, — находясь на расстоянии, стремятся друг к другу, а будучи отделены друг от друга только пустотой, притягивают друг друга» (Лурье С. Я. Механика Демокрита. С. 137). На наш взгляд, ни один из известных нам источников не указывает на то, что атомы в пустоте вне вихря движутся вследствие притяжения подобных атомов к подобным. Удар, отскок и вечное изначальное движение — вот «необходимости», обусловливающие движение несвязанных в вихрь атомов. Их соединение, если оно происходит, определяется скорее дополнительным характером их форм (механическое зацепление формы за форму), чем принципом стремления подобного к подобному. Наша позиция в этом вопросе близка к точке зрения Керка и Рейвена (Kirk G. S., Raven J. Ε. The presocratic philosophers: A critical history with a selection of texts. Cambridge, 1966. P. 413, прим. 2, p. 420).
Механика и античная атомистика 99 Нового времени. Введение сил притяжения здесь кажется просто совершенно необходимым. Сферический атом, таким образом, моделирует центр действия сил или динамическую точку, так как сферичность начисто редуцирует возможность «зацеплений» и механических адинамических объяснений устойчивости соединений атомов. Мы знаем, что для описания сцеплений атомов друг с другом в соединениях благодаря дополнительности их форм Левкипп и Демокрит использовали такие термины: ή έπαλλαξις (от έπαλλάσσω — спутываю, перемешиваю), ή περιπλεξις (от περιπλέκω — обвиваю, обхватываю, запутываю), и ή συμπλοκή (от συμπλέκω — сплетаю, связываю). Ни один из этих терминов, очевидно, не годится для описания соединения друг с другом сферических атомов. Но есть еще один технический термин атомистов — глагол συμμείνειν (пребывать вместе). Это выражение встречается в тексте Диогена о космогонии Левкиппа (IX, 6,31). Гаспаров его передает как «остаются вместе», а Лурье — как «сплотились» (Ν 382). Сферические атомы огня или души могут лишь «пребывать вместе», «сплотившись» без всякого «перепутывания». Но за счет чего? Очевидно, что мы не можем здесь не вспомнить о принципе «подобное — к подобному». Вероятно, Демокрит все же считал, что в определенных случаях подобное «притягивает» подобное. Это своего рода «сродство», прообраз сил валентности современной химии. Но он явно отдавал предпочтение чисто механическому объяснению соединения атомов и применял «силы сродства» только в том случае, когда никакой другой возможности не оставалось. * * * Мы назвали атомистическое учение механистическим детерминизмом. Этот термин, конечно, позднего происхождения, и при его применении к явлениям античной науки вообще и атомизма в частности необходимо возникают оговорки. Действительно, для атомистической космологии характерно сочетание двух, казалось бы, совершенно несовместимых установок. Во-первых, это подчеркнутый нами традиционализм воззрений Левкиппа. Наиболее ярко этот традиционализм обнаруживается в определенной биоморфности его космогенетической концепции. На неизжитость биоморфных интуиции у Левкиппа справедливо обратил внимание Гатри. Заключительная фраза главы Диогена о Левкиппе описывает судьбу миров в терминах циклического органического процесса: «И как возникновения миров, так и возрастания их, и ущербы, и разрушения совершаются по некоей неизбежности...». Возникновения (γενέσεις), возрастания (αυξήσεις), ущербы или старения, дряхления (φθίσεις) и разрушения (φθοράς) — термины описания естественного цикла развития органического объекта, живого организма. Биоморфизм и механицизм в установках пересекаются (при преобладании, конечно, механистического подхода) и характеризуют все атомистическое мышление. В процитированной фразе из Диогена механицизм скрывается в выражении «по некой неизбежности», которая, как мы уже говорили, подразумевает
100 Раздел первый закономерности механического движения и соединения атомов, сводящиеся к тому, что возникновение миров и вещей совершается по некой необходимости, т. е. на основе внутренних закономерностей беспредельной Вселенной, без всякого разумного промысла. Саму эту необходимость можно трактовать как вечное движение атомов, которое только меняет свой характер: то атомы, отделяясь от беспредельного, несутся в великую пустоту, то они образуют в ней вихрь и т. д. Преобразование движений атомов и возникновение на этой основе благодаря многообразию форм атомов (здесь не сказано, что число атомов, как и форм, бесконечно, а сказано только, что их «много» — πολλά) сложных тел и миров — вот та самая необходимость, о которой говорится в конце этой главы. «Те, которые утверждают, — говорит Стагирит, имея в виду атомистов, — что миры бесконечны по числу (причем одни из миров возникают, а другие гибнут), утверждают, что движение вечно (ведь им необходимо, чтобы возникновение и уничтожение были связаны с движением)» (Ν 300). Возникновение и уничтожение миров необходимо обусловлено вечностью движения. О связи движения с возникновением и уничтожением вещей говорит и Симпликий в своем комментарии к «Физике» Аристотеля: «...без движения не может быть возникновения и гибели» (Ν 300). А без вечного движения не может быть возникновения и гибели бесчисленных миров. Вечности движения отвечает бесчисленность миров. Наличие биоморфных интуиции в атомистическом мышлении может частично объяснить, почему текст Диогена о Левкиппе местами так сжат. Действительно, то, что требует развертки при последовательно механистическом подходе к объяснению явлений, может опускаться при использовании органических метафор или аналогий. Так, описывая процесс генезиса миров в терминах органических циклических процессов, мы невольно опускаем детали процессов, которые потребовали бы своей экспликации при их механистическом рассмотрении. Биоморфизм в установках свертывает процесс, а механистический подход, напротив, требует построения механизма его осуществления, т. е. последовательного ряда причинно связанных ступеней. Конечно, ведущей интенцией атомистического мышления была попытка приложить к органическим процессам масштаб и мерило неорганических, а именно механических процессов. В этом подходе и был весь смысл демокритовской идеи о человеке как микрокосмосе (DK 68 В34). Но сам язык, сжатость стиля диогеновского текста (выше мы привели только один пример) говорят о сохранении в мышлении атомистов традиционной биоморфной установки. Так, еще одним ярким примером является термин ύμήν — «мембрана» или «оболочка». Именно таким термином обозначается защитная оболочка, окружающая эмбрион, находящийся в утробе. Как отмечает Гатри, употребление Левкиппом этого термина, как и употребление им и Демокритом термина χιτών (покрывало, хитон) (DK 67 А23), может указывать на аналогию орфического толка, уподобляющую мир изначальному космическому яйцу117. Таким 117 «Здесь, — говорит Гатри, — видимо, работает аналогия, изображающая Вселенную наподобие яйца: скорлупа так относится к яйцу, как внешнее небо ко всей Вселенной» (Guthrie W. К. С. A History of Greek philosophy. P. 408, прим. 1).
Механика и античная атомистика 101 образом, биоморфизм атомистов, возможно, орфического происхождения, сочетается у них с четкой механицистской установкой. Это сочетание вносит свой склад в специфику античного атомизма и позволяет нам правильно оценить данную ему характеристику как механистического детерминизма. Однако это сочетание не есть соединение равномощных тенденций: механистическая тенденция, несомненно, доминирует в атомизме над биоморфизмом. Использование биоморфной терминологии при ясно осознанной установке на механистическое объяснение всех явлений природы показывает нам, что устоявшейся механической терминологии в эпоху Демокрита еще не было. Она только нащупывалась и создавалась. Поэтому на помощь и приходили сравнения и аналогии биоморфного происхождения, тем более что они давно использовались досократовскими «физиками». * * * Мы рассмотрели механику возникновения миров в атомизме. Перейдем к анализу процессов, ведущих к их гибели. Основным свидетельством о механизмах гибели миров в атомизме Левкиппа — Демокрита является отрывок из сочинения Ипполита (N349; DK 55А40). Но прежде чем приступить к его обсуждению, отметим саму необходимость гибели миров в атомизме Демокрита. Об этом недвусмысленно говорится у Симпликия, цитирующего Александра Афродисийского: Александр говорит: под теми, которые считают мир возникшим и подверженным уничтожению, подобно всякой другой из возникших вещей, следует, по-видимому, понимать последователей Демокрита. Ведь, по их мнению, подобно тому как любая из других вещей возникает и уничтожается, так возникает и уничтожается и каждый из бесконечных миров (N 343). Здесь дважды подчеркнуто, что мир необходимо должен погибнуть, потому что он подобен любой возникшей вещи. Основанием необходимости гибели мира служит аналогия мира и вещи. Учитывая разнообразие миров, так выразительно представленное Ипполитом (N 349), мы можем предположить, что, возможно, существует не один механизм их разрушения, а несколько. Однако такое предположение, видимо, противоречит известному нам о механизме возникновения миров, в единственности которого у нас нет оснований сомневаться. В силу этого вполне резонно предположить, что и гибель миров, подобно их возникновению, происходит по одному общему для всех миров механизму. Действительно, у Демокрита полностью отсутствует эпикуровская множественность в смысле равновероятных объяснительных гипотез. У него, напротив, предполагается, что разум однозначно познает саму необходимость вещей, если он стоит на правильном пути «законнорожденного мышления». В случае возникновения миров эта необходимость тождественна с вихрем. А в случае гибели? Таков вопрос,
102 Раздел первый который надо поставить перед тем, как говорить о множественности механизмов гибели миров. Будем искать необходимость, заставляющую миры с неизбежностью гибнуть, а уже по ходу анализа этой необходимости посмотрим, как обстоит дело с конкретным механизмом гибели и каким здесь является состояние свидетельств. Три места в отрывке из Ипполита свидетельствуют о гибели демокритовских миров, причем только в одном из них говорится о конкретном механизме этого процесса: «Одни миры увеличиваются, другие достигли полного расцвета, третьи же уменьшаются (τοις δε φθίνειν). В одном месте миры возникают, в другом — идут на убыль (τήι δ'έκλείπειν). Уничтожаются же они, сталкиваясь друг с другом». Первые два места сообщают разными словами об одном и том же — об уничтожении миров, их неминуемой гибели вообще, ничего не сообщая нам о ее механизмах. И только третье место сообщает что-то определенное о таком механизме. Но такое распределение этих мест относительно информации о механизмах гибели само есть всего лишь гипотеза, хотя, безусловно, очень правдоподобная. Дело в том, что контекст первого места ставит мир в перспективу естественного процесса возникновения, роста, достижения расцвета, а затем упадка и гибели. Уже в этом ряду можно видеть ясный намек на возможный механизм гибели: миры — органического рода образования в том смысле, что они сами по себе претерпевают своего рода жизненную эволюцию с ее основными тремя стадиями (возникновение и рост, зрелость и расцвет, упадок и гибель). Этот органический способ мышления не должен нас удивлять в механицисте Демокрите. Мы уже отметили у великого атомиста биоморфные модели. Биоморфный язык проникает и в сравнительную космографию, содержащуюся в тексте Ипполита. Так, Гатри подчеркивает, что слово άκμάζειν (достигать зрелости, расцвета) дважды используется Ипполитом118. Но не есть ли все-таки биоморфизм Демокрита скорее лингвистического толка, чем концептуально-содержательного? Не является ли биоморфный язык лишь средством описания вполне механических по сути дела процессов? В тексте Ипполита, кстати, есть еще одно место, которое может быть отнесено к информации о гибели миров и об ее механизмах: «Космос находится в состоянии расцвета до тех пор, пока он уже не может присоединить к себе ничего извне». Гатри его комментирует так: «Здесь опять можно обнаружить эхо других космогонии, основанных на концепции мира как живого существа и растущего организма, наподобие идеи "питания" звезд у Гераклита и космоса у Филолая»119. «Тем не менее, — заключает он, — сохранение этой модели для роста мира не должно приводить нас к забвению того, что для атомистов мир уже не был больше живым существом» 12°. Почему мы так пристально присматриваемся к соотношению органики и механики у Демокрита, анализируя проблему механизма гибели атомистических миров? 118 Guthrie WKC.A History of Greek philosophy. P. 408, прим. 2. 119 Ibid. P. 412. 120 Ibid.
Механика и античная атомистика 103 Да потому что именно биоморфный язык описания миров Демокрита позволил Бейли предположить, что миры Демокрита гибнут из-за того, что в ходе роста одного мира он «напирает» на соседний мир и разрушает его, если соотношение размеров и сил ему это позволяет. Рассмотрим эту интерпретацию гибели миров более подробно. Бейли гораздо смелее, чем Гатри, принимает биоморфизм Демокрита и не считает, что здесь возникают серьезные трудности в смысле его согласования с механическим подходом. Более того, он видит в процитированной нами фразе из текста Ипполита «зародыш всех позднейших теорий роста и упадка», прежде всего, конечно, описанных у Лукреция (II, 1105 и далее). Идея, что миры могут расти в одной части (Вселенной. — В. В.) и приходить в упадок в другой, как мне кажется, — говорит Бейли, — является характерной особенностью Демокрита, хотя должно быть несколько затруднительно понять ее исходя из атомистических принципов, однако она служит дальнейшим доказательством живости воображения Демокрита в принятии различий в условиях существования бесчисленных миров ш. Аргументация Бейли в пользу его гипотезы захватывает самый центр космологического мышления Демокрита. Действительно, гибель миров через процесс «органически» обусловленного давления одного — растущего — мира на соседний мир служит одним из проявлений принципа разнообразия, которому подчинено описание миров у Ипполита. Вот как излагает эту проблему Бейли: Окончательное разрушение мира может происходить как результат продолжения процесса упадка, что имеется в виду в сообщении Ипполита, но Демокрит в полете воображения принимает другую возможность: огромный организм мира может быть разломан соударением с другим миром так же, как обычное соединение атомов может быть разрушено «ударом», рассекающим сплетение их атомов122. Но здесь еще нет той самой гипотезы Бейли, о которой мы говорили и которая породила споры, нами сейчас обсуждаемые. Она излагается им ниже. Эта идея, — говорит ученый, — не вполне ясна, мы, однако, по всей вероятности, не должны понимать миры так, что они движутся в пространстве, для чего нет доказывающих это свидетельств, но миры нужно скорее понимать растущими в их массе до тех пор, пока они не будут налезать на соседние миры. Такова, видимо, картина, которую дает другое сообщение (имеется в виду сообщение Аэтия. См. (N 353). — В. В.): мы можем даже представить себе, что большой мир поглощает атомы меньшего и усваивает их в своем организме123. 121 Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. P. 147. 122 Ibid. P. 148. 123 Ibid.
104 Раздел первый Здесь Бейли полностью разыгрывает биоморфную «карту» — в его гипотезах нет и следа той осторожности, которую мы обнаружили у Гатри. Но даже не столько эти гипотезы, до предела обыгрывающие биоморфизм языка свидетельств о мирах Демокрита, вызывают наши возражения, сколько другой момент. Бейли, описывая виды механических движений во Вселенной Демокрита, говорит о «движении каждого агрегата как целого»124, хотя для этого и нет прямых доказательств, но он исключает из этого класса движения вещей миры. Однако миры — это в принципе такие же агрегаты, как и вещи. И если вещи движутся в пространстве, то почему же миры исключены из такого рода движений? Вот, на наш взгляд, главный уязвимый пункт во всей аргументации Бейли. «Это истолкование, — справедливо говорит Альфиери, — согласно которому миры якобы неподвижны в беспредельном пространстве, лишено оснований»125. Движение миров, видимо, аналогично движению атомов в пустоте. Действительно, предположение о неподвижности миров Демокрита противоречит двум ведущим аналогиям в их истолковании, подтверждаемым имеющимися свидетельствами: во-первых, аналогии мира и вещи, а во-вторых, аналогии мира и атома. Обе аналогии эффективно «работают» в атомистическом учении. Другим слабым местом в рассуждениях Бейли, на наш взгляд, является его утверждение о том, что Демокрит отбросил возможность объяснения гибели миров через процесс внутреннего старения миров, выбрав механизм давления одного мира на другой в ходе его роста и увеличения массы. Такое предпочтение нам непонятно, так как весь текст Ипполита и логика мышления Демокрита говорят о том — и это выявляет и сам Бейли, — что Демокрит описывает максимальное разнообразие условий существования миров, включая и условия их гибели. Кстати, принятое Бейли взаимодействие миров вполне понятно при условии отсутствия пустоты и при соответствующем принятии континуалистской картины Вселенной. Так действительно и обстоит дело, например, у Фонтенеля в его описаниях множественности миров. Но совсем иное положение мы находим у Демокрита, у которого Вселенная мыслится как совокупность двух начал — атомов и пустоты. Вместо континуалистской картины мы имеем здесь картину движения дискретных начал — атомов — в пустоте. И непонятно, почему миры должны быть исключены из такого движения. Если подытожить весь спектр точек зрения, то мы можем сказать, что мыслимы два сорта возможных механизмов гибели миров согласно Демокриту. Во-первых, это внутренние механизмы, основанные на процессах независимой эволюции каждого мира. Мир в таком плане рассмотрения выступает действительно как некий квазиорганизм. Он возникает, растет, достигает расцвета и затем приходит в упадок, уменьшается и, наконец, рассеивается, разрушается, распадается на составляющие его атомы так же, как растут, достигают зрелости, а затем упадка и распада живые тела. Во-вторых, имеется, на наш взгляд, более надежно подкрепленная свидетельствами 124 Bailey С. The Greek atomists and Epicurus. P. 138. 125 Alfieri V E. Gli Atomisti... P. 116, прим. 292.
Механика и античная атомистика 105 возможность внешних механизмов гибели миров. Сюда относится механизм, предложенный Бейли, который для нас неприемлем, если только он выставляет своим непременным условием невозможность движения миров. Но как частный случай он также может быть допущен. Действительно, строго говоря, и мы об этом уже сказали, «раздавить» один мир с помощью другого, растущего мира возможно только в случае отсутствия пустоты и сплошности Вселенной. Ведь «напирание» мира на мир, о котором говорит Бейли, может привести к летальному для одного или даже для двух миров исходу только в том случае, если мир прочно фиксирован на некой стенке. Такой стенкой могли бы быть третьи миры, вплотную окружающие меньший мир, подвергаемый давлению. И весь процесс действительно приводил бы к гибели миры, если они плотно прилегают друг к другу (своего рода модель панкосмической Ходынки). Но такое предположение, мягко говоря, не слишком согласуется с принципами атомизма. Хотя Бейли и прав в том общем плане, что в силу принципа максимума разнообразия условий существования миров такой механизм допустим. Действительно, мы читаем у Ипполита, что плотности миров в разных районах Вселенной разные и не исключено, что возможны такие флуктуации плотностей миров, что они могут превысить некоторое критическое значение. Тогда модель Ходынки окажется релевантной и действительно сможет обусловливать гибель миров. Но этот механизм, безусловно, скорее исключение, чем правило. Мы видим, насколько многообразны пути вероятных истолкований вопроса о гибели миров у Демокрита. Свидетельства слишком бедны, чтобы внести полную ясность и однозначность в эту проблему. Свидетельство Ипполита дает нам одно слово для обозначения конкретного механизма гибели миров — προσπίπτειν (Ν 349). Но это слово указывает на встречу (один мир «припадает» к другому), сближение миров и ничего не говорит о том, является ли эта встреча результатом внешнего механического движения миров в беспредельном пространстве или же она вызвана давлением одного растущего мира на другой, находящийся в другой фазе своей эволюции. Однако в силу общей аналогии между миром и вещью, между миром и атомом мы считаем, что прежде всего надо иметь в виду, безусловно, внешние механические причины гибели миров, а не органические, которые в лучшем случае служат лишь отголосками более старых космогонии. Но исследователями были предложены и другие возможные механизмы гибели демокритовских миров. Интересную гипотезу, основанную на вероятном допущении Демокритом атомов любой величины, высказал Мюглер126. Огромные атомы величиной, например, с наш мир могут отрываться от своих миров и устремляться в пространство «великой пустоты». Они могут сталкиваться с мирами, которые находятся в том же интервале размеров. Так как такие атомы вполне могут заменить мир в его функции мироразрушения, то, как говорит Мюглер, «нет необходимости в соударении миров: достаточно группы больших атомов или даже одного гигантского атома 126 Mugler Ch. L'invisibilité des atomes: A propos d'un passage d'Aristote // Rev. études grecques. 1963. T. 76. P. 397-403.
106 Раздел первый для разрушения мира, созданного из более мелких атомов»127. Если гигантский атом размером с мир сталкивается с нашим миром, то его гибель произойдет мгновенно вместе со всей биосферой, ему присущей. Но если мир будет обстреливаться атомными болидами меньших размеров, то картина, согласно Мюглеру, будет еще более устрашающей: Невидимые бесшумные болиды обрушатся однажды из глубин бесконечного пространства на мир, находящийся в процессе формирования, расцвета или упадка, и с быстротой молнии пробьют в нем, во всей его толще, глубокие пробоины, дырявя небеса, уничтожая поля и леса, сметая горы и долины. Единственное, что будет зримо и слышимо, так это грохот ломки и разрушений, отмечающих пробег этих призрачных снарядов (projectiles fantômes), и те из одушевленных существ, которые переживут первый удар, не видя причины этих ужасных явлений, умрут затем в ужасном ощущении себя жертвами врага, не принадлежащего к чувственно воспринимаемой реальности128. Мы отметили, что картина, предложенная Мюглером в качестве реконструкции демокритовских представлений о гибели миров, не лишена оснований. Правда, и у гипотезы Бейли, и у гипотезы Мюглера есть один общий для них пункт, который мы принять не можем: оба исследователя считают предлагаемый ими механизм в качестве единственного, принимавшегося Демокритом, имея в виду свою трактовку. С такой позицией, утверждающей только один механизм гибели миров, мы и не можем согласиться. Свидетельства не позволяют нам, по всей вероятности, однозначным образом выбрать из всех возможных механизмов гибели миров один- единственный, который был бы самым вероятным и который мы могли бы считать действительно содержащимся в учении Демокрита. Поэтому, принимая во внимание принцип разнообразия в описании миров как в плане их внутреннего строения, так и в плане их внешнего облика и судьбы, мы считаем, что надо учитывать все возможные механизмы гибели миров, если, конечно, они предлагаются на основе достаточного подтверждения свидетельствами. Итак, нам остается теперь дать классификацию всех возможных способов разрушения демокритовских миров. Все такие механизмы или даже теории гибели миров делятся на три класса: 1) механические теории; 2) органические теории; 3) ор- гано-механические теории. К первому классу относятся все механизмы внешнего механического разрушения миров — с помощью столкновения мира с миром, или мира с атомными скоплениями, или даже с отдельным гигантским атомом. Это наиболее вероятные механизмы гибели миров. Ко второму классу относятся теории внутреннего органического упадка или старения миров, причем никакие механические внешние соударения во внимание здесь не принимаются. Наконец, третий класс — смешанный, здесь органический упадок и рост сочетаются с внешним механическим 127 Mugler CL· L'invisibilité des atomes: A propos d'un passage d'Aristote P. 401. 128 Ibid.
