Язык и моделирование социального взаимодействия - Сергеев В.М., Паршин П.Б.

Когнитивные методы в социальных исследованиях. Вступительная статья В. М. Сергеева [3]

X. Ваинрих. Лингвистика лжи. Перевод с немецкого Е. Г. Казакевич [44]

Р. Блакар. Язык как инструмент социальной власти. Перевод с английского Н. И. Лауфер [88]

Дж. Лакофф, М. Джонсон. Метафоры, которыми мы живем. Перевод с английского А. Н. Баранова [126]

X. Перельман, Л. Олбрехт-Тытека. Из книги Новая риторика: трактат об аргументации. Перевод с французского Т. Л. Ветошкиной [207]

Я. Xинтнкка, М. Xинтикка. Шерлок Холмс против современной логики: к теории поиска информации с помощью вопросов. Перевод с английского И. М. Кобозевой [265]

X. Р. Олкер. Диалектическая логика Мелосского диалога Фукидида. Перевод с английского М. А. Дмитровской [282]

Д. Херадствейт, У. Нарвесен. Психологические ограничения на принятие решения. Перевод с английского А. Н. Баранова [381]

X. Р. Олкер. Волшебные сказки, трагедии и способы изложения мировой истории. Перевод с английского В. Л. Цымбурского [408]

Предметный указатель. Составила Е. Г. Казакевич [451]

Указатель имен. Составила Е. Г. Казакевич [458]

Автор: Сергеев В.М. Паршин П.Б.

Теги: языкознание лингвистика моделирование сборник статей язык

Год: 1987

Похожие

Теория метафоры

У истоков классической науки. Сборник статей

Продвинутый англо-русский, русско-английский словарь. Разговорная речь, блатной язык, классика

Новое в зарубежной лингвистике. Лингвистическая прагматика

Текст

язык
И МОДЕЛИРОВАНИЕ
СОЦИАЛЬНОГО
взаимодействия

язык
И МОДЕЛИРОВАНИЕ
СОЦИАЛЬНОГО
ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ
Сборник статей
Вступительная статья В. М, Сергеева
Составление
В. М. Сергеева и П, В. Паршина
Общая редакция
В. В. Петрова
МОСКВА
«ПРОГРЕСС»
1987
ЙБК 81
Я 41
Рецензенты: доктор филологических наук Н. Д, Арутюнова
и доктор исторических наук А. А. Кокошин
Переводы с английского, французского и немецкого
Я 41 Язык и моделирование социального взаимодействия: Перево-
ды/Сост. В. М. Сергеева и П. Б. Паршина; Общ. ред.
В. В. Петрова. — М.: Прогресс, 1987. — 464 с.
Сборник знакомит читателя с методами моделирования социального взаи-
модействия и политического мышления, показывает специфику использования
языка в политической и дипломатической деятельности (приемы ведения пе-
реговоров, аргументации и т. д.). В сборник вошли работы ученых из США,
ФРГ, Франции, Норвегии и Швейцарии. Обсуждается широкий спектр идей
современной лингвистики и пограничных с ней дисциплин.
Рекомендуется лингвистам — специалистам по языковой коммуникации,
социо- и психолингвистике, искусственному интеллекту, а также логикам,
философам, политологам.
Я
4602000000-732 , о
--------------24—87
006(01)—87
ББК 81
ЯЗЫК II МОДЕЛИРОВАНИЕ
СОЦИАЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ
Сборник статей
Редактор Н. Н. Попов.
Художественный редактор С. В. Красовский.
Технические редакторы Д. Я. Белиловская, Л. В. Житии ков а.
Младший редактор Т. В. Есина.
Корректор В. В. Евтюхина.
ИВ № 15300.
Сдано в набор 27.04.87. Подписало в печать 14.12.87. Формат 60x84I/iC. Бумага
типографская № 1. Гарнитура обыкновенная. Печать высокая. Условн. печ. л. 26,97.
Усл. кр.-отт. 26,97. Уч.-изд. л. 27,02. Тираж 3120 экз. Заказ № 1225. Цепа 1 р. 90 к.
Изд. № 41878.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс» Государственного
комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 119841, ГСП,
Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 17.
Московская типография № 11 Союзполиграфпрома при Государственном комитете
СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 113105,
Нагатинская, 1.
Редакция литературы по философии и лингвистике
© Вступительная статья, составление и перевод на, русский язык —
издательство «Прогресс», 1987 7
КОГНИТИВНЫЕ МЕТОДЫ
В СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЯХ
1
В середине XX века в науке, оспованной на европейской куль-
турной традиции, наметился существенный разрыв в концепту-
альных парадигмах и методах исследования между гуманитар-
ными науками, с одной стороны, и естественными и точными
науками — с другой. В особенно резкой форме этот вопрос был
поставлен в известной лекции Ч. Сноу \ который был склонен
рассматривать гуманитарное и естественнонаучное мировосприя-
тие как «две культуры», сосуществующие и конкурирующие меж-
ду собой.
Вместе с тенденцией к специализации различных научных
направлений всегда существовала и обратная тенденция к инте-
грации научных дисциплин. В середине XX века эта широкая
тенденция выразилась в первую очередь в появлении таких науч-
ных направлений, как кибернетика, лингвистика и семиотика
культуры. Однако первая осталась в основном в рамках естест-
веннонаучного комплекса дисциплин, объединяя прежде всего
исследования по нейрофизиологии и теории автоматического регу-
лирования. Структурные исследования, напротив, проникли в ос-
новном в различные гуманитарные дисциплины — лингвистику,
этнографию, историю культуры, литературоведение, — слабо со-
прикасаясь с точными науками и практически не соприкасаясь с
естественными.
Ситуация существенно изменилась с начала 60-х годов в свя-
зи с появлением нового междисциплинарного направления иссле-
дований под названием «искусственный интеллект», задачей кото-
рого является создание программ для ЭВМ, моделирующих мыс-
лительную деятельность человека.
1 Сноу Ч. Две культуры. М., «Прогресс», 1973.
3
Однако первоначальные надежды на быстрое решение с по-
мощью ЭВМ фундаментальных проблем природы человеческого
мышления без привлечения самым серьезным образом данных
различных гуманитарных наук — лингвистики, социологии, исто-
рии культуры и т. д. — оказались тщетными. Человеческое мыш-
ление запечатлевает себя в производимых им предметах — тек-
стах, произведениях искусства, технических изобретениях. Изу-
чение продуктов человеческой мысли под определенным ракур-
сом — с точки зрения выяснения структуры знаний, необходимых
для их создания, — чрезвычайно важный этап моделирования
процессов человеческого мышления. Именно поэтому с середины
70-х годов начала интенсивно развиваться наука о знаниях —
когитология, являющаяся теоретическим аспектом искусственного
интеллекта. В настоящее время общепризнано, что без развития
науки о знаниях невозможно разрабатывать новейшие средства
информационной технологии — лингвистические процессоры, ма-
шины логического вывода, робототехнические устройства и т. п.
Вместе с тем в рамках самой когитологии бурно развиваются
различные направления, начинающие оказывать обратное влия-
ние на те области гуманитарных исследований, которые служили
первичной базой для когнитивных исследований. И одной из наи-
более затронутых этим влиянием областей оказались исследова-
ния социального взаимодействия, прежде всего анализ различ-
ного рода конфликтных ситуаций. Весьма существенный вклад
в методы исследования дают некоторые модели лингвистической
теории в силу того обстоятельства, что значительная часть соци-
альных взаимодействий происходит через тексты, и именно ана-
лиз текстов дает значительные возможности для понимания как
мышления людей, так и их социально значимых действии.
В настоящее время, несмотря на наличие весьма значительно-
го числа работ в данной области, парадигма исследований еще
окончательно не сложилась.— и этим объясняется известная
фрагментарность представленных в настоящем сборнике работ.
Тем не менее нам представляется важным проиллюстрировать
различные новые подходы к чрезвычайно сложной и ответствен-
ной проблематике, какой являются социальные исследования.
Вряд ли целесообразно пересказывать во вступительной статье
содержание работ сборника — большинство из них написаны до-
статочно ясно. Мы видим свою задачу в другом: ввести читателя
в представленную в сборнике проблематику и постараться по
мере сил восполнить упомянутую выше фрагментарность, пред-
определенную общей ситуацией в данной области исследований.
Попробуем разобраться в причинах того, что исследования в
области искусственного интеллекта и когитологии стали оказы-
4
вать заметное обратное влияние на исследования в гуманитар-
ных областях.
Труднооспоримым является тот факт, что, занимаясь анали-
зом социальных и политических структур, проблемами эволюции
культурных традиций, необходимо принимать во внимание прин-
ципы функционирования человеческого мышления. Это особенно
важно при анализе процессов принятия решений — чрезвычайно
существенном аспекте исследования социально-политической про-
блематики.
Подходы к исследованию процессов принятия решений, разви-
вающиеся с конца 40-х годов в рамках теории игр и теории опти-
мального управления, основывались на том, что альтернативы
выбора даны в готовом виде и критерии оценки этих альтернатив
фиксированы и достаточно просты. Описание процессов принятия
решений сводилось к математическим задачам оптимизации, ко-
торые, хотя и оказывались обычно достаточно громоздкими, могли
быть решены в рамках известных математических формализмов.
Недостатки подобных подходов стали проявляться уже в 60-х го-
дах в связи с обнаружением модельных ситуаций, в которых не
удавалось найти эффективного математического аппарата для
обоснования оптимального выбора !.
В настоящее время нет никаких сомнений в том, что струк-
туры знания в мышлении лица, принимающего решения, оказы-
ваются важнейшими элементами ситуации, неустранимыми из
модели принятия решения. Актуальной задачей является экспли-
кация и исследование типичных структур такого рода, для чего
требуется специальный аппарат, чрезвычайно далекий по своим
формам от традиционного аппарата математики.
В силу того что альтернативы выбора не даны a priori, они
конструируются либо ответственным за принятие решения лицом,
либо его окружением, и правила конструирования альтернатив
оказываются важнейшим моментом процесса принятия решений.
В процессе конструирования альтернатив большое значение име-
ет аргументация в пользу включения тех или иных альтернатив
в список значимых, иными словами, процесс онтологизацпи зна-
ния.
Наконец, оценки альтернатив также весьма не просты по сво-
ей структуре. Простейшие подходы к описанию оценок в виде
целевых функций никак не проясняют вопрос о природе и струк-
1 О так называемой «дилемме заключенного» имеется обширная литера-
тура, см., в частности: Rapoport A., Ch amm ah A. Prisoner’s Dilemma.
Ann Arbor: Michigan Univ. Press, 1965; Axelrod R. Cooperation and con-
flict. N.-Y, 1984.
5
туре аппарата оценки, в связи с чем потребовались совершенно
новые по своим принципам, когнитивные, логические и лингвис-
тические подходы к оценкам. Одна из важнейших оценок есть
оценка истинности, и именно в области теории истины в послед-
ние годы наметился существенный сдвиг. В целом оказалось, что
указанные выше проблемы в анализе процесса принятия решений
могут эффективно исследоваться с помощью методов, разработан-
ных в конце 60-х—начале 70-х годов в рамках работ по искус-
ственному интеллекту, прежде всего на основе развития методов
представления знаний1.
В качестве альтернативы математическим методам анализа
принятия решений давно уже выступают методы институциональ-
ного анализа2, ориентирующиеся прежде всего на изучение соци-
альных процедур принятия решений, методы социальной психо-
логии, исследующей характер лидерства, типологию групп, ответ-
ственных за принятие решений, и т. п. Эти исследования также
послужили питательной средой для когнитивных исследований.
Идеи «когнитивного диссонанса»3, изучение средств понимания
действительности, анализ социально-психологических неадекват-
ностей при оценке и выборе сценариев развития ситуации стали
отправной точкой для школы исследования политического мыш-
ления, возглавляемой Р. Абсльсоном4.
В настоящем сборнике статьи распределены в соответствии с
указанными выше тремя центральными проблемами.
1. Структура оценки — лингвистические средства управления
истиной.
2. Конструирование альтернатив — логика аргументации.
3. Логика рассуждений — представление и обработка знаний в
когнитивных системах.
Конечно, предлагаемые работы далеко не полностью покры-
вают указанные проблемы, которые в настоящий момент весьма
далеки от решения. Скорее эти работы носят постановочный ха-
рактер, ориентируя па самые перспективные пути исследований.
Нам представляется, что именно такой выбор в наибольшей сте-
пени будет стимулировать отечественные исследования в области
когитологии.
1 Schank R. С., Riesbeck Ch. К. Inside computer understanding.
Hillsdale: Lawrence Erlbaum Ass., 1981.
2 W i n h a m G. Negotiations as a management process. — “World Poli-
tics’; vol. XXX, Oct. 1977, № 1, p. 87—114.
3 F e stinger L. A Theory of cognitive dissonance. N.-Y., 1957.
4 Sc h ank R. C., A b e 1 s о n R. P. Scripts, plans, goals and understan-
ding. Hillsdale, New Jersey, 1977.
6
2
Первый раздел сборника посвящен проблеме анализа истины
и лжи с лингвистической точки зрения. Когнитивный анализ по-
зволяет получить результаты, приводящие к радикальному пере-
смотру «наивной» точки зрения па эти вопросы.
В основе нового взгляда па проблему истинностной оценки1
лежат два основных положения.
1. Язык— это поверхностная структура, выражающая глубин-
ные концептуальные конструкции — знания, «модели мира», опе-
рации над которыми совершаются в когнитивной системе челове-
ка в процессе восприятия и порождения речи.
2. Суть коммуникации состоит в построении в когнитивной
системе реципиента концептуальных конструкций, «моделей ми-
ра», которые определенным образом соотносятся с «моделями
мира» говорящего, но не обязательно повторяют их.
Язык есть эффективное средство внедрения в когнитивную
систему реципиента концептуальных конструкций, часто помимо
сознания реципиента, и поэтому язык выступает как социальная
сила, как средство навязывания взглядов.
Особое значение эти обстоятельства приобретают в конфликт-
ных ситуациях при неполной п недостоверной информации.
В условиях конфликта тексты, которыми обмениваются участни-
ки, зачастую оказывают большее влияние на формирование у них
моделей ситуации, чем на фактическое положение дел. Происхо-
дит парадоксальная трансформация онтологии мира. Модели мира
и знаний участников ситуации становятся не менее, а, может
быть, даже более «вещественны», чем внешние, объективно опре-
деляемые обстоятельства.
В подобных ситуациях в огромной степени возрастает значе-
ние средств анализа и интерпретации действий и высказываний,
служащих, по существу, единственным средством пробиться
внутрь сознания оппонента, выяснить его восприятие ситуации,
его систему ценностей и схемы принятия решений.
В настоящий момент ясно, что без понимания механизмов,
обеспечивающих интерпретацию действий и текстов, невозможно
адекватно анализировать конфликтные ситуации, переговоры,
функционирование политических и идеологических систем и т. п.
И в этом случае когнитивная парадигма дает существенные пре-
имущества в анализе. Более того, вероятно, и не существует
сколько-нибудь серьезной альтернативы когнитивным методам в
исследовании процессов социального взаимодействия.
Весьма существенными оказываются следующие положения
когнитивного подхода.
7
1. Механизмы интерпретации текста в потенции индивидуаль-
ны для каждого субъекта.
2. Механизмы интерпретации, как правило, не являются пред-
метом рефлексии для субъекта (это не так лишь у специально
обученных лиц).
3. Существуют групповые и социокультурные нормы интер-
претации текста.
Из этих трех положений выводятся далеко идущие следст-
вия *. Естественный язык вариативен. Каждая ситуация может
быть описана различными способами, эквивалентными с лингви-
стической точки зрения. Это отнюдь не означает, что два разных
лингвистически эквивалентных описания эквивалентны с точки
зрения социокультурных норм и индивидуальных механизмов
понимания текста. Простейший случай — понимающий субъект не
полностью владеет языком. Есть, однако, более сложные случаи,
когда говорящий идет на сознательное нарушение социокультур-
ных норм понимания.
Так, примеры и описания разного рода коварства в изобилии
встречаются в античной и средневековой литературе, причем
чаще всего можно найти примеры использования чрезмерно об-
щих описаний с последующим нарушением естественно (в рамках
принятых социокультурных норм) подразумеваемых условий.
Таким образом, становится ясно, что правила идентификации опи-
саний непременно предполагают предварительное согласование
средств интерпретации этих описаний.
Естественный способ выяснить тождественность средств опи-
сания — это задавание вопросов. Интересно отметить, что ограни-
чение на право задавать вопросы дает серьезнейшие преимуще-
ства той стороне в диалоге, которая защищена от вопросов, так
как перед пей открываются широчайшие возможности манипу-
лирования процессом понимания. Вероятно, именно по этой при-
чине придворный средневековый этикет запрещал задавать во-
просы королям.
К числу важнейших социокультурных норм использования
языка относятся правила соотнесения степени подробности опи-
сания ситуации с прагматическим контекстом. Нарушение этих
правил как мощное средство управления пониманием широко ис-
пользуется, в частности, в бюрократических целях (практика
«отписок»).
1 П а р ш и п П. Б., Сергеев В. М. Об одном подходе к описанию
средств в изменении моделей мира. — «Ученые записки Тартуского гос.
университета», 688: Труды по искусственному интеллекту. Тарту, 1984,
с. 127—142.
в
Умение вскрыть приемы неявного управления пониманием
есть важнейшее условие квалифицированного ведения полемики.
Обычно достаточно указать оппоненту на то, что он использует
приемы управления пониманием, чтобы свести на нет действие
этих приемов.
Когнитивный подход к процессу коммуникации бросает новый
свет и па теорию истины. Проблема отождествления описаний
является неотъемлемой частью теории истины. Следует добавить,
что нормативный (и обусловленный культурно-историческим про-
цессом) характер правил идентификации описаний определяет
культурно-историческую обусловленность познавательных про-
цедур.
В свете сделанных замечаний неудивителен значительный ин-
терес к когнитивным аспектам теории истины со стороны пред-
ставителей различных гуманитарных наук. В сборнике представ-
лены работы, ориентированные преимущественно на политиче-
скую проблематику.
Первый раздел сборника знакомит нас с работой X. Вайнриха,
содержащей философскую постановку проблемы использования
языка как средства выражения истины и лжи. Ту же проблему,
но уже как сугубо лингвистическую, ставит в своей статье Д. Бо-
линджер, пытающийся выяснить, с помощью каких конкретных
лингвистических средств осуществляются процессы управления
пониманием. Вместе с тем работа Болипджера сугубо установоч-
ная: в ней рассматриваются не столько ответы, сколько вопросы.
В общелипгвистпческом плайе опа фиксирует сдвиг интересов
ученых-лингвистов в сторону семантических проблем в начале
70-х годов.
В конкретно ориентированной работе Р. Блакара выявляются
многочисленные лингвистические механизмы «управления исти-
ной».
Раздел заключает подборка фрагментов из книги Дж. Лакоф-
фа и М. Джонсона «Метафоры, которыми мы живем». Книга эта
тесно связана с обсуждавшейся выше проблематикой лингвисти-
ческой теории истины, однако посвящена специальному предме-
ту — когнитивной теории метафоры.
Метафора не случайно стала центральным понятием, концен-
трирующим вокруг себя разнообразные идеи когнитивного харак-
тера. В настоящее время в когитологии наблюдается своеобраз-
ный «бум» исследований по метафоре 1.
1 Or tony A. (ed.). Metaphor and thought. Cambridge UK, 1979; Ару-
тюнова H. Д. Языковые метафоры. — В сб.: «Лингвистика и поэтика». М.,
«Наука», 1979.
9
Исследования природы метафоры ведутся уже давно в рамках
литературоведения. Однако после работы М. Блэка1 возрос инте-
рес к метафоре со стороны философов, лингвистов и исследовате-
лей в области истории и методологии науки. Особенно же важной
стала представляться роль метафоры в понимании, аргументации
и других когнитивных процессах в связи с развитием исследова-
ний в области логики естественных рассуждений. Дж. Лакофф
является пионером этого научного направления, и его обращение
к изучению метафоры далеко не случайно. В настоящий момент
можно с уверенностью сказать, что задача моделирования про-
цессов понимания текста на естественном языке не может быть
решена без успешного моделирования процесса метафоризации.
Кроме того, исследования как в области искусственного интел-
лекта, так и в области логики и методологии науки дают основа-
ние считать, что метафора — одно из основных средств порожде-
ния нового знания.
В настоящее время у пас нет достаточно полной когнитивной
теории метафоры, но существует множество частных теорий. Это
направление исследований представляется весьма перспективным
как для работ по моделированию в области искусственного ин-
теллекта, так и для работ по исследованию социального взаимо-
действия, в особенности для анализа механизмов воздействия
„средств массовой коммуникации.
3
Использование языка как средства «контрабандного» воздей-
ствия на сознание слушателя является частным приемом аргу-
ментации. Существует гораздо более широкий арсенал других
средств изменения моделей мира у партнера по диалогу.
Исследования аргументации имеют давнюю историю и восхо-
дят к риторической традиции античности. «Риторика» Аристоте-
ля и по сей день весьма актуальна. В то же время в самом отно-
шении к теории аргументации на различных этапах развития ев-
ропейской культуры наблюдались значительные колебания.
Исключительный интерес к риторике и логике в средние века
сменился почти полным забвением в XVIII—XIX веках, когда
исследования аргументации стали рассматриваться как схоласти-
ческие упражнения.-Да и в методологии и направленности иссле-
дований происходили существенные колебания.
Если в средние века широко обсуждались самые разнообраз-
ные аргументационные приемы, то в Новое время, с ростом авто-
1 Black М. Models and metaphors. Ithaca—N.-Y., 1962.
10
ритета научного знания, риторика и ее средства стали рассмат-
риваться как способ обмана, а изучение риторических приемов
с точки зрения научной этики стало выглядеть как своего рода
«потворство злу».
Конечно, применение риторики, в том числе и весьма злона-
меренное ее использование в целях разного рода демагогии, не
только не прекратилось, но и приобрело, в особенности в идеоло-
гии фашизма, поистине чудовищные размеры. В значительной
мере эти социальные обстоятельства, общий поворот научного
сообщества к изучению человека, социальных процессов и чело-
веческого мышления, а также развитие парадигмы когнитивных
исследований создали совершенно новые стимулы и обстоятель-
ства для изучения аргументации.
Попробуем коротко обрисовать основные черты нового подхо-
да к исследованию аргументации. Следует отметить существенное
отличие когнитивного подхода к аргументации от традиционно
логического подхода. В логической традиции аргументацию связы-
вают с истинностью. Аргумент — это демонстрация истинности
логического вывода. В когнитивном подходе аргумент—это текст,
изменяющий модель мира реципиента таким образом, чтобы по-
влиять на процесс принятия им решения L
Таким образом, когнитивная теория аргументации предпола-
гает в качестве предварительного условия определенную разра-
ботку модели когнитивной системы человека, то есть изучение
средств конструирования и изменения «моделей мира» в когни-
тивной системе. Соответственно изменяются как способы изуче-
ния аргументации, так и цели этого изучения.
В рамках когнитивного подхода, на наш взгляд, необходима
различать два смысла, которые может иметь понятие «теория
аргументации». Первый — дескриптивная теория аргументации,
использующая разнообразные логические средства и методы пред-
ставления знаний для описания реально протекающих процессов
аргументации. Основой дескриптивной теории аргументации дол-
жно быть изучение естественноязыковых текстов, описывающих
аргументационный диалог.
Второй — нормативная теория аргументации, предписывающая
наиболее эффективные средства убеждения в соответствии с си-
туацией. Под ситуацией здесь имеется в виду не только внешняя
1 Сергеев В. М. Структура диалога и «неклассические логики». —
«Ученые записки Тартуского гос. университета», труды по знаковым систе-
мам, выл. 17. Тарту, 1984, с. 24—32; он же: Структура аргументации в «Ме-
лосском диалоге» Фукидида. — В кн.: Математика в изучении средневековых
повествовательных источников. М., «Наука», 1986, с. 49—62.
11
ситуация общения, но и особенности когнитивной системы, а так-
же состояние сознания реципиента.
Указанная дихотомия является параллелью к широко извест-
ной оппозиции «язык—речь». С научной точки зрения первооче-
редной задачей представляется создание дескриптивной теории
аргументации, которая и должна стать базисом для разработки
нормативной теории.
Следующая необходимая дихотомия — это противопоставление
логической и прагматической аргументации. В основе своей оно
восходит к диалогам Платона («Теэтет», «Менон», «Государст-
во»), где систематически проводится различение знания и мне-
ния. Логическая аргументация — это аргументация, цель кото-
рой— обоснование и расширение достоверного знания на основе
принимаемой субъектом аргументации совокупности логико-гно-
сеологических процедур. Прагматическая аргументация — это
аргументация, использующая все доступные средства для созда-
ния у реципиента определенного мнения.
Следует отметить, что различение между логической и праг-
матической аргументацией — это не выделение средств аргумен-
тации (одно и то же средство может быть использовано как логи-
ческое и как прагматическое), а выделение точки зрения на аргу-
мент. В силу культурно-исторической обусловленности системы
логико-гносеологических процедур, используемых для получения
и обоснования достоверного знания, указанное различение, по
существу, определяется социальным контекстом аргументации.
Таким образом, в структуре аргумента могут быть выделены
следующие компоненты:
а) пропозициональное содержание аргументации;
б) логическая компонента (эпистема), осуществляющая при-
вязку пропозиционального содержания к существующей структу-
ре научного знания (или к иным, имеющим достаточно убеди-
тельную онтологию объектам — законам и социальным нормам,
фактам реального мира и т. д.);
в) прагматическая компонента (прагмема), осуществляю-
щая привязку пропозиционального содержания аргумента к осо-
бенностям когнитивной структуры, знаниям и состоянию созна-
ния конкретного реципиента, а также прямо к ситуации обще-
ния (например, использование угрозы применения силы).
Особо отметим, ч-то разделение на прагматическую и логиче-
скую аргументацию в диалоге зависит от точки зрения. Так,
использование сплы в качестве аргумента для реципиента всегда
выглядит как прагматическая аргументация, в то время как аргу-
ментирующая сторона часто заинтересована в том, чтобы препод-
нести использование силы как вынужденное действие, превращая
12
его в факт и представляя тем самым свой аргумент как логиче-
ский. Заметим, что прагматический характер аргумента, вообще
говоря, принято скрывать от реципиента.
Интересно отметить также, что в прагматике аргументации
чрезвычайно большое значение имеет онтологический статус по-
сылки. Часто реципиент не в состоянии проследить сам вывод,
но уверен в компетентности аргументирующего. В этом случае
логический, с точки зрения аргументирующего, аргумент превра-
щается в прагматический (для реципиента).
К примерам такого рода можно отнести использование Гали-
леем явления приливов. (факта абсолютно достоверного) для обо-6-
снования утверждения о вращении Земли. Логические доводы
Галилея оказались несостоятельными, однако именно этот довод
в силу убедительности посылки рассматривался инквизицией —
организацией, некомпетентной в вопросах физики, — как наиболее
опасный (превращаясь при этом в прагматический аргумент) L
Таким образом, дескриптивная теория аргументации должна
обязательно опираться на две модели, в разработке которых пред-
стоит еще очень много сделать: а) модель функционирования
достоверного знания; б) модель прагматики общения.
Исторически теория аргументации начала развиваться как
нормативная теория, целью которой было научить человека
эффективно вести дискуссию. Нормативные предписания ритори-
ки представляют значительный интерес для создания дескрип-
тивных теорий аргументации, выделяя некоторые базисные кон-
цепции и ориентируя исследователя-дескриптивиста на практиче-
ские проблемы. —
В настоящее время одной из наиболее важных проблем изу-
чения социального взаимодействия стало исследование перегово-
ров. Вряд ли нужно объяснять, какую важную роль играет пере-
говорная деятельность в нашем постоянно раздираемом конфлик-
тами мире. В то же время исследование процесса переговоров
имеет весьма значительный научный интерес.
Концептуальные результаты, полученные в процессе чисто
практически ориентированных исследований, послужили импуль-
сом к возникновению новых теоретических работ в области коги-
тологии и искусственного интеллекта. Дело в том, что модели-
рование переговоров, по существу, невозможно вне когнитивного
подхода. В этом убеждает двадцатилетний опыт в целом неудач-
ных попыток использования теории игр для моделирования пере-
говоров. Именно поэтому нам представляется весьма полезным
1 См.: О л ь ш к и Л. История научной литературы на новых языках. Т. 3:
Галилеи и его время. М.—Л., 1933.
13
познакомить читателей с открывающими второй раздел настояще-
го сборника фрагментами книги Д. Фишера и Р. Юри «Путь к со-
гласию», ставшей бестселлером в США и переведенной на многие
языки. Нам представляется, что исследователи когнитивных про-
цессов смогут многое почерпнуть из этого интересного руковод-
ства, и прежде всего взглянуть на процесс переговоров глазами
его участников.
При трактовке с точки зрения когнитивного подхода рекомен-
даций Фишера и Юри сразу же выделяются два момента. Пер-
вый — это эффективность применения приема, заключающегося в
выходе участника из своей роли, переходе на «метауровень».
Постоянное отстранение от ситуации, указание на заведомо не-
удачные модели взаимодействия («Давайте не будем играть в
„хороших парней” и „плохих парней”») демонстрируют важность
наличия у участников переговоров не только осознания, но и уме-
ния манипулировать некоторыми прагматическими категориями.
При этом нам представляется, что научная разработанность кате-
горий прагматики в настоящее время недостаточна для адекват-
ного описания эффективно применяемых переговорных тактик.
Второй момент — выявляемая Фишером и Юри значимость онто-
логии моделей мира для участников переговоров. Лозунг «обсуж-
дайте интересы, а не позиции» с точки зрения когнитивного под-
хода свидетельствует о необходимости внимательнее относиться
к онтологическому статусу различных типов знаний в когнитив-
ных моделях. Здесь возникает множество интересных вопросов \
связанных с изучением аргументационных средств, влияющих на
онтологический статус знания.
Следующая работа второго раздела сборника — фрагмент по-
лучившей весьма значительный резонанс книги «Новая ритори-
ка», написанной X. Перельманом и Л. Олбрехт-Тытекой. Книга
является ярким свидетельством возобновления научного интереса
к риторике в 50-х годах и имеет в значительной степени дескрип-
тивистскую ориентацию. Выбранные из нее фрагменты посвяще-
ны метафоре и аналогии — мыслительным операциям, особенно
широко обсуждавшимся в последние годы в связи с созданием
когнитивных моделей.
Интерес к исследованию аргументации стал оказывать влия-
ние и на другие дисциплины — прежде всего на логику и истори-
ко-политические исследования. Примером осуществления влияния
теории аргументации на логику является работа Я. Хинтикки и
1 См. об этом, в частности: Сергеев В. М. О логике аргументации в
«Основах метафизики нравственности» И. Канта. — В кн.: Кантовский сбор-
ник. Калининград, 1986, с. 47—54.
14
М. Хинтикки. Авторы предлагают новый взгляд на структуру и
методы логического вывода, основываясь на представлении о том,
что ключевым элементом вывода является задавание вопросов.
Интригующим примером влияния теории аргументации на иссле-
дование исторических процессов является работа известного аме-
риканского политолога X. Олкера, который анализирует «Мелос-
ский диалог» из «Истории» Фукидида с помощью логических
методов Н. Решера, демонстрируя тем самым новые возможности
в изучении структуры исторических процессов.
4
В третьем разделе сборника представлены работы, в которых
различные аспекты социального взаимодействия исследуются с
помощью методов представления и обработки знаний.
Применение методов представления знаний к проблемам со-
циального взаимодействия представляется весьма перспективным
по следующим соображениям. Основу исследований указанных
проблем составляет анализ текстов *. Для когнитивного подхода
к анализу текстов характерны две основные особенности:
а) объективизация структур знания, стоящих за текстом, с
помощью специальных методов представления знаний;
б) экспликация тех механизмов, которые позволяют понимать
текст, выявлять скрытые в нем структуры знаний.
Применение когнитивных методов позволяет избежать недо-
статков традиционного экспертного анализа текстов, который ха-
рактеризуется неясностью критериев отбора выделяемых в тексте
смысловых структур и невозможностью верифицировать резуль-
таты анализа. Даже в том случае, когда традиционный анализ
выполнен высококвалифицированным специалистом, неуверенность
в результатах не снимается. Именно поэтому в филологии такое
значение имеет репутация исследователя, работы которого рас-
сматриваются, как правило, в комплексе, так как только такое
всеобъемлющее рассмотрение дает возможность оцепить степень
объективности и тщательности анализа.
Когнитивные методы анализа текстов изменяют характер ис-
следования, приближая его к теоретическим методам точных наук.
Вместе с тем создаются принципиально новые возможности иссле-
дования механизмов культурно-исторических процессов. Выявля-
ются специфические для различных культурных традиций, для
разных социальных групп внутри одной культурной традиции
1 Имеется в виду текст в его семиотическом понимании, как единство
знаковой и смысловой структуры.
15
механизмы сознания, что позволяет по-новому взглянуть на исто-
рические события и ситуации.
Нам представляется, что в перспективе когнитивный подход
даст мощные средства для изучения исторической ограниченности
индивидуального и группового сознания, позволит проследить
эволюцию сознания, процессы обретения новых ценностей, инте-
ресов и целей, поможет найти новые принципы решения задач,
стоящих как перед индивидуумами, так и перед обществом в
целом.
Вместе с тем применение когнитивных методов не дает ника-
кой «теории» социального взаимодействия, культуры,, политиче-
ских явлений и т. д. Когнитивные методы — это лишь инстру-
мент, подобный измерительным приборам в экспериментальной
физике или математическим методам во многих областях науки.
Концептуальные моделп социокультурных и политических явле-
ний остаются за кадром применения когнитивных методов. Ког-
нитивный анализ — всего лишь первичная обработка материала,
упорядочение его и подготовка для содержательного анализа на
совершенно другом уровне. Мы можем вскрыть с помощью ког-
нитивного анализа внутренние модели мира того или иного исто-
рического деятеля или социальной группы, но ответы на вопро-
сы о том, почему эти внутренние модели именно такие, а не дру-
гие, как взаимодействуют между собой субъекты, для которых
характерна та или иная модель мира, что определяет успех тех
или иных конструкций восприятия ситуации, лежат вне когни-
тивного анализа.
Чрезвычайно важно, на наш взгляд, подчеркнуть, что при изу-
чении социального взаимодействия внутренние модели мира ока-
зываются частью объективной картины ситуации. Они имеют
столь же существенный онтологический статус, как и внешние
обстоятельства. Именно поэтому изучение моделей мира участ-
ников процессов социального взаимодействия является частью
предварительной работы по описанию ситуации.
Следует отметить, что когнитивные модели мира у каждого
человека обладают и определенной динамикой, изменяются по
некоторым правилам, которые можно выявить и зафиксировать.
Правила эти выступают как средства трансформации и порожде-
ния знания, и частным случаем таких правил являются хорошо
известные правила формально-логического вывода. Когнитивный
подход, однако, значительно расширяет возможности изучения
правил трансформации знаний, выявляя новый предмет изуче-
ния — логику естественных рассуждений.
Необходимо отметить следующее: методы представления зна-
ний и методы обработки знаний теснейшим образом связаны
16
между собой. Но если по ряду причин технического характера
методы представления знаний интенсивно развивались в связи с
работами в области искусственного интеллекта на протяжении
последних двадцати лет, то логика естественных рассуждений
стала развиваться только в последние годы1 2, в частности в связи
с разработкой экспертных систем, и в настоящее время положе-
ние дел в этой области все еще крайне неудовлетворительно. Су-
ществуют лишь частные методы, описывающие определенные
классы рассуждений. До сих пор отсутствует типология естест-
венных рассуждений. Так что для исследователей в данной обла-
сти остается чрезвычайно широкое поле деятельности.
Применение методов представления знаний для моделирова-
ния естественных рассуждений позволяет поднять и более общие
вопросы: в чем состоит специфика моделирования в гуманитар-
ных науках? Почему успех математических методов в гуманитар-
ных исследованиях оказался весьма ограниченным? Как вообще
можно осуществить формализацию тех рассуждений, которые
обычно используются в гуманитарных науках?
Разумеется, гуманитарные рассуждения во многом отличаются
от формальных выводов в математике. В основе математических
выводов лежат синтаксические преобразования текстов некото-
рой знаковой системы по определенным правилам, в идеальном
случае — контекстно независимым. В гуманитарных науках обыч-
но в качестве объекта анализа выступает текст, а основная опе-
рация, производимая над этим текстом,—это описание его в иной,
обобщенной системе понятий. Историк имеет дело с нарративны-
ми и археологическими источниками, и его задача — превратить
эти тексты (ведь археологические свидетельства в семиотическом
смысле — это тоже своего рода тексты) в некий другой текст, ис-
пользующий совершенно иную систему понятий, чем исходный
(стадии исторического процесса, взаимодействие социальных,
экономических, политических факторов, взаимоотношения клас-
сов и социальных групп и т. д.). Литературовед рассматривает
специфику жанров, задачи авторов текстов, их связь с историче-
ской ситуацией и т. п. Представители различных гуманитарных
паук используют свои специфические системы понятий, причем
внутри одной области пауки система понятий часто зависит от
научной школы, а подчас является и индивидуальным инстру-
ментом.
1 L а к о f f G. Linguistics and natural logic. — In: Semantics of natural
language. D. Davidson, G. Harman (eds.). Dortrecht: Reidel PubL, 1'972, p. 545—
665; Вопросы кибернетики. Логика рассуждений и ее моделирование. Под
ред. Д. А. Поспелова. М., 1983.
2 Язык и моделирование социального взаимодействия 1 7
В силу отсутствия формальных правил преобразования исход-
ного материала в научный текст выводы, полученные в отдельных
гуманитарных науках, обычно рассматриваются представителями
точных и естественных наук, воспитанными в традиции матема-
тического знания, как нестрогие. Вместе с тем необходимо заме-
тить, что логика этих выводов, зачастую не эксплицируемая авто-
рами научных работ, достаточно жесткая и может быть описана.
Работы М. Минского, Р. Шенка, Р. Абельсона и других осно-
вателей когитологии исходили из представления о мышлении как
о машине, перерабатывающей знания. Такой подход был рево-
люционным по отношению к идеям кибернетики 40—50-х годов,
в соответствии с которыми мозг человека рассматривался как
универсальное оптимизирующее устройство. Взамен представле-
ний об «универсальном интеллекте», решающем разнообразные
задачи па основе одних и тех же квазпфизпческих принципов
оптимизации *, в трудах указанных авторов «конкретный интел-
лект» стал рассматриваться как уникальная машина, работа ко-
торой определяется теми знаниями, которые в нее заложены.
Начинающая третий раздел настоящего сборника статья
Р. Абельсона легла в основу нового направления в исследовании
политического мышления, которое интенсивно развивается и в
настоящее время, поэтому данную работу следует рассматривать
как классическую. Помимо концептуальной революционности этой
работы, следует отметить и ее значение в плане социальных ис-
следований — Абельсоп обратил внимание на предельную просто-
ту догматического идеологизированного мышления, неспособного
охватить реальную сложность политической действительности,
тонко иронизируя над «рыцарями холодной войны». Вместе с
тем необходимо отметить ограниченность подхода Абельсона к по-
следованию политического мышления. Им анализируются лишь
декларируемые структуры убеждений, но отнюдь не описание
политическим деятелем реальных ситуаций1 2.
Важнейшим принципом нового подхода к моделированию мыш-
ления стало систематическое исследование зависимости формы
представления знаний, необходимых для решения задач, от пред-
метной области, в рамках которой эти задачи решаются. И если
фундаментальные исследования в области искусственного интел-
лекта были направлены в основном на поиск и изучение доста-
1 Серге ев В. М. Искусственный интеллект как метод исследования
сложных систем. Системные исследования. М., 1984, с. 116—129.
2 Иной подход см. в: Л у к о в В. Б., С е р г е е в В. М. Опыт моделиро-
вания мышления исторических деятелей: Отто фон Бисмарк 1866—1878 гг. —
В кн.: Вопросы кибернетики. Логика рассуждений и ее моделирование. М.,
1983, с. 148-160.
18
точно универсальных форм представления знаний, таких, как
фреймы и семантические сети, то проблемно ориентированные
когнитивные исследования сразу же сконцентрировались на ис-
следовании специальных форм представления знаний, каковы,
например, когнитивные карты или графы «сюжетных единиц».
В даппом разделе преДставлена обобщающая такого рода иссле-
дования работа Д. Херадствейта и У. Нарвесена, а также чрез-
вычайно интересное исследование X. Олкера, демонстрирующее
весьма нетривиальные возможности применения методов пред-
ставления знаний к исследованию средств осмысления историче-
ского опыта.
Методы представления знаний иллюстрируют, как из элемен-
тарных семантических единиц (например, состояния и стрелки)
строятся понятия и как исходный текст, закодированный опреде-
ленным образом, может быть формально преобразован в некото-
рое более обозримое и верифицируемое описание.
Естественно, этот процесс является идеализацией; в реальных
случаях выбор семантически примитивных элементов, построение
семантической сети и ее преобразование — чрезвычайно сложные
специальные задачи, решение которых должно быть основано на
глубоком изучении опыта соответствующей предметной области.
Однако в ряде простых случаев подобную схему удается реали-
зовать на ЭВМ на основе идей когитологии и методов искусствен-
ного интеллекта, что демонстрирует наличие значительных пер-
спектив в области формализации гуманитарного знания.
Работа Олкера представляет собой пример нового направле-
ния в когнитивных исследованиях: в ней объединяются прежде
разобщенные исследования по семиотике культуры, в частности
разработка повествовательных грамматик1 и исследование их
методами представления знаний. Это объединение дает новые
возможности для изучения процесса осмысления человеческими
сообществами исторического опыта. Идея о том, что литератур-
ные жанры могут рассматриваться как формы, в которых можно
анализировать исторические процессы, включая противопоставле-
ние «предписывающей» истории и истории «разрешающей»,
открывающей для человека возможности выбора, особенно акту-
альна в настоящее время, когда деятельность человеческого об-
щества начинает оказывать серьезное влияние па биосферу, а
будущее человечества и его благополучие зависят от конкретных
политических и социальных решений.
Анализируя работы сборника в целом, мы видим, что, с одной
стороны, все они в той или иной степени посвящены человеческим
1 См. сб. «Семиотика». М., «Радуга», 1983.
2*
19
рассуждениям, а с другой стороны, изучение рассуждений неот-
делимо от исследований социального взаимодействия, диалога.
Сама природа человеческого мышления неразрывно связана с со-
циальностью человека. Язык — это и орудие мышления, и сред-
ство общения. Здесь уместно вспомнить слова М. М. Бахтина:
«Любой объект знания (в том числе и человек) может быть вос-
принят и познан как вещь. Но субъект как таковой не может,
оставаясь субъектом, стать безгласным, следовательно, познание
его может быть только диалогическим»1.
В заключение представляется необходимым обратить внима-
ние читателей на один важный аспект представленных работ.
В большинстве своем они так или иначе затрагивают социально-
политическую проблематику. В ряде случаев авторы демонстри-
руют приверженность политическим, идеологическим и философ-
ским концепциям, которые вряд ли будут разделяться советским
читателем. Хотелось бы подчеркнуть, однако, что главная цель
настоящего издания — представить методы когнитивного анализа,
а не изложения социально-политических концепций.
В нашей литературе нет недостатка в работах, подвергающих
критике методологию западной социологии и политологии, и нам
представляется несомненным тот факт, что квалифицированный
читатель, интересующийся современными достижениями когито-
логии, сумеет разобраться в представленных в сборнике материа-
лах и оценить полезные и продуктивные подходы, способные обо-
гатить отечественную науку.
В. М. Сергеев
1 Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук. — В кн.: Эстетика
словесного творчества. М., 1982, с. 363.