Механика и античная атомистика 107 давлением мира на мир. Это как раз случай механизма, предложенного Бейли. Он, как мы видели, сочетает в себе органику процесса упадка или уменьшения мира, его внутренне обусловленный распад и органику роста или увеличения размера и массы мира с механическим давлением растущего мира на мир, находящийся в фазе своего упадка, или просто на мир значительно меньшей массы. Эту же классификацию можно представить и несколько иначе, а именно: 1) теории внешней гибели миров; 2) теории внутренней гибели миров; 3) теории смешанного типа. На наш взгляд, механические теории предпочтительнее других, так как именно они в большей степени отвечают духу атомистического учения и надежно подтверждаются свидетельствами. Своеобразный специфически античный механический детерминизм, содержащийся в учениях атомистов, на наш взгляд, кроме отмеченных особенностей, может быть полнее раскрыт, если мы обратим внимание на роль количественного фактора в атомистических космологических концепциях. Мы уже говорили об эффекте «толпы» как модели для пояснения действия больших количеств скопившихся вместе атомов для смещения равновесия в вихре и начала процессов сепарации вещества. Проанализируем этот момент подробнее. «Скапливаясь, — говорит Диоген об атомах разных форм, — они образуют единый вихрь, а в нем, сталкиваясь друг с другом и всячески кружась, разделяются по взаимному сходству» (IX, 6, 31). Здесь мы находим конкретное указание на главный фактор космогонического процесса — образование, как мы привыкли говорить в современной науке, критической массы движущихся атомов. «Скапливаясь, — говорит доксограф, — они образуют единый вихрь». Скопление атомов происходит, видимо, флуктуативно — о причинах скопления атомов мы ничего не знаем. Наша догадка о значении количественного фактора для начала космогенеза подтверждается далее словами Диогена: «И так как по многочисленности своей они уже не могут кружиться в равновесии, то легкие тела отлетают во внешнюю пустоту, словно распыляясь в ней, а остальные сбиваются в общем беге и образуют таким образом некоторое первоначальное соединение в виде шара» (IX, 6, 32; курсив наш. — В. В.). Благодаря скоплению атомы образовали единый вихрь, а благодаря их многочисленности в этом скоплении начинается космогоническое структурирование, состоящее прежде всего в распределении тел (атомов) по зонам на основе их подобия. Можно предположить, что решающим «пусковым» фактором для процесса космообразо- вания служит некоторая критическая величина количества скопившихся вместе атомов. Важное значение, придаваемое количественному моменту, отвечает меха- ницистско-квантитативному стилю мышления атомистов и сближает его с наукой Нового времени. Какие же следствия можно извлечь отсюда? Очевидно, что миры не могут содержать меньшее число атомов, чем их критическое количество, необходимое для пуска в ход космогонического вихря и процессов сепарации вещества внутри него. Это существенный вывод. Можно предположить, что в атомистическом учении существует своего рода константа, определяющая минимальное число атомов, которое может содержать мир. Мы не можем, конечно, со всей определенностью утверждать,
108 Раздел первый что у Демокрита была такая константа, что он четко и недвусмысленно говорил о ней. Прямые свидетельства такого рода отсутствуют, как и во многих других аналогичных случаях. Однако мы считаем, что исходя из духа и буквы атомистического учения трудно представить себе какой-либо иной механизм начальной стадии космогенеза. Текст Диогена по крайней мере дважды, как мы видели, указывает на количественный фактор, определяющий старт космогонического процесса. При реконструкции атомистических учений крайняя бедность дошедших до нас свидетельств заставляет исследователя использовать метод экстраполирующих рассуждений, продолжающих логику рассуждений атомистов. Естественно, что желательно при такого рода процедуре иметь какие-то отправные точки в сохранившихся текстах. Именно так мы и поступили, предположив наличие такой космогонической константы у атомистов. Вывод о наличии константы, определяющей минимальное число атомов, которое может содержать любой произвольно взятый мир, не является единственным выводом, который можно сделать, пытаясь охарактеризовать атомистическое понятие о мире, отталкиваясь от анализа атомистической космогонии. Ко второму выводу мы можем прийти, рассматривая все тот же текст Диогена. «Легкие тела, — говорит док- сограф, — отлетают во внешнюю пустоту, словно распыляясь в ней». «Легкие тела» — это атомы относительно небольших размеров, которые в механике вихря оттесняются скоплениями более крупных атомов вовне. Как говорит Диоген, самые легкие распылятся во внешней пустоте, покидая тем самым космогонический конгломерат. Что же означает, что такое выталкивание самых мелких атомов неизбежно происходит в каждом из бесчисленных космогонических вихрей? Это означает, что внутри космогонического конгломерата остаются атомы, находящиеся в определенном, видимо, достаточно узком интервале размеров атомов. Мы, конечно, ничего определенного не можем сказать о ширине этого интервала. Но мы считаем, что он предполагался, по крайней мере имплицитно, в учении Левкиппа и Демокрита и что он тоже был примерно константным для множества миров. Относительная константность ширины диапазона величин атомов, образующих мир, вытекает как из наличия константы, определяющей минимальное число атомов в мире, так и из закона выталкивания самых мелких («легких») атомов за пределы космогонического конгломерата. Какие дополнительные соображения мы можем привести в пользу такого вывода? Эти соображения связаны с третьим моментом, который мы находим в космогонии атомистов. Наличие определенного диапазона размеров атомов, образующих мир, обусловлено тем, что для образования сложных тел, в том числе космологических структур, необходимо какое-то соответствие в величинах вступающих в связь атомов. Поскольку атомы сцепляются механически и образуют относительно устойчивые соединения главным образом в силу дополнительности их форм (например, «крючки» одних атомов зацепляются за «выступы» других), то, очевидно, для того чтобы этот процесс мог происходить, необходимо, чтобы величины атомов лежали в некотором не слишком широком интервале, так как атомы, сильно различающиеся по своим размерам, не смогут вступать в соединение: «крючки» одних просто не войдут
Механика и античная атомистика 109 в «полости» других. Итак, наличие определенного диапазона атомных размеров является условием образования сложных тел, т. е. структурирования начального конгломерата атомов. Если у Демокрита можно предположить существование нижнего, выраженного в количественной форме, предела, определяющего минимальное число атомов, необходимое для начала космогонического процесса, то верхний предел такого рода у него, видимо, отсутствует. Однако, как мы видели, космогенез, начинающийся при некотором критическом числе скопившихся атомов, приводит к отделению самых мелких атомов за пределы космогенетического конгломерата. Можно предположить, что отброс мелких атомов определяется величиной диапазона атомов, могущих вступать друг с другом в различные соединения. Очевидно, что такой диапазон будет лимитировать максимальное число атомов в космогенетическом конгломерате и, следовательно, в мире. Значит, мы поправляем наше начальное суждение: верхний количественный предел множества атомов в мире, видимо, так же существует в атомистической системе, как и нижний. Интересно, что абсолютный размер атомов здесь не играет роли. В системе атомистических постулатов Демокрита величина атомов, видимо, не лимитировалась, Об этом говорит свидетельство Диогена: «Демокрит считал, что... атомы бесконечны и по величине и по числу» (IX, 7,44), а также и такое надежное свидетельство, как высказывание Симпликия в комментарии к сочинению Аристотеля «О небе». Атомы, говорит Симпликий, «имеют самый различный вид и самые различные формы и всевозможные различия по величине» (N204). Свидетельство Аэтия: «Демокрит утверждает... что может существовать и атом, величиной равный всему нашему миру» (N 207), и свидетельство Дионисия, приводимое у Евсевия в его «Введении в Евангелие»: «Демокрит же допускал и существование чрезвычайно больших атомов» (N 207), подтверждают сообщения Диогена и Симпликия. Однако вопрос о размерах атомов достаточно сложен, что вынуждает нас остановиться на нем и рассмотреть его более пристально. У Симпликия, который в данном месте своего комментария дает выписки из сочинения Аристотеля «О Демокрите», впоследствии утраченного, говорится: παντοίας μορφας και σχήματα παντοία και κατά μέγεθος διαφοράς. В переводе Лурье этого места добавлен квалитатив «всевозможные» в качестве характеристики различий атомов по величине. Маковельский не делает этого, как и другие переводчики, и дает такой перевод: «У них (у атомов. — В. В.) разнообразные формы и разнообразные фигуры, и они различны по величине»129. В качестве примера иностранных переводов приведем перевод Альфиери: «ogni génère di figure (e forme) e differenze digrandezza» 13°. Лурье никак не объясняет своей вставки. Однако можно предположить, что он просто подвел под общий знаменатель различия атомов по форме и их различия по величине. Однако это, казалось, не столь существенное изменение смысла текста приводит к весьма существенным выводам в его 129 Маковельский А. О. Древнегреческие атомисты. N 47. 130 Alfieri V E. Gli Atomisti.
по Раздел первый интерпретации. Действительно, следуя Лурье, мы склонны видеть в тексте Симпли- кия подтверждение неограниченности вариаций размеров атомов и считать, что они столь же беспредельно разнообразны, как и их формы. Но, не принимая эту в целом вряд ли оправданную вставку, мы приходим к противоположному выводу: различия атомов по формам отличаются от их различий по величине. Именно такой вывод и делает Мюглер, говоря, что «Симпликий применяет απειρία только к области σχήμα, которой его ограничивал Левкипп»131. Вопрос о Левкиппе непрост. Мюглер приходит к такому выводу об отличии его взглядов от мнений Демокрита по этому вопросу, сопоставляя тексты Диогена Ла- эртского о Левкиппе и, соответственно, о Демокрите. Атомы Левкиппа Диоген называл лишь σώματα παντοία τοις σχήμασιν — «множество разновидных тел» (IX, 6, 31), а атомы Демокрита он характеризовал как άπειρους... κατά μέγεος και πλήθος — «атомы тоже бесконечны по величине и количеству» (IX, 7, 44). Однако сам же Мюглер дезавуирует свой вывод, говоря не без резона, что на основании сопоставления двух мест из Диогена нельзя еще делать таких выводов, которые он все же делает. «Диоген, — справедливо замечает исследователь, — возможно, просто опустил выражение και τοις μεγέθεσιν по отношению к Левкиппу, как он опустил κατά είδος по отношению к Демокриту»132. Мы не можем взять на себя смелость на основании такого сопоставления делать вывод о различии позиций Левкиппа и Демокрита по вопросу о размерах атомов, но, напротив, склонны полагать — до тех пор, пока не будет действительно убедительно доказано обратное, — что Левкипп и Демокрит занимали идентичную позицию в отличие от Эпикура. Наша аргументация проста: Левкипп, несомненно, разрабатывал прежде всего ту перспективу видения физической реальности, которую мы, следуя в определенной мере за Мюглером, называем мегадиакосмической перспективой. Кстати, ведь именно ему приписывается теофрастовской традицией авторство сочинения «Большой Мирострой» (Μέγας διάκοσμος), в котором эта перспектива разработана. Есть много и других веских соображений сближать позиции Левкиппа и Демокрита по фундаментальным вопросам, особенно что касается космогонии и учения об атомах и пустоте. Наоборот, попытки резко противопоставить позиции обоих атомистов часто приводили к натяжкам, отбрасываемым историками как необоснованные. Противоречивость свидетельств о величине атомов у Демокрита вызвала различные попытки своего объяснения. Каждый исследователь подходит к этому вопросу со своих позиций. Так, Лурье в соответствии со своей интерпретацией Демокрита, приписывая ему учение об амерах, что не может быть строго доказано133, считает, 131 Mugler Ch. Les théories de la vie et de la conscience chez Démocrite // Rev. philol. 1959. T. 33, fasc. l.R 10. 132 Ibid. P. 9. 133 Зубов В. П. К вопросу о математическом атомизме Демокрита // ВДИ. 1951. № 4. С. 204-208; Рожанский И. Д. Развитие естествознания в эпоху античности... С. 324-329;
Механика и античная атомистика 111 что смешение и путаница возникли из-за того, что и сам Демокрит «вряд ли с достаточной отчетливостью проводил границу между физическими и математическими атомами», а тем более в этом запутались позднейшие доксографы, начиная с Аристотеля. Свойства амер переносились на свойства атомов, считает Лурье, вследствие чего малость амер оказалась однозначно приписанной атомам в качестве объяснения причины их чувственной невоспринимаемости134. На иной позиции стоит, например, Мюглер, с которым мы частично солидаризируемся 135. Он считает, что четкое суждение Демокрита о беспредельном диапазоне различий атомов по величине было впоследствии размыто в силу господства представлений о единственности мира, получивших большое распространение, начиная с Платона и Аристотеля. Очевидно, что в такой Вселенной, конечной и единственной, не может быть места смелому представлению о беспредельности различий атомов по их размерам. Действительно, очевидным абсолютным пределом величины атомов в такой космологии является размер Вселенной. Отсутствие бесконечности у Вселенной не может быть сопряжено с беспредельностью размеров атомов. Как и Лурье, Мюглер допускает, что сам Демокрит мог дать толчок к такого рода неясностям, как только он оставил перспективу «большого мироустроения» и перешел к учению о нашем мире. С этим замечанием нам трудно согласиться, так как мегадиакосмиче- ская перспектива у Демокрита вряд ли полностью «забывалась» в его микродиакос- мических построениях: принципы атомизма пронизывают все учение Демокрита, и в малом у него не утрачивается большое. Общим знаменателем обоих планов выступают постулаты атомизма: беспредельное пустое пространство и атомы, беспредельно разнообразные по своим формам и неограниченные по числу и величине. Из проанализированных нами свидетельств следует, что миры могут быть как достаточно больших размеров, так и достаточно малых, и что сам по себе абсолютный размер не играет принципиальной роли в механике образования мира и всех структур, в нем возникающих. Надо учитывать, что, как мы уже отмечали, у Демокрита существует универсальная (универсум — Вселенная) перспектива, задаваемая бесконечным множеством миров, сосуществующих в беспредельной Вселенной, возникающих и гибнущих. В свете такой перспективы и при учете атомистических постулатов мы можем прийти к пониманию того, что многие константы выступали в атомизме Демокрита как индивидуально-мировые, т. е. константы, характерные только для данного мира, но не для всех миров. Диакосмическая перспектива, таким образом, приводит к тому, что одни константы характеризуют только данные, определенные миры, а другие — всю Вселенную в целом, все миры. Из наличия диапазона размеров Зубов В. Л. Развитие атомистических представлений до начала XIX в. С. 90-91; Furley D. /. Twostudiesinthe Greekatomists. Princeton, 1967. P. 101; Mau J. Zum Problem des Infinitesimalen bei den antiken Atomisten. В.: Akad.-Verl., 1954. S. 24; Гайденко П. П. Эволюция понятия науки... С. 82-85. 134 Лурье С. Я. Демокрит... С. 464. 135 Mugler Ch. Les théories de la vie et de la conscience chez Démocrite. P. 10.
112 Раздел первый атомов для каждого данного мира следует, что для каждого мира существует свой предел малости атомов и свой предел их величины. Но сама по себе шкала размеров атомов для всей Вселенной разомкнута; это означает, что таких величин, как наименьший атомный размер или наибольший атомный размер, вообще (или для всей Вселенной) просто не существует. Не существует также в атомизме Левкиппа — Демокрита (но не в атомизме Эпикура и Лукреция) и такой общей для всей Вселенной величины, как порог чувственного восприятия: пороги восприятия являются константами для каждого мира. Порог восприятия, — как справедливо замечает Мюглер, — который основоположники атомизма, по-видимому, фиксировали в качестве верхнего порога размера атомов, на самом деле является только относительным пределом, имеющим значение только для определенного, а именно для нашего мира, и лишен всякого значения для других миров136. Приписывание присущего человеку порога восприятия всей бесконечной Вселенной является своего рода антропоцентризмом, с которым атомизм Левкиппа — Демокрита порывает, может быть, наиболее радикально по сравнению с любым другим античным учением. Не без влияния Платона и Аристотеля с их телеологизмом и антропоцентризмом в атомистике Эпикура появляется единый для всей Вселенной порог восприятия, характерный для человека: человек действительно становится мерой всех вещей, как об этом учили софисты, прежде всего младший современник и, возможно, ученик Демокрита, также абдерит, Протагор. Очевидно, что поздняя атомистика под пером перипатетически ориентированных доксографов, следующих за Теофрастом, главой аристотелевской школы, наложила свой отпечаток на дошедшие до нас свидетельства о первых атомистах. В результате до настоящего дня не смолкают споры исследователей, вызванные противоречивыми свидетельствами об атомизме Левкиппа — Демокрита. Однако свидетельства о размерах атомов мы не считаем в действительности непримиримо противоречащими друг другу. Как мы уже отметили, ограничение верхнего предела величины атомов порогом восприятия и в соответствии с этим объяснение невидимости атомов Левкиппа — Демокрита их малостью, как считает Аристотель в книге «О возникновении и уничтожении» (325а30), не противоречит приведенным нами свидетельствам о неограниченности величины атомов. Видимость противоречия между этими свидетельствами исчезнет, если мы один ряд свидетельств будем рассматривать в перспективе нашего мира137, а другие свидетельства (N 204, N 207) будем оценивать в контексте 136 Mugler Ch. Sur quelques particularités de Tatomisme ancien // Rev. philol. 1953. T. 27, fasc. 2. P. 144. 137 Точнее говоря, вообще любого определенного мира, но естественно, что у Аристотеля и у других доксографов, следующих за ним, наш мир выступает как единственно сущий, что, в свою очередь, также не могло не приводить к возрастанию путаницы в свидетельствах поэтому вопросу.
Механика и античная атомистика 113 диакосмической или вселенской перспективы, явно присутствующей у Демокрита. Если порог восприятия и средний размер атомов являются константами, специфическими для каждого отдельного мира, то, очевидно, отношение этих индивидуально-мировых констант является общевселенской универсальной константой. Вариации миров по разным характеристикам с необходимостью сопровождаются определенными инвариантами — подобное отношение вариантных и инвариантных величин мы находим и в современной физике. Мюглер называет такую интерпретацию атомистического учения о множестве миров «релятивистской»138. И в этой «модернизирующей» на первый взгляд характеристике есть свой рациональный смысл. Релятивизации в демокритовской перспективе бесконечного множества миров подвергается в первую очередь наш собственный мир, наши земные оценки и привычки. Весь багаж человеческих привычных установок, в свете которых незаметным образом совершается экстраполяция человеческого мира на всю бесконечную Вселенную, имеет в плане перспективы только локальное значение и никоим образом не может претендовать на общевселенский статус. Наличие диакосмической перспективы не означает, что самих физик, как и миров, становится бесконечно много. Нет, этого не происходит, потому что у Демокрита начала всех миров существенно одни и те же: атомы и пустота, причем эти начала подчинены универсальным механическим законам движения и взаимодействия. Таким образом, физика, или, точнее, механика, существует только одна для всех миров, для всей беспредельной Вселенной. Но конкретные физические, биологические, метеорологические и тому подобные феномены варьируют от мира к миру. Единообразие основных принципов «на входе» атомистической системы дополняется органически связанным с ним потрясающим разнообразием явлений чувственно воспринимаемого плана «на выходе». Такое соотношение единообразия и разнообразия говорит об эвристической и объясняющей мощи атомистических постулатов и свидетельствует об их высоком рациональном статусе, что и проявляется в поразительной долгоживучести и универсальности атомистического мышления в истории139. Кстати, подобная долгоживучесть тем более поразительна, что атомизм на протяжении очень долгого времени был преследуемой доктриной. Видимо, уже в III в. н. э. сочинения основоположников атомизма были уничтожены140. Тем не менее развитые соображения можно подкрепить достоверными доксографиче- скими свидетельствами. Среди них своей полнотой и насыщенностью информацией 138 Mugler Ch. Sur quelques particularités de latomisme ancien. P. 145. 139 «Разве современное атомистическое учение, — говорит Курно, — не есть повторение теории Левкиппа и Демокрита? Из нее оно произошло и есть плоть от плоти ее» (Cournot A. Traité de l'enchaînement des idées fondamentales dans les sciences et dans l'histoire. P., 1911. T. 1. P. 245). Этим высказыванием начинает свою статью «2400 лет квантовой теории» Эрвин Шредингер (Шредингер Э. 2400 лет квантовой теории // Шредингер Э. Новые пути в физике: Статьи и речи. М.: Наука, 1971). 140 Nisan P. Les matérialistes de l'antiquité. P., 1938. P. 35.
114 Раздел первый о космологии атомистов выделяется свидетельство Ипполита. Описывая структуру миров, Ипполит обращает внимание на то, что в одних мирах «солнце и луна больше, чем у нас» (N 349). Если мы теперь учтем, что законы космогенеза существенно едины для всей Вселенной, то естественно предположить, сообразуясь с логикой атомизма, что размеры светил прежде всего объясняются размерами составляющих их атомов. Законы сепарации вещества включают лишь относительные характеристики атомов: более громоздкие и «тяжелые» остаются в центре вихря, а более мелкие, подвижные и «легкие» выталкиваются вверх, а самые «легкие» из них совсем покидают космический конгломерат. Имея в виду такой механизм образования миров, можно предположить, что более крупные объекты (Луна, Солнце и т. п.) возникают потому, что атомы данного мира более крупные, чем атомы другого мира, с которым сравнивается первый мир. Очевидно также, что подобным образом варьируют и размеры миров в зависимости от размеров составляющих их атомов. С увеличением средних размеров атомов, составляющих мир, и соответствующим увеличением размера мира происходит и пропорциональное увеличение порога восприятия у одушевленных существ, могущих населять данный мир. Поэтому положение о том, что атомы незримы и чувственно невоспринимаемы в силу того, что они меньше, чем порог восприятия, сохраняет свою силу, однако при этом порог восприятия мыслится как характеристика, специфическая для каждого индивидуального мира, а не для всей Вселенной. В мирах больших, чем наш мир, будут более крупными все его образования, как неодушевленные (Луна, Солнце и т. п.), так и одушевленные, если по условиям данного мира они возможны. Соответственно с этим и порог восприятия будет выше, чем в нашем мире, состоящем из более мелких атомов. Сходство между перспективой бесконечного множества миров у Демокрита и некоторыми эйнштейновскими идеями тем более примечательно, что «релятивизм» атомистов радикально отличен от софистического субъективистского релятивизма, ставящего в центр «системы отсчета» человека, его субъективность. У атомистов таким центром являются всеобщие механические законы Вселенной в целом. Картина, рисуемая Ипполитом, действительно заставляет нас вспомнить специальную теорию относительности. Бесчисленные миры атомистов выступают как своего рода бесчисленные системы отсчета, как эйнштейновские инерциальные системы. Многие константы, как мы это показали, являются инвариантами только в пределах данного мира и не являются инвариантами для всей Вселенной. Более устойчивыми величинами, как и следовало ожидать, оказываются не сами эти величины, а их отношения. Так, за релятивизацией размеров, форм и динамических величин— скоростей, направления и т. п. — стоит абсолютизация некоторых величин и соотношений (например, критическое число атомов, начиная с которого возможен процесс вихревого космогенеза, или отношение среднего размера атомов для данного мира к порогу восприятия, характерному для него). Хотя в атомизме Демокрита Земля сохраняет свое центральное положение, но это положение является центральным только для нашего мира. Перспектива
Механика и античная атомистика 115 бесчисленного множества миров делает этот геоцентризм весьма ослабленным, можно сказать относительным или условным. По существу же, в концепции бесчисленного множества миров в ее демокритовском варианте заложены мощные импульсы, опрокидывающие геоцентризм, что и обнаружилось впоследствии. Релятивизация пространственных направлений, учение об изотропности и однородности Вселенной имели большое значение для геометрии, космологии, физики и механики. Интересный вопрос заключается в том, почему у Демокрита в каждом мире атомы оказываются меньше, чем порог чувственного восприятия существ этого мира. И конечно, мы ничего не поймем в демокритовской трактовке этого вопроса, если скажем, что атомы просто настолько малы, что не воспринимаются чувствами. Они, напротив, как свидетельствует тот же Симпликий, могут быть всяких размеров. Очевидно, что правильный ответ на этот вопрос состоит в том, что средний атомный размер, характеризующий данный мир, определяет и результаты эволюции, приводящей при наличии определенных условий (среди них важнейшим Демокрит считал наличие воды) к возникновению живых организмов, или одушевленных существ (έμψυχα). Действительно, не атомы «ориентируются» в своих характеристиках на определенные живые существа, а, наоборот, возникающие в процессе эволюции организмы сообразуются с наличными характеристиками атомов, в том числе и с их величиной. В чем же в самом общем виде состоит эта адаптация возникающих организмов к наличным размерам атомов, характерным для данного мира? Она определяется в первую очередь требованием стабильности возникающих организмов. А это означает, что органы чувств организмов не должны быть чувствительны к изолированным атомам, в противном случае организм был бы подвержен самому хаотическому натиску атомов. Жизнь вряд ли оказалась бы возможной, если бы живой организм вынужден был реагировать на каждое соударение с каждым индивидуальным атомом. Кстати, об этом условии живого по отношению к атомам и к их размерам писал Эрвин Шредингер, который так высоко оценивал античный атомизм Левкиппа и Демокрита141. Среди историков античной науки на это обстоятельство обратил внимание Мюглер. «Если бы, — говорит он, — отдельные атомы были воспринимаемы, то это создало бы впечатление невообразимого и непоправимого хаоса (dun chaos irrémédiable)»142. Живое вряд ли смогло бы выдержать этот хаос. Поэтому эволюция и пошла другим путем, а именно создавая такие организмы, которые могут воспринимать атомы только в их упорядоченных ансамблях. У атомистов такие ансамбли, если верить доксографам, называются «истечениями» (N428). Рассмотрим вопрос еще об одной константе, носящей универсальный характер. Выше мы предположили, опираясь на текст Диогена, что в атомизме Левкиппа и Демокрита существует константа, характеризующая минимальное число атомов в конгломерате, начиная с которого возможен космогонический вихрь. Если мы снова вернемся к этому фундаментальному тексту, то можем заметить, что космогенез 141 Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики? М.: Изд-во иностр. лит., 1947. 142 Mugler Ch. Sur quelques particularités de latomisme ancien. P. 145.
116 Раздел первый сопровождается ростом оформляющегося в упорядоченное целое конгломерата атомов. Так, у Диогена мы читаем: «...окружающая оболочка росла, в свою очередь, за счет притока тел извне», а в конце отрывка говорится о «возрастаниях» миров, за которым следуют «ущербы» и «разрушения». Естественно предположить, что существует и такая константа, как максимальное число атомов в мире, находящемся в точке своего акме (расцвета). Если предположение о наличии минимального числа атомов, представляющего критическую величину «пуска» в ход космогенетического механизма, сделано нами, то наличие указанной максимальной величины было предположено Мюглером. «Если имеются миры различной величины, — говорит Мю- глер, — то эти различия только во вторую очередь происходят от неравенства числа атомов, образующих данные миры». «Можно даже предположить, — заключает историк, — что в мышлении Демокрита предельное число атомов, характеризующее акме космоса, является тем же самым для всех миров данного космологического типа» 14\ Правда, универсальность этой константы Мюглер ограничивает типом, к которому принадлежит рассматриваемый мир. Что здесь понимается под типом мира? Это понятие объединяет все миры, которые обладают одинаковой структурой. У Ипполита, как мы помним, говорится о мирах различной структуры: «...в одних из них нет ни солнца, ни луны, в других — солнце и луна большие, чем у нас, в третьих — их не по одному, а несколько» (N 349). Здесь указаны типы миров, разнящиеся по такому параметру, как число солнц и лун, характерное для данного мира. Кстати, различие миров одинаковой структуры по размеру («в других — солнце и луна большие, чем у нас») не создает нового типа мира: именно такие миры принадлежат к одному типу. Различие в размерах миров обусловливается различием в средних размерах атомов, из которых они состоят. Естественно допустить, как это и делает Мюглер, что такие миры будут характеризоваться одинаковым количеством атомов в период своего акме. Очевидно, что ограничение универсальности такой константы типом миров обусловлено предположением, что динамика роста мира зависит от его структуры или типа. Однако такое предположение трудно доказать. Если же мы не будем себя им связывать, то данная константа получит вполне универсальное значение, что, на наш взгляд, лучше согласуется с исходными чисто механистическими и квантитативными принципами атомизма Демокрита. Ведь структура — качественный фактор, и мы не можем, следуя духу атомистического учения, предположить, что качественные факторы играют столь существенную роль в атомистическом мышлении, хотя в некоторых других случаях они, несомненно, проявляются. Именно поэтому мы и приняли, анализируя текст Диогена, существование минимального числа атомов, начиная с которого космогенетический вихревой процесс может начаться. Максимальное число атомов, после достижения которого мир неминуемо приходит в упадок и начинает разрушаться, видимо, связано с минимальным числом атомов, пускающим в ход космо- генетическую «машину». В силу такой связи можно предположить, что и эта вторая Mugler Ch. Les théories de la vie et de la conscience chez Démocrite. C. 12.
Механика и античная атомистика 117 величина является независимой не только от размеров мира, но и от его типа, и тем самым представляет собой еще одну константу в учении Демокрита о множественности миров. Все эти константы можно назвать латентными, имея в виду то обстоятельство, что мы ничего не знаем (и, кажется, вряд ли вообще узнаем) о том, осознавалось ли наличие подобных констант в учении греческого атомиста им самим или ближайшими его учениками. Скорее мы склонны предполагать, что греческий атомизм содержал в себе труднообозримый ресурс следствий из его постулатов, который мы только гипотетически можем частично приоткрывать. Издания переводов античных авторов Аристотель. Сочинения: в 4 т. М.: Мысль, 1975. Т. 1; Т. 2. 1978; Т. 3. 1981. Диоген Лаэртский. О жизни и изречениях знаменитых философов / Общ. ред. и вступит, ст. А. Ф. Лосева; пер. М. Л. Гаспарова. М.: Мысль, 1979. Лукреций. О природе вещей / Ред. лат. текста и пер. Ф. А. Петровского. М.: Изд-во АН СССР, 1946. Т. I; Т. II: Статьи. Комментарии. Фрагменты Эпикура и Эмпедокла / Сост. Ф. А. Петровский. 1947. Маковельский А. О. Досократики: Первые греческие мыслители в их творениях, в свидетельствах древности и в свете новейших исследований. Казань, 1914-1919. Ч. 1-3. Платон. Сочинения: в 3 т. М.: Мысль, 1968-1972. Т. 1-3. Секст Эмпирик. Сочинения: в 2 т. / Общ. ред., вступит, ст. и пер. с древнегреч. А. Ф. Лосева. М.: Мысль, 1975. Т. 1; Т. 2. 1976. Фрагменты — Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1: От эпических теокосмого- ний до возникновения атомистики. М.: Наука, 1989. DK — Die Fragmente der Vorsokratiker griechisch und deutsch von H. Diels. 16. Aufl. / Hrsg. von W. Kranz. Bd 1-3. Dublin; Zürich, 1972.
ВЗАИМОСВЯЗЬ ОНТОЛОГИИ И ФИЗИКИ В АТОМИЗМЕ ДЕМОКРИТА Атомизм Левкиппа — Демокрита обычно считают, и с веским на то основанием, по преимуществу физической теорией, позволившей дать определенное решение проблемы движения и множественности вещей и тем самым выйти из тупика, в который завела античную философию элеатовская онтология. Эта оценка атомизма, которую мы в целом разделяем, восходит к Аристотелю1, как и противопоставление атомистов как физиков платоникам как логикам2. Присоединяясь к этой вполне обоснованной позиции, мы бы хотели ее дополнить и показать онтологическую значимость основного понятия атомизма (наряду с понятием об атомах) — понятия пустоты (το κενόν). Нам представляется, что верный акцент исследователей на физико-теоретическом статусе атомистического учения затеняет то обстоятельство, что, как мы стремимся показать, атомизм, несмотря на весь свой «физикализм», сумел усвоить онтологическое измерение логико-философской мысли, открытое школой элеатов и затем продолженное на новом уровне Платоном и Аристотелем. Кардинальные отличия атомизма как физики тел (атомов) от философии Платона как логики идей хорошо известны. Напротив, некоторые сходства или параллели между Демокритом и Платоном изучены гораздо меньше. Поэтому остановим наше внимание сначала именно на этом моменте. Во многих историко-философских работах многократно и с разных сторон описывалось резкое изменение в характере мышления греков, происшедшее в V в. до н. э. при переходе от досократических «физиков» (οι φυσικοί, по Аристотелю) к Платону и затем к Аристотелю. Существует множество ставших трафаретными схем, объясняющих эту перемену в мышлении. Говорят, например, об изменении социальных и культурных условий, о возникновении в связи с этим антропологической и этической проблематики или об ее изменении, о серьезном вызове со стороны софистического движения и о необходимости дать на него убедительный ответ. Указывают нередко и на гносеологические «корни» платонизма с его «гипостазированием» общих понятий, которые к этому времени получили большое развитие и достигли высокого уровня абстракции. Все эти и многие другие схемы и обстоятельства в какой-то степени действительно описывают развитие греческой мысли в ее социокультурном контексте и частично объясняют его. Однако при шаблонном и некритическом 1 О возникновении и уничтожении, I, 8, 325а. 2Тамже.1,2,315Ь-316а15.
Взаимосвязь онтологии и физики в атомизме Демокрита 119 использовании подобных схем история мысли греков невольно модернизируется, так как в нее вносятся такие в принципе чуждые ей категории, как, например, материализм и идеализм, гилозоизм и механицизм и т. п. Правда, давно уже привыкли принимать эти категории в их отнесении к античности сит grano salis. Тем не менее само их употребление, на наш взгляд, уже затрудняет понимание оригинальности и своеобразия греческой мысли. Поэтому мы постараемся избегать этих выработанных в Новое время категорий истории идей. Обратимся теперь к сопоставлению в некоторых моментах Платона и Демокрита. Этико-политические и социально-утопические сверхзадачи платоновской мысли несомненны. Ее глубинные связи преемственности с пифагорейской традицией тоже хорошо изучены. Однако ее связь с другими традициями досократической мысли, на наш взгляд, требует дополнительного прояснения. Досократическая мысль неоднородна. Поворотным моментом в ее истории выступила школа элеатов во главе с Парменидом. Именно с него начинается развитие, шедшее под знаком выдвинутой им онтологической проблематики. Знаменитые апории его ученика Зенона задели всех мыслящих людей Греции. Практически все мыслители размышляли над ними и пытались как-то ответить на прозвучавший в них вызов. Нет никакого сомнения, что Платон с полной серьезностью отнесся к Пармениду и к Зенону, что явствует уже из его диалога «Парменид», где два знаменитых элеата выступают в качестве его персонажей. Как мы уже сказали, ответить на элеатовский вызов попытались по-своему все крупные мыслители — как досократические (Эмпедокл, Анаксагор, атомисты), так и постсократические (Платон и Аристотель). Несомненно, что постэлеатовское развитие греческой философии вообще и философии природы в особенности сосредотачивалось на проблематике, впервые выдвинутой элеатами. В этой связи важно оценить отношение досократовской физики к Платону и Аристотелю. Известно, что Аристотель частично реабилитирует некоторые важные мотивы и приемы досократической мысли «физиков». Позитивную же связь с ними Платона увидеть трудно: Платон на них почти совсем не ссылается, напротив, он явно демонстрирует свой радикальный разрыв с ними3. Ссылок же на Демокрита у Платона вообще нет, как если бы этот крупный мыслитель, его старший современник, вовсе не существовал. Напротив, по отношению к Пармениду у Платона чувствуется глубокое уважение. Совершенно ясно, что он изучал его философию. Так, например, Платон впервые всерьез занялся анализом проблемы природного бытия в Софисте «в связи с необходимостью опровергнуть учение Парменида о несуществовании небытия: небытие существует как "природа" иного, то есть как инобытие»4. Обратим внимание на направление критики Платоном Парменида. Платон в противовес элеатам отстаивает принцип существования не-сущего. Небытие, как считает Платон, нельзя считать несуществующим, как полагали элеаты, оно существует, 3 Федон, 96-97. 4 Шичалин Ю. А. Платон // Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 497 (курсив наш. — В. В.).
120 Раздел первый хотя и в особом модусе бытия. Характерно, и на это стоит указать, что Платон отвергает у Парменида тот же самый тезис, что и Демокрит (Демокрит в этом следует за основоположником античной атомистики Левкиппом). Присмотримся к этому моменту основательнее. Действительно, основная оригинальность атомистической теории состояла в том, чтобы в противовес элеатов- скому положению о небытии небытия, диктуемому строгостью логического подхода к мыслительным актам, выдвинуть положение о том, что «бытие существует не более, чем небытие» (μάλλον το μη οντος είναι φασιν). Если у Платона небытие существует в порядке природы «иного», то у Демокрита оно существует как пустота (κενόν). Пустота атомистов — «ничто» (ουδέν), которое уже не Демокрит, а Аристотель и идущие вслед за ним комментаторы отождествили с «пространством» или «местом» (ό τόπος). Принимая сказанное выше во внимание, мы можем сказать, что первичные онтологические структуры природознания у Платона в Тимее и у Демокрита при всем их глубоком различии, если не контрасте, оказываются сопоставимыми. Действительно, началами понимания чувственно данного мира у Платона признаются два рода: образцы-идеи и материя-пространство. Следуя традиции немецких истолкователей Платона в позапрошлом веке, мы привыкли ядро платоновского учения отождествлять с теорией идей, а тем самым приписывать великому греческому философу их «единоначалие» — «объективный идеализм». Однако, как справедливо подчеркивает Ю. А. Шичалин, «во всех античных изложениях философии Платона идея и материя в одинаковой мере суть начала (αρχή)»5. При таком видении учения Платона о началах его связь с досократической мыслью в целом и с атомизмом в особенности становится очевидной. Действительно, у Демокрита началами выступают аналогичные «сущности» — не-сущее, существующее как «пустота», и сущее, или атомы, называемые также и «идеями», видимо, самим Демокритом, у которого, кстати, по свидетельству доксографов, было сочинение Об идеях. Процитируем в этой связи Плутарха6: «Что говорит Демокрит? — спрашивает Плутарх. — Субстанции бесконечные по числу... Вселенная — это неделимые идеи (т. е. формы), как он их называет»7. Плутарх не сомневается, что название «идей» для обозначения атомов давалось самим Абдеритом. Аналогичное свидетельство имеется и у Гесихия8. Видимо, можно согласиться с Лурье, что термин «идея» для атомов был выбран Демокритом ввиду того, что именно форма или «вид» — самое важное и существенное определение атома. Не вдаваясь здесь в полемику ученых по вопросу о том, взял ли или же нет Платон у Демокрита само наименование «идей» для обозначения своих «начал», укажем только на то, что на такой позиции, признающей подобное заимствование, 5 Шичалин Ю. А. Платон (курсив наш. — В. В.). 6 Против Колота, 8. 7 Лурье С. Я. Демокрит. Тексты. Перевод. Исследования. Л., 1970. N 198 (курсив наш. — В. В.). 8 Там же.
Взаимосвязь онтологии и физики в атомизме Демокрита 121 стоят К. Гёбель и С. Я. Лурье9. Виламовиц ничего не говорит о таких заимствованиях Платона, но подчеркивает, что обозначение атомов как «идей» было для Демокрита обычным10. С такой позицией не согласен Альфиери, считающий, что весь этот сюжет порожден свидетельством Гесихия, которому, однако, нет оснований доверять. И в соответствии с этим он допускает, что если наименование «идей» для атомов и было у самого атомиста, то в совершенно случайном и необязательном порядке11. Оставляя этот спор без его обсуждения, подчеркнем, что для нас здесь важны только два момента. Во-первых, несомненно, что движения мысли Платона и Демокрита, усвоивших пифагорейскую традицию и отталкивающихся от Парменида и его школы при пересмотре элеатовского тезиса о несуществовании небытия, в известном смысле подобны друг другу, представляя как бы вариации одного и того же отказа от характерной для элеатов логики онтологической мысли. Во-вторых, для того, чтобы новый тезис — и у Демокрита, и у Платона — не противоречил логике с ее принципом запрета противоречия (этот принцип составляет основу рефлексивной мысли, и его полное осознание мы находим именно у элеатов), само понятие бытия должно мыслиться полисемантически, как единая, но многоуровневая структура. Подобное вычленение из единого, но внутри себя еще недифференцированного понятия бытия его различных смыслов характерно, кстати, уже для самих элеатов, хотя за миром «мнения» и «возникновения» и отрицается статус бытия. Демокрит же делает решительный шаг в направлении раскрытия сложной структуры онтологических значений или уровней. У него мы можем различить два основных смысла понятия существования (бытия). Это, во-первых, существование в смысле «имеется», причем подобным онтологическим статусом обладает у него «пустота». И, во-вторых, «существовать» в его учении означает занимать место в пространстве и удовлетворять некоторым характеристикам элеатовского бытия (кроме единства), отличаясь от него многоразличием форм и движением. Таким онтологическим статусом у него обладают только атомы. Структура основных значений бытия у Платона еще сложнее. В Тимее он говорит о трех родах сущего: идеи — материя — чувственно данные вещи (порядок их у Платона иной12: «тождественная идея, нерожденная и негибну- щая» — «подобное этой идее и носящее то же имя — ощутимое, рожденное» — «пространство: оно вечно... но само воспринимается вне ощущения, посредством некоего незаконного умозаключения»)13. 9 Göbel К. Die vorsokratische Philosophie. Bonn, 1910. S. 313; Лурье С. Я. Цит. соч. С. 463. 10 Wilamowitz-MoellendorffW. von. Platon. Berlin, 1929. Bd 1. S. 346. 11 Alfieri V E. Gli atomisti. Bari, 1936. P. 99 (n. 225). 12 Тимей, 52a-b. 13 Анализ «тонкой» структуры платоновской онтологии в целом и в особенности той, что содержится в Тимее, дан в работе: Гайденко Я. П. Эволюция понятия науки. М., 1980. С. 142- 178; 224-232, а также в работах: Бородай Т. Ю. Семантика слова chora у Платона // Вопросы
122 Раздел первый Вернемся к Демокриту. Вводя в свое учение указанные смыслы понятия существования, Демокрит избегает специальной апории Зенона для места14, так как существованием, связанным с местоположением в пространстве, обладают только атомы. Но неужели пустота обладает существованием только в рамках мыслимого «имеется»? Нет, ведь, согласно самим элеатам, утвердившим принцип отождествления мыслимого и сущего, пустота, раз она допущена к мыслимости, обладает и определенным реальным существованием. Тем не менее это существование отличается от существования самой реальности, каковой в учении Демокрита наделены только атомы. Понятие реальности здесь явно раздвоилось, с одной стороны, на реальность физическую (существующие в пространстве тела — атомы) и, с другой стороны, на реальность бестелесного чистого пустого протяжения, лишенного главного признака телесности — непроницаемости. У пустоты, кстати, нет и некоторых других признаков атомов как «маленьких телец»15, а именно у нее нет формы или облика, вида. Пустота, правда, как и атомы, вечна, неизменна, беспредельна по величине (атомы же беспредельны или бесчисленны не только по числу, но и по форме). Этими чертами, общими для атомов и пустоты, их сходство как начал исчерпывается. Итак, принципиально важно само раздвоение реальности, причем на самом фундаментальном онтологическом уровне, не в сфере «мнения» (докса), а в сфере именно истинного бытия. И все же у атомистической пустоты есть еще одно свойство, сближающее ее с телесным бытием (атомы в атомизме): пустота, как и физическое тело, обладает протяженностью. Именно поэтому комментаторы соответствующих текстов античных авторов, где она упоминается, отождествили ее с пространством. У самого же Демокрита, в отличие от Платона, не зависимого от пустоты понятия «пространства» (χώρα) не было. Его пустота лишь впоследствии была проинтерпретирована как пространство16. Действительно, пространство — это та категория, которая выпадает из системы парных противоположностей, принимаемой Демокритом, как типичным досократиком. Полное — пустое, густое — редкое и т. п. — вот те пары противоположностей, входящие в традицию мышления досократовских «физиков», которые входят в систему Демокрита. Именно опираясь на них, он вводит в свое учение понятие «пустоты»». Однако у него это понятие приобретает не только физическое, но и онтологическое значение. Кстати, отметим, что «беспредельная пустота» атомистов ближе к пифагорейскому понятию «беспредельного» (άπειρον), классической филологии. 1984. № 8; Доброхотова А. Л. Категории бытия в классической западноевропейской философии. М., 1986. С. 43-84. 14 Аристотель. Физика, IV, 3,210b24 и др. 15 Гесихий: атом — это то ελάχιστον σώμα, мельчайшее тело. 16 Аристотелю, видимо, можно верить в том, что, согласно его свидетельству, атомисты свою пустоту называли пространством или местом (ό τόπος — Физика, IV, 1,208b26 и 213а 15). Но он вряд ли прав, считая, что «место» они называли пустотой (Лурье С. Я. Цит. соч. N 172; здесь Симпликий излагает Аристотеля).
Взаимосвязь онтологии и физики в атомизме Демокрита 123 соединяющему в себе и пустоту, и время, и «дыхание»17, чем к аристотелевскому «месту» или «пространству». Подведем краткий итог. Несмотря на свой достаточно радикальный разрыв с до- сократовской мыслью как дорефлексивной натурфилософией, платоновская философия, на наш взгляд, подключается к тому развитию поздней постэлеатовской до- сократики, которое в своих логических измерениях продолжается и после Сократа. Избавиться от противоречий, связанных с телесностью начал, радикально можно было, только избрав нетелесное начало, по крайней мере утвердив его статус на равных правах с телесным началом. Пусть при этом нетелесное начало и мыслится как своего рода «протяжение» (у Платона, правда, «пространство», или «протяжение», мыслится динамическим началом и в этом смысле совсем непохоже на пассивную материю-протяженность у Декарта). Для идей как нетелесных формообразующих потенций-образцов не существуют противоречия движения, присущего «телам». Правда, диалектика элеатов задевает и сферу идей. Но это — диалектика единого и многого, подробно анализируемая Платоном в Пармениде, которой мы здесь не касаемся18. Поскольку апории Зенона были направлены именно против понятия движения, а также против самого понятия пространства как такового и представления о его непрерывности и дискретности, постольку резонным ответом на них было решение вообще оставить «зыбкую» почву телесности и пространственности, чего последовательно и до конца не сделал и сам Парменид. Кстати, это означало, что разрушительная логика Зенона, его ученика, била и по нему. Но важное решение сбавить, по крайней мере, накал логических затруднений, вскрытых Зеноном, с помощью тезиса о существовании нетелесного бытия особого рода было именно тем самым выбором, по которому пошли параллельно и Демокрит (раньше), и Платон, который в этом отношении, на наш взгляд, зависел от него, если даже в терминологическом заимствовании («идеи») мы и можем сомневаться. Заключая все это рассуждение, мы бы хотели подчеркнуть, что, на наш взгляд, неверно интерпретировать Демокрита исключительно как чистого физика в духе ранних милетцев. Мыслитель-атомист V в. до н. э. создал универсальную систему, в основе которой лежала новая концепция бытия. Не оспаривая физической ориентации теорий великого атомиста античности, следует заметить, что чрезмерная фи- зикализация его учения облегчала его перипатетическим критикам их работу. Противоречия между такими характеристиками атомов как чисто физических тел, как, с одной стороны, их фигурность, а с другой — их неизменность, использовались для критики атомизма уже самим Аристотелем. Конечно, основания для этого, видимо, дал сам Демокрит, так как у него онтология и физика оказались в позиции взаимного наложения, если не прямого смешения, что не могло ускользнуть от более рафинированной рефлексивной мысли, нацеленной на четкую дифференциацию понятий. 17 Аристотель. Физика, IV, 6,213b22-27. 18 Она была специально рассмотрена в упомянутой нами работе П. П. Гайденко; см.: Гай- денко П. Я. Цит. соч. С. 145-163.
124 Раздел первый Теперь присмотримся ближе к атомистической «пустоте» и к ее онтологическим значениям. Первые атомисты19 онтологизировали в духе элеатов физические начала, элементы-стихии ионийцев и, одновременно, физикализировали онтологическое мышление элеатов, резко противопоставивших бытие и небытие. Вместо огня, воздуха, воды, земли — физических элементов ионийской физики — атомисты ввели отвлеченные онтологические начала (атомы и пустоту), которые по отношению к «сущему» и «не-сущему» элеатов выступают, напротив, как их явная физикализация. Как остроумно заметил Л. Робен, атомисты это — «полуэлеаты Абдеры». Мир ионийского становления и мир италийского бытия они сумели соединить в оригинальном синтезе. В его основу ими был положен тезис о существовании не-сущего в качестве «пустоты», в которой пребывают в вечном движении «неделимые», или атомы. Атомизм Левкиппа и Демокрита характеризуется относительно устойчивым равновесием онтологии и физики. Пожалуй, такой их гармонии мы не найдем у элеатов, у которых мир бытия совершенно разошелся с миром становления, то есть онтология разошлась с физикой. У милетцев же еще нет онтологии как логически выявленной, рефлексивно оформленной теории бытия, хотя в неявной форме универсальной физики и космологии такая теория содержится, что затем и обнаружилось в последующем развитии философской мысли. Онтология задает, или определяет, физику. Действительно, пустота как «нигде» есть условие всякого «где», то есть положения в пространстве, любой пространственной определенности физических тел. Это надо понимать в том смысле, что пустота выступает как онтологическое условие пространства, без которого невозможна и пространственная определенность, требующая, однако, пространства в его структурированности, или неоднородности, задающей устойчивую систему отсчета. Поэтому пустота есть необходимое, но недостаточное условие пространственной определенности. Пустота же как «ничто» есть условие всякого «что», то есть всякого конкретного тела. От онтологии пустоты мысль последовательно шла к физике и геометрии пространства. Это движение к формированию понятия геометрического пространства мы находим прежде всего у Платона20. Онтология элеатовского единства находится в конфликте с физическим многообразием природных явлений. Для преодоления такого рода конфликта атомисты вводят многообразие в онтологию. Поэтому их теоретико-философский синтез условно можно назвать физикой онтологического многообразия. Позитивная связь онтологии и физики становится возможной в силу развития прежде всего самой онтологии. Мы уже говорили о том, что такое развитие предполагает формирование достаточно сложных структур онтологических представлений, включающих введение разных степеней и смыслов существования, разных модусов бытия, его иерархии и т. п. Начало этому процессу положили сами элеаты, 19 Начиная с Левкиппа, специфическое место которого в истории атомизма мы не обсуждаем. 20 Гайденко П. П. Цит. соч. С. 174-175.
Взаимосвязь онтологии и физики в атомизме Демокрита 125 оформляя в логике мысли понятие «не-сущего» (которому, однако, они не дали места в иерархии бытийных смыслов). Атомисты же делают дальнейший шаг именно в этом направлении, признавая равное, хотя и другое по характеру, чем существование собственно сущего, существование не-сущего. Если понять этот особый статус существования не-сущего, то мы поймем тем самым и что такое атомистическая пустота в ее онтологическом измерении. Онтология пустоты — онтология инобытия в его возможностях относительно бытия. Речь идет о целом ряде тех возможностей, которые создаются в бытии в результате введения в его сферу при содействии понятия пустоты категории движения. В понятии атомистической пустоты как бы набрасывается проект будущих онтологических категорий — возможности, акциденции (в мире парменидовской онтологии акциденция невозможна) и др. Нарочито модернизируя ситуацию с атомистической пустотой, можно спросить, а атрибутом какой субстанции могла бы выступать пустота? Такой вопрос не без основания может показаться незаконным, так как сами атомисты называли свою пустоту «небытием». Но вспомним, что само это «небытие» они называли сущим, или бытием. Пустота, таким образом, — это парадокс бытия небытия. И поэтому, имея в виду весь объем ее парадоксальности, такой вопрос все же может иметь некий экспериментальный или эвристический смысл, позволяющий лучше понять эту парадоксальную онтологию (и физику). Предваряя ответ, можно сказать, что пустота есть атрибут бытия в целом. Действительно, если мы присмотримся к свидетельствам об атомистах, то увидим, что самостоятельным статусом существования наделяется у них «великая пустота»21. «Они утверждали, — говорит Симпликий, — что не только в космосе есть некоторая пустота, но и вне космоса; ясно, что эта пустота уже не только место, но существует сама по себе»22. Космосов у атомистов бесчисленное множество, и поэтому «великая пустота» есть атрибут бытия как бесчисленного множества миров. Она разделяет миры точно так же, как внутрикосмическая пустота разделяет атомы. Онтологическая функция пустоты — служить универсальным средством разделения сущего. Действительно, у атомистов пустота выступает как синоним понятия разделения. Например, об этом свидетельствует Горгий у Псевдо-Аристотеля: «Горгий утверждает это... говоря вместо "пустота" разделение»23. В более полном переводе это место у Лурье выглядит так: «Горгий говорит, что в тех местах существующего, где (тела) отделены друг от друга, отсутствует (присущее содержание), причем вместо "пустота" он говорит "отделены друг от друга"»24. Это означает, что пустота — совершенно необходимое в логике атомизма концептуальное средство для описания множественности на уровне бытия. Свидетельство Горгия, видимо, 21 Диоген Лаэртский, IX, 6,31. 22 Лурье С. Я. Цит. соч. N 270 (курсив наш. — В. В.). 23 Там же. N 166. 24 Там же. N 252.
126 Раздел первый восходит к Аристотелю25. Действительно, излагая учение элеатов и ответ, данный атомистами на вызов, в нем содержащийся, Аристотель говорит: «Множественности (вещей) не может быть, если нет того, что отделяет (предметы) друг от друга, то есть если нет "отдельно существующей пустоты"»26. Итак, основная функция атомистической пустоты — разделение тел. Об этом говорится и у Фемистия: «Пустота рассеяна среди тел, говорят Демокрит, и Левкипп, и многие другие, и, позже, Эпикур. Все они считают причиной отделенности друг от друга то, что они перемешаны с пустотой, так как, по их мнению, то, что воистину непрерывно, неделимо»27. Обратим внимание на такие выражения Фемистия — пустота «рассеяна» среди тел, или атомов, она с ними «перемешана». Иными словами, пустота мыслится здесь как своеобразная разделительная квазисубстанция, препятствующая вещам быть непрерывными, сплошными. Пустота как такая квазисубстанция выполняет и онтологическую, и, одновременно, физическую функцию. Однако, как мы видим, в такой функции, или роли, она отличается от пространства как «поместительной» (а не «разделительной») способности бытия. Ведь пустота как разделительная способность ничего в себя на самом деле не помещает — она только обусловливает раздельное бытие вещей, поддерживает их взаимную обособленность друг от друга. Но означает ли это, что в атомистической пустоте не было значений, из которых затем развилось представление о пространстве? Нет, не означает. Обращаясь к тексту Диогена об атомистах, можно ясно видеть, что «великая пустота» служит не только средством не дать мирам «слипнуться» в единый ком, но и вместилищем для них. Действительно, Диоген говорит, что «тела впадают в пустоту» (IX, 6,30), что они несутся в «великую пустоту» (IX, 6, 31). В отличие от Фемистия, он не говорит о перемешивании тел с пустотой, о разделении и рассеивании их с помощью пустоты. Напротив, тела, скорее, сами рассеиваются в пустоте: «Легкие тела, — говорит Диоген, — отлетают во внешнюю пустоту, словно распыляясь в ней» (Там же). Поэтому позднейшее истолкование пустоты как пространства, безусловно, не было беспочвенным. Описание Диогеном образования миров у атомистов ясно показывает нам, что атомистическая пустота выполняет не только функцию разделения, «расталкивания» тел, но и функцию их «вместилища». Развитие греческой мысли внутри атомистической традиции (но не только в ее рамках) вело к повышению значимости пространственных смыслов атомистической пустоты, которая вначале понималась прежде всего как пустота-зияние, служащая активным средством разделения тел. Эти коннотации пустоты идут во многом от традиции ранних пифагорейцев, на что прямо указывает Аристотель: «Пифагорейцы также утверждали, — говорит Стаги- рит, — что пустота существует и входит из беспредельной пневмы (έκ του απείρου 25 Лурье С. Я. Цит. соч. С. 460. 26 О возникновении и уничтожении, I, 8, 325а6. 27 Лурье С. Я. Цит. соч. N 268 (курсив наш. — В. В.).