Д. Болинджер
ИСТИНА — ПРОБЛЕМА
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ
Вопрос об истине* * является одним из самых фундаментальных вопросов,
связанных с употреблением языка. Процесс коммуникации предполагает от-
кровенность между собеседниками, что логически исключает не только яв-
ную, пропозициональную ложь, но и все остальные виды обмана. Изучение
лжи (в широком смысле) составляет, таким образом, непосредственный пред-
мет лингвистического исследования, особенно в тех случаях, когда ложь
начинает культивироваться как искусство. Мы как члены общества должны
направить все своп силы и знания на изучение этого вопроса. Отрадно, что
в последнее время некоторые лингвисты начали сознавать это, обратившись
к изучению лжи, скрытой в пресуппозициях, недомолвках и окольных вы-
ражениях, а также в стилистически и эмоционально нагруженных и жаргон-
ных элементах лексики1.
Основная идея настоящей статьи может быть рассмотрена на
примере анализа выражения, которое впервые прозвучало в
1942 году. В течение почти трех лет, с 1937 по 1939 год, амери-
канские добровольцы в числе других сражались в Испании про-
тив фашизма. Когда же водоворот фашистской агрессии в конце
концов втянул и нас, то можно было бы ожидать, что прошедшим
через горнило боев американским воинам воздадут должное за пх
прозорливость и воспользуются их опытом. Ничего подобного,
Dwight Bolinger. Truth is a Linguistic Question. — “Language”, 1973,
vol. 49, № 3, p. 539—550.
© by D. Bolinger, 1973
* В число значений английского слова truth входят ‘истина’ ( в логиче-
ском смысле) и ‘правда; правдивость’ (как характеристика процесса комму-
никации). Термин истина, который принят в переводе настоящей статьп,
следует понимать как некоторое обобщение указанных двух значений ан-
глийского термина truth. В целях максимальной адекватности перевода в
тексте иногда употребляется двойной термин истина (правда). — Прим, пе-
рсе.
1 В основе настоящей статьи лежит моя президентская речь, произнесен-
ная 28 декабря 1972 года на годичном собрании Американского лингвистиче-
ского общества.
23
однако, не произошло. Более того, их стали называть «незрелы-
ми антифашистами», налепив на них один из тех искажающих
суть дела ярлыков, на изобретение которых так горазды специа-
листы по пропаганде. Признать дальновидность бывших солдат
означало бы признать полное отсутствие дальновидности у всех
остальных.
Каждое поколение заново открывает для себя любовь. Точно
так же, я думаю, каждое поколение должно заново открывать
для себя жаргон. Л. Э. Сиссмен определяет жаргон как «все те
стилистически сниженные и стоящие особняком слова и выраже-
ния родпого языка, которые пытаются скрывать неприятные
истины и/или способствовать успеху говорящего (или же успеш-
ному продвижению того вопроса, дела или продукта, которые
говорящий представляет) путем вербальных манипуляций, жерт-
вой которых оказывается читатель или слушатель» (Sissman
1972). Оглядываясь назад, в 1955 год, мы слышим призыв
Джеймса Тербера, обращенный к психосемантикам, а также ко
всем тем, кто мог бы разъяснить сущность того, что Тербер
называет «разрушительным залпом словесной артиллерии по кре-
пости рассудка». Подобный натиск становится возможным лишь
благодаря языку, «преисполненному шума и ярости и ни к чему
не испытывающему уважения» (Thurber 1955). Оглядываясь
еще на четверть века назад (этот период совпадает со временем
моего обучения в университете), мы наталкиваемся на книгу Ар-
тура Квиллер-Кауча (Quiller-Couch 1916), в которой содер-
жится его очерк «О жаргоне». Заглядывая в историю еще на
200 лет назад, Эрнест Гоуэре в работе 1948 года цитирует указа-
ние министра комиссаров акцизного управления одному провин-
циальному чиновнику. Ойо гласит: «Внимательно читая ваши
донесения, комиссары обратили внимание, что вы используете
большое число эмоциональных выражений и неуместных слов,
таких, как «иллегальная процедура», «гармония» и т. д., причем
вы наделяете все эти слова таким смыслом, которым они не обла-
дают. Вынужден предупредить вас, что если вы и впредь будете
так же варварски обращаться с языком и не откажетесь от свое-
го аффектированного и мальчишеского стиля, то будете освобож-
дены от выполняемых обязанностей. Шуты нам не нужны»
(Gowers 1948). Несложно было бы завершить исторический
экскурс цитатами из Эразма Роттердамского и Фукидида.
«Все это очень интересно, — можете возразить вы, — по мы-то
здесь при чем?» Еще не так давно трудно было поверить, чтобы
лингвист согласился увидеть здесь предмет для разговора. Тех
из пас, кто пересек «семантическую пустыню» 40—50-х годов,
едва ли можно осуждать за возникшее у нас тогда ощущение того,
24
что жизнь потеряла всякий смысл и всякое значение, кроме разве
что дифференциального. Нельзя сказать, чтобы в то время сов-
сем не было ученых, интересовавшихся проблемой злоупотребле-
ния языковыми единицами. В 1941 году существовала группа,
называвшая себя Институтом по анализу пропаганды (IPA).
В число сотрудников этого института входили, помимо других
известных специалистов, такие ученые, как Клайд Билс, У. Кил-
патрик и Чарлз Бирд. (Я расцениваю как знамепие времени тот
факт, что этой осенью, спустя тридцать лет после приостановки
деятельности, группа по анализу пропаганды вновь, стала пода-
вать признаки жизни и призвала к сотрудничеству лингвистов.
Изначально представителей науки о языке в составе группы не
было.) Конечно, примерно в то же время существовала преус-
певавшая школа «общей семантики», в сферу интересов которой
входили и указанные вопросы. Однако ветеранам Американско-
го лингвистического общества не нужно напоминать о том, что
на представителей этой школы смотрели как на лингвистов низ-
шего сорта. Леонард Блумфилд отозвался о главе школы Альфре-
де Кожибском как о гадальщике, и работы Кожибского, изобило-
вавшие жаргонизмами, ни в коей мере не способствовали развен-
чанию этого впечатления. Таким образом, лингвистическая
инженерия (если воспользоваться уже нашим собственным жар-
гоном) оказалась полностью инкорпорированной в такие казен-
ные виды деятельности, как подготовка кадров военных перевод-
чиков, формирование программ обеспечения грамотности и
разработка языковой политики для развивающихся стран. Депьги
вкладывались именно в эти сферы, и именно там развивались
события. Лингвист до самого недавнего времени был для обще-
ства более или менее полезным подсобным рабочим, по отнюдь
не социальным критиком.
Я думаю, что мы, к счастью, можем сказать, что подобное рав-
нодушие понемногу начинает улетучиваться. Мы в некотором
смысле повторяем две стадии движения протеста. Сначала борьба
шла за гражданские права. В лингвистике этому соответствовало
изучение особенностей английского языка беднейших слоев не-
гритянского населения (Black English) и испанского языка
Гарлема (Harlem Spanish), ‘ укладывавшееся в русло изучения
так называемых «неполноценных» языков. Сейчас мы уже стоим
на пороге юго, что в чем-то сродни демонстрациям за мир и бла-
госостояние — а именно мы требуем, чтобы стандарты научного
описания этих языков ни в чем не уступали стандартам описа-
ния языков белого населения. В этом движении нас опережает
Национальный совет преподавателей английского языка (The
National Council of Teachers of English). Месяц назад, в ноябре,
25
этим советом был учрежден Комитет по изучению общественного
лицемерия (Committee on Public Double-speak); один из членов
этого комитета, Уэйн О’Нил, одновременно является и членом
Американского лингвистического общества, так что мы теперь в
любой день можем рассчитывать услышать его проповедь, тем
более, что бостонская «Глоуб» в сообщении о создании Комитета
по изучению общественного лицемерия назвала О’Нила «законо-
учителем». Роберт Хоугэн, ответственный секретарь Националь-
ного совета преподавателей английского языка, выступая в топ
же «Глоуб», описал задачи комитета следующим образом: «Во-
прос заключается не только в том, согласуются ли между собой
подлежащее и сказуемое, но и в том, согласуются ли между
собой утверждения и факты».
Упомяну также — хотя и подозреваю, что лингвисты в боль-
шинстве своем по-прежнему откажутся принять этот призыв па
свой счет, — слова конгрессмена Роберта Ф. Драйнена, который,
обращаясь недавно к преподавателям английского языка, сказал:
«Что же касается вычурности и неестественности официально при-
нятого стиля, то мне действительно кажется, что вы в опреде-
ленной мере несете за это профессиональную ответственность»
(Dr in ап 1972: 279). Готовы мы взять па себя такую ответ-
ственность или нет, но нас упорно подталкивает к этому все, с чем
мы сталкиваемся как в своей научной деятельности, так и за ее
пределами. Возьмем, к примеру, грамматику предложения. В этой
золотой жиле осталось не слишком-то много самородков. Как
раз сейчас старатели-лингвисты столпились над пресуппозиция-
ми, абстрактными перформативами и другими средствами, целью
(или результатом) применения которых является именно экспли-
кация того, что пишущие или говорящие в соответствии со свои-
ми интересами сделали незаметным. Популярностью пользуется
изучение контекста, как лингвистического, так и социального.
Мы, кроме того, заново открыли лексику, включая непроходимые
топи коннотаций, эвфемизмов и вообще всякого человеческого
крючкотворства. Последним прибежищем для слабых духом оста-
ется, пожалуй, только фонология. Остальным становится все труд-
нее и труднее отсиживаться в башне из слоновой кости.
Теперь обратимся к событиям, происходящим за пределами
лингвистической науки. Наше правительство — то самое прави-
тельство, для которого более чем для кого-либо характерно зло-
употребление языком’ — оказывается перед суровой необходимо-
стью вынуждать к честности население, чтобы взымать с пего
налоги. Только таким образом из семейного бюджета могут вы-
жиматься большие суммы денег; только так, в соответствии с
истинно гангстерскими обычаями, могут быть ликвидированы
26
мелкие предприниматели. Торговые агенты годами взимают с нас
ростовщический процент за предоставляемый кредит, что остает-
ся незамеченным в результате использования ловкого семантиче-
ского трюка, посредством которого они объявляются стороной,
«несущей расходы». Это же касается и махинаторов, вымогающих
арендную плату, а также малообразованных медиков, реклами-
рующих «чудесные» таблетки, применение которых в действи-
тельности ведет лишь к токсикомании — еще одному феномену
нашей культуры. Отвечая на это, правительство сообщает нам
правду — в том, что касается кредитов, в названиях, в рекламе.
Но от этого мало проку. Ибо, если мы захотим узнать ту правду,
которую правительство требует от своих деловых партнеров, —
например, узнать, какие страховые компании в состоянии обеспе-
чить выплату страховой суммы или на каких автомобильных
предприятиях производят надежные трансмиссии, — нам по-преж-
нему придется обращаться к помощи суда. И все же положение
тех, кто стремится к сокрытию истины, опасно: вкус правды
подобен вкусу крови. Вопрос об истине мог бы вообще никогда и
не подниматься. Однако теперь, когда он поднят, об истине кри-
чат газетные заголовки, куда соответствующая проблематика была
вынесена в результате борьбы между управляющими и управляе-
мыми. Каждый в этой борьбе стремится узнать о другом как мож-
но больше: управляющие суют нос в пашу личную жизнь, выню-
хивая настроения, которые могли бы представлять угрозу для
существующей системы контроля, тогда как управляемые направ-
ляют свои усилия на то, чтобы узнать о тех решениях, которые
могут идти вразрез с их интересами. Средством познания всего
этого служит язык, и лингвисты оказываются на линии огня.
Если бы все эти настойчивые и получившие широкое распро-
странение призывы к правде касались только того, как мы
используем язык, то это затрагивало бы пас не столь непосред-
ственно, Однако данный вопрос имеет отношение и к тому, как
устроен язык, и здесь говорить приходится уже пе об аппарате
управления, а об обществе в целом. В одной из своих работ Джу-
лия Стэнли показала, что лексика английского языка изобилует
словами (заимствованными из торговой терминологии), которые
применимы только к женщинам; их эквиваленты, относящиеся к
мужчинам, малочисленны или вовсе отсутствуют (Stanley
1972а). В сходном исследовании Робин Лакофф (Lakoff 1973)
указала на присутствие снисходительно-пренебрежительного от-
тенка, сопутствующего употреблению даже таких на первый
взгляд безобидных слов, как woman ‘женщина’ и lady ‘леди’.
Женщины, равно как и другие «низшие» существа, получают
представление о том, каково их место в обществе, не без помощи
27
той лжи, которую несет в себе язык. Мне могут возразить, что
слово— это не пропозиция, и поэтому наличие в языке опреде-
ленных слов еще не представляет собой лжи о ком бы то ни
было. Этп слова могут существовать в языке, по пользуются ими
люди, так что лгать могут только люди, но никак не слова. Это
знакомый аргумент. Мы слышим его всякий раз, когда Конгресс
пытается провести законопроект, ограничивающий количество-
находящегося в личном пользовании оружия. «Заряженное» сло-
во подобно заряженному ружью: иногда оно стреляет по воле
того, кто им пользуется, но почти столь же часто — случайно.
И даже если вы вполне сознательно хотите пустить оружие в
ход, оно все равно для начала должно иметься в вашем распоря-
жении. Множество случаев, в результате которых люди погиба-
ют или становятся калеками, зачастую происходят просто в силу
того, что нас окружает оружие.
Я уверен, что многие лингвисты с пониманием отнесутся к
моей социальной озабоченности и согласятся, что со всем этим
что-то надо делать, — однако согласятся как люди с развитым
гражданским чувством, а не как специалисты в своей области.
Какое определение необходимо дать истине (правде), чтобы ста-
ло понятно, что указанная проблема затрагивает нас профессио-
нально? Прежде чем я попытаюсь ответить на этот вопрос, по-
звольте мне собраться с мыслями и попять, могу ли я показать,
что те из лингвистов, которые в какой-то мере признали свою
ответственность за употребление языка, уже не могут быть по-
следовательными, утверждая нерелевантность понятия истины
для лингвистики. Здесь, воспользовавшись мыслью, высказанной
мне Джулией Стэнли, я хотел бы поднять вопрос об уместности
(appropriateness) в языке. Уместность имеет отношение как к
содержанию, так и к форме. Если лингвисты проявляют профес-
сиональный интерес к тому, насколько диалект или код соответ-
ствуют речевой ситуации, то они, по логике, не могут остаться
равнодушными к тому, насколько язык соответствует фактам.
Надеюсь, что это сравнение удовлетворит по крайней мере неко-
торых из присутствующих здесь социолингвистов. Не так-то лег-
ко, конечно, будет убедить тех, кто считает, что лингвисты, так
пли иначе обращающиеся к тому, что связано с контекстами и
употреблением речевых сообщений, перестают быть настоящими
учеными. Здесь нам, однако, может помочь напоминание о том
развитии, которое претерпела лингвистика в течение последних
примерно десяти лет. Поскольку сейчас в центре внимания на-
ходится проблема значения, то от изучения значения частей к
изучению значения целого необходимо сделать всего лишь один
шаг в уже наметившемся направлении.
28
Я хочу предложить такое определение истины, которое не
ставит перед собой цели быть максимально точным, но тем не
менее позволяет паметить разумные отправные пункты. Сначала
давайте посмотрим, как используются в языке слова inform ‘ин-
формировать’ п misinform ‘неправильно информировать’. Пози-
цию подлежащего при этих глаголах может занимать либо слово,
указывающее на лицо, либо название того или иного сообщения.
Так, можно сказать Не misinformed me with his letter ‘Он непра-
вильно информировал меня своим письмом’ или His letter misin-
formed me букв. ‘Его письмо неправильно меня информировало’,
но нельзя сказать *The clouds misinformed me about the coming
rainstrom ‘Тучи неправильно информировали меня о приближаю-
щемся урагане с ливнем’. Истина (правда) —это такое свойство
языка, которое дает нам возможность информировать друг друга.
Данное определение не распространяется на аналитическую исти-
ну в логическом смысле, которая есть не более чем согласован-
ность внутри языка. Чистая правда — та самая, которую мы кля-
немся говорить, свидетельствуя в суде, — подпадает под наше
определение только отчасти, поскольку опа допускает бесчислен-
ное множество уверток. Я считаю, что наше определение истины
должно быть отграничено и от исторической истппы, поскольку
в языке, с помощью которого информируют, должен присутство-
вать некоторый элемент вневременности. Об истине (правде)
можно сказать так же, как обычно говорят о справедливости:
запоздалая правда — это уже не правда. Однако самым коварным
из всех представлений об истине является го, которое сводит
истину к буквальности. На этом представлении наживаются рек-
ламодатели, используя его как своего рода законное прикрытие.
Калифорнийские поставщики чернослива утверждают, что в од-
ном фунте чернослива содержится больше витаминов и минераль-
ных солей, чем в одном фунте свежих фруктов; формально это
действительно так. Нефтяные промышленники ловят нас па дву-
смысленности высказывания No heat coasts less than oil heat:
«Никакое тепло не стоит так дешево, как полученное в резуль-
тате сгорания нефти» или «Отсутствие тепла стоит меньше, чем
тепло, полученное от сгорания нефти». Во втором понимании это
высказывание аналитически истинно, так как отсутствие тепла
вообще ничего не стоит, и всегда можно отпереться, ссылаясь на
это понимание. Подобные случаи небольшого словесного мошен-
ничества находятся в зависимости от давно сложившихся этиче-
ских норм, которые позволяют заговорщически подмигнуть тому,
кто понимает истинную суть вещей, и посмеяться над легковер-
ными. В добрые старые времена знание всех таких уловок было
частью образования. Но в современном усложнившемся мире-
2&
каждый из нас может быть несведущ в той или иной области —
в вопросах диетического питания, устройства наших электронных
безделушек, тайной бюрократии, пожароопасности здапий, при-
годности воды для питья или значения формы 1040А. Возможно-
сти обмана перешли границу допустимого.
Я специально сформулировал определение истины так, чтобы
ему соответствовало то, что, согласно намерению говорящего, дол-
жно быть понято адресатом. Если принимать во внимание соци-
альное окружение, то ни к какому другому определению нельзя
будет относиться всерьез. Уместным описанием фактов являются
не абстрактные предложения, а предложения, взятые в контексте,
причем в понятие контекста входят намерения говорящего. Не в
порядке полемики с воображаемым собеседником, желающим
оспорить это положение, а для того, чтобы представить понятие
истины (правды) как можно более точно, я делаю еще один шаг
в выбранном мною направлении и заявляю следующее: все то, что
может быть использовано находящимися в коммуникации сторо-
нами для засорения канала общения и не является при этом
результатом случайности, есть ложь. Не требуя, чтобы она обя-
зательно была преднамеренной, я тем самым стремлюсь пред-
ставить ложь в настолько черном свете, насколько это возможно.
Конечно, сознательная и преднамеренная ложь существует, по
бывает также ложь, вошедшая в обыкновение. Кроме того, есть
люди, искренне верящие в утверждения своей собственной пропа-
ганды, и есть правители, которые в своей деятельности руковод-
ствуются представлениями о маленькой лжи как части большой
правды или о том, что если вы чего-то пе зпаете, то вам же спо-
койнее. Таким образом, я считаю, что ложь бывает не только
явной и очевидной, по также скрытой и даже неосознанной. А вот
истина, напротив, всегда основывается на активности говорящего,
на его готовности поделиться имеющейся у него информацией.
Для некоторых людей такая готовность почти что вошла в при-
вычку. И мы по-прежнему стремимся воспитать эту привычку в
своих детях, общаясь с ними в своем небольшом домашнем кругу.
Сейчас, как мне кажется, я готов объясниться с теми лингви-
стами, которые хотя г сохранить научную целостность своих
исследований. Я снова цитирую Робин Лакофф: «Для того, чтобы
правильно предсказать применение тех или иных грамматических
правил, мы должны быть в состоянии учитывать социальный
контекст высказывания, равно как и другие скрытые допущения,
которые делаются участниками коммуникации в разговоре»
(Lakoff 1972: 907). Как я уже отмечал, для понятия истины
значимой является такая характеристика социального контекста,
как паше намерение поделиться тем, что мы думаем или знаем;
эта установка отражается в выборе слов, а зачастую и в выборе
грамматических конструкций. Она предопределяет сам факт су-
ществования огромной части лексикона и объясняет, по крайней
мере частично, удивительную живучесть некоторых конструкций.
Позвольте мне начать с некоторых примеров из грамматики.
В современных исследованиях нередко анализируются предло-
жения с опущенными элементами, и мой первый пример тоже
будет па опущение перформативного глагола. В скобках замечу,,
что если вы предпочитаете считать, что перформатив вставлен,
когда оп есть, а не опущен, когда его пет, то это дела пе меняет,,
поскольку никто не сомневается в том, что, когда перформативные
глаголы все-таки присутствуют, они дополнительно проясняют
смысл высказывания. Возьмем, к примеру, случай, когда кто-
нибудь из сильных мира сего говорит нечто вроде America is lag-
ging behind Russia in arms production ‘Америка отстает от России
по производству оружия1. Если говорящий при этом не ссылается
ни па какие свидетельства, нам остается только принять его
слова па веру. Но если оп говорит, допустим, I think that Ameri-
ca is lagging ‘Я думаю, что Америка отстает1 или Му chief of
staff informed me ‘Мне сообщал об этом начальник штаба1 или
Г11 just bet America is lagging Тотов поспорить, что Америка
отстает1, то тем самым появляется некоторая мерка, позволяю-
щая судить о том, насколько честен говорящий в оценке досто-
верности сообщаемых сведений.
По сравнению с опущением ряда других элементов, отсутствие
перформатива являет собой один из самых безобидных случаев
обмана. Это всего лишь игрушечное ружье в арсенале лжеца,
поскольку до тех пор, пока пропозиция подается впрямую, окру-
жающие всегда могут проявить достаточно скептицизма п попро-
сить говорящего — независимо от того, присутствовал в высказы-
вании перформатив или нет, — доказать утверждаемое. А вот если
опускается менее заметный элемент, то сомнительная пропози-
ция уже может проскользнуть незамеченной. Случаи подобного
рода вызывают в последнее время большой интерес со стороны
лингвистов. Здесь особо надо упомянуть об исследованиях Джу-
лии Стэнли, посвященных тому, что опа называет «эксплуатацией
синтаксиса» (например, S t a n 1 е у 1972b).
Мой первый пример подобного рода касается опущения ука-
зания па агенса в пассивных конструкциях. Этим приемом часто
пользуются при изощренной передаче слухов. Так, говорящий
может избежать соблазна воспользоваться конструкцией They say
‘говорят1 (букв, ‘они говорят1), поскольку не исключена возмож-