Взаимосвязь онтологии и физики в атомизме Демокрита 127 πνεύματος) в небо, как бы вдыхающее (в себя) пустоту, которая разграничивает природные (вещи), как если бы пустота служила для отделения и различения примыкающих друг к другу (предметов). И прежде всего это происходит в числах, так как пустота разграничивает их природу»28. Кроме того, Стобей сохранил для нас цитату из утраченного сочинения Аристотеля о пифагорейцах, в которой говорится, что у них вселенная «втягивает из беспредельного время, дыхание (πνοήν) и пустоту, которая определяет места отдельных (вещей)»29. Обратим внимание на только что процитированное свидетельство: не тела входят в пустоту как вместилище, для них существующее, а, напротив, сама пустота втягивается телами с тем, чтобы они могли существовать раздельно, образуя гармоничное и развитое целое. Однако есть и немалое различие в трактовке пустоты пифагорейцами и атомистами. Если у первых пустота явно активна, подвижна, выступает как своего рода «пневма», дыхание, дух, особый «воздух», то у вторых она обретает значение неподвижности (несутся в ней атомы). «По их теории, — говорит Александр у Симпликия о Левкиппе и Демокрите, — пустота неподвижна»30. Появление статического значения у понятия пустоты в атомизме следует оценивать как один из первых шагов к пониманию ее как неподвижного и неизменного «контейнера» для тел, то есть как пространства в позднейшем смысле слова. Однако такое «опространствление» пустоты в явной форме в атомистической традиции происходит, видимо, только у Эпикура и Лукреция. Другой путь к выявлению онтологических значений пустоты в связи с ее физическими значениями — это анализ пустоты как противоположности атомам как «формам». Имея в виду именно этот аспект указанных понятий, Аристотель трактует пустоту у атомистов как «лишенность»31. В этом же плане анализа понятию пустоты соответствует понятие «беспредельного», которому в таблице пифагорейских противоположностей противостоит понятие «предела». Сюда же следует отнести те значения платоновской «хора», выступая в которых она противостоит миру идеальных образцов-эйдосов. Мифологические корни понятия пустоты, рассматриваемого в таком аспекте, можно найти в древних представлениях греков о «хаосе». Характеризуя эти представления, А. Ф. Лосев пишет: «Хаос все раскрывает и все развертывает, всему дает возможность выйти наружу, но в то же время он и все поглощает, все нивелирует, все прячет вовнутрь»32. Хаос предстает как страшно зыбкая, темная неоформленность бытия, лишенная предела, основания, света. Отметим при этом, что хаос в его греческом прочтении воспринимается именно через призму, условно 28 Физика, IV, 6,213Ь22-27. 29 58А30, Die Fragmente der Vorsokratikern griechisch und deutsch von H. Diels. 16 Aufl. / Hrsg. von W. Kranz, Dublin; Zurich, 1972. Bd. 1-3. 30 Лурье С. Я. Цит. соч. N 304. 31 Там же. N 249. 32 Лосев А. Ф. Хаос // Мифы народов мира. М., 1982. Т. II. С. 580.
128 Раздел первый скажем, пространственных коннотаций, явно нагруженных, однако, активным динамическим смыслом. Действительно, слово «хаос» происходит от χάσκω — 'зеваю, разеваю'. «Хаос поэтому, — пишет Лосев, — означает прежде всего "зев", "зевание", "зияние"»33. В русском языке корневая генетическая близость этих значений воспроизводится в близости самого их звучания («зевание» и «зияние»). «Зевание-зияние», сочетающее в себе прапространственность и активность, указывает на тот первоначальный смысл атомистической пустоты, который мы можем обнаружить у пифагорейцев. Это «шевелящееся зияние» (вспомним Тютчева с его «шевелящимся хаосом» 34) — мифологическая прародина и платоновской «хора», и атомистического «кенон». Таким образом, мифологические корни атомистической пустоты скрываются скорее в традициях хтонической дионисийской Греции, чем в классической Элладе с ее культом предела, света, формы, завершенности. Возможны ли онтология и физика без пустоты, позволяющие решить, однако, проблемы движения и множественности вещей? Да, конечно, и эта возможность была реализована прежде всего Платоном и Аристотелем. Скажем об аристотелевском варианте этого решения, поскольку именно Аристотель как никто из античных авторов занимался анализом атомистического учения и критикой его, подводя тем самым к своей концепции бытия и природы. Кратко говоря, исключение пустоты из онтологии и физики требует, по Аристотелю, включения в онтологию категорий качества, возможности, принципа непрерывности. В качестве физической категории пустота, по-видимому, возникает как обобщение или предельная абстракция таких наблюдаемых свойств, как рыхлость тел, их проницаемость, податливость и т. п.35 Но свойства, представленные в этих качествах тел, можно объяснить и по-другому, можем сказать мы, как бы реконструируя один из возможных ходов мысли Аристотеля, отказывающегося от понятия пустоты как одного из главных понятий для понимания природы. Действительно, эти свойства и вытекающие из них физические явления (заполнение пор, проникновение тел в эмпирические наличные тела и т. п.) можно объяснить, если допустить, что существует не бесконечное множество одно- качественных по субстанции тел (атомов), а множество разнокачественных тел, сохраняющих свою качественную определенность. Тогда такие качественные различия тел, несводимые друг к другу, и будут объяснять нам мир физических явлений (подъем одних тел вверх, падение других вниз, сжатие тел, их растворение и т. п.). Такой ход мысли был уже у Анаксагора, предложившего своего рода качественную атомистику для решения проблем, поставленных элеатами. Если начала качественно однородны (атомизм), то требуется пустота для того, чтобы объяснить их движение 33 Лосев А. Ф. Хаос. С. 579. 34 Напомним, что у поэта, слушающего вой ночного ветра, «мир души ночной... с беспредельным жаждет слиться». И поэт, смущенный его «страшными песнями», заклинает ночной ветер: «О, бурь заснувших не буди — / Под ними хаос шевелится!» 35 Эмпирический аргумент в пользу существования пустоты высоко ценил Аристотель, хотя принять его он не мог (Физика, IV, 6,213Ы-22).
Взаимосвязь онтологии и физики в атомизме Демокрита 129 и физические явления вообще. Но если начала мыслятся качественно разнородными (как, например, аристотелевские стихии, идущие от Эмпедокла), то пустота оказывается ненужной. Важнейшим физическим принципом, выполняющим у Аристотеля функции атомистической пустоты как начала движения и разделения тел, выступает принцип естественных мест для элементов-стихий, приводящий к неоднородности и анизотропности его Вселенной. При этом тела у него разделяются не пустотой, а другими телами36. Последнее замечание, которым мы хотели бы завершить наш анализ, относится к отмеченному выше переносу центра тяжести в составе понятия пустоты от значения «зияния» к значению «вместилища» (пространства). Рост значимости пространственного смысла атомистической пустоты и сам обусловлен ростом удельного веса физики в целостном комплексе «онтофизики» (онтология плюс физика) и, в свою очередь, способствует возрастанию значимости физики в атомистическом учении в целом. Это и происходит в истории атомизма при переходе от Левкиппа и Демокрита к Эпикуру и Лукрецию. Удаление от элеатовской онтологии и пифагорейской космологии как бы восполняется событием эпикуровской физики, являющейся на самом деле теоретической «подпоркой» для практической этики, в которой и кроется весь пафос поздней атомистики. 36 Подробнее об этом см. выше в этой книге в работе Механика и античная атомистика.
КАЧЕСТВА В КАРТИНЕ МИРА АРИСТОТЕЛЯ В современной науке остро стоит проблема редукции «сложных» явлений к более «простым». Так, например, квантовая механика, позволившая рассчитать простейшие химические системы, породила квантово-механический редукционизм в химии \ Известно также, какие споры вызывает проблема редукции в биологии. Методологи науки обсуждают различные способы построения научного знания, анализируют правомерность и эффективность построения его исключительно «снизу», исходя из элементарных частиц. По существу, речь идет о границах сведения нового качества к свойствам исходных компонентов, новой целостности — к свойствам ее частей. Очевидно, что в этой ситуации особый интерес представляет изучение в логическом и историческом плане различных подходов «сверху», различных приемов нередукционистской методологии. Попытка всесторонне и основательно разобраться в этой проблеме неминуемо приводит нас к изучению истории научного знания, к исследованию полемики и борьбы направлений в античной науке. Во второй половине IV в. до н. э. в греческой науке существовало несколько направлений. Основными из них были пифагорейско-платоновская традиция и атомизм. Центром научной жизни этой эпохи была Академия, основанная Платоном. Аристотель, с именем которого связано новое направление в научном сознании античности, в течение двадцати лет был его учеником. Критическое отталкивание Аристотеля от платоновской программы математического знания явилось одним из важнейших источников формирования нового, нематематического, а точнее специфического, качественного, или квалитативистского (от лат. qualitas), подхода. Возражение Аристотеля против развитой Платоном в «Тимее» геометрической теории вещества состоит в том, что эта теория не может решить проблему возникновения и уничтожения тел, объяснить различные формы изменений, происходящих в природе. «...Для тех, кто разделяет тела на поверхности, — говорит Аристотель, — изменение и возникновение не могут реализоваться, так как за исключением объемных фигур ничто не может возникать из соединения поверхностей, и эти философы даже не пытаются произвести качество с помощью этих поверхностей»2. Стагирит 1 Однако качественно богатое химическое явление обладает в самом себе несомненной ценностью и с познавательной, и с эстетической точек зрения (см. об этом: Хиншелвуд С. Качественное и количественное // Философские проблемы современной химии. М., 1971. С. 22). 2 Aristote. De la génération et de la corruption / Trad, par J. Tricot. 2 éd. P., 1951. P. 13.
Качества в картине мира Аристотеля 131 не останавливается на констатации этой неудовлетворяющей его редукции качеств к геометрии и дает ей объяснение, считая, что причиной ее является «недостаточность опыта». Выдвижение таких принципов, как принципы атомизма и геометрической теории Платона, Аристотель связывает со злоупотреблением отвлеченными рассуждениями. Этому подходу он противопоставляет физический подход. В рамках такого подхода рассуждения исследователя опираются на наблюдение явлений природы и удовлетворяют «обширной цепи» явлений. Те, кто разделяет физический подход, по Аристотелю, «живут вблизи явлений природы». Эта жизнь вблизи явлений природы, их наблюдение и изучение характеризуют аристотелевское понимание опыта. Физик, в отличие от математика, прежде всего должен быть человеком опыта. Опыт же приходит с возрастом; по Аристотелю, в молодые годы нельзя стать ни дельным политиком, ни мудрецом, ни физиком. Поэтому математическая программа Платона не отвечала аристотелевскому пониманию значения опыта в науке и не могла быть эффективным инструментом в конкретно-физических исследованиях, ведущихся в новых условиях прогрессирующей дифференциации научного знания. Отталкиваясь от платоно-пифагорейской традиции и атомизма, Аристотель присоединяется к ионийской традиции «фисиологов» с ее динамическим взглядом на мир, сближающим понятия сипы как источника движения, качества и вещества как субстрата качеств. Корни этой традиции уходят в дофилософское и донаучное мифологическое мышление, в котором качества связывались с определенными телами и элементами (так, например, солнце — светлое и горячее, дождь — темный и холодный). Качества при этом рассматривались как нечто самостоятельно сущее, как субстанции, а не как простые свойства этих тел и элементов. Такое отношение к качествам составляет, грубо говоря, остов квалитативистского подхода в физике и в течение длительного времени развивалось внутри медико-биологического знания. Учение о качествах как о динамических субстанциях, определяющих процессы изменений в подлунном мире, с наибольшей полнотой изложено Аристотелем в книге IV «Метеорологии». Объясняя процессы становления, Аристотель основное внимание уделяет тем из них, началом («стартом») которых являются гомеомерные тела, т. е. однородные составные вещества, стоящие в иерархии организованных тел на одну ступеньку выше простых (первотел или элементов). Многообразные процессы изменения таких тел зависят от действия активных качеств (тепло и холод) на пассивные (сухое и влажное). «...Воздействие происходит благодаря теплу и холоду, а качество производится присутствием или отсутствием тепла или холода, но то, что испытывает воздействие, образовано из влажного и сухого»3. Качества, таким образом, образуют определенную систему: основные четыре качества (δυνάμεις) и вторичные^ или производные от них, качества (δίαφοραί). 3 Aristote. Les Météorologiques / Nouv. trad, et notes de J. Tricot. P., 1941. P. 252.
132 Раздел первый Активным началом является преимущественно тепло. «Холод, — говорит Аристотель, — активен лишь в качестве фактора разложения»4. Кроме того, холод активен постольку, поскольку он концентрирует и отражает тепло. При формулировке этой концепции Аристотель не ссылается на своих предшественников: он вводит эти представления, аргументируя их прежде всего эмпирическими соображениями, ссылаясь на опыт и индукцию. «Действительно, — пишет он, — во всех случаях видно, что холод и тепло разделяют, соединяют и изменяют гомогенные и негомогенные тела, увлажняют их, высушивают, делают твердыми и мягкими»5. Итак, тепло и холод — это эмпирически, по аналогиям опыта устанавливаемые активные факторы изменений тел (они соответствуют аристотелевскому понятию «формы»), а сухое и влажное — пассивные факторы (соответствуют аристотелевской «материи»). Все изменения задаются в качественных характеристиках. Конечно, для получения определенного качественного эффекта количественное соотношение компонентов играет определенную, порой важную роль. Аристотель говорит, что от преобладания одного элемента над другим зависит общий ход процесса. Однако он никогда не указывает точных количественных соотношений и не дает никаких средств для их определения. Количественный аспект выступает в качественной и динамической форме: для Аристотеля существенно отношение доминирования одного элемента над другим, а не точно выраженная пропорция. Таким образом, качества — начало и конец всего процесса, причем совокупность действующих, пассивных и возникающих качеств образует систему, служащую основой для классификаций веществ. Тепло и холод как активные силы не являются конечными причинами изменения тел. Аристотель подчеркивает, что высшее формирующее начало вещи выражается в ее функции: «Вещь всегда определена ее функцией, так как вещь есть поистине то, что она есть, когда она может выполнять свою функцию, например, глаз есть глаз, когда он может видеть»6. Интересно, что телеологический (целевой) подход в известном смысле ограничивает квалитативистский. И Аристотель в принципе признает значимость целевой причины даже для низших уровней организации материи, однако он подчеркивает, что в этом случае функциональные или телеологические определения установить трудно, так как функции низкоорганизованных тел трудноопределимы. Иногда он говорит еще резче, подчеркивая, что ангомеомерные (сложные составные тела с более высоким уровнем организации, чем гомеомерные) отличаются от гомеомерий именно тем, что у них наличествует функциональное определение, и одного лишь анализа качеств недостаточно при изучении таких, например, ангомеомерных образований, как глаз или рука. Причем «физика качеств» ограничивается и со стороны человеческой деятельности, в результатах которой функциональное определение вещей очевидно. 4 Aristote. Les Météorologiques / Nouv. trad, et notes de J. Tricot. P., 1941. P. 253. 5 Ibid. P. 226. 6 Ibid. P. 296.
Качества в картине мира Аристотеля 133 Крайнюю негативную границу возможных изменений гомеомерных тел образует гниение, которое «есть разрушение внутреннего и естественного тепла, содержащегося в каждом влажном предмете посредством внешнего тепла, т. е. посредством тепла внешней среды»7. Внутреннее тепло «изгоняется» из тела внешним теплом и забирает с собой влажность: сгнившее тело — сухое и холодное. Изменение тела — в данном случае негативное — объясняется перемещением основных качеств: тело стало сухим, потому что внутреннее тепло, уходя, увлекло с собой и влагу. Позитивный полюс мира возможных изменений Аристотель называет пепси- сом (πέφις). «Пепсис — это приготовление, причиной которого является внутреннее естественное тепло тела, действующее на пассивные противоположные качества, которые есть не что иное, как материя данного тела»8. Пепсис — актуализация возможностей данного тела. Осуществление пепсиса означает, что вещь действительно достигла своего завершения. Основной причиной его является тепло. В виде пояснения Аристотель приводит действие теплых ванн, способствующих перевариванию пищи, — частному виду пепсиса. Пепсис охватывает очень широкий и разнообразный круг явлений: это — созревание плода в саду, превращение сусла в вино, образование слез, созревание нарыва с выделением гноя и т. д. Пепсис — проявление господства оформляющего принципа над материей: «Во всех телах пепсис происходит всегда, когда материя, иначе говоря, влажность, преодолевается (естественным теплом)»9. Пепсису противостоит апепсия — «несовершенное состояние, обусловленное недостатком тепла, присущего телу»10. Аристотель различает три вида пепсиса: пепсис созреванием, пепсис кипячением, пепсис жарением. Каждому виду пепсиса соответствует вид апепсии. С помощью этих понятий и учения о динамических качествах-субстанциях Аристотель описывает и объясняет многообразные процессы, известные из различных сфер опыта. Для современного ученого эта «мифология качеств» (по выражению современного биолога Г. Кюри ") представляется малопонятным смешением обильного и внешне разнородного материала эмпирических наблюдений с кажущимися совершенно произвольными спекулятивными конструкциями. Как же можно проникнуть в эту странную «мифологию качеств», объяснить ее? Прежде всего, обратим внимание, что при построении этой «мифологии» Аристотель широко использует свой универсальный прием: он проводит аналогию между искусством (то, что, по Аристотелю, мы знаем больше) и природой (то, что мы знаем 7 Aristote. Les Météorologiques. P. 29. 8 Ibid. P. 233-234. 9 Ibid. P. 235. 10 Ibid. P. 236. 11 Сигу G. Comment pouvons-nous juger aujourd'hui la biologie d'Aristote? // Association Guillaume Budé. Congrès de Lyon, 1958. Actes du Congrès. P., 1960. P. 161.
134 Раздел первый меньше, но что, по Аристотелю, первично и гораздо существеннее). В первой книге «Физики» Аристотель говорит: «Лежащая в основе природа познаваема по аналогии: как относится медь к статуе, дерево к ложу или материя и неоформленное вещество до принятия им формы ко всему, обладающему формой, так и лежащая в основе природа относится к сущности, определенному и существенному предмету»12. Аристотель широко использует эту аналогию. Исходя из искусства, Аристотель делает заключение о природе, так как порядок и закон у них один и тот же13. С полной нагрузкой, но, конечно, в специфическом «ключе», который нам предстоит сейчас проанализировать, работает эта аналогия и в разбираемой нами IV книге «Метеорологии». Описав пепсис посредством кипячения, Аристотель заключает: «Таков вид пепсиса, известного под именем пепсиса посредством кипячения, и процесс одинаков, производится ли он с помощью искусственных орудий или же посредством естественных, так как причина одна и та же во всех случаях»14. Какие же это искусственные инструменты, с помощью которых осуществляется приготовление продуктов кипячением? Очевидно — инструментарий кухни. Введя понятия, которые обычно переводятся как «варка», «жарка», «недоварка», «недо- жарка» и т. д., Аристотель специально оговаривает: «Мы должны признать, что эти термины не выражают вещей в точности: они не всеобщи, следовательно, их нужно рассматривать не в буквальном смысле, но как нечто приблизительное»15. Действительно, пепсис созреванием — это понятие, взятое из языка садовника, а «варка» и «жарка» выражают, очевидно, практику кухни. Схема деятельности по приготовлению, хранению и переработке продуктов питания, охватывающая целый мир античной кухни в широком смысле слова (сад — кухня — столовая — аптека), является, таким образом, определенной матрицей, исходя из которой мы можем лучше понять всю эту «мифологию качеств». Барьер между искусством (τέχνη) и природой, между кухней и космосом фактически только словесный. Аристотель легко преодолевает его, придавая терминам, взятым из языка кухни и сада, несравненно более широкое значение. «Пепсис посредством жарения и посредством кипячения — виды искусства. Но, как мы говорим, его форма является всеобщей и таковой же она существует в природе»16. Изменения тел, производимые над кухонным очагом или под солнцем, «являются схожими, хотя и иначе называются». Языковый барьер преодолевается универсализацией языка искусства, искусства кухни прежде всего. Аптека, сад — это как бы разновидности кухни. Ведь приготовление лекарств осуществляется по тем же законам воздействия активных качеств на пассивные, что и процессы варки пищи или 12 Аристотель. Физика. М., 1937. С. 23-24; 191а8-12. 13 Там же. С. 45; 199а16-20. 14 Aristote. Les Météorologiques. P. 243. 15 Ibid. P. 233. 16 Ibid. P. 245-246.
Качества в картине мира Аристотеля 135 усвоения ее организмом. Созревание плодов также обусловлено действием внешнего тепла солнца (изоморфного кухонному очагу) на влажное и сырое семя. Аристотель приводит процесс пищеварения к «кухонному общему знаменателю»: «...переваривание пищи в теле, — говорит он, — подобно пепсису кипячением, так как оно производится во влажной и теплой среде и имеет своим агентом тепло тела»17. Основанием таких уподоблений разных процессов выступают всеобщие определения процесса становления. Короче говоря, это обработка влажного теплом. И для выражения этой универсальной сути процессов язык кухни — с соответствующими образами и символикой — очень удобен и эффективен. Действительно, образом античной кухни пронизан весь текст IV книги. Даже там, где речь идет о сухом и влажном как об элементах и материальных началах и где, казалось бы, можно найти другие сравнения, Аристотель как бы невольно опять дает «кухонное» сравнение: «Так как влажное легко ограничивается, а сухое, напротив, плохо, то их взаимное соотношение подобно связи блюда с его приправами»18. Это сравнение показывает, что образ кухни был сквозным «матричным» образом при создании учения о динамических качествах как о факторах изменения гомеомерных тел. Этот образ прямо и содержательно связан с текстом трактата, так как он адекватно выражает всеобщность тех процессов, анализ которых является предметом и целью «Метеорологии». Аристотель таким сравнением как бы говорит нам, что тела подлунного мира, являющиеся смесью элементов, выступают как своего рода готовые или приготовляемые продукты питания, где основной компонент (влажное) соединен с приправой (сухое). Таким образом, весь подлунный мир мыслится как своего рода накрытый стол, кухня, где производятся кушанья, и, наконец, как само пиршество. Солнце у него перекликается с теплом и, соответственно, с кухонным очагом. Эту перекличку отлично улавливает русский язык: действительно, мы говорим «солнце печет», т. е. солнце «печет» плоды, как печь на кухне печет пирожки. Луна, очевидно, перекликается с холодом. Активность холода вторична и зависит от изначальной активности тепла19. Если солнце — это очаг подлунного мира, приводящий его тела к пепсису, то луна — это холодильник. Как обжигающее действие холода — действие отраженного и сконцентрированного им тепла, так и свет луны — отраженный ею свет солнца. Таким образом, мы убеждаемся в том, что аристотелевская квалитативистская теория представляет собой специфическое теоретизирование, базирующееся прежде всего на проанализированных выше схемах деятельности20. Подчеркнем, что 17 Aristote. Les Météorologiques. P. 236. 18 Ibid. P. 248. 19 Ibid. P. 253. 20 Конечно, эти схемы не единственные. Определенный вклад в формирование квалитати- вистского мышления вносят и схемы языка (например, при выработке концепции качественного изменения), и схемы, в которых фиксируется жизнедеятельность организмов.
136 Раздел первый античная кухня предстает как деятельность, замкнутая внутри сферы чувственно воспринимаемых качеств. Эти качества образуют «вход» и «выход» такой системы. Между ними развертываются различные процессы качественного изменения. Качества на «входе» — это первичные качества (тепло, холод, влажное, сухое), качества на «выходе» — это вторичные качества (сладкое, горькое, кислое, соленое, мягкое, гладкое и т. д.). Вторичные качества придаются исходным продуктам, что и является целью процесса. Воздействия активных качеств на пассивные, смешение качеств составляют бесструктурный «механизм» этих процессов. Количественный фактор подчинен качественному, одни качественные характеристики замкнуты на другие качественные характеристики21. Анализ IV книги мы резюмируем в схеме: активные силы («форма») холодильник — луна холод пепсис трех видов Ψ апепсия трех видов гниение Рост совершенства продуктов г * о 3 г S 'S о H СО Анализируя схему, мы можем вычленить основные характеристики квалитати- вистского подхода, которые, таким образом, получают свою интерпретацию и определенное объяснение. Во-первых, мы замечаем, что качества выступают как вещественные стихии, как субстанции, не предполагающие «ниже» себя никакого другого субстрата, никакой первоматерии. Во-вторых, существенная особенность этого подхода состоит в том, что воздействие качеств происходит благодаря их перемещению. Действительно, тепло солнца или очага передается нагреваемому телу, влага покидает тело и т. п. И наконец, в-третьих, мы обнаруживаем, что в системе деятельности по приготовлению, хранению и переработке продуктов питания нет разрывов между ее «этапами», между «входом» и «выходом»: воздействия, которые ведут (или порой не ведут) к желаемой цели (к получению продуктов с наперед заданными свойствами или качествами), сами заданы в терминах качеств и качественных изменений (нагревание, охлаждение, увлажнение, высушивание). Описание «входа» и «выхода» системы, 21 Robin L. Aristote. P., 1944. P. 139.
Качества в картине мира Аристотеля 137 а также воздействий их друг на друга производится однопорядковым — гомогенным — языком. Эта гомогенность на уровне определенной предметно-практической схемы деятельности позволяет нам понять гомогенность и на уровне теоретико-познавательных обобщений, которые мы обнаруживаем в других сочинениях Стагирита. Мы уже отметили, что первой важной чертой квалитативистского подхода является превращение чувственно воспринимаемых качеств в самостоятельно действующие субстанции. Это смешение качества и субстанции имеет свои определенные философские предпосылки, одна из которых связана с критикой Аристотелем Пар- менида. Согласно Пармениду, сформулировавшему основные положения школы эле- атов, бытие (Единое) вечно, однородно, непрерывно, неделимо, абсолютно плотно и подобно совершенному шару. Физические же явления, резко противопоставленные Парменидом как многое единому бытию, напротив, изменчивы, преходящи, делимы. «Первые философы, — говорит Аристотель, имея в виду Парменида и его учеников, — стали утверждать, что многое не существует, а есть только само сущее». Тем самым они, как считает Аристотель, «...устранили всякое возникновение»22. «Спасая» возникновение, Аристотель приходит к признанию такого вида бытия, как акцидентальное, случайное бытие, или бытие «по совпадению». Утверждение ак- цидентальности идет у Аристотеля параллельно с утверждением существования качественного изменения как самостоятельного вида изменений в природе, которое отрицается элеатами, в чем их и упрекает Аристотель23. Модель Парменида для Аристотеля слишком груба, слишком однозначна, чтобы быть истинной: он с помощью логико-лингвистического анализа находит, можно сказать, трещины — не-сущее, движение и многое — в «абсолютно» плотном, неизменном, едином и неподвижном бытии Парменида. Так обстоит дело на «входе» принципов аристотелевской физики. На их «выходе», однако, обнаруживаются не менее сильные напряжения, чем те, которые раскололи бытие Парменида. Отстояв автономию качественного изменения, Аристотель предельно сближает, а порой и просто отождествляет генезис и качественное изменение, хотя он и хочет их различить. Действительно, генезис первотел, первоэлементов (земля, вода, воздух, огонь) в процессах их взаимопревращений оказывается изменением соответствующих им элементарных качеств. Таким образом, попытка радикальной реабилитации генезиса на путях коренного преодоления элеатовской логики мышления приводит Аристотеля к фактическому растворению генезиса в качественном изменении, «спасение» генезиса на «выходе», в плане следствий, вытекающих из исходных аксиом, оказывается его непредусмотренной — и нежелательной — «гибелью» в качественном изменении. Субстанция «съедается» акциденцией. Это действительно тупик, главная апория квалитативистского варианта преодоления элеатовской концепции. Вот краткий обзор этой апории: элементы-стихии признаны субстанциями, их превращения признаны в качестве генезиса, но субстанции 22 Аристотель. Физика. С. 24,25; 191Ы0-12. 23 Там же. С. 11.