ность, что в ответ на эту реплику дотошный собеседник поинте-
ресуется Who’s theyl ‘Кто говорит?1 (букв. ‘Кто они*'). Вместо
31
этого говорящий просто употребляет перформативный глагол в
пассиве и уже спокоен относительно дальнейших расспросов.
В пашей культуре этот прием обычен в газетных заголовках.
Например, между хирургом Шафнесси и его бывшим пациентом
Шэнксом возникла конфликтная ситуация. Шэнкс утверждает,
что Шафнесси наложил ему после операции швы, забыв перед
этим вынуть тампоны и скальпель. Шафнесси заявляет, что это
гнусная ложь. В зависимости от того, чью сторону займет редак-
тор газеты, заголовок будет звучать или как Shaughnessy charged
with malpractice ‘Шафнесси обвиняется в преступной небрежно-
сти' или как Shanks charged with slander ‘Шэнкс обвиняется в
клевете’. При этом в обоих случаях читатель приглашается к
тому, чтобы заполнить агепспую позицию путем указания более
чем на одно лицо. В результате возникает впечатление гораздо
•большей, чем на самом деле, виновности той или другой стороны.
Существуют и другие, гораздо более тонкие случаи опущения
агенса. Так, водной из своих работ Стэнли (Stanley 1972с: 19)
приводит отрывок из Достоевского, в котором восемь раз подряд
употребляются пассивные конструкции с незаполненной агенсной
позицией, что способствует созданию картины «безликого общест-
ва. в котором человек не наделен никакой реальной силой, и все
действия, затрагивающие граждан, осуществляют некие безымян-
ные, безличные „они”». В той мере, в какой мы принимаем такую
точку зрения, употребление пассивных конструкций предстает
как весьма удобный прием для передачи различного рода ложной
информации.
Другой пример, который приводит Стэнли, касается пассивных
причастий. Когда мы слышим такие высказывания, как In the
5th century the known world was limited to Europe and small parts
of Asia and Africa ‘В V веке изведанный мир ограничивался Ев-
ропой и небольшой территорией Азии и Африки’, то, если вду-
маться, становится непонятно, что имеется в виду под «изведан-
ным миром». Изведанный кем? Поскольку составляющая the
known world ‘изведанный мир’ является «синтаксическим остро-
вом», вопросы к ней не задаются, и мы можем безнаказанно про-
игнорировать трп четверти населения земного шара. Согласно
формулировке Стэнли, «наше внимание фокусируется па главной
предикации» (Stanley 1972b: 11), так что мы можем усом-
ниться в точности утверждений, касающихся географических све-
дений, но не в том, насколько точны данные об обладателях этих
сведений. Когда в Омахе в связи с принятием экологической
программы «Царство диких животных» (31 декабря 1972 года)
с гордостью объявляют, что «человек берет под защиту живот-
ных, находящихся под угрозой истребления», то тем самым де-
32
лается предложение открыть кредит человечеству как известному
своей надежностью клиенту, не литая одновременно его такового
кредита на том основании, что угроза диким животным от пего
же и исходит.
Дональд Смит приводит еще один пример эксплуатации син-
таксиса, который он называет «опущением экспериенцера». Наи-
более типичными примерами здесь служат предложения с глаго-
лохм seem ‘казаться, представляться’. Смит отмечает, что подоб-
ные предложения «популярны в некоторых письменных и уст-
ных текстах — например, тех, которые принадлежат бюрократам,
педагогам-теоретикам и всем тем, кто хотел бы скрыть псточни-
кп импрессионистских суждений о мире» (Smith 1972: 20).
Смит приводит следующий пример из книги известного психоло-
га Б. Ф. Скиннера «По ту сторону свободы и достоинства»:
The need for punishment seems to have the support of history
‘Представляется, что необходимость в наказаниях является исто-
рически подкрепленной’. Представляется кому? Отсутствие от-
кровенности в этом пункте делает данное утверждение безответ-
ственным.
Впрочем, пе хотелось бы преувеличивать значимость перечис-
ленных мною приемов. Следует заметить, что нередко опущение
тех или иных элементов бывает вызвано не установкой па сокры-
тие истины, а слишком старательным следованием усвоенному
из школьного курса правилу риторики, гласящему: если ты рабо-
таешь над письменным текстом, старайся ссылаться на себя как
можно реже. Здесь пассивные конструкции с незаполненной
агенсной позицией приходятся как нельзя более кстати. Этот
прием прекрасно работает в научной прозе, где в центре сооб-
щения находится, как правило, пе указание на людей, получив-
ших некоторые результаты, а описание самих этих результатов.
Некоторые авторы, однако, в своем следовании избегать ссылок
на себя доходят до пасспвпзацип перформативов. И порой после-
довательность более пли менее нормальных пассивных конструк-
ций увенчивается предложением типа It is believed that these
instructions will prove easy to follow ‘Считается, что следовать
этим инструкциям будет легко’. В таких случаях впору говорить
уже пе о скромности автора, а о полпом сумбуре в его голове.
Мы могли бы и дальше продолжать перечисление примеров
из области синтаксиса, однако это было бы утомительно, по-
скольку соединение, пожалуй, любых двух элементов в предло-
жении при желании может быть использовано для жульниче-
ства. Лингвисты уделяют огромное внимание анализу противопо-
ставления не наделенных значением подъединиц и значимых
единиц более высоких уровней как определяющей черте языка,
3 Язык и моделирование социального взаимодействия 33
но задолго до формирования этого противопоставления должна
была возникнуть содержащая гигантский потенциал лжи дихото-
мия, разводящая значения и реальный мир. Как только зпакп
были полностью отделены от обозначаемых пми вещей, человек
получил возможность указывать на печто несуществующее или
даже противоположное тому, па что изначально предназначены
указывать знаки. У шутника, который переворачивает стрелки-
указатели на улице с односторонним движением, несомненно,
имелся пещерный собрат. Это не значит, что хитрость и обман
не присущи животным, но что отличает человеческую ложь, так
это ее способность к совершенствованию к оттачиванию методов.
Достаточно сделать из утвердительного предложения отрицатель-
ное, как истина обернется обманом; достаточно изменить интона-
цию — и высказывание, несущее в себе сомнение, станет самым
безапелляционным.
Ложь, однако, не просто совершенствуется — она становится
объектом приложения человеческой изобретательности. Мы со-
вершенствуем ложь посредством синтаксиса. Мы изобретаем ее в
лексике. Я подозреваю, что некоторые виды синтаксической лжп
находятся вне нашего контроля. Когда ребенка уличают в каком-
то проступке, а он говорит Я не делал этого, то его слова могут
быть инстинктивным проявлением реакции самозащиты. Но соз-
дание нового выражения является осознанным актом, и любая
ложь при этом будет преднамеренной. Самый обычный акт номи-
нации может иметь последствия для формирования нашего отно-
шения к называемому. Возьмем, к примеру, предложение Не
responded to her cry of distress букв. ‘Он отозвался на ее крик
страдания’. Синтаксические средства, используемые в этом пред-
ложении, менее всего нейтральны в том, что касается выражения
симпатий. Обратившись к предложению Не responded to her dis-
tress cry ‘Он отозвался на ее страдальческий крик’, мы, одпако,
ощущаем известную несообразность. Выражение distress cry ‘стра-
дальческий крик’ кое-что добавляет к лексикону: опо постулиру-
ет некоторую классификацию, причем классификацию «клиниче-
ского» характера — предполагающую наблюдение за объектом
классификации, а не жалость либо ненависть к нему. Карл Зим-
мер в работе, посвященной сложным существительным (nominal
compounds), отмечает (Zimmer 1971: 14), что для их формиро-
вания необходимо, чтобы они, с точки зрения говорящего, осуще-
ствляли «приемлемое классифицирование», то есть они должны
представлять собой пе отражение каких-то преходящих событий,
а некий срез реальности. Используя сложные существительные,
мы можем представлять событие как сущность (happening as
thing), и если событие достаточно часто может быть предотвра-
34
щено путем воздействия на его причины, то сущности живут сво-
ей особой жизнью. Они не зависят от нас, и если мы не можем
их изменить, то это потому, что они обладают способностью к
сопротивлению. Человек, называющий сельскохозяйственных ра-
бочих из Мексики wetbacks ‘мокрые спины’ и weed-pullers ‘выдер-
гивателп сорняков’, избавляет себя от всякого чувства ответствен-
ности за нелегальный ввоз и плохие условия работы иммигран-
тов — просто такой класс людей существует.
Акт номинации, сопровождаемой в силу выбора языковых
средств некоторыми одобрительными или неодобрительными обер-
тонами, — это излюбленный пропагандистский прием и образец
высшей утонченности в искусстве лжи. В синтаксисе еще можно
разобраться. В выражениях типа intelligible remark ‘вразумитель-
ное замечание’ или acceptable excuse ‘приемлемое оправдание’
действительно присутствует скрытая предикация, но она, по край-
ней мере, представлена самостоятельным прилагательным, и если
вдуматься, то можно спросить: Intelligible to whom? ‘Вразуми-
тельное для кого?’. Сложные существительные, однако, непрони-
цаемы: предикация в них вынесена не только за пределы досягае-
мости, но и за пределы видимости.
Беспомощность, возникающая у нас в результате этого, и за-
ставила, как мне кажется, политических комментаторов сосредо-
точить свое внимание на лжи, сопряженной с номинацией. Генри
Стил Коммаджер (Commager 1972: 10) обвиняет админист-
рацию Никсона в том, что она заменила Большую Ложь множе-
ством более мелких обманов; интересно при этом, что все языко-
вые примеры, на которые указывает Коммаджер, в языковом
плане являются сложными существительными. Я цитирую: «Пор-
ча языка — это специальная форма обмана, которую нынешняя
администрация прп помощи своих ставленников на Мэдисон-
авеню * довела до высокой степени совершенства. Так, бомбарди-
ровки становятся „защитной реакцией”, особо точные бомбарди-
ровки — „хирургическими ударами”, концентрационные лагеря —
„центрами умиротворения” или „лагерями беженцев”... Бомбы,
легшие вдали от цели, суть „перерасходованные боеприпасы”, а
если эти бомбы накрыли селения на вашей же территории, то это
и есть всего лишь „огонь по своей территории” **. Разбомблен-
ный дом автоматически становится „военным объектом”, а ниче-
го из себя не представляющая джонка, затонувшая в порту, —
* Мэдисон-авеню — улица в Нью-Йорке, на которой находятся редакции
крупнейших газет. — Прим, перев.
** В оригинале friendly fire; русский перевод не вполне сохраняет свой-
ства английского выражения. — Прим, перев.
3* 35
„морским транспортом”». «Сколь прискорбно, — заключает ав-
тор, — что еще за 15 лет до 1984 года наше правительство раз-
работало систему общественного лицемерия столь же бесчестную^
как та, что описана у Оруэлла»* (там же, с. 11). Конгрессмен
Драйнен, указав, что «язык является не просто средством, поль-
зуясь которым мы говорим о внешней политике, он и есть паша
внешняя политика» (Drinan 1972: 279), добавил, что «систе-
матическое использование таких затемняющих суть дела выраже-
ний, как „защитная реакция”, и пустопорожние разглагольство-
вания лиц, отвечающих за военное планирование, гораздо более
способствуют сокрытию от людей — и от Копгресса — процесса
принятия решений, нежели любые предписания относительно ре-
жима секретности» (там же, с. 281). Чарлз Осгуд (Osgood
1971: 4) тоже говорит о том впечатляющем эффекте, который
может возникнуть в результате номинации. Так, название „Ка-
мелот”** «придает привкус чего-то романтического и даже рыцар-
ственного злополучному военному проекту США, нацеленному па
изучение причин революций», а «название системы противоракет-
ной обороны „Сейфгард” (‘Предосторожность’) определенно дол-
жно придавать обладателям такой системы чувство большей
безопасности. Некий оттенок благородства добавляется к грубой
силе, когда межкоптиненталтные баллистические ракеты полу-
чают имена „Тор”, „Юпитер”, „Атлас”, „Зевс”, „Поларис”, —
впрочем, я не подумал о предельном случае семантического обма-
на, каковым было бы присваивание ракете имени „Венера”».
Я опять должен сделать оговорку, потому что не хочу, чтобы
создалось впечатление, будто я думаю, что в основе всех злоупо-
треблений языком, возникающих при номипацпи, обязательно
лежит какой-то скрытый мотив. Напротив, если бы эти злоупот-
ребления не были привычным явлением, наш бюрократический
аппарат никогда не смог бы сколотить на них капитал. Свойст-
венное нашему обществу стремление к удовлетворению потребно-
стей и решению проблем лобовыми средствами породило манию
делать все осязаемым; нашими стараниями замирает любое дви-
жение и застывает всякое событие. Мелкий клерк демонстрирует
это, извещая вас о чем-то, что может быть сделано по получении
вашего письма, — едва ли что осталось здесь от повседневности,
в которой к людям просто приходят письма. Это же характерно
п для рекламы: вам, например, предлагают не просто устройство,
* Коммаджер имеет в виду антиутопию Дж. Оруэлла «1984 год» и
апеллирует к ее образам. — Прим, перев.
** Камелот — место, где находился двор короля Артура, героя кельт-
ских народных сказаний и центральной фигуры цикла рыцарских романов
Круглого стола. — Прим, перев.
36
которое позволит вашему аккумулятору работать дольше, а нечто,
долженствующее обеспечить ему более долгий срок службы.
Представители военной бюрократии всего лишь следуют сложив-
шейся практике, когда они вместо того, чтобы сказать о том, что
та или иная сторона имеет более многочисленные и более совер-
шенные самолеты, предпочитают говорить о превосходстве в воз-
духе.
Бытование сложных существительных в бюрократическом
языке — это всего лишь форма массового использования тех во-
площенных предрассудков, которым каждая речевая общность
позволяет процветать в лексиконе, тех слов и выражений, ней-
тральные семантические черты в которых смешаны с оценочны-
ми. Скорее всего, у любого из здесь присутствующих имеется
своя собственная коллекция излюбленных примеров подобного
рода, почерпнутых из сфер бизнеса, управления или просто из
повседневной жизни. Мой любимый пример — это следующая
цитата из «The Sonoma Country Realtor» — издания для агентов
по продаже недвижимости (Санта-Роса, Калифорния): «Настоя-
щий агент по продаже недвижимого имущества должен быть хо-
рошим психологом и уметь правильно формулировать свои мыс-
ли... Не стоит говорить „плата наличными”, следует сказать
„первоначальный вклад”. Не требуйте „описи имущества”, спра-
шивайте „разрешения на продажу”. Не надо говорить „повтор-
ный заклад”, говорите: „Мы постараемся найти дополнительные
возможности финансирования”. Не употребляйте выражения
„земельный участок”, назовите это „территорией, на которой рас-
положен дом”. Не говорите „распишитесь здесь”, лучше сказать:
„Напишите свое имя в том виде, в котором вы бы хотели видеть
его на документе”» («Consumer Reports», October 1972, р. 626).
В приведенной цитате хорошо прослеживается стремление осво-
бодить понятия от возможных ассоциаций. Такое выражение, как
military conscription ‘воинская повинность’ с течением времени
приобрело нежелательные коннотации и было заменено словом
draft ‘призыв’, которое, в свою очередь, тоже стало приобретать
такие же коннотации и заменяется на selective service ‘(военная)
служба для отдельных граждан’. Поскольку такая страна, как
наша, больше не ведет войн, а только защищает себя, нам уже
давно пришлось заменить бывшее Военное министерство (War
Department) Министерством обороны (Department of Defence).
В основе всех этих лексических упражнений лежит желание убе-
речь слово от появления в нем определенных семантических при-
знаков. Существует и обратное явление — когда за какие-либо
признаки цепляются даже тогда, когда в действительности им ни-
чего не соответствует, в результате чего слово становится ору-
37
жием. Назвать человека предателем — в некотором смысле то же
самое, что засадить его в тюрьму,— оба эти акта являются сим-
волическими: предатель — позорное имя, тюрьма — позорное мес-
то. Этот механизм будет работать до тех пор, пока людям под
давлением фактов не будет позволено переосмыслить все по-по-
вому и прийти к заключению, что тюрьма как особое образова-
ние — в целом, возможно, большая нелепость. Какое бы явление
мы ни взяли — будь то стремление освободить слово от ряда се-
мантпческпх признаков или, напротив, стремление во что бы то
ни стало их сохранить — мы должны признать, что скорость се-
мантических изменений все увеличивается, а процесс коммуни-
кации все более и более затрудняется. Здесь мы можем говорить
о коррупции языка, ибо все эти процессы являются следствием
четко продуманного и хорошо финансируемого вмешательства Ч
Я упомянул выше оценочные признаки. Спорадически они
исследовались, но эти исследования никогда не занимали в нашей
науке центрального места. Своевременно было бы их активизиро-
вать, особенно в контексте паралингвистики, поскольку здесь,
несомненно, есть связь с жестом. Чем больше мы узнаем о пси-
хологических понятиях притяжения и отталкивания, тем яснее
становится, сколь существенны они для процесса нашего мыш-
ления и для значения большинства лексических единиц. Переме-
щенпе оценочных признаков из одной части словаря в другую
происходит по своим скрытым законам, изучепие которых могло
бы пролить свет на то, где и как хранится лексика в мозгу чело-
века. Около десяти лет назад этим заинтересовалось несколько
лингвистов в рамках изучения фонестем — одного из видов зву-
кового символизма. Позвольте мне привести один пример. Недав-
но я был поражен своеобразным различием между двумя сино-
нимами, которые при любом буквальном понимании оказываются
близкими по значению настолько, насколько вообще могут быть
близки два слова. В 3-м издании словаря «Merriam—Webster»
слова baseless и groundless (необоснованный, беспочвенный) от-
мечены как абсолютные синонимы. Мне стало интересно, почему
слово baseless воспринимается мною как более сильное из двух.
Я задал этот вопрос трем своим студентам-первокурсникам
на семинаре в Гарвардском университете. Один из полученных
1 Необъективность рекламы не нуждается в дополнительных обосно-
ваниях. Что же касается правительства, то я снова цитирую Драйнена:
«Использование сотрудниками Министерства обороны пустопорожних слов
не является случайным побочным продуктом расползающейся подобно ра-
ковой опухоли бюрократии, это скорее немаловажная часть общей схемы,
предназначенной для того, чтобы держать решения Министерства обороны в
секрете от каких-либо потенциальных критиков» (Dr in ап 1972: 281).
38
ответов совпал с моим собственным объяснением: слово baseless
‘безосновательный’ несет в себе отзвук слова base ‘основа’. На-
пример, безосновательное обвинение (baseless accusation) не толь-
ко беспочвенно (groundless), но к тому же убого и ничего не
стоит. Язык представляет собой дебри подобных ассоциаций, в
которых легко заблудиться, если довериться плохому проводни-
ку. Для того чтобы не завести другого в непроходимую чащу,
нужно руководствоваться сознательным стремлением не делать
этого. Истина (правда) — отнюдь не торная дорога. Это скорее
тропа, проложенная через кишащий змеями подлесок.
Существует форма лжи, использующая; все описанные выше
приемы. Я имею в виду намеренное запутывание или сбивание
с толку (obfuscation), хотя эта область исследований скорее для
специалиста по стилю, чем по общему языкознанию. В тексте
подобного рода, возможно, и будет содержаться какая-то инфор-
мация, но ее чрезвычайно трудно будет уловить во мраке рито-
рической многозначительности. В качестве примера можно при-
вести отрывок из работы Станислава Андрески (Andreski
1972), где он цитирует Толкотта Парсонса:
Вместо того чтобы просто сказать, что людям для достижения их целей
необходимы развитое мышление, знания и навыки, Парсонс пишет следую-
щее: «Навыки и умения представляют собой манипулятивные приемы для
достижения целей и для контроля за окружающим миром, чего сами по
себе .еще не обеспечивают специально сконструированные в качестве инст-
рументов машины и артефакты. Подлинно человеческими навыками и уме-
ниями руководит упорядоченное и кодифицированное ЗНАНИЕ как объек-
тов, на которые направлено воздействие, так и человеческих способностей,
необходимых для такого воздействия. Такого рода знание является одним из
аспектов символических процессов культурного уровня и подобно другим
символическим процессам, о которых будет сказано ниже, требует наличия
центральной нервной системы, в особенности мозга. Эта органическая систе-
ма с очевидностью является существенной для всех символических процес-
сов...»
Возвращаясь к предметам, более непосредственно касающим-
ся лингвистов, невольно задаешь себе следующий вопрос: что бу-
дет, если достаточно многие из числа наших коллег обратятся
к изучению истины и лжи? Ученые берутся за опасное дело, при-
нимаясь за разработку инструментов, могущих быть использо-
ванными во вред. Пролить свет па механизмы макиавеллизма —
это, быть может, означает помочь становлению будущих Макиа-
велли. Я, однако, сомневаюсь, что мы смогли бы научить нынеш-
них Макиавелли чему-то такому, чего они не знают. Мы имеем
дело с игрой, в которой те, кто играют против нас, гораздо мень-
ше нуждаются; в каких-либо уроках, чем их жертвы. Знать, как
надо лгать — нагло, утонченно, вежливо, эзотерично, — жизненно
необходимо для властей, преследующих решительно непопуляр-
39
ные цели. В том, что сложилось подобное положение вещей, от-
части виноваты и мы сами с нашим приятием косметического
общества. Как я заметил однажды, «Америка — первое общество,
в котором фактически достигнуто табу на все неприятное» (Bo-
linger 1962). В свое время этому чрезвычайно способствовала
реклама, а теперь власти уже боятся сказать что-либо иное.
К языку обращаются за тем же, зачем к психотерапии, — для
того чтобы, как говорит Сиссмен, «обертывать неприятные исти-
ны в цветную бумагу». Наиболее трогательный пример такого
«обертывания» прозвучал недавно в передаче бостонского радио.
Складывается впечатление, что психиатрическая служба была
учреждена специально для того, чтобы заботиться о тех ненор-
мальных, которые боятся летать самолетами. Путешествующей
публике не пристало испытывать никаких патологических стра-
хов по поводу того, что она находится в ловушке на высоте трид-
цати тысяч футов (свыше девяти тысяч метров), из которой есть
только один выход — вниз. Сравните это отношение к пассажи-
рам с тем, что зафиксировано в уставах мореплавания, согласно
которым на каждом судне не только должно быть достаточное
количество спасательных жилетов и шлюпок, но п должны про-
водиться занятия по обучению пассажиров пользованию этими
спасательными средствами. Представьте себе эффект воздушного
путешествия, если бы пассажирам авиалиний приходилось прини-
мать участие в парашютных тренировках, и сравните его с неж-
ным, спокойным голосом стюардессы, когда она небрежно сооб-
щает о мерах безопасности. Тон ее голоса п ее фигурка нужны
для того, чтобы отвлечь пассажиров от зловещего смысла произ-
носимых ею слов. Все это, конечно, не гарантирует безопасность,
но по крайней мере существенно уменьшает потребность в ней:
надо забыть о парашютах и наслаждаться приятной музыкой.
Когда правительство, деловой мир и подпевающие им психиат-
ры объединяются для того, чтобы представить как ненормальное
то, что нормально в открытом взгляду поведении, то чего же
остается ожидать от столь податливого средства, каким является
язык?
Предположим, что люди, пробудившись от апатии, стали бы
уделять лингвистической экологии такое же внимание, какое уде-
ляется охране окружающей среды. Какова бы могла быть реак-
ция на это со стороны тех, кто противостоит правде, которую нам
следовало бы встретить во всеоружии? В сфере бизнеса на это
уже видны некоторые намеки — в виде реакции на сравнительно
безболезненные уколы разоблачительных кампаний за прав-
ду-в-том-то-и-том-то (прошу заметить, что пока еще нет кампании
за правду вообще). Другой возможный результат — это все боль-
40
шая ставка на развитие военной промышленности, особенно про-
изводство боевой техники. Военные заказы, помимо прочего, по-
пулярны еще и потому, что здесь можно преуспевать без покупа-
телей. Здесь нет разборчивых домохозяек, которые жаловались
бы на то, что пластиковые поражающие элементы, которыми
снабжены «хитрые» бомбы, не проникают в тело человека на до-
статочную глубину. Еще один возможный результат, который ка-
сается нас более непосредственно, состоит в отходе от языка. То,
о чем я говорил выше, касалось отхода от ПРОПОЗИЦИОНАЛЬ-
НОГО языка. Я подразумеваю под этим следующее: нечто про-
износится, но произносится таким образом, что даже самый за-
конченный скептик будет поставлен в тупик, когда попытается
раскрыть обман. Если же, однако, обман обнаружится, что тогда?
Прежде всего, можно не делать никаких утверждений от своего
лица, а подавать их как некие свидетельства. Теренс Лангендун,
критикуя Федеральную торговую комиссию, отмечает, что «чело-
веку, помещающему объявление, нужно совсем немного для того,
чтобы превратить вводящее в заблуждение утверждение о факте
в вводящее в заблуждение мнение (за которое, следовательно,
никто уже не несет никакой ответственности): ему надо всего
лишь вложить свое высказывание в уста какой-нибудь знамени-
тости или „среднего потребителя"» (Langendoen 1970: 7—8).
За последнее время процедура предъявления свидетельств допол-
нительно усовершенствовалась: место прямых утверждении за-
нимают коротенькие инсценировки. Так, какой-нибудь доктринер
доколумбовой эпохи объявляет, что земля плоская, и строит на
этом основании цепочку умозаключений, приводящпх к выводу
о том, что не все сорта аспирина одинаковы. В качестве крайней
меры, следующей за использованием различных прямых п непря-
мых свидетельств, остается полный отказ от использования язы-
ка: говорить совсем не обязательно — можно, например, издавать
в знак одобрения различные нечленораздельные звуки.
А сейчас от левого полушария головного мозга мы перейдем
к правому. По моим подсчетам, только в одной трети радио- и те-
левизионных рекламных объявлений используется исключитель-
но язык. Остальные представляют собой некоторую смесь языка
с музыкой и другими звуковыми эффектами. В случае телевиде-
ния, конечно, добавляются еще цвет и образ. И то обстоятель-
ство, что чем больше окружающие настаивают на правде, тем
дальше отходят от языка те, кто в ней не заинтересован, говорит
о важности истины для языка.
Истина — проблема лингвистическая, поскольку коммуника-
ция без истины просто невозможна. Робин Лакофф (Lak off
1972: 916) выделяет пять правил, которые, по ее мнению, «опре-
41
деляют ситуацию разговора, какой она должна быть». Ниже при-
водятся первые три правила:
Правило I. То, что сообщается собеседниками друг другу, истинно.
Правило II. Все, что говорящий хочет сказать, должно быть сказано —
сообщаемое неизвестно для окружающих и не является самоочевидным.
В коммуникации присутствует все необходимое для того, чтобы адресат
понял сообщаемое.
Правило III. Согласно Правилу I, говорящий, делая какое-либо утверж-
дение, полагает, что слушающий будет верить его словам.
Правительство и бизнес самоуверенно делают два допущения.
Первое — это допущение о возможности монопольной односторон-
ней коммуникации, в ходе которой общественность потребляет
официальное пустословие подобно тому, как она потребляет по-
дачки промышленности и благотворительных организаций. Со-
гласно второму допущению, сформулированные Лакофф правила
неважны — важна лишь иллюзия их. Официальные лица прячутся
за теми «имиджами», которые создаются для них на Мэдисон-
авеню, и ложь предстает в обличье правды.
Лингвисты не могут позволить себе закрывать глаза на по-
добные случаи злоупотребления языком, хотя подходы к их изу-
чению и могут различаться. Ллойд Андерсон (Anderson
1970: 1) видит задачу нашей деятельности в том, чтобы «снова
окунуться в изучение риторики и литературы, психологии и ком-
муникации, размытых и не всегда четко вычленяемых явлений
окружающего мира», полагая, что лингвистика может внести
вклад в установление «новых строгих принципов, позволяющих
судить о ,,ложной рекламе4 и ,,ложной коммуникации44, что спо-
собствовало бы выработке правовых установлений и журналист-
ской этики, ориентированной на такую подачу информации, кото-
рая имела бы объяснительную силу и была отлична от пропа-
ганды». Рассчитывать на скорый успех в этом деле, конечно, не
приходится.
ЛИТЕРАТУРА
Anderson 12'70 — Anderson, Lloyd. Journalism and linguistics:
some mutual interests. Talk at student-faculty seminar, School of Journalism,
University of North Carolina, Chapel Hill, October, 1970.
Andreski 1972 — Andreski, Stanislav. Social sciences as sorcery.
London: Andre Deutsch. (Cited in: “Time magazine”, 25 September 1972, p. 67.)
Bolinger 1962 — Bolinger, Dwight. The tragedy must go on. —
“American Liberal”, November, 1962, p. 26.
Commager 1972 — Commage r, Henry Steele. The defeat of Ame-
rica. — “New York Review of Books”, 5 October, 1972, p. 7—13.
D r i n a n 1972 — D r i n a n, Robert F. The rhetoric of peace. — College
Composition and Communication”, 23, 1972, 279—282.
42
Gowers 1948 — Gowers, Sir Ernest. Plain words. London: His Majes-
ty’s Stationery Office, 1948. (Cited by Joseph Jones. — “American Speech”,
24, 1949.)
L а к о f f 1972 — L а к о f f, Robin. Language in context. — “Language”,
1972, 48, p. 121.
L а к о f f 1973 — L а к о f f, Robin. Language and woman’s place. — “Lan-
guage in Society”, 1973, 2, p. 45—80.
Langendoen 1970 — L a n g e n d о e n, D. T. A study of the linguistic
practices of the Federal Trade Commission. Paper read at LSA, 29 December,
1970.
Osgood 1971 — Osgood, Charles E. Conservative words and radical
sentences in the semantics of international politics. — In: Social psychology
and political behavior: problems and prospects. Ed. by Gilbert Abcarian and
J. W. Soule. Columbus, Ohio: Charles E. Merrill, 1971, p. 101—129.
Quiller-Couch 1916—Q u i 11 e r-C о u c h, Sir Arthur. On the art of
writing. — In: Lectures delivered in the University of Cambridge, 1913—1914.
Cambridge: Cambridge UP, 1916, p. 83—103.
S i s s m a n 1972—S i s s m a n, L. E. Plastic English. — “Atlantic Month-
ly”, October, 1972, p. 32.
Smith 1972—S m i t h, Donald. Experiencer deletion. Ms, 1972.
Stanley 1972a—S t a n 1 e y, Julia. The semantic features of the machis-
mo ethic in English. Paper read at South Atlantic Modern Language Associa-
tion, 1972.
Stanley 1972b—S t a n 1 e y, Julia. Syntactic exploitation: passive adjec-
tives in English. Paper read at South-eastern Conference on Linguistics VII,
21 April, 1972.
Stanley 1972c — Stanley, Julia. Passive motivation. Ms, 1972.
Thurber 1955 — Thurber, James. The psychosemanticist will see
you now, Mr. Thurber. — “New Yorker”, 28 May, 1955, p. 28—31.
Zimmer 1971—Zimmer, Karl E. Some general observations about no-
minal compounds. Working papers in language universals, Stanford Universi-
ty, 5, 1971.
X. Вайнрих
ЛИНГВИСТИКА ЛЖИ
«MAGNA QUAEST10 EST DE MENDACIO...» * *
Ложь существует на свете. Она в нас и вокруг нас. Нельзя за-
крывать на это глаза. «Всякий человек ложь», — говорится в
псалме 115 (ст. 2). Мы могли бы перевести это так: человек есть
существо, способное лгать. Это определение так же верно, как
и те, которые называют человека существом, умеющим думать,
говорить и смеяться. Возможно, такое определение говорит о не-
уважительном отношении к людям, но оно неопровержимо. Моль-
еровский мизантроп, руководствуясь им, получает право ненави-
деть весь человеческий род.
Лингвистика не может уничтожить ложь и не может поме-
шать тому, чтобы «знамена лжи» (Гёте) развертывались столь
часто. Правда, люди лгут — по большей части — с помощью язы-
ка: они говорят неправду, их речь двусмысленна. Но весьма
сомнительно, чтобы язык помогал им лгать. Если он это делает,
то лингвистика не сможет уклониться от «великой проблемы
лжи» (Августин). Но если язык не помогает лжи или даже ока-
зывает ей сопротивление, лингвистика все же может описать,
что пропсходит в языке, когда истина превращается в ложь. Ложь
всегда относится к лингвистике.
Августин, впервые сделавший ложь предметом философских
и теологических размышлений, увидел также и лингвистический
аспект лжи. Он напоминает о том, что язык дан людям не для
того, чтобы друг друга обманывать, а для того, чтобы сообщать
друг другу свои мысли. Таким образом, тот, кто использует язык
для обмана, злоупотребляет им, совершает грех L Фома Аквин-
ский и Бонавентура развивают эти идеи: слова языка суть знаки
Harald W е i n г i с h. Linguistik der Luge. Verlag Lambert Schneider, Hei-
delberg, 1966.
* Велик вопрос о лжи... (лат.).
44
разума, противно природе языка и рассудку заставлять их слу-
жить лжи2. Язык должен делать мысли очевидными, а не скры-
вать их. Знаковая функция языка оказывается в опасности. Это
самая простая функция языка, но именно поэтому и самая основ-
ная. Ложь — ее извращение.
Однако люди устроены так, что языковые знаки используются
ими во имя добра и в то же время во имя зла. Так говорят мора-
листы. Гекзаметр Дионисия Катона гласит: «Sermo hominum mo-
res et celat et indicat idem» («Людские нравы речь одновременно
и скрывает, и обнаруживает»). Скептическое изречение породило
целую школу. Вольтер пишет диалог «Каплун и пулярда» и
вкладывает в уста своим крылатым ораторам суровый приговор
людям: «Они пользуются мыслью, чтобы обосновать свои неспра-
ведливости, а словами — для того, чтобы скрывать свои мысли».
Тот, кто не верит каплуну, может быть, больше поверит политику
Талейрану. Ему приписывают высказывание, которое он якобы
обронил в беседе с пспанским посланником Искьердо в 1807 году.
Оно гласит: «Речь дана человеку для того, чтобы скрывать свои
мысли». Это стало крылатым изречением. Оно приписывается
также Фуше или Меттерниху. Его смысл: если даже не все люди
скрывают с помощью языка свои мысли, то у политиков и дип-
ломатов ложь связана с профессией. Она превращается в искус-
ство. Герман Кестен разворачивает эту мысль, как веер: «Есть
целые профессии, которые сразу перенимаются народами; они
заставляют лгать своих представителей, например теологов, по-
литиков, проституток, дипломатов, поэтов, журналистов, адвока-
тов, художников, актеров, фальшивомонетчиков, биржевых мак-
леров, фабрикантов продовольствия, судей, врачей, жиголо, гене-
ралов, поваров, виноторговцев»3. И это говорит поэт?
Теперь снова становятся все громче голоса, приписывающие
языку соучастие в том, что люди злоупотребляют им для лжи.
В «Генрихе V» (акт V, сцена 2) Шекспира есть высказывание
(написанное по-французски): «О bon Dieu! Les langues des hom-
ines sont pleines de tromperies!» («О боже мой! Людские языки
полны обманов!») *. Может быть, даже в одном языке их больше,
в других меньше. В «Годах учения Вильгельма Мейстера» Гёте
(V, 16) труппа обсуждает все «за» и «против» французского те-
атра. Кто-то замечает, что Аврелия покидает кружок во время
беседы на эту тему. После вынужденного объяснения ста-
* Автор переводит фр. hommes как Mensch, что, по-видимому, не совсем
верно; ср. перевод Е. Бируковой: «О боже мой! Языки мужчин так лживы!»
(У. Шекспир. Поли. собр. соч. в 8 тт., т. 4. М., 1959, с. 482). И действитель-
но, в пьесе имеются в виду мужчины, а не люди вообще. — Прим. перев.
45
новится известной причина ее ухода: она ненавидит французский
язык, и виновато в этом вероломство ее друга. А именно: пока оп
был к ней привязан, то писал свои письма на немецком, «и на
каком сердечном, правдивом, могучем немецком языке!». А когда
он отказался от своей любви, то перешел на французский язык,
что раньше делал лишь в шутку. Аврелия сразу же поняла это
пзменение. «Для недомолвок, двусмысленностей, лжи — это пре-
восходный язык! Вероломный язык! (...) Французский язык —
поистине светский язык, достойный сделаться всеобщим языком,
чтобы все люди научились друг друга искусно обманывать и
лгать» 4*. Таким образом, если Аврелия в своих «прихотях» пра-
ва, то немецкий язык тяготеет к языку правды, а французский —
к языку лжи.
Подобные высказывания — всего лишь анекдоты, а Шекспир
и Гёте ничего другого и не подразумевали. Но ведь может быть
и так, что язык вообще, как однажды заметил Людвиг Витген-
штейн, есть не облачение, а маскировка мышления5. С таким
сомнением можно встретиться часто. Много лет тому назад уче-
ные всех специальностей объединили свои усилия в коллектив-
ном исследовании феномена лжи, и языковед Фридрих Кайнц
тоже внес вклад в изучение явления лжи в языке6. Следуя за Ав-
густином, Кайнц сначала устанавливает, что всякая ложь пред-
ставлена языковым выражением и, следовательно, относится к
обширной сфере языка. Он тщательно изучает языковой материал
в поисках образцов лжи и находит их так много, что читатель
должен прийти в ужас. О языке говорят, что он думает и творит
за нас, а, по мнению Фридриха Кайнца, можно сказать, что язык
еще и лжет за нас. Кайнц использует меткое выражение — «со-
вращение языком» («Sprachverfuhrung»). Оно означает, что наше
мышление развивается по тому же пути, что и язык, и, следова-
тельно, языковая ложь принуждает ко лжи и наше мышление.
Но языковая ложь, если понимать вещи буквально, — это боль-
шинство таких риторических фигур, как эвфемизмы, гиперболы,
эллипсис, двусмысленности, виды и формулы вежливости, эмфа-
за, ирония, слова-табу, антропоморфизмы и т. д. Для истины в
языке остается только узенькая улочка. Это, как можно предпо-
ложить, простое повествовательное предложение, так любимое
логикой.
Бедная теория критики языка, она готова ощипывать языко-
вое растение до тех пор, пока от него не останется жалкий сте-
бель! Августин оказался более искусным языковедом, поскольку
уже занимался этим вопросом. В своем трактате «Против лжи»
* Перевод С. Г. Займовского. —Прим, перев.
46
(гл. 24) Августин сталкивается с трудностью оправдания сквер-
ного обмана Исаака Иаковом, добившимся права первородства
нечестным путем (Кн. Бытия, 27), и его согласования со своим
абсолютным осуждением лжи. Его решение таково: non est men-
dacium, sed mysterium *. Библейское откровение является тайной,
поскольку оно должно быть понято аллегорически. Иаков накрыл
руку козлиной шкурой не для того, чтобы обмануть своего отца,
а чтобы символизировать собой ожидаемого Спасителя, который
возьмет па себя чужие грехи. Библейские аллегории и симво-
лы — не ложь. Если бы кто-нибудь захотел назвать это ложью,
он был бы вынужден принять за ложь и все прочие формы об-
разной речи — все тропы, переносные выражения и метафоры. И
это было бы чистейшей бессмыслицей: quod absit omnino**.
Таким образом, продолжает Августин, нельзя обойтись опре-
делением, по которому ложь — это сказать не то, что знаешь или
думаешь. С помощью такого определения нельзя отличить пагуб-
ную ложь от шуточных форм (ioci) культурной речи, поэтому по-
следние рассматриваются как аллегории и называются «иноска-
заниями» («Andersreden»). Однако нравственное сознание дает
нам иные сведения. Ложь появляется там, где иносказание сопро-
вождается сознательным намерением обмануть. Отсюда Августин
выводил свое знаменитое определение лжи: mendacium est enun-
tiatio cum voluntate falsum enuntiandi7***. Схоластика присвоила
себе это определение и оставила его в наследство европейской
философии. В философии морали (Moralphilosophie) обсужда-
ются теперь только пограничные вопросы определения лжи. По-
зволительна ли вынужденная ложь? Существует ли «благочести-
вый обман»? Оправдывает ли цель средства? Речь идет о том,
можно ли (злостное) намерение обмануть, которое со времен Ав-
густина присуще лжи, оправдать неким добрым умыслом, кото-
рый, вероятно, связан с ложью. Это могут решить только фило-
софы-моралисты; лингвисты не имеют здесь права голоса.
Однако возникает вопрос, есть ли у лингвистов вообще право
голоса в связи с magna quaestio лжи после появления дефиниции
Августина. Похоже, что ложь уклоняется от компетенции линг-
вистов. Ибо для того, чтобы узнать, является ли высказывание
истинным или ложным, необходимо проверить действительное
положение вещей. А существовало ли намерение обмануть или
нет, решается в душе и вообще-то подлежит рассмотрению толь-
ко в психологии. Понятно, что лингвисты не усмотрели в августи-
* Не обман, а тайна (лат.).
** Чего не нужно вовсе (лат.).
*** Ложь — это сказанное с желанием сказать ложь (лат.).
47
новском определении лжи прямого приглашения заниматься этим
феноменом. С точки зрения стороннего наблюдателя, понятие
лжи не встречается в грамматиках и других книгах по языко-
знанию.
В данных размышлениях делается попытка очертить поня-
тие лжи как темы лингвистических исследований, а также найти
во лжи, сколь бы одиозной она ни была, положительную сторону:
ведь ложь дает о языке такую информацию, какую нельзя полу-
чить из других источников. Например, о том, умеет ли язык скры-
вать мысли и как это происходит. Здесь, конечно, необходимо
освежить в памяти некоторые основные лингвистические факты.
Оставим на короткое время феномен лжи, чтобы позже встре-
титься с ним во всеоружии.
СЛОВО И ТЕКСТ
Как люди лгут: с помощью слов или с помощью предложе-
ний? Какая дисциплина должна заниматься феноменом лжи: се-
мантика или синтаксис? Попытаемся начать с семантики и выяс-
нить, что такое значение.
Если язык — знаковая система, то можно, пожалуй, предста-
вить себе следующий процесс. Имеются говорящий п слушаю-
щий. Допустим, между ними происходит языковая коммуникация,
в которой говорящий передает слушающему слово-знак огонь.
Допустим также, что контекст отсутствует. Аналогичным образом
представим себе, что к коммуникации приложима любая жизнен-
ная ситуация. Могу ли я тем самым сказать, что описанная ком-
муникация чисто фиктивна по своей природе и имеет ценность
только как модель? Обычно мы говорим не отдельными словами,
а предложениями или текстами, и наша речь связана с некоторой
ситуацией. Но могу ли я тем самым сказать, что семантика за
свою короткую историю существования в качестве науки всегда
занималась фикцией, почти исключительно имея дело с изолиро-
ванным словом? Мы хотим заняться здесь тем же самым, но лишь
на короткое время.
Слушающий, который согласно описанной модели коммуни-
кации получил слово-знак огонь, может сделать с ним совсем не-
много. Его информационная ценность ничтожна. Тем не менее-
кое-что слушающий знает. Из очень большого числа слов, воз-
можных в данном процессе коммуникации, выбирается одно, и
тем самым многие предметы уже немыслимы в качестве потен-
циальной темы разговора. Но слушающий еще не знает, о каком
именно огне идет речь. Это может быть огонь очага или мимо-
летная вспышка, пожар или огонь свечи, огонь пылающий или
48
тлеющий, реальный или воображаемый. Слушающий даже на
вполне уверен, об огне ли, собственно, идет речь. Это может быть
огонь вина, огонь любви или ружейный огонь. Слушающий знает
значение слова огонь, но значение по своему объему («экстенсио-
налу») растянуто (weitgespannt). (Объем словарной статьи слова
огонь отражает растянутость значения слова графически.)
Первый закон семантики: всякое значение растянуто.
Можно ли тогда вообще ясно понимать друг друга, если в
принципе каждое значение растянуто? Говорящий, возможно,,
хотел бы рассказать о пожаре, а слушающий подумал об огне в
печи или о чем-нибудь совершенно ином. Точнее говоря, слушаю-
щий пока не знает, о чем он должен думать. Его понимание при-
останавливается в ожидании дальнейшей информации. Пока она
не поступит — а это предпосылка смоделированной нами ситуа-
ции, — значение (растянутое) слова-знака огонь по своему содер-
жанию («интенсионалу») остается для слушающего неопреде-
ленным.
Второй закон семантики: всякое значение неопределен-
но (vage).
Все же говорящий доверяет звуковым волнам слова-знака
огонь не совсем напрасно, поскольку этим он достигает языковой
общности со слушающим. Ибо слово огонь имеет одинаковое (рас-
тянутое, неопределенное) значение для всех тех, кто принадле-
жит к одной языковой общности. Зная значение слова, они распо-
лагают немногим, но это немногое является общим для большой
группы людей. Это означает: всей группе присущи одинаковые
ожидания по отношению к дальнейшей информации, что делает
значение слова социальным образованием.
Третий закон семантики: всякое значение слова социально..
Теперь на короткое время допустим, что мы, будучи нейтраль-
ными зрителями, по каким-либо признакам сделали вывод, что
говорящий сообщает о пожаре, свидетелем которого он стал. Этот
пожар со всеми его особенностями подробно описывается как.
единственное в своем роде событие. Изо всех этих признаков слу-
шающий, которому дано лишь слово огонь и его значение, не уз-
нает почти ничего. С помощью этого (растянутого, неопределен-
ного, социального) значения он получает лишь скудную инфор-
мацию, которая может быть грубо описана признаками ‘горячий’
(heiB), ‘горящий’ (brennend). Все прочие признаки этого огня он
не узнает. Таким образом, с помощью слова-знака огонь прово-
дится граница релевантности признаков конкретного огня; одни
признаки (очень немногие) считаются релевантными, другие
(очень многие, ad libitum *) считаются нерелевантными и не
* Какие угодно (лат.).
4 Язык и моделирование социального взаимодействия
49-
включаются в значение слова. Совокупность признаков предмета,
считающихся релевантными в некоторой языковой общности, мы
называем значением. А процесс отбора признаков предмета с точ-
ки зрения их релевантности является актом абстрагирования.
Значение слова, получаемое таким путем, есть абстракция. Это
относится ко всем значениям, а не только к таким словам, как
истина, демократия, которые считаются абстрактными.
Четвертый закон семантики: всякое значение абстрактно.
Четыре закона семантики, естественно, взаимозависимы; это,
собственно, четыре стороны одного явления. Поскольку значения
слов растянуты, они могут быть только неопределенными. (Объ-
ем и содержание значения, будучи противоположностями, нахо-
дятся в соответствии друг с другом.) Но так как значения явля-
ются неопределенными, они используются в некоторой социаль-
ной группе. Однако их можно использовать лишь постольку, по-
скольку они являются; абстрактными. Таким образом, значение