138 Раздел первый и генезис оказываются растворенными в качествах и качественном изменении. Невольно возникает мысль, что только атомизм «спасает дело», являясь более удачным вариантом преодоления элеатовской концепции. Из сказанного ясно, что квалитативистский подход в значительной мере связан с концепцией качественного изменения, как особого самостоятельного вида движения. В «Физике» Аристотель именно так и рассматривает качественное движение. Правда, более высоким видом движения, движением по преимуществу24, он считает перемещение, которое является условием и предпосылкой качественного изменения25. Тем не менее Аристотель не сводит качественное изменение к перемещению: он сохраняет его как особый класс движений. Но концепция качественного изменения приводит к тому, что у него не оказывается никакого критерия для определения того, какие качества являются существенными. Как справедливо замечает Морроу, «.. .самая серьезная трудность у Аристотеля в том, что его выбор качеств, дифференцирующих первотела и определяющих их генезис, рискованным образом замкнут на качественном изменении, от которого он хочет его отличить»26. Другая связка трудностей и противоречий квалитативизма как способа теоретизирования кроется в понятии переноса (перемещения) качества как субстанции к другой субстанции, «в рамках» которой наблюдается определенное «качественное изменение», подлежащее объяснению. Момент перемещения качества — основное ядро объяснительной функции квалитативистской теории — остался, насколько нам известно, недостаточно проанализированным. Хотя именно в этом пункте сосредоточена принципиальная антиномия квалитативистского теоретизирования. Раскроем эту антиномию в основных чертах. Квалитативизм обычно понимается как альтернатива механическому подходу, причем оба подхода удовлетворяют принципу причинности, но по-разному. Механический подход за изменением качеств видит изменение структуры и движения частиц, а квалитативизм это же самое изменение объясняет переносом качества, возникновение которого можно наблюдать. Например, механический подход объясняет нагревание тела увеличением скорости механического движения частиц, а квалитативизм — контактом с «незримой» квалитет-субстанцией тепла, «переместившейся» в данное место. Механическое перемещение представляется самым понятным, самым рационально «прозрачным» из всех изменений потому, что в нем всегда очевидным образом положено тождество предмета движения с собой, т. е. реализован в своей чистоте принцип причинности. Изменение («не-тождество») сведено здесь к тождеству: причина равна (тождественна) действию, но в то же время это тождество сопровождается изменением, которое тем самым становится «понятым». 24 Аристотель. Физика. С. 69. 25 Там же. С. 190. 26 Morrow G/. R. Qualitative Change in Aristotle's Physics // Naturphilosophie bei Aristoteles und Theophrastus. Verhandlungen des 4. Symposium Aristotelicum veranstalt in Göteborg. Aug. 1966. Heidelberg, 1966. S. 159.
Качества в картине мира Аристотеля 139 Таким образом, для нас именно механическое перемещение есть своего рода каноническое воплощение причинности как «тождества во времени» (Э. Мейерсон). Но что такое перемещение квалитет-субстанции? Даже при ближайшем рассмотрении мы натыкаемся здесь на «клубок противоречий». Если субстанциализированное качество перемещается в пространстве, то как это может быть согласовано с таким существенным определением квалитет-субстанции, как непрерывность? Пространственные характеристики, оказывается, трудно согласовать с квалитет-субстанцией, в которой обобщено как раз не пространство, а наполненное интенсивностью чувственно воспринимаемого качества («ощущение») время. Но если качества — это интенсивности, то перемещаться они могут лишь условно и в условном пространстве, но не в том, где перемещаются «атомы». В механическом теоретизировании (в пределе, в потенции) дифференцирующий фактор, т. е. фактор, определяющий разнообразие и изменение на уровне явлений, выступает исключительно как пространство (эту чистоту механического подхода в истории науки мы находим, пожалуй, только у Р. Декарта). Скорости, частоты соударений и другие характеристики перемещения в пространстве объясняют явление. В качественном подходе дифференцирующим фактором, а значит и объяснительным фактором по отношению к «становлению», выступает сам «верхний слой» объяснительной схемы, т. е. сами качества. Иначе говоря, квалитативистское теоретизирование максимально (и в конце концов «чрезмерно») использует «объясняющие» возможности самого объясняемого явления, мимо чего проходит механический подход. «Горячее нагревает», — говорим мы. Здесь качественный феномен (нагревание) мыслится не как голый результат чего-то иного, каких-то фиксированных пространственных характеристик и закона их изменения, а как в себе самом активное, самодействующее явление — сущность. Переходы элементарных качеств как процессы, непосредственно данные в актуальном ощущении, не требуют никакого опосредования пространством: они представляют собой просто смены интенсив- ностей (холодное нагревается, влажное сохнет и т. п.). В качественном изменении пространство «снято», для фиксации качественного изменения «достаточно» нуля пространства — точки; вся его эволюция разыгрывается во времени. Как же в этом случае понимать «пространственное перемещение» качества, его трансляцию? Только вводя каким-то образом прерывность и переходя тем самым к механизации квали- тативизма, можно сохранить эту характеристику, а тем самым и объяснительную функцию квалитативистской теории. Наконец, третьей характерной особенностью квалитативистского подхода, вокруг которой группируются специфические для него трудности и противоречия, является познавательный принцип объяснения подобного через подобное. Если у Эмпедокла этот принцип формулировался как элементное соответствие между объектом и органом его познания (земля познаётся землей, огонь — огнем, содержащимся в органе зрения, и т. д.)27, то у Аристотеля он получает общую форму 27 Маковельский А. О. Досократики. Казань, 1914. Т. I. С. 217 (фрагмент 109).
140 Раздел первый и касается соответствия объяснительного принципа и объекта объяснения. Наиболее развернутая формулировка этого принципа дается Аристотелем в III книге трактата «О небе». В книге он критикует платоновскую теорию элементов, в соответствии с которой один из элементов — земля — выпадает из круга взаимопревращений элементов. Причина, по Аристотелю, — в использовании неправильных принципов. «Действительно нужно, по-видимому, чтобы чувственно воспринимаемые вещи имели чувственно воспринимаемые принципы, а вечные вещи — вечные принципы, вещи переходящие — переходящие принципы, и, вообще, принципы должны быть той же самой природы, что и их объекты»28 (выделено нами. — Б. В.). Это требование однородности, или гомогенности, объясняющего начала и объясняемого явления приводит к трудностям и противоречиям. С одной стороны, в нем содержится определенный критический «заряд» по отношению к механическому, редукционистскому подходу. Но, с другой стороны, принцип гомогенности объяснения при построении картины мира оборачивается своего рода феноменалистским редукционизмом, т. е. механизмом навыворот. Этот аспект принципа гомогенности объяснения, предписывающий в качестве онтологического требования сплошное и безразрывное бытие, плохо совместим с аристотелевским иерархизмом, с его классификацией движений, в которой устанавливается неоднородность одних видов движения по отношению к другим (например, принципиальное отличие генезиса от качественного изменения, примат перемещения перед качественным изменением, подчеркиваемый в «Физике»). Вся процедура объяснения, очевидно, ставится под угрозу, когда уровни объясняющего принципа и объясняемого явления отождествляются: исчезает момент «трудности» объяснения, момент опосредования различных уровней — сущности, с одной стороны, и явления — с другой. Очевидно, что с этим прямо связаны и те трудности, о которых мы уже говорили, подчеркивая произвольность выбора существенных атрибутов среди эмпирических, чувственно данных качеств. Мы проанализировали некоторые основные характеристики квалитативист- ского подхода, вскрыли его апории и тупики, наметили пути возникновения квали- тативистского подхода у Аристотеля, который, отбросив математическую программу Платона, обратился при решении конкретно-физических проблем к использованию определенных схем практической деятельности человека и отказался от редукции мира непосредственно данных качеств. Нам представляется возможным обобщить и «экстраполировать» полученные выводы, связав все двухтысячелетнее развитие квалитативистских теорий с определенным набором ремесленно-бытовых практик, характерных для античности, средневековья и Возрождения. Мы считаем, что квали- тативистский подход в естествознании тесно связан с преобладанием в системе общественного производства именно таких практик. Он представляет собой специфическое натурфилософское теоретизирование, осуществляющееся на базе этих практик и, в целом, вполне им адекватное. Однако при сопоставлении с новым типом научной 28 Aristote. Traité du Ciel / Trad, par J. Tricot. P., 1949. P. 149; 306a8-ll.
Качества в картине мира Аристотеля 141 теории, возникшим в XVII в., квалитативистская теория предстает как поверхностная и утилитарная квазитеория. Действительно, качество «практичнее», «операцио- нальнее» количества в том смысле, что не требует специальных инструментов, точных измерений при проведении тех или иных процессов. Практически действующий субъект (ремесленник), наделенный органами чувств, использующий почти исключительно язык непосредственно воспринимаемых качеств, имеет возможность прямого контакта и «контроля» над операциями. Квалитативистское мышление в этом смысле более утилитарно и прагматично, ближе к нуждам эмпирии бытовых ремесел (медицина, сад, кухня и некоторые другие), чем, скажем, атомизм или математический подход к физике, выдвинутый Платоном. Однако это не означает, что такое мышление бесплодно в теоретическом плане. В области современных поисков новых теоретических представлений критический методологический анализ принципов качественной физики Аристотеля играет определенную эвристическую роль.
АРИСТОТЕЛЕВСКАЯ ТЕОРИЯ ТЯГОТЕНИЯ: КАЧЕСТВЕННЫЙ ПОДХОД Актуальной методологической проблемой научного познания является проблема сведения сложного к простому, качественного — к количественному. При ее обсуждении речь идет не только о границах сведения нового качества («сложное») к свойствам некоторых исходных компонентов («простое»), но и о самой первичной установке, задающей подход к построению знания о мире. Научное познание развивается в «поле» проблемного напряжения различных — в пределе противоположных — подходов. Особенный интерес представляет анализ истории такого рода методологических «конфликтов» для осознания перспектив развития современной науки. Аристотель, с именем которого связано новое направление в научном сознании античности, был учеником Платона. Над входом в платоновскую Академию было написано: «Негеометр да не войдет». Платон считал, что только изучение математики, сопровождающееся установлением математической гармонии мира, позволяет «...облегчить самой душе ее обращение от становления к истинному бытию» (Государство, 525С6-7)1. Согласно Платону, математический объект ближе к миру истинного бытия, чем чувственно воспринимаемый, находящийся в процессе становления физический объект. Именно поэтому многообразие явлений вещественного мира выводится Платоном из «...сочетаний и взаимопереходов фигур» (Тимей, 61с4-5). Пожалуй, еще более последовательная редукционистская программа была выдвинута атомистами. Согласно этой программе, физические чувственно воспринимаемые качества полностью сводятся к геометрии и механике атомов. «В общем мнении, — говорит Демокрит — существует сладкое, в мнении горькое, в мнении теплое, в мнении холодное, в мнении цвет, в действительности (существуют только) атомы и пустота» (Секст Эмпирик. Против математиков, VII 135). Критическое отталкивание Аристотеля от платоновской программы и от атомизма явилось одним из источников формирования нового нематематического, а именно специфического качественного подхода. Генезис этого подхода, на наш взгляд, лучше всего можно раскрыть, внимательно анализируя IV книгу аристотелевского трактата «О небе». В IV книге «О небе» излагается космологическая теория элементов Аристотеля. Существенным моментом в истолковании элемента в этой книге является отношение 1 При ссылках на античные источники в скобках указывается: название работы, номер книги (римскими цифрами), номер главы (арабскими), номер строфы (арабскими с латинской буквой) и номера строчек в строфе.
Аристотелевская теория тяготения: качественный подход 143 Аристотеля к вполне определенному виду механического движения. Это является новым моментом, так как в теории элементов («корней») Эмпедокла элементы не связывались с определенными космическими движениями. Известная корреляция элементов и движений была, правда, внесена Платоном. У Платона огонь более подвижен, чем земля и вода, воздух же обладает промежуточной подвижностью. У Платона эти кинематические свойства стихий вытекали из его геометрической теории вещества (Тимей, 55е). У Аристотеля же мы находим чисто феноменологическую теорию тяжелого и легкого, совершенно свободную от всяких соображений о структуре стихий, включая математические соображения об их строении. Аристотель строит свою космологическую теорию элементов, отталкиваясь от критикуемого им математического подхода Платона, с которым он сближает также и атомистов. Критика этого подхода, содержащаяся в книге «О небе», заканчивается таким общим выводом, предваряющим анализ элементов в плане исследования основных космологических свойств — легкого и тяжелого: Таким образом, — заключает Аристотель, — различие между элементами обусловливается не фигурами, как это ясно из сказанного нами. Так как наиболее фундаментальными различиями являются различия, касающиеся свойств, воздействий и сил, то нашей первой задачей должно быть исследование этих определений, после чего мы сможем понять те различия, которые отличают одно [тело] от другого (О небе, III, 8, 307Ы8-26). В этом тексте, после которого Аристотель прямо переходит к исследованию свойств или качеств легкого и тяжелого, он противопоставляет платоновский геометрический подход своему нематематическому подходу. Согласно Аристотелю, наиболее фундаментальные определения — это не фигуры и не числа, а качества, функции или действия вещей и соответствующие им силы или потенции. Тяжелое и легкое — это и качества, и, одновременно, силы, выражающиеся в определенных действиях или движениях. Само вычленение этих качеств из многообразия качеств, присущих вещам, обусловлено потребностями понимания феномена движения. Проблема движения ставится здесь в специфическом космологическом плане: как движутся вещи в космосе, как нужно «строить» сам космос — порядок вещей и порядок их движений? Аристотель прямо говорит, что различие тяжелого и легкого порождено анализом проблемы движения: «Изучение этих вопросов, — подчеркивает он, — относится, собственно говоря, к обсуждению проблемы движения, так как мы называем вещь тяжелой или легкой, отталкиваясь от того обстоятельства, что она способна естественно двигаться определенным образом» (Там же, IV, 1, 307b29-33). Тяжелое и легкое могут рассматриваться как внутренне присущие вещам подлунного мира начала их космической подвижности. Исходным и основополагающим моментом в аристотелевской теории тяжелого и легкого является различение двух смыслов этих понятий: абсолютного и относительного. Новизна аристотелевского подхода к этой проблеме связана именно с утверждением абсолютности этих качеств, притом обоих в равной мере.
144 Раздел первый Определение качеств абсолютно тяжелого и абсолютно легкого предваряется абсолютным различением космического пространства. Аристотель рассматривает космос как «конкретное» неоднородное пространство, структура которого задается наличием абсолютного центра и периферии. Эта структура мира, задаваемая оппозицией «центр — периферия», обосновывается общефизическими и даже метафизическими представлениями Аристотеля о недопустимости актуально бесконечных космических тел, о необходимой конечности всех физических процессов, всякого движения. Движение мыслится Аристотелем в свете принципа противоположностей, традиционных представлений, приписывающих противоположностям фундаментальную роль в строении мира. Очевидно, что принцип противоположностей означает необходимость конечности движения, о которой как о предпосылке дихотомии мира на центр и периферию Аристотель говорит в тексте IV книги «О небе». «Никакое движение, — подчеркивает Аристотель, — не может продолжаться до бесконечности» (Там же, 4, 311b32). Поэтому, заключает он, должен быть абсолютный «конец» движения — центр космоса. Периферия же выводится на основе применения схемы противоположностей. Заметим, что Аристотель восстанавливает эту традиционную схему в правах, критикуя, в частности, редукцию одной противоположности к другой. Фактическое устранение этой схемы Аристотель подвергает критике и у атомистов, и у Платона. Аристотель критикует этих философов за отрицание ими наличия в космосе абсолютного центра и абсолютной периферии. «Действительно, — говорит Аристотель, — абсурдно думать, что Небо не содержит ни верха, ни низа, как это некоторые утверждают» (1, 308а16-17). Аристотель имеет в виду, видимо, как ранних философов, таких как Анаксимандр, так и Демокрита и Платона. Вселенная у этих философов однородна. Он специально подчеркивает этот момент, противопоставляя этой вселенной свой неоднородный, анизотропный и конечный космос. Согласно Аристотелю, направления в мире неравноценны, так как неравноценны полюса его структуры: «верх» является более изначальным и более «ценным» по природе, чем «низ», так же как правое по отношению к левому, что отмечает в своем комментарии Симпликий. В космологическом мышлении Стагирита мы видим ту черту, которую можно обозначить как принцип конкретности или предметности. У Аристотеля все — конкретно: конкретно число, которое всегда мыслится как число чего-то, каких-то определенных сущностей, конкретно пространство, которое мыслится как «естественное место» конкретного физического тела, конкретно направление в пространстве, которое мыслится как направление к «верху» или к «низу». Интересно заметить, что в этом принципе конкретности Аристотель в известном смысле «отступает» назад. Так, например, в чем-то его понимание числа ближе к пифагорейцам, чем к Платону2. Но одновременно Аристотель 2 Этот момент аристотелевской трактовки числа подчеркивает Ж. Маркович: Markovié Ζ. Les mathématiques chez Platon et Aristote // Bull, intern. del'Acad. yougoslave des sei. et des beaux arts; classe des sei. math, et natur. 1939. T. 37. P. 18.
Аристотелевская теория тяготения: качественный подход 145 делает предвосхищающий дальнейшее развитие шаг «вперед». Так, например, английский историк науки Т. Хит обращает внимание на то, что в замечании Аристотеля о предпочтительности в геометрии гипотезы о конечных, но сколь угодно длинных прямых линиях гипотезе о бесконечных прямых линиях содержится своего рода предвосхищение «римановской тенденции»3. К этому можно добавить, что принцип конкретности, диктующий необходимость телесно-физическим образом мыслить пространство и геометрию мира в целом, стоит ближе к современной релятивистской космологии, чем, скажем, атомизм, допускающий существование беспредельного пустого пространства, взаимодействие которого с веществом полностью исключается. Конечно, в общей теории относительности связь гравитации и геометрии мыслится совсем иначе, чем у Аристотеля. Однако здесь нам важно подчеркнуть само наличие такой связи у Аристотеля, обратив при этом внимание на ее отсутствие как у атомистов, так и у Платона. Абсолютные «верх» и «низ» следуют с необходимостью из наличия абсолютных центра и периферии: «Очевидно, — говорит Аристотель, — что поскольку Небо содержит периферию и центр, то имеются также верх и низ» (Там же, 308а22-24). Исходя из этих космологических предпосылок, Аристотель строит классификацию естественных движений: «Имеются вещи, — говорит он, — которые по природе движутся от центра, и другие вещи, которые всегда движутся к центру» (Там же, IV, 1,308а14-16). Эти естественные движения и составляют содержание понятий легкого и тяжелого. «Под абсолютно легким мы понимаем, — говорит Аристотель, — то, что движется к верху, к периферии, а под абсолютно тяжелым то, что движется к низу, в направлении к центру» (Там же, 308а29-30). Свой подход к истолкованию свойств легкости и тяжести тел Аристотель формулирует, критически отталкиваясь от платоновской теории тяжести, изложенной в «Тимее». Чтобы не быть зависимым от аристотелевского прочтения «Тимея», обратимся непосредственно к Платону. Платон считает вес функцией количества вещества или массы тел, т. е. количественной функцией тел: «Когда одна и та же сила, — говорит он, — поднимает в высоту две вещи, меньшая вещь по необходимости больше повинуется принуждению, а большая — меньше, и отсюда большое именуется тяжелым и стремящимся вниз, а малое — легким и стремящимся вверх» (Тимей, 63с). Тяжелое, по Платону, это то, что труднее поддается «насилию», смещающему тело из сродственного ему местонахождения, а легкое — поддается этому внешнему воздействию легче. У Платона, таким образом, легкость и тяжесть — это всегда относительные меры сопротивления тел внешним воздействиям, выводящим их из «родственных» им сред, в которых им свойственно по природе находиться. Меньшие части легче, чем большие, уступают насилию, — говорит Платон. Поэтому тяжесть для него зависит от массы тел или количества частей, некоторых однородных и весомых частей, 3 Heath Th. A History of Greek Mathematics. Oxford, 1921. V. 1. P. 343.
146 Раздел первый образующих тела. Именно этот момент прежде всего вызывает критические замечания Аристотеля. Характерно, что Аристотель ничего не говорит о том, чем он обязан Платону в своей теории веса. Из приведенного нами отрывка видно, насколько — несмотря на серьезные расхождения — Аристотель сохраняет — в переосмысленном виде — некоторые существенные моменты платоновской теории, в частности идею «естественности» движений. У Платона, по существу, есть понятие о естественном движении тел и элементов. Так, например, он говорит: «...если мы стоим на земле и отделяем части землеподобных тел, а то и самой земли, чтобы насильственно и наперекор природе ввести их в чуждую среду воздуха, то обе стихии проявят тяготение к тому, что им сродно, однако меньшие части все же легче, нежели большие, уступят насилию и дадут водворить себя в чужеродную среду» (Тимей, 63d). Однако, как показывает этот отрывок, «естественное» движение Платон понимает совсем иначе, как иначе у него понимается и то, что называет «естественным местом» Аристотель. Это отличие Платона от Аристотеля (помимо уже отмеченного выше преобладания количественного и относительного начала у Платона) составляет принцип стремления подобного к подобному, который имеется у Платона. Этот традиционный принцип, идущий от ранних досократиков, сохраняется у Платона, но отбрасывается Аристотелем. После отмеченной выше чисто количественной трактовки легкого и тяжелого данный принцип является второй важной характеристикой платоновской теории веса, или «тяготения». Рассмотрев разнообразие явлений тяжести, Платон говорит: «...но одно остается верным для всех случаев: стремление каждой вещи к своему роду есть то, что делает ее тяжелой» (Там же, 63е). Обобщая эти два принципа, платоновскую теорию можно резюмировать так: тела тяготеют к подобным им телам пропорционально количеству однородных частей, из которых все они состоят. Идея естественности движения и места у Аристотеля, однако, сильно отличается от ее платоновского прототипа. Если у Платона естественность целиком укладывается в рамки принципа стремления подобного к подобному, то Аристотелем она мыслится как чисто космологическое определение, как система естественных мест, присущих элементам. «Если, — говорит Аристотель, используя яркий пример для иллюстрации своей мысли, — поместили бы Землю туда, где сейчас находится Луна, то никакие части Земли не стали бы двигаться к ней, но она бы двигалась именно туда, где сейчас находится Земля» (О небе, IV, 3, 310Ь2-5). Эффект тяготения, по Аристотелю, не эффект стремления подобного к подобному; это не большая масса земли притягивает другие части земли, «оторванные» от нее. Тяготение состоит в стремлении Земли к своему естественному месту, находящемуся в центре мира и обусловливающему ее естественное движение. Сопоставляя платоновский и аристотелевский подходы к проблеме веса, мы замечаем, что у Платона причудливо сочетаются наиболее далекие идеи: идея количественной природы свойства весомости, и поэтому его относительности, с «архаической» идеей о сродстве тел, об обусловленном их родовой общностью притяжении. У Аристотеля мы не находим ни первой идеи, ни второй. Поэтому теория веса
Аристотелевская теория тяготения: качественный подход 147 Стагирита, видимо, оказалась в принципе более живучей: она была более стабильной из-за ее внутренней «умеренности». Рассмотрим теперь критику Аристотелем количественной трактовки веса более подробно. В этом моменте раскрывается специфика нематематического подхода Аристотеля. Аристотель считает, что именно количественный подход Платона является основным пунктом его разногласий с ним. Излагая Платона, Аристотель говорит, что у него «...численное превосходство частей в каждом случае есть превосходство в весе» (О небе, IV, 2, 308Ь8). Численным превосходством, большим количеством одинаковых частей объясняется большая тяжесть свинца по отношению к дереву. В теории Платона, продолжает Аристотель, «все тела образованы из одинаковых частей и из одной материи, в противоположность обычным мнениям» (Там же, 308Ы1-12). Такой подход, справедливо замечает Аристотель, имеет дело только с относительным значением понятий легкого и тяжелого и «ничего не говорит о легком и тяжелом в абсолютном смысле» (Там же, 308ЫЗ). Но, обращает внимание Аристотель, ссылаясь на опыт, наблюдения и общепринятые взгляды, «огонь всегда легок, всегда движется кверху» (Там же, 308b 14). Он отталкивается от количественного подхода прежде всего потому, что в нем нет места для абсолютных значений легкого и тяжелого, количественная трактовка веса означает выбор относительного смысла этих понятий. Выдвижение идеи абсолютности качеств тяжести и легкости равносильно выдвижению неколичественного или качественного подхода: качественные различия в весе неуничтожимы никакими вариациями количеств тел, они абсолютны. Абсолютность и качественность выступают как «синонимы», одно необходимо предполагает другое, переходит в другое. Действительно, абсолютность космологической структуры, на базе которой основывается определение Аристотелем легкого и тяжелого, оказывается предпосылкой его качественной теории веса. Но какая же функция в этой качественной теории отводится Аристотелем количеству? Согласно Аристотелю, количество — это второстепенный вспомогательный фактор, способствующий лучшему выявлению абсолютной качественной природы тел. Опять, ссылаясь на наблюдение, Аристотель говорит, что платоники неправы, потому что в логике их теории, при варьировании количества вещества, можно заставить, например, огонь падать вниз, так как большая масса огня, по их взглядам, должна быть тяжелее, например, малой массы воды. Нет, возражает своим противникам Стагирит, «чем больше количество огня, тем выше его легкость, тем быстрее его движение кверху» (Там же, 308Ы9-21). «Очевидно, что огонь, каким бы ни было его количество, движется вверх, если при этом ничто извне ему не препятствует, а земля — вниз» (Там же, 311а19-21). Количественный подход угрожает снять и даже перевернуть качественные абсолютные различия элементов. Это для Аристотеля совершенно неприемлемо, так как, по его мнению, не согласуется ни с опытом, ни с общепринятыми взглядами. Апелляции к наблюдению и здравому смыслу у него не прекращаются, пока он критикует количественный подход и формулирует свой собственный. Итак, количественный фактор — это лишь вспомогательный момент, лучше оттеняющий
148 Раздел первый абсолютную — и неустранимую никакой игрой количеств — качественную природу тел. Аристотель варьирует эти возражения: «Всегда, — говорит он, возражая Платону, — большее количество воздуха движется кверху более быстро, и, вообще, всякая часть воздуха, поднимается, исходя из воды» (Там же, 308Ь27-29). Факты эмпирического наблюдения абсолютны, они не зависят ни от каких количеств гипотетических частиц, «треугольников» Платона или «атомов» Демокрита. Мы видим, как опорой качественному подходу служит феноменологическое описание процессов, основанное на абсолютизации качественных различий. Форма (фигура) тел, так же как и количество вещества или масса тела, является второстепенным фактором по отношению к качественной природе тела. «Фигура тела, — говорит Аристотель, — не является причиной их движения вверх или вниз абсолютным образом, но лишь причиной их более быстрого или более медленного движения» (Там же, 6, 313а14-15). Влияние фигуры тел несомненно для Аристотеля. Опыт с очевидностью свидетельствует об этом. Например, тяжелые тела дискообразной формы плавают на поверхности легких тел. Иголка скорее тонет, чем диск, будучи сделанной из того же материала, так как она легко расслаивает свою среду и внедряется в нее при падении благодаря своей форме. Таким образом, фигура тела, т. е. геометрический фактор движения тел, подобно количественному — числовому — фактору, является лишь вспомогательным моментом по отношению к качественной определенности тела, определяющей — абсолютным образом — характер его естественного движения. Фигура, как и число (масса), может способствовать или препятствовать их движениям, но не может изменить сам характер этого движения. Количественный подход в глазах Аристотеля разнообразен. Подробнее всего он останавливается на платоновской теории, затем критически разбирает атомистическую, используя ту же систему опровергающей аргументации. В целом Аристотель различает три основных разновидности количественного подхода к проблеме веса тел: платоновский, атомистический и, наконец, представления, использующие фактор величины частиц (Там же, IV, 2). Сюда можно еще добавить количественный подход в его чисто макрогеометрическом варианте, сводящий различия в весах к различиям в фигуре тел (Там же, 6). Все эти варианты имеют одно общее основание, выделяемое в ходе их анализа Аристотелем: «Действительно, — говорит он, резюмируя анализ различных вариантов количественного подхода, — если имеется только одна материя, то не будет ни абсолютно тяжелого, ни абсолютно легкого» (Там же, 309b34-35). Если тела составлены из частиц одной и той же материи, то они будут обладать только относительными свойствами, зависящими от числа этих частиц. По Аристотелю же, качества нельзя оторвать от материи, материя разнообразна по качеству и эти качественные различия абсолютны и несводимы к количественным различиям однородной — ив перспективе — бескачественной материи. «Нелепости, — говорит Аристотель, — возникают всегда, как только приписывают всем телам одну и ту же материю» (Там же, 2, 309Ь34-35). Несомненно, что принцип единства и материальной однородности мира, выдвигаемый оппонентами Аристотеля, куда более радикально порывал с традиционными
Аристотелевская теория тяготения: качественный подход 149 мифолого-религиозными представлениями о структуре мира (дуализм «земля — небо»), чем качественные космология и физика Аристотеля, по сути дела дающие этим представлениям солидное теоретическое оправдание. Поэтому не случайно, что творцы науки Нового времени (XVI-XVII вв.) так резко полемизировали именно с Аристотелем, находя в атомизме и, особенно, в платонизме историческую традицию, адекватную своим новаторским задачам. Вместо представлений об однородной и единой для всех тел материи, количество и форма частиц которой обусловливает все их свойства и качества, Аристотель вводит представление об абсолютно качественно различных телах: одни — абсолютно по природе легки, другие — тяжелы. Эти их различия несводимы, неуничтожимы: увеличение их количества способствует лишь более яркому проявлению их неизменной качественной природы. Перечислим основные моменты аристотелевской критики количественного подхода. Во-первых, это принцип абсолютности качественных различий, во-вторых, это опора на свидетельства эмпирического наблюдения и здравого смысла и, наконец, опора на принцип противоположностей. Действительно, атомисты приписывают атомам тяжесть, но легкость — противопонятие тяжести — исчезает в таком случае из их системы. Аристотель сохраняет и «реабилитирует» традиционный принцип противоположностей, по которому был нанесен удар именно количественным подходом в широком смысле слова. И у Платона, и у атомистов одна противоположность (тяжелое) поглотила другую (легкое). Основная тенденция такого подхода — это сведение многообразия качеств к возможно минимальному числу исходных качеств, стремление вывести как можно больше качеств из исходных предпосылок, из вариаций количества, геометрических форм, структуры. Относительность легкого и тяжелого означает, что объективное значение имеет одна лишь тяжесть: легкость выводится как относительно меньшая тяжесть. У Аристотеля подход совсем иной: противоположные качества равноценны и в равной степени «объективны», они неустранимы ни ссылкой на субъект восприятия, ни игрой количеств или форм частиц. Говоря об атомистах и Платоне, оставивших из оппозиции «легкое — тяжелое» только тяжелое, Аристотель ссылается на опыт, согласно которому со всей очевидностью имеется тело, движущееся вверх во всех стихиях, — огонь. «Следовательно, — заключает Аристотель, — это тело не может быть тяжелым, если только не существует тела, в глубину которого оно бы опускалось» (Там же, 4, 311Ь24-25). То, что существует абсолютно легкое тело, есть такой же факт наблюдения у Аристотеля, как и существование абсолютно тяжелого тела. Феноменологическое описание свидетельств обыденного опыта, его наблюдений подкрепляет общую схему противоположностей, как, впрочем, видимо, существует и обратный эффект: традиционная схема сама влияет на направленность наблюдений и их описание. Вообще качества, а в частности качества легкого и тяжелого, задаются Аристотелем как констатации феноменологического описания свидетельств обыденного опыта. Например, вода и воздух являются постольку легкими или содержат легкое, поскольку любая наобум взятая их часть поднимается выше поверхности земли (Там же, 311а25-26).