слова в одно и то же время и бедно, и богато. Какая скудость
информации в слове цветок, какое богатство признаков в каждом
отдельном цветке! Но верно и обратное: какая ограниченность
у отдельной вещи, какая назывная сила у слова! Малларме знал
это: «Я говорю: цветок! И из забвения, куда мой голос отсылает
все очертанья, музыкально всплывает нечто иное, нежели из-
вестные чашечки цветов: сама пленительная идея, отсутствую-
щая во всех букетах»8. То, что соответствует именно слову цве-
ток, чего нельзя найти ни в одном букете, превосходит любой
реальный цветок. Это нечто более таинственное.
Однако в высказывании Малларме есть слово, которое нас
беспокоит. Это слово идея (idee). Для всякого исследователя се-
мантики опо является знаком предостережения, поскольку уче-
ный оказывается рядом с платоновским учением об идеях. Значе-
ния как растянутые, неопределенные, социальные и абстрактные
образы действительно опасно похожи на идеи Платона, с тем,
правда, отличием, что для каждой языковой общности необходимо
представлять себе царство идей или значений, «небо понятий»
(Ницше) пли «языковой мир-посредник» (Вайсгербер). Однако это
не устраивает ни Платона, ни семантику. Должны ли мы в таком
случае, пытаясь избежать компрометирующей — к сожалению —
близости к Платону и следуя скептическому настрою современ-
ной семантики и философии языка, совсем отказаться от поня-
тия «значение»? Поль Валери, который вслед за Малларме много
размышлял о проблемах семантики, обсуждая эту возможность в
своих «Тетрадях» в 1900—1901 гг., делает следующую запись:
«Значение слова не существует иначе как в каждом отдельном
употреблении» 9. Более известным стало высказывание Людвига
50
Витгенштейна из его «Философских исследований» (я цитирую
подробно, так как это место часто приводится не полностью):
«Для большого класса случаев использования слова значе-
ние — хотя и не для всех — это слово можно истолковать так:
значение слова есть его употребление в языке» 10*.
Здесь мы не можем ни согласиться с Валери и Витгенштейном,
пи оставить семантику рядом с учением Платона об идеях. На-
против, попытаемся образовать из тезиса и антитезиса некий син-
тез и предшествующие соображения положим в основу диалек-
тической семантики. То есть мы снова отказываемся — и
уже давно пора это сделать — от введенной модели ситуации.
Таким образом, мы освобождаем слово от его изолированности и
связываем его с контекстом, а тем самым и с жизненной ситуа-
цией. Именно так мы обычно встречаемся со словами. Словарь,
в котором этого нет, скорее исключение, чем правило. Хороший
словарь если и не может зафиксировать ситуацию, то по крайней
мере придает словам скромный контекст из примеров-предло-
жений.
Итак, слова относятся к предложениям, текстам и ситуациям.
Если кто-то хочет понять, что за слово перед ним и как обра-
щаться с его значением, он должен учитывать это, иначе он все
время будет попадать из одной ловушки в другую. Поэтому опи-
санные здесь четыре семантических закона представляют лишь
половину семантики. Они действенны не более чем фиктивная мо-
дель коммуникации с изолированными словами без всякого кон-
текста и ситуации. Они не имеют силы для слов, и прежде всего
для слов, используемых нами в тексте (устном или письменном).
Семантика слов в тексте коренным образом отличается от се-
мантики отдельных, изолированных слов, и семантика слова
должна быть дополнена семантикой текста. Старая семантика
была преимущественно семантикой слова; она изгоняла из син-
таксиса все, что переступает границу слова и стремится к пред-
ложению. Но синтаксис — это нечто совершенно другое. Он начи-
нается только за семантикой текста.
Семантика текста в дополнение к четырем уже названным
законам знает четыре столь же важных следствия. Их можно
понять, если поставить себя в любую жизненную ситуацию.
Здесь говорящий, по-видимому, оказывается перед дилеммой. Он
хочет сообщить слушающему об определенном, конкретном огне,
который для него важен и достоин упоминания, а имеет в своем
распоряжении лишь слова с их растянутыми, неопределенными, * В
* Цит. по изд.: Витгенштейн Л. Философские исследования. —
В кн.: Новое в зарубежной лингвистике, вып. XVI: Лингвистическая прагма-
тика. М., 1985, с. 97. — Прим, перев.
4 я
51
социальными и абстрактными значениями. Что еще можно вло-
жить в значение слова огонь, его совсем не интересует, он об этом
не думает. Таким образом, когда он использует значение (Be-
deutung), у него есть представление (Meinung)*, которое
не идентично значению. Это представление не растянуто, а узко
ограниченно (engumgrenzt). Оно приближается к этому конкрет-
ному предмету, к некоему пожару, о котором говорящий хочет
•сообщить. Представление не является также неопределенным, а
напротив, оно весьма точно (prazise). Далее, оно не социально, а
индивидуально (individuell), как все то, что говорящий хочет
сказать лично hie et nunc**. И наконец, оно не абстрактно, а кон-
кретно (konkret). Ибо в представлении говорящего никакой из
многочисленных признаков этого пожара не подавляется в поль-
зу чьей-либо точки зрения на их релевантность. Если мы обоб-
щим четыре следствия семантики, то получим, что всякое пред-
ставление является ограниченным, точным, индивидуальным п
конкретным. Само собой разумеется, что четыре следствия се-
мантики так же взаимосвязаны, как и четыре закона семантики.
Значение и представление суть два фундаментальных поня-
тия семантики. Все, что должно быть выражено в семантике,
группируется на этих двух полюсах. И только то, что одновре-
менно относится к обоим полюсам, заслуживает права называть-
ся семантикой. До сих пор мы в своих рассуждениях отталки-
вались от полюса значения и от него переходили к полюсу пред-
ставления. При интерпретации, более ориентированной на язык,
происходило бы обратное. Язык познается через предложения и
тексты. Тем самым сначала у человека имеется лишь несколько
представлений, их немного; затем, с расширением языковой прак-
тики, возрастает количество представлений на основе услышан-
ных и запомнившихся предложений. Однако человек не только
имеет представления, но образует из них — и это совершенно пра-
вильная гипотеза — значение. Этим достигается второй семанти-
ческий полюс, и слово усвоено. Теперь его можно употреблять
отдельно. В процессе употребления слова в разных предложениях
гипотеза значения постоянно корректируется. Интересно, что мы
* Рассматривая план содержания лексем, автор использует противопо-
ставление Bedeutung vs. Meinung, при этом под термином Bedeutung имеется
в виду значение слова в системе языка, в его словаре, а термин Meinung
характеризует смысл слойа в речи. Первый термин мы переводим как зна-
чение, а второй — как представление, поскольку это наиболее точно соответ-
ствует значению глагола meinen ‘думать, полагать, подразумевать’. В од-
ном ряду с этим термином стоят такие, как «ситуационное значение», «кон-
текстное значение», «узуальное значение», «субъективное значение», «инди-
видуальное значение». — Прим, перев.
** Здесь и теперь (лат.).
52
как носители некоторого языка ежедневно играем в создание ги-
потезы и проверку ее правильности или ложности, в ту же самую
игру, на правилах которой основана наука. Язык по своей струк-
туре есть наивная наука11.
Возвратимся к дилемме говорящего, который имеет представ-
ление (в указанном смысле), но должен использовать слова с их
значениями. Вольтеру эта дилемма представляется следующим
образом. В распоряжении говорящего, пишет он в своем «Фило-
софском словаре», есть слова любовь и ненависть. Однако в жиз-
ни любовь и ненависть имеют тысячу различных воплощений. Как
же можно сосчитать все оттенки? Вольтер делает поэтому песси-
мистический вывод: все языки несовершенны, как и мы, люди.
У Натали Саррот такие же сомнения. Она, или точнее, рассказ-
чик в романе «Портрет неизвестного» начинает говорить о боль-
шой любви князя Болконского в «Войне и мире» Толстого и сразу
приходит в отчаяние, назвав чувство князя словом любовь-. «Всег-
да эти грубые слова, которые оглушают, как удар дубинки» 12.
Нет, это никакая не семантика. Несомненно, нет ничего более
разнообразного, чем любовь; это знает всякий. Несомненно также,
что существует только одно слово любовь (во французском у это-
го слова есть по крайней мере множественное число). Но это пе
дает основания считать языки несовершенными. Потому что про-
тив тысячи форм любви есть не только одно слово любовь, но
также тысяча предложений о любви. И в то время как значение
•слова любовь всегда одно и то же, представления (Meinungen),
связанные со словом любовь, во всех предложениях различны.
Предложение — это мост между значением и представлением.
Предложение вместе с дальнейшим контекстом и окружающей \
ситуацией ограничивает (растянутое, неопределенное, социаль-
ное, абстрактное) значение до (ограниченного, точного, индивиду-
ального, конкретного) представления. Если мы слышим изолиро-
ванное слово, наш ум может блуждать по всему пространству
значения. Если же слово услышано в тексте, этого не происхо-
дит. Контекст фиксирует. Он фиксирует именно значение. Слова
текста взаимно ограничивают друг друга и ограничиваются сами,
и тем действенней, чем полноценней текст. Пример из сказки бра-
тьев Гримм, понимаемый как контекст к слову огонь: «Тут сол-
дат хорошенько осмотрелся; вокруг в аду стояли котлы, и под
ними горел сильный огонь, а внутри варилось что-то и клокота-
ло». Наше слово стоит в предложении, и контекст из других слов
редуцирует его значение до представления, выраженного в сказ-
ке. Легко увидеть, как это происходит. Указание места в аду ис-
ключает все огни, которые не являются адскими огнями; эпитет
сильный исключает все адские огни, которые не являются силь-
53
ными; и остальные слова предложения также способствуют тому,,
чтобы значение слова огонь было детерминировано самым точным
образом.
То, что остается ограниченным, точным, индивидуальным и
конкретным, — представление братьев Гримм об этом конкретном
месте текста сказки «Чертов чумазый брат». Неважно, что точ-
ность языкового выражения здесь не усиливается и мы не узнаем
какие-нибудь другие особенности этого огня. Очевидно, для силы
воображения маленького и взрослого читателя сказки точность
достигает желательных размеров. Нельзя забывать, что текст всей
сказки в дальнейшем также способствует детерминации.
Во всяком случае, видно, как контекст создает свое представ-
ление из значения слова. Он как бы вырезает из широкого зна-
чения куски, которые не связаны с соседними значениями в пред-
ложении. То, что остается после всех отсечений, и есть представ-
ление. Мы обозначаем этот процесс термином детерминация
и напомним старое положение Спинозы: «Determinatio negatio
est» (Письмо 50) *. Разумеется, соседние слова со своей стороны
также детерминированы. Котел определяет огонь, а огонь опреде-
ляет котел. Здесь не требуется особых логических конструкций.
Только благодаря тому, что два слова стоят рядом, они детерми-
нируют друг друга. Однако в большинстве предложений мы до-
полнительно используем функциональные слова (предлоги, сою-
зы и т. д.) для целей детерминации. Таким образом, текст яв-
ляется чем-то большим, нежели цепочка слов, и передает нечто
большее, чем некий ворох значений( как словарь). Он придает
сумме слов детерминацию, или, точнее говоря, он отнимает из
суммы значений нечто — большую часть — и этим формирует
смысл (Sinn). Смысл — это результат сложения значений и вы-
читания детерминаций.
Тем самым излишне спорить о том, что первично — слово пли
текст (предложение). Прежде всего и всегда есть слово в тек-
сте. И если когда-либо существовала первичная интерпретация
мира с помощью слов отдельных языков, то в тексте она давно
уже устарела. Мы не рабы слов, потому что мы хозяева текста.
Излишне также жаловаться, что языки в принципе неперево-
димы. Немецкое слово Gemiit уклоняется от перевода, равно как
п французское esprit или американское business. Дилетантские
аргументы такого рода столь же ничтожны, сколь и досадны.
Слова Feuer, rue, саг тоже не переводятся. Но нам вовсе и неза-
чем переводить слова. Мы должны переводить предложения и
тексты. Не беда, что значения слов при переходе от одного язы-
* Определение (доел, детерминация) есть отрицание {лат.).
54
ка к другому обычно не совпадают. В тексте это все равно зави-
сит только от представлений, а их можно сделать подходящими,
требуется подобрать лишь соответствующий контекст. Поэтому
тексты принципиально переводимы. Являются ли тогда переводы
ложью? Здесь можно придерживаться следующего правила: пере-
веденные слова лгут всегда, переведенные тексты — только в тех
случаях, когда они плохо переведены.
СЛОВО И ПОНЯТИЕ
Теория критики языка (Sprachkritik) так же стара, как и раз-
мышления о языке вообще. Она гласит, что язык всегда и по не-
обходимости остается позади мышления. Потому что мышление
нацелено на истину, а слова относятся ко многим отдельным язы-
кам и приводят нас в лучшем случае к некоторой немецкой,
английской, французской истине и никогда к собственно ис-
тине (die Wahrheit). «Rem tene, verba sequentur»*, — говорил
еще древний Катон 13, и еще многие после него советовали обра-
щать больше внимания на дела, чем на слова. Принять во внима-
ние эту рекомендацию в нашем столетии решило даже языкозна-
ние. «Слова и вещи» — это формула лингвистического метода, ко-
торый, похоже, особенно подходит при изучении диалектов.
«Меньше слов, больше вещей» — так следует понимать эту форму-
лу. Исследователь диалектов чувствует себя уверенней с матери-
альным воплощением плуга, нежели с различными словами, с по-
мощью которых эта вещь обозначается в отдельных диалектах.
Отсюда развивается особая ветвь языкознания, так называемая
наука именования (ономасиология). Ее методологический прин-
цип: переходить от вещей к словам. Вещи — во-первых, слова —
во-вторых. В науке именования языкознание разочаровалось в
себе самом.
Но наука именования только в области конкретных предме-
тов постигает то, что в мире разума уже давно стало очевидно,
а именно существование комплекса неполноценности у языкозна-
ния перед другими гуманитарными и естественными науками, но
прежде всего перед логикой и математикой. Собственно говоря,
неприлично обращать на слова больше внимания, чем на мысли,
и необходимо, наконец, провозгласить логос, а предосудительные
отдельные слова (Worter) спрятать за более представительной
связной речью (Worte), если хотеть быть принятым в качестве со-
беседника. Что же такое слова? Ницше писал: «Различные языки
при сопоставлении показывают, что от отдельных слов никогда
* Держись сути дела, слова придут сами (лат.).
55
не добьешься ни истины, ни какого-либо адекватного ее выраже-
ния: в противном случае не существовало бы столько языков» 14.
Так что же такое, наконец, языки? Они называются естественны-
ми языками, и они так же естественны, как естественны незакон-
ные дочери. Незаконно даже высказываться в их пользу. Чтобы
избежать лжи в естественных языках, необходимо отказаться от
них и образовать искусственные языки. Так поступает логика и
так поступает математика. Кондильяк ясно говорит, на что он
надеется: «Алгебра представляет собой хорошо построенный
язык, и это единственный такой язык: ничто там, по-впдпмому,
пе произвольно»15*.
Использование искусственного языка в логике и математике
стало настолько само собой разумеющимся, что если «популяри-
затор» логики или математики отказывается от него, то это вызы-
вает сенсацию.
За всем этим стоит широко распространенное в науке убеж-
дение, что слова — это лишь несовершенное облачение для мыс-
лей, устаревший национальный костюм. Лучше его снять, он
только мешает. Вещи существуют для того, чтобы слова затем
возникли сами: это правило действует также и в том случае,
когда вещь является понятием. Если в языкознании то тут, то там
обнаруживается, что было бы своевременно создать понятийный
словарь, в котором слова были бы упорядочены по предваритель-
но данным разделам некой всеобщей понятийной системы, то это
лишь методический вывод из существующего с незапамятных
времен малодушия языкознания.
Однако естественные языки не должны стыдиться своей при-
роды. В них не меньше истины, чем в языке логики или матема-
тики. Это сразу видно, если мерить языки их собственной мер-
кой, а не заимствованной у специальных языков других наук.
Слова не изменяют мыслей хотя бы только потому, что мы гово-
рим совсем не изолированными словами, а предложениями или
текстами. Таким образом, если слова должны быть сопоставле-
ны с понятиями, то необходимо потребовать, чтобы они сравни-
вались в адекватных условиях, а именно в тексте. Тогда мистика
понятий действительно растает как дым.
Что же такое, собственно говоря, понятия? Прежде всего, по-
нятия не есть нечто особенное. Мы сталкиваемся с ними каждый
день и используем их каждый день. Тот, кто болен, сталкивается
с понятием «жар» (Fieber); тот, кто стоит перед судом, имеет де-
ло с понятием «присяга» (Eid); тот, кто занимается химией, зпа-
♦ Цит. по изд.: Э. Б. де Кондильяк. Язык исчислений. — В кн.:
Сочинения, т. 3. М., «Мысль», 1983. — Прим, перев.
56
ком с понятием «катализатор» (Katalysator). Место понятий —
это прежде всего язык науки. Для понятий, как теперь считает-
ся, совершенно несущественно, что здесь они случайным образом
выражены тремя немецкими словами: Feiber, Eid, Katalysator; с
таким же успехом их можно было бы выразить английскими сло-
вами: fever, oath, catalyst; или французскими словами: fievre, ser-
ment, catalyseur. Так же как диалектологи указывают на плуг и
тем самым получают различные слова, ученые могут указать на
своп понятия и с их помощью получить их обозначения в раз-
личных языках. То, что вообще, смотря по обстоятельствам, су-
ществуют различные обозначения для одного понятия, считается
злом и источником возможных недоразумений. Более того, это
принципиальный источник научных ошибок. Поэтому наука за-
интересована в том, чтобы по возможности нормировать обозна-
чения понятий в отдельных языках. Она делает это, возводя гре-
ческие или латинские слова в ранг нормы и рекомендуя их от-
дельным языкам для обозначения научных понятий. Таким
образом, получается, например, что слова Fieber, fever, fievre, а
также Katalysator, catalyst, catalyseur похожи друг на друга по
своему звуковому облику. Разумеется, было бы лучше, говорят
нам, если бы обозначения были совершенно одинаковыми, так же
как знак «х» математического языка везде одинаков. Однако со
времен Вавилона языки различны, и надо видеть, как люди справ-
ляются с несовершенством естественных языков — истинным
conditio humana *. Выбор нормы действует повсеместно, чтобы
уменьшить разрушительное воздействие этого несовершенства.
Все эти аргументы, как бы часто их ни повторяли, не могут
служить возражениями против правдивости языков. Все это не
основание для того, чтобы усматривать в научных понятиях неч-
то особенное, к чему слова отдельных языков стремятся как к
недостижимому идолу и никогда его не достигают. Нет таких по-
нятий, которые существовали бы раньше отдельных языков. На-
против, понятия — не что иное, как слова, а это всегда означает:
слова отдельного языка. Однако это слова, значение которых осо-
бым образом препарировано. Как это происходит, мы сейчас
подробно рассмотрпм. Примером будет служить слово и понятие
«Fieber» («жар», «лихорадка»).
Данное слово немецкого языка, как и все остальные слова,
существует не для того, чтобы употребляться само по себе. Оно
имеет свое нормальное место в текстах. Это может быть предло-
жение, в котором речь идет о «лихорадочном поиске» («fieber-
hafte Suche»). В этом тексте, как и во всех прочих, значение сло-
* Человеческим свойством (лат. ).
57
ва Fieber детерминируется контекстом до определенного пред-
ставления. Врач тут сказал бы: «Разве это имеет отношение к
лихорадке! Это не медицинское понятие «лихорадка», которое
используется у постели больного». Если бы врача спросить да-
лее, чем характеризуется понятие «лихорадка», так, чтобы лихо-
радочные поиски ни в коем случае не могли бы быть сюда при-
числены, то он сказал бы: «О лихорадке говорят тогда, и только
тогда, когда температура тела превышает 37 °C». Этот ответ пора-
дует и исследователя семантики. Он подтверждает то самое, что
хотелось бы видеть подтвержденным для всех слов, а именно:
нормальное их место — в предложении. Предложения являются;
также дефинициями. И поскольку научные понятия образуются
дефинициями, и только дефинициями, то исследователь семанти-
ки прежде всего считает, что понятия возникают с помощью
предложений, и только предложений. Понятиями должна зани-
маться семантика текста, а не семантика слова. Дефиниция — это
контекст для понятия. Понятия имеют статус не изолированных
слов, а слов в тексте.
Но в тексте слова не имеют (растянутых, неопределенных,
социальных, абстрактных) значений, а имеют (ограниченные,
точные, индивидуальные, конкретные) представления. Это отно-
сится и к понятиям. Но с одним существенным ограничением,
вытекающим из природы дефиниции. Существует много форм де-
финиций, но пас это не должно сейчас занимать 16. Все дефини-
ции имеют — с семантической точки зрения — то общее, что речь
идет о сравнительно коротком тексте. Большей частью это —
предложение, например: Лихорадка — это температура тела выше
37°С. Лишь одно это предложение важно для определения ста-
туса немецкого слова Fieber как медицинского понятия. Все ос-
тальные контексты и ситуации, в которых могло бы использо-
ваться понятие, в отличие от пего несущественны. Для слов по- о
вседневного языка, напротив, важен весь контекст и, кроме того,
ситуация. Хочется выразиться как можно яснее и сообщить собе-
седнику именно то, что ему здесь и сейчас необходимо знать.
Я должеп использовать слово огонь только в беседе, причем в
однозначной ситуации, тем самым с помощью контекста и ситуа-
ции я добиваюсь детерминации значения слова огонь до некото-
рого представления, которое нельзя превзойти по точности. Та-
ким мы должны представлять себе пожар, па который падает
взгляд слушателя.
Точность слова, полностью детерминированного контексто.м п
ситуацией, оставляет далеко позади точность каждого понятия,
даже самого безукоризненного с точки зрения естествознания.
Понятия — это те же слова, но не полностью детерминированные.
58
Детерминация значения слова до представления имеет здесь ме-
сто, но в ограниченном размере. Потому что детерминирующий
контекст относительно невелик, а детерминирующая ситуация
per definitionem * исключается. Следовательно, понятие — это
слово, остающееся в подвешенном состоянии между полюсом
значения и полюсом представления. Его понятийная ценность
не является ни абсолютно строгой, ни абсолютно нестрогой, од-
нако она, безусловно, имеет некую степень строгости или нестро-
гостп, целесообразную для научного употребления.
Именно между полюсами значения и представления находит-
ся скользящая шкала, которая простирается между значе-
ниями ‘растянутый’ и ‘ограниченный’, ‘неопределенный’ и ‘точ-
ный’, ‘социальный’ и ‘индивидуальный’, ‘абстрактный’ и ‘конкрет-
ный’. Контекст и ситуация — это регуляторы, с помощью которых