150 Раздел первый Итак, Аристотель критикует атомистов и Платона как трезво мыслящий эмпирик, оспаривающий выводы смелой теоретической спекуляции. Теоретическое мышление может обойтись без этой фатальной, в глазах Стагирита, редукционистской тенденции, без сведения одной противоположности к другой. Конечно, это будет иное теоретическое мышление, находящееся в ином отношении к «эмпирии». Согласно Аристотелю, это будет действительно физический подход, который он противопоставляет чисто логическому подходу (О возникновении и уничтожении, I, 2, 316а). В контексте аристотелевского анализа свойств легкости и тяжести, в контексте космологического анализа проблемы движения, существенную роль играют понятия формы и материи: нижнее относится к верхнему, как материя к форме. Естественное место, по сути дела, понимается Аристотелем как собственная форма соответствующей стихии. Поэтому движение тела к его естественному месту есть его самореализация, осуществление его собственной формы, содержащейся в нем потенциально, что и обнаруживается в самом акте естественного движения. Таким образом, механизм движения стихий объясняется как на языке понятий «материя — форма», так и на языке понятий «потенция — акт» в полном соответствии с общим пониманием движения как «энтелехии подвижного» (Физика, III, 2). Элемент, благодаря естественному движению, достигает актуализации своей природы и своей формы: естественное место и есть его форма, как сосуд есть форма в нем находящегося (жидкого) тела. Только находясь в своем естественном месте, он является самим собой, и только это стремление к самоактуализации есть, по Аристотелю, теоретически ясная причина явлений тяжести. «То, что производит движение вверх и вниз, — говорит Аристотель, — есть то, что производит легкое и тяжелое, и то, что движется, является в потенции легким или тяжелым, и перемещение каждого тела к своему естественному месту есть движение к его собственной форме» (Тамже,310аЗО-310Ы). Одной из важных задач, решаемых аристотелевской теорией веса, является дедукция четырех элементов. В основании этой дедукции лежат космологические предпосылки, которые, как мы уже это видели, составляют основу различия абсолютно тяжелого и абсолютно легкого. .. .Тяжелое и легкое, — говорит Аристотель, — существуют как два тела, так как имеются два места, центр и периферия. Отсюда следует, что существует также промежуточная область между двумя этими местами, которая получает каждое из своих двух определений по отношению к другому крайнему месту: так как то, что является промежуточным между двумя крайностями, является сразу и периферией и центром (Тамже,1У,4,312а7-10). Аристотель здесь формулирует космологические предпосылки для последующего вывода на их основе необходимости существования двух промежуточных по свойствам легкости и тяжести тел. Характерной особенностью этого рассуждения является то, что оно содержит ярко выраженный принцип космологической детерминации тел и их свойств: специфическое тело, обладающее определенными свойствами,
Аристотелевская теория тяготения: качественный подход 151 существует как функция системы естественных космологических мест. Таковы прежде всего огонь и земля, которые являются абсолютно легким (огонь) и абсолютно тяжелым (земля) именно в силу существования абсолютного центра и абсолютной периферии. «Место» мыслится Аристотелем вполне конкретно — это место как собственная форма тела или элемента. Отличие аристотелевской дедукции элементов от соответствующей дедукции Платона (Тимей, 31b-32b) состоит в том, что она свободна от математических соображений. У Платона четырехэлементный состав космоса обосновывается соображениями числовой пропорции между стихиями, так как только в этом случае космическая связь стихий оказывается «прекраснейшей». У Аристотеля же мы находим не математические соотношения, а феноменологическую аналогию на базе качественных космологических допущений, основу которых составляет понятие естественного места. Как справедливо отмечает американский историк древней науки Ф. Сольм- сен, сравнивая характер платоновской и аристотелевской дедукций элементов, вывод стихий у Платона носит скорее физико-математический, чем космологический характер4. К этому замечанию мы должны только добавить, что сам космологический подход Стагирита является качественным подходом. Действительно, свойства легкости и тяжести выступают как основные космологические качества. В этой теории тяжести, являющейся продолжением анализа проблемы движения, качества сильно объективированы. Даже у Платона мы видим, что дедукция элементов предполагает субъективный характер основных качеств космоса. Космос, по Платону, есть прекрасное тело, которое должно быть видимым и осязаемым (Тимей, 31b-c). Из необходимости быть видимым следует стихия огня, а из необходимости быть осязаемым — стихия земли. У Аристотеля такой «субъективности» в качествах мы не находим. Во-первых, кинематический угол зрения (проблема движения) приводит к абстрагированию от большинства качеств, обычно связываемых с элементами и телами. «Исчезают» даже такие качества, как теплота огня и холод земли, как влажность и сухость, которые составляют основу теории элементов в книгах «О возникновении и уничтожении». Все эти качества не соответствуют космолого-кинематическому видению мира, которое здесь выражено. Аристотель упрощает качественное многообразие, оставляя в поле зрения только два качества-свойства — тяжелое и легкое. Космоло- го-кинематический подход придает этим качествам вполне объективное содержание: указанные качества представляют собой универсальные характеристики конкретного космологического движения. Отмеченные нами моменты говорят о том, что качества у Аристотеля подвергнуты строгой селекции, объективированы и представлены в виде определенной системы, имеющей четкий космологический и физический смысл. Аристотель целиком подчиняет количественный фактор (в данном случае это масса элемента) качественной природе элемента. Качественные различия (легкое — тяжелое) выступают у него 4 Solmsen F. Aristotle's System of the Physical World. N. Y., 1960. P. 285-286.
152 Раздел первый как абсолютные различия: они несводимы им к чему-либо другому, ни к количеству и фигуре, ни друг к другу. Итак, теперь мы можем перечислить основные черты качественного подхода Аристотеля, ярко проявившегося в его теории веса: отбор и объективизация качеств, абсолютность и взаимная несводимость отобранных качественных различий, концепция противоположностей и, наконец, специфический универсальный понятийный аппарат (форма — материя, потенция — акт), сочетающийся с сознательной опорой на эмпирическое наблюдение и феноменологическое описание явлений.
К ПРОБЛЕМЕ ГЕНЕЗИСА УЧЕНИЯ АРИСТОТЕЛЯ О δυνάμεις (Meteor. IV) Учение Аристотеля о δυνάμεις как о своеобразных качествах-силах, действующих без какого-либо материального субстрата или первоматерии (πρώτη ΰλη), интересно для исследователя прежде всего тем, что содержащиеся в нем представления о качествах значительно расходятся с учениями о качествах, излагаемыми в «Метафизике» и в «Категориях». Это расхождение, кратко говоря, выражается в том, что качества как δυνάμεις выступают относительно самостоятельно, в то время как обычно качества у Аристотеля, во-первых, абсолютно зависят от сущности (ουσία) и, во-вторых, не действуют без материального субстрата. Попытка объяснения специфического статуса качеств в учении о δυνάμεις привела нас к предположению, что в данном случае анализ Стагирита ориентирован не схемами языка, а схемами1 определенного рода ремесленной практической деятельности (сад — кухня — аптека)2. В настоящей статье мы хотим продолжить обсуждение проблемы генезиса учения Аристотеля о δυνάμεις, введя в план исследования историческую традицию, которая могла бы послужить основой для этого учения. Такой исторической традицией нам представляется прежде всего гиппократов- ская медицина. Для того чтобы убедиться в этом, проанализируем представления о качествах-силах (δυνάμεις), содержащиеся в Corpus Hippocraticum. Из всего гип- пократовского собрания, насчитывающего 72 произведения (Дильс), мы выбираем только два произведения, с нашей точки зрения наиболее важные: «О природе человека» — De nature hominis (NH) и «О древней медицине»— Deprisca (vetera) medicina (VM). Медицинское знание, представленное в гиппократовской литературе, можно схематически подразделить на три типа: во-первых, тексты, в которых явно преобладают умозрительные гипотетические построения, мало чем отличающиеся от натурфилософии; во-вторых, эмпирические подходы и разработки, критикующие плодотворность философского умозрения в медицине; наконец, ряд промежуточных между этими двумя полюсами подходов, где теоретическое конструирование носит специально медицинский характер и озабочено его «пригнанностью» к врачебному опыту. Именно к этому последнему типу принадлежат построения, развиваемые автором NH. 1 Понятие «схемы» здесь употребляется в том смысле, который был разработан по отношению к науке Аристотеля Лё Блоном (Le Blond J.-M. Logique et méthode chez Aristote. P., 1939; 2 éd. 1970). 2 См. выше работу Качества в картине мира Аристотеля.
154 Раздел первый Природа человека понимается автором трактата как, во-первых, составленная из элементарных качеств-сил теплого, холодного, сухого и влажного (сокращенно ТХСВ), а во-вторых, как набор четырех компонентов3: крови, слизи, желтой и черной желчи. В плане специально медицинских начал алкмеоновской мотив изономии (DK24 В4) получает дополнительный акцент количественной пропорции: тело бывает «наиболее здоровым тогда, — говорит автор NH, — когда эти части соблюдают соразмерность во взаимном смешении в отношении силы и количества» (δυνάμιος και του πλή9εος — «когда гуморы находятся в точной пропорции между ними как в качественном, так и в количественном отношении», — переводит это место Жак Жуанна4). Здесь алкмеоновская изономия уже разложена на качественную и количественную проекции. Характерно, что детализация происходит именно на специально медицинском уровне теоретизирования и практически отсутствует или выявляется гораздо слабее на философском уровне, где говорится о силах теплого, холодного, сухого и влажного. Понятно, что этого требовала сама лечебная практика и она же давала средства для этого (врачебный рецепт, ремесло аптекаря). Эти два плана подхода к природе человека объединяются с помощью метеорологии или, точнее, анализа времен года с точки зрения преобладания в них каких-то сил-качеств из ТХСВ. Учение о сезонной доминации гуморов плюс естественные представления о преобладании разных качеств-сил в разные времена года дает базис для согласования общей философской основы и специально медицинской теории гуморов. Поэтому о несоединимости {inconciliable, — говорит Ж. Жуанна) этих позиций, видимо, вряд ли можно говорить. Можно сказать, что теплое, холодное, сухое и влажное — это начала порождения тела, генетическая природа человека: «Когда тело человека умирает, необходимо, чтобы каждое из этих начал возвращалось в свою природу, именно: влажное к влажному, сухое к сухому, теплое к теплому, холодное к холодному» (NH, 3). Тела живых существ возникают из этих начал и к ним же возвращаются. Такого соотношения нет в случае гуморов. Правда, когда человек умирает, мы можем видеть, что он «исходит» кровью или другим гумором. Однако эти наблюдения автор не считает дающими основания для вывода о том, что природа человека и есть, например, кровь. Неправильно, настаивает он, что «человек и есть одно из тех веществ, после очищения которого они видели смерть человека» (NH, 6). Здесь критикуется монизм в его медицинской форме, так как, по убеждению автора, человек одновременно содержит все гуморы. Однако не этот смысл гуморов как элементов занимает автора NH в первую очередь: главное значение гуморов в том, что они, будучи хорошо смешанными и уравновешенными, являются основой здоровья. Видимо, их можно считать той формой четырех качеств-сил, которая организует конкретное протекание жизненных 3 Характерно, что автор ни разу не употребляет термин «гумор» (χυμός или ίκμάς) для обозначения этих начал: он прибегает к парафразам типа τα έν τω σόματι ένεόντα «в теле содержащиеся». См.: Hippocrate. La Nature de l'homme / Ed., trad., et comment, par J. Jouanna. В., 1975. P. 33. 4 Hippocrate. La Nature de l'homme. P. 173 и ел. Гиппократовские авторы даются нами в переводах Б. И. Руднева по изданию: Гиппократ. Избранные книги. М., 1936.
К проблеме генезиса учения Аристотеля О δυνάμεις (Meteor IV) 155 процессов, болезни и выздоровления тела. Медицинский опыт устанавливает корреляцию гумора с элементарным качеством-силой: «...Увидишь на опыте, — говорит автор, — что слизь наиболее холодна» (NH, 7). А «зимою, — продолжает автор, увеличивается в человеке количество слизи, так как она из всех элементов, существующих в теле, наиболее подходит к природе зимы, будучи весьма холодна» (Там же). Так прочерчивается корреляция гуморов и элементарных качеств через посредство четырех времен года: зима — слизь, весна — кровь, лето — желтая, осень — черная желчь. Круговорот сезонов приводит к циклическому изменению в соотношении гуморов: «Все эти элементы (имеются в виду гуморы. — В. В.) содержатся постоянно в теле человека, но только вследствие перемен года они то увеличиваются, то уменьшаются» (Там же). Интересно, что двигателем гуморов выступает Солнце с его периодичностью. Это положение мы найдем и у Аристотеля по отношению ко всем процессам становления в подлунном мире. Элементарные качества ТХСВ являются динамическими началами: «Одно будет брать верх над другими, более сильное над более слабым» (NH, 3). Этот динамизм проникает и в гуморы. Однако здесь он приглушен вещественным мотивом: гуморы прежде всего выступают как вещественные компоненты, хотя они и наделены качествами-силами и действуют посредством их. Теплое, холодное, сухое и влажное скорее обладают силами, проявляя их в действии порождения тел, чем сами являются силами. На это указывает основной текст для понимания смысла понятия δυνάμεις в ΝΗ: «Необходимо, — говорит автор, — .. .чтобы человек не был что-нибудь единое, но чтобы каждое из того, что содействует рождению, имело в теле такую силу, какой оно содействовало» (ΝΗ, 3). Это означает, что сила качества сохраняется после порождения организма, и та сила, с какой качество содействовало вместе с другими при рождении, та же самая сила сохраняется в порожденном теле. Сила выступает, таким образом, как инвариантная характеристика начал-качеств. Инвариантность сил, видимо, обусловлена их взаимной поддержкой: они «питают друг друга взаимно» (ΝΗ, 7). Эту инвариантность динамического аспекта по отношению к изменчивости вещественного воплощения мы обнаруживаем в том, что силы сохраняются, хотя вещественное их представление меняется. Действительно, описываем ли мы процессы, протекающие в организме, на языке гуморов врачей или на языке стихий философов (огонь, воздух, вода, земля), силовой аспект этого описания остается неизменным. Именно это позволило Г. Пламбёку утверждать, что здесь впервые «понятие dynamisa используется для определения действия как такового и притом в рамках определенной теории»5. В отличие от автора NH, автор трактата «О древней медицине» (VM) принадлежит к медикам эмпирического направления. «Эмпирическое» здесь не означает, что в его рассуждениях, всегда исходящих от самого врачебного опыта, нет теоретических предположений. Однако их выдвижение сопровождается сознательным 5 Plamböck G. Dynamis in Corpus Hippocraticum // Akad. Der Wissenschaften und Literatur in Mainz. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwiss. Kl., Jg. 1964. 2. S. 16.
156 Раздел первый отталкиванием от натурфилософских гипотез, несогласующихся с повседневной практикой медицины. Если автор NH принимает в качестве философского фундамента учение о четырех элементарных качествах, то автор VM именно его и отвергает: «Действительно, — говорит он, — ...не теплое имеет великую силу, а терпкое, безвкусное и все прочее, о чем я говорил, как в человеке, так и вне человека, среди тех веществ, которые поступают в пищу или питье, или снаружи втираются и прикладываются» (VM, 15). Теплое, холодное, сухое и влажное не действуют сами по себе: действуют силы питья, пищи, притираний, в которых эти силы всегда выступают совместно. Опыт показывает, что самыми сильными веществами являются не теплые вещества или холодные и т. д., а терпкие, острые, безвкусные и т. д. Вместо основных тактильных пар четырех основных качеств автор VM выдвигает набор качеств вкусового порядка, ближе стоящих как к практике врача, так и к практике повара. И в самом деле, если в трактате NH мы не находим понятий, ведущих свое происхождение от кухонного очага, сада и аптеки, то здесь эти понятия (πέψις и родственные ему) занимают очень значительное место. Именно с помощью таких понятий автор VM «побивает» терапию, основанную на выдвижении в качестве начал качеств ТХСВ. Автор так обобщает эту терапию: «В самом деле, если вредит одно из них (из четырех основных качеств-сил. — В. В.), то подобает облегчить противоположным...» (VM, 13). Но возьмем конкретный случай, говорит автор, «человека по природе не из крепких, но из более слабых; пусть он ест сырую и необработанную пшеницу... а также сырое мясо и пьет воду. Вследствие такого образа жизни этот человек... будет терпеть многие и тяжкие расстройства...» (Там же). Как же лечить его? Теплым, холодным, сухим, влажным? Нет, отвечает наш врач, «самое верное и очевидное здесь лекарство — это, отнявши те яства, которыми он пользовался, предложить ему вместо пшеницы хлеб и вместо сырого мяса вареное...» (Там же;разрядка наша. — В. В.). Значит, правильный подход, по мысли автора VM, состоит в «умеривании» и преобразовании сил-качеств пищевых продуктов с помощью приготовляющей обработки, в частности варки (πέψις). Далее он подробно рассматривает, в чем же эти процессы «пепсиса» состоят. Опять он берет не «пепсис» вообще, а конкретный случай: приготовление хлеба, замешивание теста и его выпечку. В этом процессе на сырую пшеницу воздействует много средств, каждое из которых в отдельности имеет собственную силу и природу (δυνάμεις και φύσιν). В результате такого сложного процесса часть своих качеств-сил пшеница теряет, а часть приобретает. Следующую главу автор начинает с удивительно детализированного перечня разных способов и условий выпечки хлеба. В этих условиях значимы и качественные факторы (очищенное от шелухи зерно или нет берется за основу) и количественные (количество воды при приготовлении теста). «И в каждом из этих условий существуют, — говорит автор VM, — великие силы и притом нисколько между собой не схожие» (Там же, 14). И эти-то силы, как он говорит ниже, разнообразны по своему роду, по своей величине и бесконечны по числу. По поводу трактовки этого места нам бы хотелось высказаться подробнее. Приведем его целиком: «Есть в человеке, — говорит автор VM, — и горькое, и соленое, и сладкое, и кислое, и жесткое, и мягкое, и многое другое в бесконечном
К проблеме генезиса учения Аристотеля О δυνάμεις (Meteor IV) 157 числе, разнообразное по свойствам, количеству и силе» (άλλα μυρία παντοίας δυνάμιας έχοντα πλήθος και ίσχύν; разрядка наша. — В. В.). Властос, разбирая вопрос о статусе анаксагоровских качественных противоположностей, рассматривает гип- пократовские тексты, и в частности трактат YM, и говорит, ссылаясь на разбираемое место, что «обиходный термин для "качества" был dynamis, сила»6. На это Гатри ему возражает: «.. .но в месте в VM, к которому он (Властос. — В. В.) отсылает, говорится, что качества не есть силы, но что они обладают силами» (παντοίας δυνάμιας έχοντα)7. Нам кажется, что Властос не настаивает на том, что качества есть силы в противовес тому, что они ими обладают. Скорее он подчеркивает, что эти аспекты (быть и обладать) здесь еще не слишком отчленены друг от друга. «Сила» для него есть свойство веществ, имеющих одинаковое имя с качеством, которым они обладают. А эта общность имени (одно имя и для качества и для его «носителя») и вводит здесь в заблуждение. Превосходное исследование Джонса проясняет этот вопрос. Джонс показывает, что в VM сам автор называет качества силами и в то же время говорит о том, что силы присущи качествам, что качества ими обладают8. Так, например, в XVII главе VM холодное (το ψυχρόν) есть сила, а в XV главе теплое (τόθέρμόν) обладает силой. Это легко понять. Термины το ψυχρόν, το θέρμόν — субстантивированные прилагательные, и в качестве таковых они в равной мере называют вещество, которое является холодным или теплым, и сами качества холода и тепла. Поэтому как обозначения веществ они вступают в отношение к силам как к тому, чем они обладают. Но как обозначение самих качеств они относятся к силам как к тому, чем они сами непосредственно являются. Так что правы оба, и Гатри и Властос: в данном месте «качества» выступают как название вещей («многие другие» вещи), и «силы» им действительно присущи в других местах, где «качества» называют не своих носителей, а сами свойства, они тождественны «силам». В реальной практике и, соответственно, в теоретизировании, эту практику выражающем и организующем, динамический аспект несомненно преобладает над вещественным. Не вещества сами по себе, но силы — вот истинные причины всех заболеваний. «Все причины страданий, — говорит автор VM, — сводятся к одному и тому же: самое сильное больше и очевиднее всего вредит человеку» (VM, 6). Вредоносное действие любая сила оказывает тогда, когда она превышает пределы человеческой природы, ее собственные силы усвоения и сопротивления. Чтобы быть здоровой, природа человека должна превозмочь «грубые и сильные» вещества. Грубость превозмогается «варкой», а сила послабляется, умеривается смешением (VM, 3). В VM явно доминирует динамический подход к природе человека и мира вообще. Мир воздействует на человека, а человеческая природа борется с воздействиями: 6 Vlastos G. The Physical Theory of Anaxagoras // The Pre-Socratics. A Collection of Critical Essays / Ed. by A. P. D. Mourelatos. Princeton (New Jersey), 1974. P. 471. 7 Guthrie W.K.C.A History of Greek Philosophy. Cambr., 1965. Vol. 2. P. 286. Not. 1. 8 Jones W. H. S. Philosophy and Medicine in Ancient Greece, with an Edition of Περί άρχαίης ιητρικής. Baltimore, 1946. P. 93.