мы можем поместить на этой шкале любое слово. Повседневная
речь, в которой имеется большое количество ситуативных детер-
минантов, находится обычно на полюсе представления или очень
близко от него. Имена собственные, так же как и обычные слова,
находятся очень близко от полюса представления и имеют поэто-
му большую детерминативную силу. Слова на титульном листе
книги, которые не знают никаких ситуативных детерминантов и
часто либо вовсе не имеют при себе контекста, либо он очень
скуден, напротив, находятся на полюсе значения или поблизости
от него. (Только чтение книги придает недостающую контекст-
ную детерминацию и снимает напряжение с титула). Понятия, в
зависимости от способа и искусности дефиниции, помещаются где-
нибудь в середине этой семантической шкалы, по большей части
ближе к полюсу значения, чем к полюсу представления. Ведь
опп должны обеспечивать не только индивидуальные, конкрет-
ные, точные, ограниченные случаи, но и быть применимыми в об-
ласти науки. Тем самым больной ребенок, который говорит
врачу: «У меня очень высокая температура {доел. Fieber)», при-
дает этому слову с помощью контекста и ситуации такое точное
представление, какого понятие «Fieber» в научном тексте иметь
не может, да и не должно, так как это слово призвано быть уни-
версальным научным термином. Может случиться, что позже это
понятие, будучи применено к единичному случаю (наш больной
ребенок), станет более детерминированным, например, текстом
истории болезни, и тогда оно сдвинется ближе к полюсу пред-
ставления, но для свойств слова Fieber как понятия это считается
несущественным.
Понятия находятся не перед языком в мышлении (уж не
* По определению {лат.).
59
знаю, как там оно уродилось независимым от языка), а внутри)
языка, точнее: в некотором конкретном языке, а еще точнее: в.
предложениях этого языка. Они более строги, чем изолированные
слова, и менее строги — по большей части, — чем обыденные сло-
ва в текстах и ситуациях. Их относительная строгость оказалась
пригодной в науке.
Но не имеют ли понятия курсовой стоимости, которая выхо-
дит за границы конкретного языка? Как совмещаются они с тем,,
что сами являются словами конкретного языка? Все становится
на свои места, если за громкими словами не забывать текст. Не-
мецкое слово Fieber имеет некоторое значение. У английского
слова fever другое значение. А у французского fievre — третье.
Обмен идеями в науке, которая принципиально интернациональ-
на, был бы крайне труден, если бы ученые объяснялись изоли-
рованными словами. Однако они говорят предложениями и бла-
годаря содержащемуся в них контексту получают счастливую
возможность поместить различные значения слов Fieber, fevei\
fievre на нормированной семантической шкале так, что фиксиро-
ванная ценность (Wert) будет во всех языках одинаковой. По-
добное происходит с помощью дефиниции, которая с семантиче-
ской точки зрения может быть представлена как нормированный
и нормирующий контекст слова. Немецкие, английские, француз-
ские слова вполне могут различаться — ведь как понятия, эти
слова, частично детерминированные коротким контекстом дефи-
ниций, идентичны. При этом они, не переставая быть словами
конкретного языка, привязаны к определенному контексту и по-
ка имеют одну и ту же понятийную ценность. Я считаю (и уже
говорил это выше), что' понятия не есть нечто особенное. И к
истине они не ближе, чем другие слова. И мысли обнаруживают
не лучше, чем другие слова. Они превосходят другие слова толь-
ко своей целесообразностью при использовании в интернацио-
нальной научной дискуссии.
Однако понятия ни в чем не уступают другим словам. Утвер-
ждение Шпенглера «Понятия убивают бытие» 17 настолько же-
ложно, как и дополнительное утверждение «Слова маскируют
мышление».
МОГУТ ЛИ СЛОВА ЛГАТЬ?
«Муж, умирая, вам' прислал привет» *. Эта весть, принесенная
Мефистофелем фрау Марте Швердтлейн, является ложью. Мефи-
стофель не знает ничего о том, умер ли господин Швердтлейн, иг *
* Перевод Б. Пастернака. — Прим, перев.
60
уж во всяком случае, не должен передавать от него никакого
привета. Большинство обманов именно таковы. Это предложения.
Не остается никакого сомнения, что можно лгать с помощью
предложений.
Но можно ли лгать с помощью слов? Я не имею в виду упо-
мянутую ситуацию, в которой Мефистофель на вопрос или вопро-
шающий взгляд фрау Марты мог бы просто и коротко сказать:
«Мертв». В такой ситуации значение слова мертв, детерми-
нированное контекстом диалога, ограничивается очень четко.
Здесь, несомненно, из широкого круга значений слова мертв
должно быть действительно только представление, которое отно-
сится к смерти далекого господина Швердтлейна. Значение де-
терминируется до представления так же, как в предложении, ко-
торое Гёте взял в качестве строки своего «Фауста».
Одпако уместно поставить вопрос, могут ли слова, взятые са-
ми по себе, лгать, свойственна ли ложь значению слова как тако-
вому. Ведь именно это чаще всего утверждается. Я приведу три
свидетельства. Бертольт Брехт в 1934 году в своем памфлете
«Пять трудностей пишущего правду», предназначенном для рас-
пространения в гитлеровской Германии, отметил трудность, про-
исходящую из «пустой мистики» слов. В этом месте есть неза-
бываемое высказывание: «Писать население вместо народ и зем-
левладение вместо земля уже само по себе означает во многих
случаях отказ от неправды» 18*. Примеры, конечно, меняются, и
наше время — это уже не время Брехта. В предложенной Бер-
тольтом Брехтом анкете «Трудности описания сегодняшней дей-
ствительности» (1964) Стефан Андрес, продолжая мысль Брехта,
правда, подправленную, пишет: «Впрочем, п слово истина сегодня
плавает, точно так же, как свобода, справедливость, терпимость,
вера, честь и многие другие, под карантинным флагом; эти понятия
все вместе и каждое в отдельности отравлены—идеологией, праг-
матизмом и всякого рода инсинуациями» 19. Рейнхардт Баумгарт,
отвечавший на ту же анкету, выражает сходные опасения в от-
ношении слова истина: «Боюсь, что само слово уже стоит криво,
склоняясь к противоположности того, что оно могло бы значить,—
ко лжи» 20. У Эжена Розенштока-Уэсси мы находим реплику, ко-
торую в этой связи вполне можно ожидать. Он называет дух
времени отцом лжи и обвиняет его в порабощении нас своими
«лживыми хлесткими словечками»21. Никогда хлесткие словечки
не царили на сцене столь беспрепятственно, как в гитлеровское
время. Стал ли от этого немецкий язык языком лжи? Лишились-
* Перевод Н. Португалова. — Прим, перев.
61
ли его слова человечности? Или они обесчеловечиваются одно-
временно с ним? Или, может быть, они вообще не затрагиваются?
Нет никакого сомнения в том, что слова, которыми много лгут,
сами становятся лживыми. Стоит только попробовать произнести
такие слова, как мировоззрение, жизненное пространство, окон-
чательное решение, язык сам противится и выплевывает их. Тот,
кто их все-таки употребляет,— лжец или жертва обмана. Ложь
не только портит стиль, она губит язык. И не существует ника-
кого лечения для испорченных слов; их необходимо изгонять из
языка. Чем быстрее п полнее это произойдет, тем лучше для на-
шего языка.
Но как же, собственно, становится возможным, что слова на-
чинают лгать? И такие слова, как стол, огонь и камень, тоже
лгут? Совершенно очевидно, что тираны, которые лгут, их также
произносят. И в этом вопросе не без основания идет речь о на-
дежной семантике22. Ведь не каждое слово способно лгать. И это
не подсказапо поверхностным наблюдением вроде: «Абстрактные
слова могут лгать, конкретные — нет». Семантическая граница
между словами, которые могут лгать, и теми, которые не могут,
проходит где-то в другом месте.
Наш взгляд падает па два немецких слова, которыми лгут.
Я пмею в виду слово Blut ‘кровь’ и слово Boden ‘земля’. Оба сло-
ва употребляются так беззаботно, как повелось издавна. Ими не
лгут, и ими нельзя лгать. Но в немецком языке совершенно не-
возможно соединить оба этих слова. Словосочетанием Blut und
Boden ‘кровь и земля’ можно только лгать, как повелось издавна
лгать этим сочетанием. Может быть, причина в словечке und ‘и’?
Нет, это словечко совершенно невинно. Дело в том, что оба сло-
ва — Blut и Boden, — будучи поставлены рядом, создают друг дру-
гу контекст. Контекст und Boden детерминирует значение слова
Blut до нацистского представления, и точно так же значение
слова Boden детерминируется контекстом Blut und в нацистском
смысле. Говорящий больше не находится на полюсе значения, а
с помощью контекста выбирает на семантической шкале ценность,
которая лежит между полюсами значения и представления. При-
близительно там, где лежат понятийные ценности.
Так теперь считают все. Слова, которые мыслятся без всякой
контекстной детерминации, не могут лгать. Но достаточно уже
небольшого контекста, что-нибудь вроде связки und, чтобы слова
смогли лгать. Понятйя таковы, что они реализуются вообще
только с помощью контекста. Без определений нет понятий.
И они существуют, пока известен данный контекст, данное опре-
деление. Не имеет значения, что контекст назван не всякий раз,
когда вербализуется понятие. Часто это излишне, тем более, ког-
62
да понятие использовано в рамках признанного научного выра-
жения. Этими рамками вводится в качестве правила пгры пред-
положение о том, что определения являются известными и при-
знанными. В таком случае уже не требуется произносить их
каждый раз; детерминация значения слова, т. е. его ограничение
до понятия, продолжает тем не менее существовать.
Следовательно, понятия могут лгать, хотя бы они и сущест-
вовали сами по себе. Вернее, это только кажется, что они суще-
ствуют сами по себе. За ними стоит непроизнесенный контекст:
определение. Лживые слова — это почти без исключения лживые
понятия. Они относятся к некоторой понятийной системе и име-
ют ценность в некоторой идеологии. Они становятся лживыми,
когда лживы идеология и ее тезисы.
Иногда слова можно уличить в лживости. Демократия — это
слово, имеющее ранг понятия. То есть понятие «демократия» по
своему языковому употреблению определяется как форма госу-
дарства, в котором власть исходит от народа и по определенным
политическим правилам передается свободно избранным его пред-
ставителям. (Чистая этимология слова демократия недостаточна.)
Тот, кому угодна такая форма государства, в котором государст-
венная власть не исходит от народа и не передается по опреде-
ленным политическим правилам свободно избранным представи-
телям, и кто тем не менее называет такую форму государства
словом демократия, просто лжет.
МЫШЛЕНИЕ
В «Кавказском меловом круге» Бертольта Брехта гувернантка
(плохая мать) однажды говорит: «Я люблю народ с его просто-
той и прямотой». Это ложь. Мы выводим это из противоречий в
дальнейшем контексте. Представшую перед судом гувернантку
раздражает запах бедного люда в зале. В другом месте пьесы опа
бросает: «...один только запах, от которого у меня мпгреиь». Ее
взгляд падает на Грушу, которая позже в меловом круге окажет-
ся хорошей матерью. «Это человек?» — спрашивает она. Так не
говорят, если любят народ, его простоту и прямоту.
Мы хотим испытать ложь на определепип Августина. Очевид-
но, речь идет о ложном высказывании (enuntiatio falsa). Как же
обстоит дело с намерением обмануть (voluntas fallendi) ? Не мо-
жет ли быть так, что гувернантка обманывается в самой себе и
искренне думает, что любит народ? Откуда же вообще мы можем
узнать о намерении обмануть? Как нам заглянуть в душу этой
женщины?
63
В действительности мы не можем заглянуть в ее душу, и воз-
можность самообмана никогда нельзя исключить с полной надеж-
ностью, кроме тех случаев, когда лжец признается под напором
доказательств: «Я солгал». Гувернантка не признается в этом; на
судью и на нас как свидетелей этой сцены ложится обязанность
собрать косвенные улики и доказательства для вынесения вер-
дикта: «Она солгала». Этот вердикт не просто начисто стирает
слова гувернантки, как если бы она их никогда не говорила. Ведь
дело же не в том, что теперь удалось точно установить, любит она
народ или нет. Мы-то знаем определенно: она народ не любит.
То есть она должна была бы, если бы хотела быть правдивой и
не лгать, произнести именно эти слова: «Я не люблю народ с
его простотой и прямотой». Это предложение остается непроизне-
сенным.
Наше заключение, что произнесенное предложение есть ложь
и должно быть отвергнуто как ложь, зависит, однако, от пред-
положения, что в душе у гувернантки скрыто это непроизнесен-
ное предложение, именно это, и никакое другое. Без этого до-
пущения вообще нельзя говорить о лжи, и никакой суд в мире
не сможет отличить ложь от истины.
Достаточно на минуту задержаться на этом, как мы удивимся.
Не правда ли, здесь утверждается, что за этой ложью стоит не
одно предложение, а два? Одно мы слышим, и оно как таковое
не слишком выделяется. Но оно ложно. Второе предложение мы
не слышим, потому что оно остается в душе. И это предложение
истинно. Оно имеет не просто иной, а прямо противоположный
смысл. С точки зрения языка это означает: истинное предложе-
ние полностью совпадает с ложным, за исключением маленького
словечка не.
Выясняется, что ложь в принципе гораздо больше зависит от
языка, чем мы предположили в начале наших размышлений.
С помощью языка не только лгут, но и говорят истину. И то, п
другое происходит с помощью предложений. Но предложения
состоят из слов, значения которых взаимно детерминируются
представлениями и таким способом образуют смысл. Предложе-
ния подчиняются законам семантики и синтаксиса. Предложения
относятся к компетенции лингвистики.
Августпновское определение лжи теперь можно подвергнуть
исправлению. Августин считал ложь данностью, если за ложным
предложением стоит намерение обмануть. В противоположность
этому лингвистика рассматривает ложь как данность, если за
(произнесенным) ложным предложением стоит (непроизнесен-
ное) истинное предложение, отличающееся от первого на проти-
воречие, т. е. на ассертивную морфему (Assertionsmorphem)
<64
дакнет (ja/nein). Не duplex cogitatio*, как говорит Авгусин23, а
duplex oratio ** является знаком лжи.
Следствия из этого определения касаются прежде всего того,
что называется мышлением. Ибо то невысказанное предложение,
которое является носителем истины, может с таким же успехом
называться мыслью. Я не имею ничего против того, чтобы далее
непроизнесенные предложения назывались мыслями, как их всег-
да и называют. Но я придаю очень большое значение констатации
того факта, что эти мысли, или невысказанные предложения,
сделаны из того же материала, что и наши языки. Разумеется,
естественные языки, а не искусственные. Во всяком случае, есте-
ственные языки в не меньшей степени, чем искусственные. По-
этому в первую очередь, еще до всех логических законов, которые
могут существовать, мышление подчиняется лингвистическим за-
конам. В особенности мышление послушно семантическим зако-
нам игры в детерминацию между полюсами значения и представ-
ления.
Конечно, необходимо указать, что мышление в своей основе
совершенно другой природы, нежели речь. Но это недоказуемо
п «немыслимо». Здесь должно быть установлено следующее: мож-
но вообще говорить о лжи и приписывать ее лжецу как нравст-
венную ошибку, если только мы обращаемся с подуманным, как со
сказанным, т. е. как если бы подуманное состояло из слов и
предложений. Только поэтому подуманное и сказанное могут
рассматриваться как потенциальное противоречие. Это можно на-
звать гипотезой. Но на этой гипотезе зиждится нравственный по-
рядок и добрая часть правосудия. Эта гипотеза изо дня в день
стократно проверяется. Ее правильность — это нравственная уве-
ренность. Но ее последствия простираются далеко за пределы
лжи и покрывают все проблемы языка и мышления.
ПРОТИВ ИКОНОБОРЦЕВ
«Quod absit omnino», — говорил Августин, взвешивая мысль о
том, что образная речь во всех своих проявлениях, возможно, от-
носится к сфере лжи. Мы соглашались с ним, хотя он это реше-
ние почти никак не обосновывал. Теперь мы должны и можем
сказать несколько слов по этому поводу, после того как будут
объяснены семантические предпосылки.
Лишь немногие открыто упрекают метафору — как в дальней-
шем мы будем говорить обо всех видах языковых образов — в
* Двойственность мысли (лат.).
** Двойственность речи (лат.).
5 Язык и моделирование социального взаимодействия
65
лживости. Однако имплицитно этот упрек слышится очень часто.
Особенно в науке, по-видимому, насаждается глубокое недоверие
к метафоре, и время от времени на сцене появляются иконобор-
цы, которые притворно утверждают, что они хотели бы очистить
язык науки от всех метафор, и все стало бы хорошо, и истина,
наконец, увидела бы свет. «Comparaison n’est pas raison» *; мета-
форы — это переносная (uneigentliche) речь, так говорят они, а
паука хочет сказать истинное (Eigentliclie) истинным же (eigen-
tliche) языком. Научные мысли могут быть только затуманены
или совершенно искажены метафорами. Серьезный ученый пишет
без метафор. Чем больше его язык удален от языка, угодного
музам, тем «научнее» его вклад в познаппе.
Мы знаем их всех, этих иконоборцев и развлекающихся уг-
рюмцев. Если бы они были хоть хорошими учеными! Но изгнать
метафоры означает пе только вырвать все цветы па пути к ис-
тине, по и лишить самого себя транспортного средства, позволяю-
щего сократить путь к пей.Не только нельзя писать без метафор,
без метафор нельзя думать. И вообще то, что метафоры навер-
няка менее точны, чем другие слова, — это болтовня, нуждающая-
ся в обосновании. Семантика должна сказать здесь свое слово.
Я возвращаюсь к различию между значением и представле-
нием. Значение, которое имело бы слово как нечто отдельное, де-
терминируется контекстом до представления говорящего и входит
в целое смысла. Это принципиально важно и для метафоры, а
следовательно, для любой формы языкового образа. Метафоры
сделаны из слов. Поэтому опи повинуются основным законам се-
мантики. По метафорам можно даже еще лучше попять, чем по
другим словам, что голая семантика слова, пе дополненная семан-
тикой текста, в лучшем случае дает лишь полуправду. Потому
что слово само по себе никогда пе может быть метафорой. Слово
огонь, подумаппое совершенно без контекста и ситуации, есть
нормальное слово, значение которого известно. Только с помощью-
контекста это слово может стать метафорой. (Разумеется, кон-
текст, как и везде, может также замещаться ситуацией.) Огонь
страсти — вот что было бы метафорой, если нам угодно остано-
виться на этом слове в качестве примера. Очевидно, речь идет уже
не об огне в физическом смысле слова, а о некотором имеющем
особую природу способе проявления страсти. Что же здесь, соб-
ственно, изменилось?.Получило ли слово огонь, став метафорой,
иное значение?
Нет, этого мы пе хотим сказать. Значение слова всегда одно
и то же, независимо от того, употребляется ли оно как метафора
* «Сравпеппе пе есть доказательство» (фр.} — Прим, перев.
66
цли нет. Но если метафора вообще в качестве условия своего су-
ществования должна иметь контекст, то тогда для нее действи-
тельна не семантика отдельного слова, а семантика слова в тексте
с игрой в детерминацию между полюсами значения и представ-
ления. Детерминация не уничтожает значение слова, а ограничи-
вает его. В принципе то же самое происходит и в том контексте,
который делает слово метафорой. Он тоже детерминирует слово,
как это делает всякий контекст. Но он детерминирует его особым
способом. Если обычный контекст детерминирует слово внутри
его значения, то детерминация при метафорическом контексте
происходит вне значения. Таким образом возникает напряжен-
ность между значением и вне его лежащим представлением. Эта
напряженность составляет очарование метафоры.
Сказанное может быть еще более уточнено, если поразмыш-
лять над основными понятиями теории информации. Информа-
ция означает сокращение возможностей. Всякое значение явля-
ется информацией, поскольку оно исключает некоторые нз ранее
представленных возможностей. И детерминация с помощью кон-
текста является информацией, потому что она исключает неко-
торые из возможностей значения. Но с точки зрения отдельного
слова понятие информации имеет два измерения. Первое его
измерение относится к миру, который — являясь всеобъемлющей
возможностью — хочет стать языком. Языковой знак, прозвучав,
информирует нас о том, что из этой всеобъемлющей возможности
уже исключено. Между тем второе измерение направлено на
слишком ожидаемые языковые знаки коммуникативной последо-
вательности. Теоретически любая возможность порядка слов фак^
тически ограничена, если первое слово уже прозвучало. Многие
слова теперь стали более пли менее невероятны для коммуника-
тивной последовательности. Их уже не ожидают. Это тоже сокра-
щение возможностей, правда, не достоверное, по вероятное. Для
языка даже эта предварительная информация об ожидаемой де-
терминации является реальностью. Тем самым, со словом огонь
связано ожидание детерминации, которое — в общих чертах — мо-
жет быть описано так: далее речь будет идти, вероятно, о пожа-
рище, о пламени, о свете, руинах, пепле или тому подобном. Мы
ожидаем детерминацию в определенном направлении, которое
указано нам пучком ассоциаций. (Если бы мы должны были разо-
брать искаженный текст, в котором читалось бы только слово
огонь, наше искусство расшифровки развивалось бы сначала в
указанном направлении.)
В большинстве случаев наше ожидание детерминации не при-
водит к разочарованию. Так, например, когда мы слушаем Эрихто
в «Классической Вальпургиевой ночи»: «Бивачные костры, пары
5*
67
кровавые. И вкруг огней причудливые зарева» *, мы находим, что
контекст подходит к слову огонь] нечто вроде этого действитель-
но ожидалось. Но если вместо этого разговор из области вокруг
слова огонь перескакивает в совсем другую сферу, которую нель-
зя предусмотреть заранее, наше ожидание детерминации обма-
нуто. «Какой огонь струится в жилах! Какой пылает в сердце
жар!» Мы были настроены на несколько иное, правда, еще неоп-
ределенное представление, нежели то, которое здесь фактически
восстанавливается из контекста. Мы должны пересмотреть наше
ожидание и немножко поколебать нашу теорию вероятностей.
Здесь находится метафорическая напряженность, которая, впро-
чем, тем больше, чем меньше действительная детерминация от-
стоит от ожидаемой детерминации. Однако сильная метафориче-
скац традиция, именно такая, как в образе «пламя любви», смяг-
чает метафорическую напряженность.
С метафорой, следовательно, неизбежна связан обман. Но яв-
ляется ли этот обман видом лжи? Наверняка нет. Потому что
речь здесь идет только об обмане ожидания, а следовательно, в
прямом смысле о разочаровании, а не об обмане. Мы уже брали
правдоподобие в качестве достоверности и были вспугнуты из
спокойного ожидания. Но если метафорическая детерминация
происходит вне нашего первоначального направления ожидания,
это все равно соответствует действительности, и метафорическое
представление столь же ограниченно, точно, индивидуально и кон-
кретно, как и всякое другое представление. В этом пункте мета-
форы вообще не отличаются от других слов в текстах.
Нет никаких основаций не доверять метафорам. Они отличают-