158 Раздел первый борьба сил, их взаимодействие, уравновешивание или разбалансировка, смешение и выделение в чистом виде — вот основные факторы, определяющие состояние человеческого тела и других тел. По справедливому замечанию Миллера, этот принцип динамизма «является основой всего медицинского мышления автора (VM. — В. В.) и несомненно он был общим базисом для всей эмпирической медицины с самых ранних времен»9. Этот момент важен для нас: динамическое понимание мира, выражение его на языке самостоятельно действующих и взаимодействующих сил-качеств лежит в основе эмпирической медицинской традиции, относительно независимой от философской традиции. У ранних философов мы очень редко обнаруживаем термин δύναμις. Например, у Парменида (В9) слово δύναμις используется для обозначения качественных противоположностей, характеризующих две основные «формы» — свет и тьму. Но у медицинских писателей, начиная с Алкмеона, это слово обозначает ведущее понятие, развертывающееся в целую динамическую концепцию. Если у философов вещи образуются из стихий, хотя и наделенных активностью и динамизмом, то у врачей начала природы суть сами силы: вещественный момент здесь отступает на второй план. Этот динамизм, безусловно, связан с тем, что медицина есть искусство (τέχνη) (VM,1). Медицина — это не умозрение, но искусство, «которое существует на самом деле и которым все пользуются в делах весьма важных и в котором чтут хороших практиков и мастеров» (VM, 1). Как искусство медицина имеет дело практически только с воздействием разного рода. Эти воздействия, как и «центры», откуда они исходят, фиксируются в качеств ах-силах. Примат силы над веществом Пламбёк называет «основополагающей теоремой» (massgebende Theorem) концепций VM: «...действует не соленое, — говорит он, — излагая эту теорему, — а присущая ему сила, что, естественно, тождественно другим утверждениям о том, что всякое действие исходит от действующих сил»10. Впрочем, мы бы не стали настаивать на «чистом» динамизме автора VM, как то делает Пламбёк. Конечно, понятие силы выдвигается автором VM на передний план. Можно сказать, что для него понятие «природы» в значительной мере исчерпывается понятием «силы». «Они не думали, — говорит автор VM о своих предшественниках, к мнениям которых он присоединяется, — что человеку вредит сухое или влажное, теплое или холодное или что-либо другое подобное...а вредит то, что в каждом предмете есть слишком сильного, превышающего природу человека, что не может ею быть осилено» (VM, 14; разрядка наша. — В. В.). Обратим внимание, что автор VM здесь не просто отвергает ТХСВ как начала, стремясь заменить их другими подобными качествами (горьким, соленым, сладким и т. д.), но он вообще отвергает все качественные противоположности в роли вещественных конституентов, с тем чтобы заменить их одними лишь силами, или просто силой, которой обладает каждый предмет независимо от его качества. 9 Miller К W. «Dynamis» and «Physis» in «On Ancient Medicine» // Transactions and Proceedings of the American Philological Association. 1952. 83. P. 187. 10 Plambock. Op. cit. S. 27.
К проблеме генезиса учения Аристотеля О δυνάμεις (Meteor. IV) 159 В этом высказывании мы действительно видим серьезный шаг к динамическому воззрению (δύναμις-Anschauung, как говорит Пламбёк). Однако анализ текста VM, взятого в целом, не позволяет нам согласиться с выводами Пламбёка, которые, на наш взгляд, переоценивают эту тенденцию и в конце концов приводят к некоторой модернизации воззрении гиппократовского врача. Действительно, в главе XIX, разбирая причины лихорадок и подобных болезней, автор VM говорит: «...всё... вредящее человеку, всё происходит от сил». Силы же — это качества теплого, холодного, сухого и влажного, а также такие качества, как горькое, соленое и т. д. Но далее он приводит пример, где называет не качество-силу, а вещество, наделенное определенной силой (горечью): «Вот, например, — говорит он, — если разольется некоторая горькая влага, которую мы называем желтой желчью, какое беспокойство, жар и слабость овладевают тогда». Сила здесь «обернулась» своей вещественной проекцией. А далее он уже рекомендует лечение: «...до тех пор, пока все это поднимается в теле, непереваренное, несмешанное, нет средства прекратить боли и лихорадку». «Сварить» субстанцию-качество-силу, получив хорошее смешение, значит ослабить ее вредоносное действие и тем самым вылечить человека. Отсутствие догматического динамизма подтверждается и другим текстом из XXII главы: «Следует, мне кажется, — говорит автор, — знать и то, какие страдания происходят у человека от сил, какие — от фигур» (разрядка наша. — В. В.). Хотя в главе VI говорится, что силы обнимают все причины болезней, однако причины болезней ими не исчерпываются. Этот неожиданный мотив вполне понятен в контексте искусства, ремесла медицины и кухни, где имеют дело, конечно, не только с качествами-силами веществ, ноис посудой, с сосудами и их формой, чему также придается значение. В контексте умозрительной философии этот ход мысли был бы непонятен: а как же «принцип» динамизма, как же «основополагающая теорема» динамического подхода (Пламбёк)? Но контекст мышления, вплетенного в практику искусства, делает этот ход вполне понятным. Очевидно, что значение формы, в частности формы органов живого тела, было замечено в медицинской практике при анатомировании тел, начатом, видимо, Алкмеоном. Конечно, между языком сил и языком форм нет большого расхождения: формы тоже динамичны. Какая форма лучше втягивает влагу? — спрашивает автор VM. И заключает, отвечая на этот вопрос, что та форма, где полое и широкое стянуто в узкое. Автор VM и различает силы и формы, и сближает их, так как формы проявляют свои специфические силы (втягивание влаги, например). Рецепты, даваемые искусством врача, вполне аналогичны по своей структуре рецептам искусства приготовления пищи: в своих основаниях это, можно сказать, одно искусство. Мы уже видели, каковы познания нашего автора в хлебопекарном деле и какое значение придает он нюансам обработки пищевых продуктов в патологии и терапии. Мы бы хотели подчеркнуть, что насыщение медицины понятиями и приемами мышления, сформировавшимися в деятельности по переработке, приготовлению и использованию продуктов питания, характеризует не одного только автора VM, а всю гиппократовскую литературу. Приведем пример из сочинения «О воздухах,
160 Раздел первый водах и местностях». О дождевой влаге здесь говорится следующее: «Самое же светлое и легкое в ней остается и, будучи согрето и сварено солнцем, получает сладость» (гл. 8). В этом же трактате мы найдем и такой оборот медицинской речи: «У кого желудки крепки, — говорит автор, — и легко сжигают пищу, для этих полезны воды самые сладкие и легкие...» (гл. 7). Итак, солнце переваривает, а желудок жжет и сжигает. Они легко обменялись своими функциями, так как для гиппократовских врачей функции космического тела и телесного органа — идентичны, процесс здесь в принципе один и тот же. В заключение анализа VM рассмотрим вопрос о связи «качества» и «силы». Прежде всего заметим, что категории качества у нашего врача нет. В медицину это понятие проникает только после Аристотеля. Поэтому, говоря о качестве в рамках гиппократовской медицины, мы имеем в виду конкретные специфические противоположности, в которых содержатся все три аспекта будущих «качеств», «веществ» и «сил», но берем эти противоположности не в их «вещественной» проекции, а в аспекте их свойства, их своеобразия. В этом смысле качество и есть сила: сладкое сластит, теплое греет, и самое сладкое, т. е. самое качественное из сладкого, сластит сильнее всего. Чем чище качество, тем оно сильнее. Очевидно, что эти связи можно изложить и на языке веществ. Силы в концепции VM являются компонентами природы, и чем они «чище», чем изолированнее они выступают, тем они «сильнее». Подводя итоги нашему анализу исторических истоков аристотелевского учения о самостоятельно действующих качествах-силах, мы прежде всего хотим сравнить традицию использования сил у медицинских писателей с их использованием у до- сократовских натурфилософов. Во-первых, отметим фигурирующий в рамках обеих традиций синкретизм трех «понятий»: вещества, качества и силы. Однако если у гиппократовских писателей мы видим тенденцию к акцентированию именно динамической составляющей этого триединства, то у досократовских философов при наличии того же самого синкретизма мы отмечаем акцент скорее на вещественном начале, чем на силе. У медицинских писателей подчеркивается, что природа обнаруживается только в активности тел, т. е. в их «силах», что, только зная силы и условия воздействия на них, можно управлять природой организма. Сравнивая вклад медиков и философов в разработку учения о качествах-силах, об активности и пассивности во взаимодействии тел, Сольмсен, на наш взгляд, справедливо отмечает, что «как предшественники платоновской темы» способного действовать и испытывать воздействие «медицинские писатели более ближе подходят к этой концепции, чем досократовские физики» п. Медицинские писатели выработали понятие «силы» и ввели соответствующий технический термин. Как показал Суйле12, разработанная ими специальная концепция «сил» проникает в философию при посредничестве софистов. 11 Solmsen Ε Aristotle's System of the Physical World. A comparison with his predecessors. N. Y., 1960. P. 360. 12 Souilhe L Étude sur le terme «dynamis» dans les dialogues de Platon. P., 1919.
К проблеме генезиса учения Аристотеля О δυνάμεις (Meteor. IV) 161 Другое отличие медицинской традиции от философской традиции состоит в том, что динамический подход, вырастая на почве медицины как искусства, связывается с целым рядом соответствующих «технических» понятий, главными из которых являются πέψις и κράσις. Органические концепции смешения, развитие которых мы находим у Аристотеля, возникают и развиваются скорее на почве медицинской традиции, идущей от Алкмеона, чем у философов, у которых преобладает «механическая» трактовка смешения. Что же касается понятия πέψις, то оно является, видимо, исключительным достоянием медико-биологической традиции. Правда, и у досократовских философов мы встречаем истолкование качеств как самостоятельно действующих сил, что, однако, не становится у них основой всех их построений, чего нельзя сказать о медицинских писателях. Интересно, что такое истолкование качеств формируется у ранних натурфилософов в связи с разработкой проблемы роста и питания тел. Так, у Эмпедокла, который сам был врачом, основателем сицилийской медицинской школы, качества частично связываются с элементами, а частично выступают как самостоятельно действующие силы именно в связи с анализом питания. В своей поэме Эмпедокл описывает процесс питания на языке качеств-сил: «Так сладкое стало хвататься за сладкое, горькое устремилось на горькое, кислое набросилось на кислое, теплое совокупляться с теплым» (В90, пер. Г. Яку- баниса). Мы можем заметить по поводу этого фрагмента, что «субстанциализация» качеств, осуществляющаяся через понятие «силы», легко происходит в медико-биологических контекстах, в частности при разработке теории питания. Если учесть при этом, что такие качества-силы, как сладкое, горькое, кислое и т. п., являются качествами, с которыми имеет дело прежде всего врач, а затем и сам пациент, что кроме врачебного ремесла эти качества, очевидно, важны в ремесле садовника и повара, то отсюда мы можем заключить, что существует комплекс связей между миром «аптеки», «кухни», «сада» и понятийной схемой самодействующих качеств-сил. Мы обнаружили эту связь при анализе гиппократовских трактатов. Сейчас она выступила в философском тексте поэмы Эмпедокла. Это позволяет нам говорить об устойчивости данной связи, т. е. о ее существенном характере. Эта связь воспроизводится и в текстах Аристотеля. Принимая во внимание проделанный анализ, мы можем предположить, что использование качеств-сил у досократовских философов и у медицинских писателей было историческим источником соответствующей концепции у Аристотеля, причем вклад гиппократовских врачей был в этом отношении более значительным.
«МЕТЕОРОЛОГИЯ» АРИСТОТЕЛЯ И СОВРЕМЕННАЯ НАУКА Вышедший в свет в Ленинграде в 1983 г. текст четырех книг «Метеорологии» Аристотеля 1 — подлинный подарок для всех интересующихся историей познания. Книга рассчитана на массового, но, безусловно, увлеченного историей науки читателя. Ее вряд ли осилит старшеклассник, на которого как на потенциального читателя указывает аннотация к изданию, но с ней с радостью встретятся и студент, и специалист любого профиля — как естественник, так и гуманитарий. И не только встретятся, но сумеют найти в этой книге подлинную античную культуру и науку. Труднейшая задача довести до современного читателя сложный оригинальный текст, созданный 2300 лет тому назад, блестяще выполнена всеми участниками данного издания — от переводчика до художника, сумевшего прекрасно, с большим вкусом оформить книгу (удобный формат, переплет, форзацы, широкие поля с маргиналиями, кратко обозначающими содержание основного текста, и т. п.). Кстати, заметим, что отсутствие указателей вполне допустимо в таком популярном издании. Однако развернутое оглавление, на наш взгляд, все-таки следовало бы дать — в книге вообще нет никакого оглавления. «Метеорологии», или «Метеорологике», Аристотеля вообще очень «повезло». Во-первых, рецензируемое издание является вторым полным изданием перевода текста Стагирита. Впервые четыре книги «Метеорологии» были изданы в третьем томе сочинений Аристотеля в том же переводе2. А если учесть еще выпущенную в качестве приложения к первому тому «Всеобщей истории химии» IV книгу3, то настоящее издание можно считать уже третьим за последние несколько лет. Потрясающий успех Стагирита! Правда, не только его, но и современной филологии и истории науки, сумевших раскрыть для массового читателя живого, подлинного Аристотеля. «Метеорология» Аристотеля занимает вполне определенное место в его системе естествознания, располагаясь между сочинениями по физике («Физика», «О небе», 1 Аристотель. Метеорологика / Пер. с др.-греч. Н. В. Брагинской; под ред. д. ф. н. И. Д. Ро- жанского и д. геогр. н. А. X. Хргиана, с предисл. и коммент. Л.: Гидрометеоиздат, 1983. 240 с, илл. Эта статья — рецензия на указанное издание. 2 Аристотель. Сочинения: в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1981. 3 Аристотель. Метеорология. Кн. IV / Пер. Н. В. Брагинской, под ред. и с коммент. д. ф. н. И. Д. Рожанского и В. П. Визгина // Возникновение и развитие химии с древнейших времен до XVII века. М., 1980.
«Метеорология» Аристотеля и современная наука 163 «О возникновении и уничтожении») и сочинениями биологического цикла. Именно у Аристотеля мы впервые встречаем сам термин «метеорология» (I, 338а25). Предметом метеорологии в аристотелевском смысле выступает чрезвычайно широкая и, по нашим представлениям, совершенно гетерогенная область: от небесных и атмосферических явлений (Млечный Путь, кометы и т. п., а также снег, дождь, град, иней, роса и т. п.) до различных геологических и географических процессов, а также, как показывает IV книга, и всех тех явлений, относящихся к процессам становления в «подлунном мире» и охватывающих то, что сегодня изучается физической, органической химией и биохимией, биологией, сельскохозяйственными науками и другими дисциплинами. Если мы даже выделим особую IV книгу и будем говорить только о первых трех, то и тогда нас поразит объем той массы разнородных явлений, которые с единых позиций рассматривает Аристотель. Уже одно только это обстоятельство — попытка с единых позиций объяснить массу разнородного материала, как справедливо отмечает в предисловии А. X. Хргиан, — вызывает интерес у современного читателя (с. 9). Как же это делает Аристотель? Он проявляет типичную для него гибкость мысли, способность видоизменять свои общие установки, приспосабливать их для объяснения конкретных случаев, специфических проблем. Действительно, общее учение о четырех стихиях (земля — вода — воздух — огонь) он искусно видоизменяет с тем, чтобы оно могло эффективно объяснять мир «метеоров» — всего, что происходит в земной атмосфере (сам термин «атмосфера» отсутствует у Аристотеля, но фактически Аристотель излагает нам здесь свое учение об атмосфере и ее строении) и на земной поверхности. Такой теоретической основой, являющейся модификацией его общефизического учения об элементах, выступает в «Метеорологии» учение о двух видах испарений, поднимающихся с поверхности Земли под действием тепла Солнца — водного, парообразного и огненного, или дымообразного (I, 341b5-25). Парообразное испарение более тяжелое и поэтому занимает нижний слой атмосферы, а более сухое «пневмообразное» испарение из-за своей близости к огню легче и поэтому помещается Аристотелем в ее более высокий слой. Аристотель выдвигает теорию двух испарений в поисках ближайшей материальной причины для объяснения метеоявлений. Он сам ясно об этом говорит: «Пар — как бы вода в возможности, а испарение (имеется в виду сухое. — В. В.) — как бы огонь в возможности» (340Ь29). И далее он, как и следует из его общефилософского учения о материи и форме, возможности и действительности, идущего в своих основах от его учителя Платона, отождествляет эти виды испарения с материальной причиной (342а22). Иными словами, Аристотель конкретизирует применительно к «метеорам» свое философское учение о четырех причинах и основных категориях бытия. Интересно, что кроме материальной причины в данном контексте он называет только движущую причину — «верхнее обращение небес» (Там же) и «уплотнение сгущающегося воздуха» (Там же), но ничего не говорит о целевой причине, обосновывая это своим замечанием в конце IV книги: «Там, где преобладает материя, всего труднее увидеть целесообразность» (IV, 12,390а5). И в области атмосферных и им подобных
164 Раздел первый явлений, составляющих предмет первых трех книг, материальное начало явно преобладает, по мысли Стагирита, над формальным и целевым. Но уже в IV книге, где предмет исследования приближается к биологическому, целесообразность проступает более отчетливо. Комментируя учение Аристотеля о двух испарениях, автор примечаний замечает: «Будучи по существу совершенно неверной, она (т. е. теория двух испарений. — В. В.) тем не менее часто используется Аристотелем для объяснения разнообразных метеорологических и даже астрономических (кометы) явлений» (с. 209). Комментарий звучит странно, можно подумать, что Аристотель, будто бы зная о «совершенной ложности» этого учения, все-таки по какому-то злокозненному пристрастию к ошибке все равно использует его! Это недоразумение. Во-первых, ясно, что данное учение казалось Аристотелю верным и плодотворным, и он действительно мог связать его с наблюдениями и «объяснить» (пусть и неправильно с современной точки зрения) самые разные явления. А во-вторых, комментатор ничего не сообщает читателю о том, почему же Аристотель создал это учение, в чем причина его «пристрастия» к нему. Выше мы кратко показали, почему Аристотель выдвинул такое учение и почему ничего другого он выдвинуть и не мог, оставаясь греком IV в. до н. э. и Аристотелем из Стагиры. Подобного рода модернизацию, проекцию современной науки на науку Аристотеля мы находим и в другом комментаторском замечании относительно так называемой кухонной терминологии в IV книге. Однажды нам уже приходилось подробно говорить об этом4. Аристотель, вводя три вида «варки» (πέψις) и обозначая их как «незрелость», «недоварение», «обжигание» (о последнем мы скажем особо), замечает: «Следует иметь в виду, что, говоря так, мы используем слова не в обычном их значении. Однако общепринятых названий для вещей подобного рода вообще не существует, и поэтому перечисленные виды надо считать не тем, что обозначают сами слова, но чем-то сходным» (IV, 2 379Ы5-17). Комментарий к данному месту такой: это важное замечание, показывающее, что Аристотель прибегает к «кухонным» терминам из-за отсутствия научной терминологии, которая могла бы служить для описания процессов и превращений, имеющих в сущности химический характер (с. 237). Вряд ли отсутствие современной научной терминологии может нам что-то объяснить в мире античной науки вообще и науки Стагирита в частности. Аристотель вводит «кухонную» терминологию не потому, что он не знает современной химической, а потому, что в тогдашнем обыденном греческом языке не было слов для обозначения тех классов явлений, которые он умозрительно и, соотносясь в то же время с опытом своего времени, вычленяет. Ниже он указывает обстоятельства, обусловливающие применение такой терминологии: «Изменения (в природе. — В. В.) сходны (с данными, т. е. с встречающимися в мире ремесла-искусства. — В. В.), но названия они не имеют, между тем искусство подражает природе» (IV, 3 381b6). Речь у Аристотеля не идет об отсутствии какой бы то ни было «научной» терминологии для 4 Визгин В. П. Качества в картине мира Аристотеля // Природа. 1977. № 5. С. 68-77.
«Метеорология» Аристотеля и современная наука 165 естественных процессов, имеемых им в виду. Он констатирует отсутствие обыденных названий для них, но подчеркивает, что так как «искусство» (τέχνη) подражает природе, то резонно использовать для их обозначения именно те названия, которые в обыденном — не в научном! — языке существуют для аналогичных процессов, совершаемых в ремесле-искусстве, прежде всего именно в практике кухни. И основанием для создания такой «кухонной» терминологии выступает в глазах Стагирита тождество сущности процессов в мире природы и мире искусства, что он много раз подчеркивает (например, здесь же: 381b5). И если природа имитирует искусство в названиях, то только потому, что искусство имитирует природу по сути дела. В связи с «кухонной» терминологией у нас есть одно замечание к переводу. Аристотелевский «кухонный» термин στάτευσις переведен как «обжигание» в соответствии со словарем Дворецкого5. Однако, на наш взгляд, более удачным был бы перевод этого выражения так, чтобы при его передаче сохранялось стилевое единство всех трех терминов, обозначающих три вида «недоварения» (апепсии): «незрелость» или, еще лучше, «недосоз- ревание», «недоварение» и, наконец, «недожарка». Термин «обжигание» (вместо него мы предложили «недожарка») неудобен еще и потому, что в современном русском языке он полностью отождествлен со специальным технологическим термином «обжиг»6. А термин «обжиг» как раз никак в данном аристотелевском контексте не подходит, так как он обозначает вполне завершенную химико-технологическую операцию, а не то неполное, не ведущее продукт обработки к готовности использование огня, которое имеет в виду Аристотель. Наше последнее замечание относится к проблеме эксперимента у Аристотеля. Автор предисловия считает, что у Аристотеля есть «идея физического эксперимента» (с. 12), что Стагирит сам ставил опыты, которые он и описывает в книгах «Метеорологии», например фильтрацию морской воды через пустой восковой сосуд (359а). «Аристотелю, — пишет автор предисловия, — не было чуждо понятие об опыте в его современной форме — как о специально задуманном и искусственно организованном мероприятии, помогающем более глубоко проникнуть в свойства явлений. Наиболее интересен в этом смысле его опыт с фильтрацией воды» (с. 14). Опять-таки, на наш взгляд, модернизация Аристотеля. Если внимательно прочитать весь контекст описания Аристотелем фильтрации соленой воды восковым сосудом, то станет ясно, что это скорее всего передача наблюдений, которые делались многими практиками, чей голос так четко и внушительно здесь звучит. Действительно, Аристотель тут же рассказывает о том, как моряки замечают, что груженые корабли в пресной воде сидят несравненно глубже, чем в морской, что в соленой воде яйца плавают. Он замечает, что незнание этих свойств соленой воды «дорого обошлось» корабельщикам (359а10). 5 Дворецкий И. X. Древнегреческо-русский словарь. М., 1958. Т. 2. С. 1498. 6 Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1982. Т. 2. С. 531. На наш взгляд, традиционный латинский перевод assatio imperfecta, означающий букв, 'несовершенная жарка', вполне точен.
166 Раздел первый Аналогичные описания наблюдений встречаются в тексте всех четырех книг. Но описание наблюдений — еще далеко не современный физический эксперимент. И если даже редкие спорадические «опыты» в смысле искусственно создаваемой ситуации Аристотель и проводил сам или был их свидетелем, то все равно они вовсе еще не были тождественны современному эксперименту хотя бы потому только, что совершенно не были осознаны в качестве основания науки. Экспериментальная наука возникает значительно позднее, с XVII в., и она ставит эксперимент на определенное и решающее место в системе установления научной истины о природе. Кстати, описание восковой вазы в морской воде, как отмечает сам автор предисловия, отвечает такому «опыту», который «никому еще не удавалось воспроизвести, что объясняется, возможно, какой-либо ошибкой переписчика» (с. 15). Но, на наш взгляд, дело не в переписчике. Многие «опыты», приводимые Стагиритом, принципиально невоспроизводимы, так как являются описанием наблюдений бывалых людей, которые никто сознательно и не ставил своей задачей проверить, без чего, однако, нет физического эксперимента в смысле науки Нового времени. Французский исследователь опытной, эмпирической стороны аристотелевской науки П. Бурже специально занимался этим описанием «фильтрующей вазы» и пришел к выводу, что здесь нет никакого строгого позитивного исследования7. Аристотелеведение8 в основном приняло такую точку зрения, отказавшись от той историографической концепции, согласно которой Аристотель был почти современным экспериментатором, как это утверждал, например, Мийо9. На наш взгляд, аристотелевская «Метеорология» имеет такой успех у современного читателя не потому, что ее автор не чужд новой экспериментальной науке, а потому, что читающий ее находит у него богатство оригинальной и мало похожей на современную науку мысли, однако плодотворно питающей ее именно в силу своей исторической уникальности, широты и смелости. 7 Bourgey Ρ Observation et expérience chez Aristote. P., 1955. P. 142. 8 Le Blond J.-M. Logique et méthode chez Aristote: Etude sur la recherche des principes dans la physique aristotélicienne. 2 éd. P., 1970. 9 Milhaud G. La pensée scientifique chez les Grecs et les Modernes. P., 1911. P. 261-262.
К АНАЛИЗУ КВАЛИТАТИВИСТСКОГО ТИПА РАЦИОНАЛЬНОСТИ: СЛУЧАЙ АРИСТОТЕЛЯ Стремясь выразить некоторые особенности науки античности и средних веков, исследователи используют такие однопорядковые, близкие к синонимичности, термины, как «качественная физика»1, «квалитативизм»2, «теория качества»3, «качественная теория»4. Обычно эти характеристики раскрываются в негативных формулировках — «немеханические теории», «неколичественное природознание» и т. д. При анализе этих характеристик в соответствующем их значению контексте становится ясным, что все подобные способы выражения обозначают построенное по определенным принципам качественное знание. Совокупность таких принципов характеризует соответствующий этому знанию тип рациональности. Качественное знание — это специфическая когнитивная система, базирующаяся на свойственном такому знанию типе рациональности, возникающая и функционирующая в определенном историческом социокультурном контексте. Из перечисленных выше определений качественного знания, на наш взгляд, наиболее общим и в то же время точным является «квалитативизм». Его развернутую концепцию дал историк античной философии Леон Робэн, использовавший его для характеристики специфики аристотелевского мышления5. Поэтому, ставя своей задачей прояснение понятия «квалитативистский тип рациональности», мы не можем избежать анализа концепции квалитативизма Аристотеля, развитой французским исследователем. Несомненной заслугой Робэна является смелое в своей широте рассмотрение квалитативизма как универсальной характеристики мышления Стагирита. Во-первых, квалитативизм, считает Робэн, связан с таким основным понятием его метафизического учения, как «субстанция» («усия»). У Аристотеля, по его мнению, каждое качество или совокупность качеств может быть представлено как субстанция, что служит первым признаком понятия «квалитативизм»6. Иными словами, 1 Зубов В. Л. Аристотель. М., 1963. С. 129. 2 Robin L Aristote. P., 1944. P. 63. 3 Мейерсон Э. Тождественность и действительность. СПб., 1912. С. 344. 4 Sambursky S. The physical world of the late antiquity. L., 1962. P. 34. 5 Robin L· Op. cit. 6 Ibid. P. 64.
168 Раздел первый качества, хотя в принципе они (в онтологии) зависят от субстанций и определены как их атрибуты, выступают (например, в биологических трактатах Стагирита и, частично, в физических) субстанциально. Такой статус качества Робэн обозначает понятием «квалитет-субстанции». Указанную особенность качественного знания мы можем определить как субстанциализацию качества, что близко к тому, что Эмиль Мейерсон при характеристике немеханических теорий называет гипостазирова- нием качества. «Качественные теории, — говорит Мейерсон, — предполагают, что само качество предсуществует, что оно перемещается в более или менее гипостазированной форме»7. Во-вторых, квалитативизм Робэн связывает с логикой мышления Аристотеля. Это представляется нам более интересным потому, что упомянутая выше связь качества и субстанции отмечалась много раз и задолго до французского историка. Квалитативистский характер, считает Робэн, присущ логике самой мысли Стагирита. Заметим, что, следуя традиционному истолкованию аристотелевских «Аналитик» как чисто логических трактатов, Робэн упускает немаловажное обстоятельство: во «Второй аналитике» излагается не столько логика научного знания, сколько эпистемология, т. е. его теория. Правда, говоря о логике Аристотеля в разбираемом нами контексте, Робэн имеет в виду прежде всего силлогистику. Однако немалый интерес в данном аспекте представляет собой анализ и других сочинений «Органона», в особенности трактата «Об истолковании», в котором дается аристотелевская теория суждения. Что же такое, как говорит Робэн, «логика концептуального качества»8, т. е. квалитативизм самого мышления безотносительно к его предмету? К сожалению, у Робэна при ответе на этот вопрос преобладают негативные формулировки, согласно которым квалитативистская логика есть «чистая» логика, «чисто» логическое (главным образом, силлогистическое) связывание иерархизированных сущностей, каковыми являются сами понятия качества и субстанции. Что же такое «логика концептуального качества», мы узнаем из контрастного противопоставления Робэном аристотелевскому силлогистическому мышлению, оперирующему ква- литет-субстанциями, платоновского мышления с его геометрическим, механострук- турным объяснением качеств. Значит, «чисто логические» связи, конституирующие понятие «аристотелевский квалитативизм», означают, мягко говоря (а Робэн говорит гораздо жестче), недостаток экспликации качеств в механоструктурных понятиях. Однако сравнение Аристотеля с Платоном, на наш взгляд, проведено Робэном не вполне корректно. Поэтому искомого прояснения понятия «логика концептуального качества» не получилось. И не потому, что негативной формулировке самой по себе недостает определенности, хотя это, несомненно, и так. Контрастное сопоставление Платона и Аристотеля французский ученый проводит на примере объяснения ими смерти человека или смерти живого организма вообще. Однако если в случае Платона он рассматривает физическую (механоструктурную по своему характеру) 7 Мейерсон Э. Указ. соч. С. 366. 8 Robin L. Op. cit. P. 65.
К анализу квалитативистского типа рациональности: случай Аристотеля 169 теорию смерти, изложенную в «Тимее» (89с), то в случае Аристотеля он берет сомнительный (в качестве аристотелевского) классический перипатетический силлогизм с терминами «Сократ» — «человек» — «быть смертным». Действительно, этот перипатетический силлогизм, как показал Лукасевич, «не обязательно аристотелевский» 9. Такой силлогизм в форме вывода встречается впервые у Секста Эмпирика. Для разбираемой проблемы этим историческим уточнением можно и пренебречь, хотя оно немаловажно в других отношениях. Но допустим, что у Аристотеля был такой силлогизм: дело здесь, однако, не в нем, а в силлогизме вообще, который подобным сравнением возводится в ранг предметного теоретического знания. Правда, то, что подлинный аристотелевский силлогизм не был выводом, существенно и для нашей проблемы, но в первом приближении от этого можно отвлечься. Однако независимо от этого обстоятельства оригинальная и глубокая мысль о логических корнях квалитативизма была высказана. Правильное сопоставление двух величайших мыслителей античного мира мы бы получили в том случае, если бы указанную теорию Платона сравнили с действительно изоморфной ей, т. е. с аналогичной физической же теорией смерти организма у Аристотеля. Такое сравнительное исследование, предпринятое нами, позволяет уточнить различие в логике мышления Аристотеля и Платона, а кроме того, способствует уяснению понятия квалитативизма10. Поэтому сосредоточимся теперь именно на этом. Аристотелевская теория смертности организмов восходит к досократической традиции, к Эмпедоклу. Кстати, именно у Эмпедокла мы находим формулировку основной идеи аристотелевской физической теории смертности организмов. Аэ- тий говорит: «По мнению Эмпедокла, живые существа питаются тем, что им сродно, возрастают благодаря присутствию тепла, а вырождаются и гибнут вследствие недостатка того и другого» (DK А77)п. Однако, в отличие от Эмпедокла, у Аристотеля эта идея уточнена и развита (см. в «Parva naturalia» трактат «О юности и старости, о жизни и смерти», гл. IV, § 4,5 и гл. V, и в особенности трактат «О дыхании», гл. XVII, § 2, а также гл. IV, № 4-6, где дается критика демокритовской теории смерти12). В своей физической или физиологической теории смерти Аристотель отклоняется от вербально-логического или, точнее, метафизико-эйдетического квалитативизма13. 9 Лукасевич Я. Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики. М., 1959. С. 33. 10 Визгин В. П. Генезис и структура квалитативизма Аристотеля. М., 1982. С. 396-399. 11 Маковельский А. О. Досократики: Первые греческие мыслители в их творениях, в свидетельствах древности и в свете новейших исследований. Казань, 1915. Ч. И. С. 161. 12 Aristote. Parva naturalia. Petits traits d'historié naturelle / Texte établi et trad, par R. Mugnier. P., 1953. 13 В аристотелевском квалитативизме как в гетерогенном, структурно оформленном образовании мы выделяем три его типа: метафизико-эйдетический, или метафизический, физико- эйдетический, или физический, и физико-динамический, или динамический. Обоснование такой типологии квалитативизма Стагирита развито в нашей книге: Визгин В. П. Генезис
170 Раздел первый Платон же, напротив, в своей теории не физической смерти, а бессмертия души приближается к нему. Это означает, что основной контрастирующей оппозицией к аристотелевскому квалитативизму в целом выступает скорее не Платон, а атомизм. Итак, Робэн подчеркнул связь силлогистики с квалитативизмом Аристотеля. Как он считает, квалитативистское мышление вполне эффективно в онтологии, но малопригодно в физике. В контексте его концепции это объясняется тем, что онтология не требует никакого иного способа развертывания своего предмета, кроме логической дискурсии в силлогизмах, в то время как физика немыслима без «сверхлогических», т. е. не чисто логически-вербальных, обоснований связи эксплананса и экспланан- дума, а обоснования их, например, числом, мерой, фигурой. Несомненно, открывающиеся на этом пути аналогии представляют интерес. Дело в том, что само субъект-предикатное построение силлогистической процедуры коррелирует с основной схемой квалитативизма: «загрузка» субстанций как своего рода субстратов (носителей качеств) различными качествами в ходе их трансляции от субстанции к субстанции. Поэтому квалитативистскую модель рациональности мы можем представить в первом приближении как силлогистически правильное, логически нормированное «обговаривание» подлежащих в сказуемых, субъектов в предикатах, субстанций в атрибутах и акциденциях или вещей и явлений в качествах. Основная характеристика такого мышления — отказ от опосредования связи сущности вещи с ее явлением с помощью механоструктурных определений. Незначительность (если не полное отсутствие) подобного опосредования приводит к тому, что одни исследователи (например, В. П. Зубов14), говоря об Аристотеле, считают, что квалитативизм был у него не объяснением, а лишь описанием, что типично квалитативистские рассуждения греческого мыслителя сводились к феноменологическим констатациям. Другие же исследователи (Мейерсон, Робэн) признают объяснительную функцию квалитативи- стского мышления и именно с ней имеют дело. Не произнося окончательных суждений по этому вопросу, мы бы хотели подчеркнуть, что у Аристотеля, на наш взгляд, имеют место обе указанные функции качественного типа знания. У Робэна (как, впрочем, и у Мейерсона) квалитативизм рассматривается как концепция причинного объяснения. Связь же объяснения и описания, согласно его концепции квалитативизма, состоит в том, что описательный метод вводится там, где квалитативистский тип рациональности испытывает затруднения. А такие затруднения он испытывает там, где познание имеет дело с первичным рационализированием эмпирии, например в области истории, как натуральной, так и социальной. Однако ограничение сферы действия квалитативизма (он хорош, говорит Робэн, по существу только в онтологии) плохо согласуется с им же выдвинутым принципом его универсальности. Действительно, в соответствии с этим принципом Робэн не устает находить квалитативистские мотивы у Аристотеля везде: в теоретической физике, в этике, в риторике и эстетике. и структура... С. 406-414. Сжато изложено в статье: Vizguine V P. La structure du qualitativisme aristotélicien // Les Etudes philosophiques. 1991. No. 3. P. 364-367. 14 Зубов В. П. Указ. соч. С. 130.
К анализу квалитативистского типа рациональности: случай Аристотеля 171 Трудности интерпретации квалитативистского мышления вообще и аристотелевского в частности, противоречия в высказываниях о нем разных исследователей в значительной степени преодолеваются, если мы вместо недифференцированного и аморфно-унитарного представления о квалитативизме введем его четко определенную типологию или структуру, о которой мы уже упомянули. Это позволяет ясно установить в каждом конкретном случае, какой же именно тип квалитативизма имеется в виду15. Что касается Робэна, то у него аристотелевский квалитативизм отождествлен с его метафизико-эйдетическим типом16. Основная антиномия качественного теоретизирования кроется в фундаментальном для него понятии переноса, трансляции или перемещения качества от одной (квази)субстанции к другой, в которой наблюдается определенное «качественное изменение», подлежащее объяснению (теплое нагревает и т. п.). Этот момент перемещения качества отмечают в квалитативизме многие исследователи, но он остался, насколько нам известно, не проанализированным. А именно в этом пункте сосредоточена принципиальная антиномия качественного теоретизирования, квалитативистской рациональности как таковой. Раскроем эту антиномию в ее основных чертах. Начнем с того, что квалитативизм обычно понимается как альтернатива механическому подходу, причем оба подхода удовлетворяют принципу причинности, но разным образом: механицизм за изменением (качеств) видит изменение структуры и движения частиц («атомов»), а квалитативизм это же самое изменение объясняет простым переносом качества, возникновение которого наблюдается. Пример: нагревание тела. Механицизм объясняет его увеличением скорости механического движения частиц тела, а квалитативизм — контактом с незримой квалитет-субстанцией тепла, «переместившейся» в данное место. Механическое перемещение нам представляется самым понятным, самым рационально «прозрачным» из всех изменений потому, что в нем всегда — и очевидным образом — положено тождество предмета движения с собой, т. е. реализован в своей простоте и чистоте принцип причинности, положено «тождество тождества и нетождества», говоря гегелевским языком. Изменение («нетождество») прозрачным образом сведено здесь к тождеству: причина равна (тождественна) действию, но в то же время это тождество сопровождается изменением, которое тем самым «понято». Таким образом, именно механическое перемещение есть своего рода каноническое воплощение причинности как «тождества во времени» (Мейерсон). Но как тогда можно мыслить паритетность и автономию квалитативизма как «качественного» способа объяснения по отношению к механическому подходу, если в фундаменте его объяснительной фигуры лежит механическое перемещение квалитет-субстанции («флюида» физиков, например позднейшего «теплорода», или «элементарного качества» химиков)? Что такое вообще перемещение квалитет-субстанции? 15 Визгин В. П. Генезис и структура... С. 406-414. 16 Там же. С. 391-392.
172 Раздел первый Даже при ближайшем рассмотрении мы натыкаемся здесь на «клубок противоречий». Если субстанциализированное качество перемещается в пространстве, то как это может быть согласовано с таким существенным определением квалитет-субстан- ции, как непрерывность? При более пристальном рассмотрении обнаруживается, что трудно согласовать пространственные характеристики вообще с квалитет-суб- станцией, в которой обобщено как раз не пространство, а наполненное интенсивностью чувственно воспринимаемого качества время («ощущение»). Но если качества суть интенсивности, то перемещаться они могут лишь условно и в условном пространстве, но не в том, где перемещаются «атомы». Этот беглый анализ позволяет нам найти более глубокие спецификации квалитативизма как типа рациональности. В механическом теоретизировании (в пределе, в потенции) дифференцирующий, т. е. определяющий разнообразие и изменение на уровне явлений, фактор выступает исключительно как геометрический, пространственно-подобный (эту чистоту механического подхода в истории мы находим, пожалуй, только у Декарта). Скорости, частоты соударений и другие характеристики перемещения заполняют поле оператора объяснения (эксплананса) в механическом подходе. В качественном же знании дифференцирующим, а значит, и объяснительным фактором по отношению к становлению выступает «верхний слой» объяснительной схемы, т. е. сами качества или, в конце концов, время. Иначе говоря, качественное теоретизирование максимально (и, в конце концов, чрезмерно) использует экспликативные возможности самого объясняемого явления, мимо чего проходит механицизм. Горячее нагревает, говорим мы. Здесь качественный феномен (нагревание) мыслится не как голый результат чего-то иного по отношению к нему, как его чистое «вне-себя-бытие», простая неподвижность положенности пространственных характеристик, а как в себе самом активное, самодействующее начало, как нелинейный самодлящийся процесс. Переходы элементарных качеств как процессы, непосредственно данные в актуальном ощущении, не требуют никакого опосредования их пространством, его развертки: они представляют собой просто смены интенсив- ностей (холодное нагревается, влажное сохнет и т. п.). В качественном изменении пространство «снято», для фиксации качественного изменения достаточно нуля пространства — точки, так как вся его эволюция разыгрывается во времени. Как же в этом случае понимать «пространственное перемещение» качества, его трансляцию? Нет ли в таком типичном и общепринятом истолковании квалитативизма его «прочтения» механицистскими глазами? Очевидно, что, только вводя каким-то образом прерывность и переходя тем самым к механизации квалитативистской модели, можно сохранить характеристику перемещения. Но тогда она не будет характеристикой подлинного, не вырожденного и не смешанного с механицизмом квалитативизма. Мейерсон не замечает, что он, определяя квалитативизм через перемещение и присоединение качественной субстанции к данному телу17, противоречит своему же 17 Мейерсон Э. Указ. соч. С. 343.
К анализу квалитативистского типа рациональности: случай Аристотеля 173 собственному утверждению о том, что «гипостазированные качества» по существу своему непространственны и не могут быть таковыми18. Поэтому нам представляется, что одна из основных характеристик качественного знания раскрывается в том, что качество мыслится как феномен: «Не только каждое качество, как сказал Юм, но каждый оттенок качества или, вернее, ощущения... есть нечто законченное и довлеющее себе»19. Однако понятие феномена, видимо, также плохо согласуется с непрерывностью квалитет-субстанции. Непрерывность же — и здесь мы можем согласиться с Мейерсоном— представляет собой отличительную черту качественных теорий. Ряд исследователей (Таннери, Бурже) склонны рассматривать в качестве ведущей характеристики квалитативизма сенсуалистические позиции в гносеологии, сенсуализм вообще как познавательную ориентацию в широком смысле слова. Эта ориентация очевидным образом связывается с доверием к представлениям здравого смысла, и в этом видят основную причину «пороков» квалитативизма. В качестве модели квалитативизма берется опять-таки аристотелевская наука. У Таннери квалитативизм выступает как сенсуалистически-эмпирическая тенденция, противоположная рационализму. Таннери говорит, что, с одной стороны, имеется «тенденция примкнуть к явлениям, поскольку они открываются нам нашими чувствами при помощи поверхностного и грубого наблюдения, можно даже сказать, ясно выраженное признание популярных воззрений, поскольку они явно ошибочны, с другой стороны, существует тенденция возможно выше и скорее подняться в ряду причин, но посредством лишь простого анализа понятия, не обращаясь снова к опыту»20. Аристотель сам ясно осознавал связь своего квалитативизма с эмпиризмом. В первой книге «О возникновении и уничтожении», критикуя атомистов и Платона, он говорит: Те же, кто доводят деление до плоскостей, делают [всякое объяснение] невозможным... Причина того, что они в меньшей степени способны обозреть общепризнанные [факты], заключается в недостатке опыта. Поэтому те, кто лучше знает природные [явления], скорее могут делать предположения о первоначалах, позволяющих связать вместе многое. Напротив, те, кто [чрезмерно] предаются пространственным рассуждениям и не наблюдают за тем, что присуще [вещам], легко обнаруживают узость своих взглядов (De gen. et corr. 316a2-10)21. Аристотель противопоставляет логическое рассуждение, опирающееся на диалектику и абстракцию, физическому', стремящемуся сохранить специфические особенности 18 Мейерсон Э. Указ. соч. С. 372. 19 Там же. С. 368. 20 Tannery P. Les principles de la science de la nature chez Aristote / Mémoires scientifiques publiées par J.-L. Heiberg. Toulouse; P., 1925. T. VII. P. 214. 21 Аристотель. Сочинения: в 4 τ. M., 1981. T. 3. С. 385.
174 Раздел первый вещей, их чувственно воспринимаемые качества. Однако хотя корреляция между сенсуализмом в гносеологии и эмпиризмом в практике науки с квалитативистским типом рациональности несомненна, тем не менее нельзя отождествлять квалитати- визм с сенсуализмом. Действительно, в платоновском рационализме в целом и в его теории идей в частности мы находим типичные черты «логики концептуального качества», логики квалитативистского мышления. С другой стороны, у Аристотеля мы обнаруживаем критическое отношение к непосредственному чувственному опыту и здравому смыслу. Интересно, что сам Бурже, считающий источником аристотелевского квалитативизма сенсуалистическую установку, приводит множество примеров, демонстрирующих рационалистический критицизм Аристотеля. Ощущение прежде всего принадлежит к сфере качества, а в рамках обыденного опыта оно не дает точных процедур, но дает впечатления, обнаруживает способы бытия. И в этом, говорит Бурже, источник квалитативизма аристотелевской науки22. Ряд «смешных» (с точки зрения современного студента) ошибок Аристотеля, в особенности в его биологических сочинениях, можно объяснить как раз (чрезмерным) доверием к обыденному опыту, отсутствием разработанных приемов научного наблюдения. Правда, такое «объяснение» само еще надо объяснять: отсутствие строго научного в новоевропейском смысле наблюдения не может быть причиной, будучи именно отсутствием, а не позитивным бытийным определением аристотелевской «эпистемы» или ее культурного контекста. Более содержательную характеристику мы обнаруживаем, замечая сходство античного, аристотелевского в частности, любопытства (интерес к экзотике, к деталям, к пикантным подробностям) и возрожденческой «неразборчивости» в натуральной истории (например, у Альдрованди). Как подчеркивает Бурже, любовь к курьезам приводит Аристотеля — иногда — «даже к разрушению требований его системы». Но этот дух ничем не сдерживаемого любопытства вовсе не угашает рационалистического подхода, формулирующего те условия, при которых ощущение может быть достоверным. Так, например, Аристотель различает восприятие как достоверное ощущение от иллюзорной кажимости представления (Met. IV, 5,1010Ь2-4)23. Мы не можем согласиться с Бурже потому, что элементы физического и динамического квалитативизма Аристотеля, такие, например, как число и характер первичных качеств и элементов, существование естественных мест для элементов, не основаны исключительно на обыденном опыте. Они дедуцируются Аристотелем, опосредуются логическими связями, извлекаются не столько из непосредственного опыта, сколько из определенной научной традиции, выбор которой вполне рационально обоснован в рамках его системы в целом. Этой, в определенном смысле слова, рационалистической струи Бурже не замечает24. По-видимому, Аристотель 22 Bourgey L. Observation et l'expérience chez Aristote. P., 1955. P. 80. 23 Аристотель. Сочинения. M., 1975. T. I. С 137-138. 24 Bourgey L. Op. cit. P. 44.
К анализу квадитативистского типа рациональности: случай Аристотеля 175 в разработке своего подхода и своей системы в целом шел одновременно в двух направлениях, стремясь найти максимально гибкую эпистемологическую форму, могущую свободно совмещать опыт в его непосредственности, с одной стороны, и разум с его универсальным логическим опосредованием — с другой. У Аристотеля мир качеств как многообразие качественно оформленных субстанций упорядочен в строгую иерархическую систему. Прежде всего качества проходят проверку на фундаментальность (элементарность). Критически-рациональное начало смешивается здесь с наивно-сенсуалистическим подходом, что, впрочем, и характеризует Аристотеля как «реалиста». Это обычная, можно сказать, общепринятая среди исследователей характеристика Аристотеля25, гомологичная его характеристике, данной Расселом («разбавленный здравым смыслом платонизм»26) и Гомпер- цом («смесь платоника и асклепиада»27). Нужно заметить, что сама дедукция элементов и последующих ступеней восхождения подлунного бытия обусловлена биоцентристской установкой Аристотеля (точно так же, как платоновская космология обусловлена нуждой в человеке как носителе государственности). Таким образом, мы должны констатировать (совершенно оставшуюся в тени у Мейерсона, Робэна, Бурже) связь квалитативизма с биологизмом или, лучше сказать, телеологизмом Аристотеля. Действительно, существенное определение предмета, по Аристотелю, — это его функциональное, целевое определение. За недостаток такого определения природы Аристотель критикует даже Платона, у которого он сам научился этому подходу. Проиллюстрируем это примером. В трактате «О дыхании» Аристотель упрекает Платона в том, что он не указывает цели дыхательных функций. Аналогичный упрек он делает и в адрес демокритов- ской теории28. Но функция предмета и его качество — одно и то же по Аристотелю. Обыденный язык ясно фиксирует тождество качества и функции. Действительно, мы говорим, что X приехал в столицу государства Ζ в качестве посла государства Υ. «В качестве посла» равносильно «в функции посла»: быть послом — это качество человека, его функция в некоторой системе (государства Υ). Требование функционального определения предмета Аристотель выдвигает как в «Метафизике», так и в последнем параграфе IV книги «Метеорологики», этого самого квалитативистского (в смысле физико-динамического квалитативизма), хотя и со значительными механицистскими вкраплениями, сочинения Аристотеля. Однако это только одна сторона дела. Другая же сторона, напротив, состоит в ограничении и даже в отбрасывании динамического квалитативизма стихий (δυνάμεις) телеологическим принципом, в частности функционализмом биологических организмов и более высокоорганизованных (разумных) целостностей. Дело в том, что 25 См., например: Mansion S. Jugement de l'existence chez Aristote. Louvain, 1946. 26 Рассел Б. История западной философии. M., 1959. С. 182. 27 Gomperz Th. Griechische Denker. Leipzig, 1909. Bd 3. 28 См.: Aristote. Parva naturalia.
176 Раздел первый элементарные стихии-качества онтологически располагаются ниже сферы целевых отношений, которые в них еще только пробиваются. Напротив, организмы содержат эти отношения как определяющее их бытие. Поэтому в функциональном подходе, когда он применяется к неорганическому миру, содержится как бы некий «аванс», который надо еще суметь реализовать. В своем квалитативизме Аристотель присоединяется к ионийской традиции в греческой философии, для которой характерен динамический и синкретический взгляд на мир, сближающий понятие силы как источника движения, понятие свойства (и качества) и понятие первовещества как их субстрата в одно нерасчлененное целое. В русле этой традиции, корни которой уходят в дофилософское и донаучное мифологическое мышление, качества связывались с определенными телами и элементами (например, солнце — светлое и горячее, дождь — темный холодный), рассматривая^ при этом как нечто самостоятельно сущее, как субстанция, а не как простые свойства этих тел и элементов. Такая субстанциализация и динамизация качеств (что и составляет, грубо говоря, остов упомянутого выше физико-динамического квалитативизма) в течение длительного времени развивались внутри медико-биологического знания29. Так что в историческом плане связь биологизма с ква- литативизмом несомненна. Определенная связь этих понятий в логическом плане нами уже была отмечена. Добавим, что между элементарно-качественной схемой трансформаций элементов в физике и биологическим метаболизмом также есть известная взаимосвязь. Виталистическое или, точнее, биоморфное мышление типично для космологии греков вообще, для Платона и для Аристотеля в частности, хотя, конечно, наряду с этим подходом, мы находим развивающийся структурно-механический подход, зарождающийся в той же Ионии и достигающий своей возможной для античности зрелости в атомизме. Идея иерархической системы качеств интересна тем, что в ней можно, не прибегая к «некачественным» объектам, конструировать такие типично научные процедуры, как описание и объяснение. По существу, здесь мы имеем дело с моделированием исключительно на языке качеств основных познавательных и эпистемологических форм. Например, здесь существует даже своего рода редукция, а именно — вторичных качеств к первичным. Конечно, имеются свои принципиальные ограничения, определяющие пределы качественного знания вообще. Видимо, одним из таких «лимитирующих» моментов является то, что идея инварианта требует «сверхкачественных» отношений: измерения (метризм) и геометрии (графизм). Сохранение элементарного качества — умозрительный постулат квали- тативистской физики (впрочем, имеющий свои «рациональные зерна»), а не верифицируемое в числе и образе утверждение. Очевидно, что квалитативизм воздвиг немалые барьеры на пути рационального установления инвариантных определений. В частности, одним из таких барьеров в теории элементов служит путаница, 29 См. выше в работе «К проблеме генезиса учения Аристотеля о δυνάμεις (Meteor. IV)», с. 151-159.
К анализу квадитативистского типа рациональности: случай Аристотеля 177 вызванная расхождением между «принципиальным» качеством и «непринципиальным» качеством, носящим то же самое название в обыденном языке. Такое запутывание научного языка, обусловленное и слишком тесными связями, и прямыми заимствованиями из языка обыденного, имелось и у Аристотеля. В частности, идеальный элемент, например вода как суперпозиция элементарных качеств холодного и влажного и реальная вода в море были разными вещами, хотя они и могли легко замещать друг друга (что и происходило на практике) уже вследствие одного только тождества имени. «Идеальный» состав стихий мог игнорироваться Аристотелем, когда