ся от других слов в тексте только одной маленькой особенностью,
и эта особенность не ставит их вне общей диалектики значения
и представления. Поэтому не имеет никакого смысла говорить,
что слова являются истинными, а метафоры — неистинными. До
тех пор пока у слов нет контекста, их нельзя считать ни истин-
ными, ни неистинными; они являются, главным образом, инструк-
циями по ожиданию. Лишь когда значения слов детерминирова-
ны контекстом, можно вообще ставить вопрос об истинности или
неистинности. Но тогда уже это почти излишне. Можно, конеч-
но, сказать, что от слова истинный следует ожидать определенного
направления детерминации, и это ожидание затем может испол-
ниться или не исполниться. Но условие однозначной коммуни-
кации всегда исполняется; в противном случае язык не мог бы
позволить себе метафоры. С помощью метафор можно выражать
* Перевод Б. Пастернака. — Прим, перев.
68
мысль столь же ясно и строго, как и всеми другими словами.
Нельзя утверждать, что образная речь подобна милой, но в це-
лом бесполезной цветастой скатерти, набрасываемой на толщу
истинности. Метафоры так истинны, как можно только желать.
Их нельзя заменить прямыми выражениями; и даже если когда-
нибудь представится такая возможность, этого не следует делать,
ибо тогда истинность будет заменена неистинностью. Перифраза
всегда слабее, чем то, что перефразируется. Всякие слова могут
нам подойти, если мы хотим употребить их в тексте: и те, что
находятся в ожидаемом контексте, и те, что в неожиданном, со-
здающем метафоры.
Следовательно, метафору нельзя обвинить во лжи. Язык не
лжет нам, и мы не лжем, когда говорим образно. Наши мысли сле-
дуют друг за другом искренними независимо от того, формируют-
ся ли они из нормальных слов или из метафор. Поскольку мы
всегда образуем их как тексты, то тот же контекст, который со-
здает метафоры, гарантирует нам также, что метафоры совпадут
с представлением говорящего. Пока достижим полюс представ-
ления, речь однозначна в той мере, в какой это угодно говоря-
щему.
ДА И НЕТ
Изолированные слова — это фиктивные слова. Реальны лишь
слова в тексте. Игра детерминации в предложении и в тексте от-
носится к семантике. Семантику мы рассмотрели. Остается ли
тогда место для синтаксиса? Традиционное определение синтак-
сиса утверждает: он изучает связь слов в предложении. Это пло-
хое определение, как и все определения, которые просто вытя-
нуты из самого наименования (syn-taxis). Связь словесных значе-
ний, состоящая в том, что они взаимно ограничивают друг друга
и совместно образуют смысл предложения, не может быть пред-
метом еще одной научной дисциплины наряду с семантикой.
Лучше всего исходить из вопроса о том, что есть предложе-
ние. То, что языковое выражение имеет ранг предложения, со-
вершенно не зависит от его семантического содержания. Можно
нанизывать слова на слова и даже получить осмысленные их со-
четания, но при этом далеко не всегда получается предложение.
Прекрасный зеленый девичий венок — это выражение дает нам
значения, и эти значения взаимно детерминируют друг друга до
представлений только тем, что стоят рядом и в итоге дают смысл.
Но это выражение не является предложением. Напротив, Мы пле-
тем тебе девичий венок — это предложение. Различие здесь оче-
видно. Глагол (в личной форме) создает предложение. Но глагол
69
обладает такой силой не из-за своего семантического содержания.
Существительное плетение (das Winden) сохраняет семантическую
информацию глагола, но оно не превращает выражение в предло-
жение.
Вот здесь и должен сказать свое слово синтаксис. Синтаксис
считается учением о предложении, поскольку его предмет состав-
ляет все то, что делает языковое выражение предложением. По
сути дела, это идентично тому, что делает глагол личным. Ибо
глагол отличается от других частей речи тем, что ядро значения
в зависимости от обстоятельств окружено множеством морфем,
которые детерминируют его совершенно особым образом, а имен-
но: в соответствии с речевой ситуацией. Прежде всего это мор-
фема лица, в нашем примере мы (wir). Морфема лица соотносит
значенпе глагола и тем самым смысл целого предложения с ос-
новной ситуацией всех речевых произведений, с коммуникатив-
ным треугольником «я — ты — он». Форма множественного числа
мы тоже фиксирует место информации в этой коммуникативной
модели. Кроме того, к глаголу относится морфема времени. В на-
шем примере это настоящее время. Оно также особым образом
детерминирует значение глагола: указывает, связана ли речь с
речевой ситуацией непосредственно или опосредованно, как, на-
пример, рассказ о ситуативно удаленном событии. (С реальным
временем категория времени не имеет ничего общего24.) Эта де-
терминация также осуществляется в соответствии с речевой си-
туацией и одновременно охватывает то, что в грамматиках назы-
вается модусом. И наконец, существует морфема, которая часто
бывает опущена, ибо она подразумевается сама собой. В пашем
примере это — нулевая ' морфема, имеющая значение «да». Здесь
могла бы быть также морфема «нет», и тогда смысл целого пред-
ложения стал бы противоположным. Все это настолько очевид-
ные вещи, что упоминание о них считается банальностью. Но мне
кажется вполне достойным обсуждения тот факт, что наши язы-
ки устроены так, что не существует ни одного предложения, ко-
торое не детерминировалось бы слышимой или неслышимой мор-
фемой в соответствии с «да» или «нет». Мне хотелось бы назвать
эту морфему ассертивной морфемой (Assertionsmor-
phem).
Может быть, действительно было бы правильно не замечать
или обходить стороной ассертивную морфему, если бы не сущест-
вовало странного параллелизма между детерминантами глагола.
Ассертивпая морфема связана с глаголом столь же тесно, как
и морфемы лица и времени. Лишь при наличии всех трех детер-
минант выражение становится предложением совершенно неза-
висимо от того, какую еще семантическую информацию оно содер-
70
жит. Следовательно, эти три типа детерминации должны иметь
особое значение, так как только они возводят выражение в ранг
предложения. Для морфем лица и морфем времени особое зна-
чение приобретает тот факт, что они соотносят глагол с речевой
ситуацией, т. е. с элементарным представлением речевой ситуа-
ции в виде коммуникативной модели. Напрашивается предполо-
жение, что и ассертивиая морфема соотносит значение глагола, и
тем самым смысл предложения, с речевой ситуацией.
В этом месте следует ожидать бурных возражений со сторо-
ны логики. Ибо для «да» и «нет» в логике сделаны таблицы ис-
тинности, и не допускается и тени сомнения в том, что в логиче-
ских исследованиях, таким образом, принимается во внимание
нечто вроде речевой ситуации. Однако существуют многие другие
языковые явления, которых она не учитывает. Среди трех типов
детерминации, которые в языках (естественных) конституирую!
сеитенциальность (Satzcharakter) некоторого выражения, именно
логика делает выбор, который с точки зрения языка является про-
извольным и немотивированным. Детерминанта лица подверга-
ется в логике чрезвычайному внимательному и, как должно ка-
заться лингвистам, безмерно благоприятствующему рассмотрению.
Опа (с помощью нейтрализующей нормализации до 3-го лица)
как «субъект» возвышается над «предикатом» и в качестве основ-
ной опоры, или по крайней мере в качестве одной из двух основ-
ных опор, поддерживает высказывание. Не много ли чести дл i
одной детерминирующей морфемы? Тут лингвист, наверно, будет
ожидать, что и морфеме времени, которая в языках параллельна
морфеме лица, будет уделено столько же внимания. Но оно отсут-
ствует. Детерминанта времени совершенно скрыта за утвержде-
нием, что логика занимается вневременными предложениями. Но
в действительности дело обстоит таким образом, что детерминан-
та времени вовсе не подавлена целиком. Без нее даже в искус-
ственном языке логики решительно невозможно построить пред-
ложение. Но можно и ее нормализовать и тем самым нейтрали-
зовать. У логиков это происходит путем неосознанной конвенции
всегда употреблять настоящее время и далее об этом не думать.
Наконец, ассертивиая детерминанта купается, как известно, в из-
бытке внимания.
Лингвисту позволительно удивляться принципам выбора и
расстановке акцентов в логике по отношению к детерминантам
глагола. Но логика, разумеется, вольна самостоятельно выбирать
свои правила игры. И нет ничего удивительного в том, что ее
результаты крайне редко пригодны для лингвистики.
Как же теперь понять, что ассертивиая детерминанта глаго-
ла соотносится с речевой ситуацией точно так же, как соотносят-
71
ся с ней детерминанты лица и времени? Здесь нужно прежде
всего вспомнить о двух опытах построения теории мышления,
которые — совершенно независимо друг от друга — открыли поня-
тие речевой ситуации. Первый опыт связан с — часто неверно
трактуемым — понятием поведения (behavior). Я излагаю его по
книге Леонарда Блумфилда «Язык» (1933). Речевой акт, как до-
казывает Блумфилд, происходит не в безвоздушном пространст-
ве, а в жизненной ситуации, где до, во время и даже после гово-
рения осуществляется деятельность. Речевые и неречевые акты
имеют много общего. Если же положить в основу схемы (конеч-
но, несколько обедненной) деятельности раздражение (stimulus)
и реакцию (responce), где в зависимости от обстоятельств реак-
ция может функционировать как новое раздражение, то полу-
чатся длинные цепочки раздражений и реакций, в которых сме-
шалось языковое и неязыковое. Что касается нашего примера, то
Блумфилд отказался бы интерпретировать предложение Мы пле-
тем тебе девичий венок само по себе. Он спросил бы: «Чем, собст-
венно, вызвано это предложение? Каков здесь (языковой пли
неязыковой) раздражитель? И как дальше идет цепочка?»
Вторая попытка относится к новейшей философии. Она свя-
зана с понятием диалектики. Я излагаю ее по статье Ханса-Ге-
орга Гадамера25. В этом сочинении Гадамер подчеркивает прежде
всего особый ранг повествовательного предложения или сужде-
ния как языкового выражения, которое делает доступной для пе-
редачи «суть самих вещей». Это традиционное философствование.
Но затем Гадамер обращается к диалектике. Упускается именно
истинность высказывания, доказывает Гадамер, если рассматри-
вать его только с точки зрения; содержания. Повествовательное
предложение имеет предпосылки, которые в нем самом не выра-
жены, т. е. оно мотивировано (stimulus бихевиористов!), и при-
том не в последнюю очередь вопросом. Вопрос первичен по отно-
шению к высказыванию. Будучи вызвано вопросом, высказыва-
ние само, однако, является тоже вопросом и вызывает следующее
высказывание. Таким образом мы получаем длинную цепь воп-
росов п ответов, которые сами являются вопросами, и опять воп-
росов, которые суть снова ответы. Перед логикой втискивается
диалектика.
Совпадения между «бихевиористической» моделью мышления
американских лингвистов и диалектической моделью мышления
немецких философов ошеломляют. Едва ли здесь требуется со-
гласование. Хочется только добавить, что Гадамер со своих диа-
лектических позиций делает следующий шаг по направлению к
герменевтике. Ои пишет: «Вопрос, как и ответ, будучи высказы-
ванием. обладает герменевтической функцией. Они оба являются
72
обращениями». В этой связи детерминанта лица в речевой ситуа-
ции вновь обретает свои права. Философия, кажется, открыла
язык.
Эти рассуждения могли бы пролить свет и на ассертпвную
детерминанту. С одной стороны, ассертивиая детерминанта, рав-
но как и детерминанты лица и времени, является чем-то очень
важным, потому что не может отсутствовать ни у какого глагола.
Ее не только нельзя пропустить в речи, но о ней даже нельзя
не думать. С другой стороны, у нас возникают трудности при
установлении необходимой связи между «да» и «нет» в качестве
детерминации глагола и речевой ситуации. Однако эти трудности
устранимы, если речевую ситуацию рассматривать не как стати-
ческое положение дел. С точки зрения как бихевиористической,
так и диалектико-герменевтической модели мышления для нее
скорее характерно дпнамическое положение дел, в котором мы
продвигаемся от вопроса к ответу и от ответа к вопросу или —
если кто-то предпочитает другую терминологию — от раздражения
к реакции, от реакции к раздражению.
Но, пожалуй, здесь все-таки нечто большее, чем различие в
терминологии, когда говорят «раздражение» или «вопрос», «реак-
ция» или «ответ». Мне кажется, что философ Гадамер предлагает
лучшие и в данном случае, так сказать, более лингвистические
обозначения, чем лингвист Блумфилд. Итак, мы будем следовать
за ним. Остается только сказать, что такое вопрос. Еслп спраши-
вать с точки зрения грамматики, то его сущность сравнительно
легко сформулировать. Грамматика различает, как известно, об-
щий вопрос (Totalfrage) — Знаешь ли ты..? — и частный вопрос
(Teilfrage) — Что ты знаешь о..? Очевидно, что общий вопрос со-
относится с ассертивной морфемой «да»/«нет». Частный вопросив
соотносится или по крайней мере не прямо соотносится с этой
морфемой. Однако здесь мы хотели бы рассмотреть понятие воп-
роса в том широком смысле, в каком его использует Гадамер,
когда говорит, что каждый ответ в то же самое время снова яв-
ляется: вопросом для нового ответа. Если собрать вместе все грам-
матические типы вопросов, а также этот вид вопроса, то, во вся-
ком случае, можно сказать следующее: вопрос по сравнению с
ответом, который за ним следует, есть минимум информации о
положении вещей, если не ноль информации. Это определение
можно повернуть положительной стороной. Вопрос уже содер-
жит частичную информацию. Он является выражением некото-
рого знания. Только тот, кто что-нибудь уже знает, может вообще
спрашивать. Правда, его знаниям чего-то недостает (повышаю-
щаяся интонация часто служит просодическим эквивалентом
этого недостатка), но недостает только некоторого дополнения.
73
Это недостающее дополнение может быть большим или меньшим,
чем различаются отдельные вопросы. Но оно никогда не может
быть настолько большим, чтобы ответ не требовал никаких пред-
варительных знаний у спрашивающего. Однако оно не может быть
и настолько маленьким, чтобы ответ не добавлял новую инфор-
мацию. Минимум дополнительной информации достигается в так
называемом общем вопросе. Здесь отсутствует не более чем со-
гласие («да») пли отказ («пет»). «Да» или «пет» относится к пред-
варительной информации (Voirnformation). Это имеет силу и для
таких ситуаций, в которых предварительная информация не имеет
вопросительного характера в грамматическом смысле. Гадамер
прав, что подумал и о таких ситуациях. Для диалектической цен-
ности предварительной информации в некоторой речевой ситуа-
ции не очень важно, действительно ли повышается интонация
пли стоит известное местоимение. Важно то, что предложение не
ссылает, как обычно, информацию в информационное ничто, а до-
полняет данную предварительную информацию. Это лингвисти-
ческий. а точнее, синтаксический основной факт. Его проявление
в языке (во всех языках!) —это ассертпвная морфема ‘да’/ьпет’.
Это морфема, которую создал себе язык, чтобы определять отно-
шение новой информации, исходящей от говорящего, к предва-
рительной информации собеседника. Опа до всякой логической
функции обладает диалектической и, так сказать, синтактической
функцией.
Все три необходимые детерминанты глагола входят, таким об-
разом, в речевую ситуацию, в ее фундаментальный слой. Опп по-
зволяют одновременно узнать три различных аспекта речевой си-
туации. Мы могли бы обозначить их лингвистическими понятиями
лицо (Person), время (Tempus), утверждение (Assertion).
Синтаксис — прежде всех прочих задач, вторично возникающих из
данной.— занимается исследованием лица, времени и утверждения
как способов, с помощью которых значения соотносятся с речевой
ситуацией. А предложением мы называем все языковые выраже-
ния, в которых эта связь полностью установлена.
В соответствии с этими рассуждениями мы в состоянии допол-
нить очерченную выше семантику лжп синтаксисом лжи. «Сущест-
вует много видов лжп, — говорит Августин, — и мы должны все пх
ненавидеть. Но ложь всегда противопоставлена истине как свет и
тьма, набожность и безбожие, справедливость и несправедливость,
грех и правое дело, разум и безумие, жпзпь и смерть»26. Можем
мы добавить, как «да» и «пет». Потому что в конечном счете ложь
всегда связана с «да» или «нет». По крайней мере это имеет силу
для лжп в ее самом первоначальном виде. Это ложь, которая отве-
чает па общий вопрос. Поэтому мы могли бы назвать ее тотальной
74
ложью (totale Luge). Она предполагает наличие у собеседника
максимума предварительной информации, относительно которой
не хватает только решения, следует ли ее подтвердить или отверг-
нуть. Подтверждение или отклонение дается с помощью «да» или
«нет». Следовательно, ассертивпой морфемой тоже лгут. Такова
великая ложь, которая поворачивает бег Вселенной в сторону зла.
Гитлер лгал так. Во время судетского кризиса 1938 года, бросая
ретроспективный взгляд на свои переговоры с британским премье-
ром Чемберленом, Гитлер в своем публичном выступлении 26 сен-
тября 1938 года говорил: «Я уверил его в том, что германский на-
род пе желает ничего, кроме мира. (...) Я уверил его на будущее и
повторяю здесь, что — если эта проблема разрешима — для Герма-
нии не существует никакой территориальной проблемы». Мы зна-
ем из документов сегодня и могли узнать по тысяче признаков
тогда, что Германия Гитлера не хотела мира. Ибо имело силу се-
кретное предписание генералитету от 30 мая 1938 года: «Мое непо-
колебимое решение — в ближайшее время военными действиями
уничтожить Чехословакию. (...) В соответствии с этим необходи-
мо незамедлительно начать подготовку»27. Ход истории показал,
что решение Гитлера действительно было непоколебимым. Чехо-
словакия была уничтожена, а следующие «территориальные про-
блемы» существовали до тех пор, пока вся германская территория
пе стала оккупационной областью.
История пе знает лжи худшей, чем ложь Гитлера. Поэтому
ложь важно изучать со всех сторон, в том числе и с лингвистиче-
ской точки зрения. То есть недостаточно установить, что предло-
жения из публичного выступления и предложения из совершенно
секретного документа несовместимы и что, если секретные пред-
ложения оказываются истинными, публичные предложения лгут.
Скорее необходимо следить, чтобы речь Гитлера не была бы про-
изнесена в пока что пустом политическом завтра. Это речь для
людей в Германии и вне Германии, которые слушали ее в напря-
женном ожидании и опасениях. Эти слушатели уже были инфор-
мированы об этом человеке и его стране верно пли неверно. Про-
шло уже много времени с момента произнесения речи о «террито-
риальной проблеме», и уже далеко позади остался тревожный
вопрос о войне и мире. Гитлер делает пе просто самодостаточное
сообщение о мире и границах Европы, но и отвечает этими пред-
ложениями, хотя и семантически завуалированно, па острый как
нож вопрос: Война — да или пет? Агрессия — да пли пет? Посколь-
ку вообще идет речь о войне и агрессии, то это уже имелось в ка-
честве предварительной информации у всех, кто слушал Гитлера.
Поэтому его фразы являлись ответом на эти вопросы. Опп отвер-
гали четким «нет» предварительную информацию: Война? — Нет.
75
Агрессия? — Нет. Это — точное место лжи в той речевой ситуации,
современниками которой были многие из нас, играя роль робких
слушателей у радиоприемников. То, сколько слов поступает на
службу лжи (так, не сказано ли вместо агрессия «территориаль-
ная проблема»?), имеет второстепенное значение. Речь ведь идет
не о повои информации по отношению к прежде существовавше-
му информационному ничто, а о решающей для всех участников
дополнительной информации к их знанию о том, сохранится мир
или нет. Слушают все слова, но слышат только «да» или «нет».
Слышат только одну морфему. В этой морфеме искажается исти-
на. Скверная, омерзительная, тотальная ложь имеет синтаксиче-
ское происхождение; она извращает смысл в том решающем ме-
сте, где встречаются язык и реальность, — в речевой ситуации.
Конечно, не каждая ложь является абсолютной ложью, и не
каждая ложь так радикально мерзка, как эта. Проблемы лжи ни-
когда бы не были magna quaestio, если бы черное и белое всегда
однозначно разделялось. Существует полуложь, и существуют те
крошечные отклонения от истины, которые, может быть, именно
потому и опасны, что их очень трудно распознать. Существуют,
наконец, тысячи видов дипломатической лжи, да и не только в
среде дипломатов. Но искушение казуистикой лжи ни к чему не
ведет. Мораль других веков тут уже ^опозорилась. Лингвистика не
должна повторять таких ошибок.
ИРОНИЯ
«Понятие иронии вошло в мир вместе с Сократом». Так звучит
один из тезисов, защищаемых Кьеркегором в его диссертации28.
Сократ — учитель истины; должен ли он научить нас лгать? Ведь
у Вольфганга Кайзера можно прочесть следующее: «При иронии
подразумевается противоположное тому, что говорится словами»29.
Это довольно точно совпадает с лингвистическим определением
лжи, которое мы сформулировали выше: произнесенное предложе-
ние скрывает непроизнесенное предложение, которое отличается
от первого ассертивной морфемой. И совершенно неудивительно,
когда Фредерик Полеп в своей книге о нравственности иронии на-
чинает определение этого понятия так: «Ирония — форма лжи»30.
Но все же Прудон более прав, когда в своем напоминающем гимн
обращении к «богине»‘иронии называет ее «maitresse de Verite»31*.
В иронии истина и ложь не составляют противоположности.
Ирония (eironeia) была известна у греков еще до Сократа. Но
она считалась более или менее постыдным притворством, то есть
♦ Владычицей истины (фр.).
76
притворством низшего сорта. «Самоуничижение» («Kleintun») —
так с помощью гётевского слова можно перевести греческое поня-
тие иронии32. И тот, кто перед налогом представлял свое имуще-
ство меньшим, чем в действительности, уничижая себя, считался
ироником. Это, в сущности, было такой же ложью и обманом, как
.соответствующее притворство в обратную сторону — хвастовство
(Groptun). Аристотель был вынужден сделать к своей этике добав-
ление, что хвастовство и самоуничижение одинаково далеки от зо-
лотой добродетельной середины правдивости. Это пороки. Однако
затем он добавляет еще ограничение, что, в сущности, несовмести-
мо со строгостью его этической системы: «Но те, кто уничижает-
ся, производят несколько более приятное впечатление, чем хвасту-
ны». Сразу понятно, почему здесь Аристотель столь симпатично
непоследователен. Это связано с именем Сократа. Ради иронично-
го философа, утверждавшего, что он ничего не знает, Аристотель
поднял ценность иронии33.
Восстановление ценности иронии продолжается в течение всей
истории. Ирония, хранимая риторикой в латинской древности и в
латинском средневековье, признанная эпической поэзией в каче-
стве манеры изложения во времена Ренессанса и в XVIII веке,
была канонизирована романтиками как метафизическое состояние
и сохранилась в современной литературе даже после того, как ро-
мантика снова деромантизировалась. Поэты более чем когда-либо
любят ее как неравную сестру фантазии.
У иронии огромный диапазон — от повседневной иронии в раз-
говоре на улице до «трансцендентальной буффонады» Фридриха
Шлегеля34. Но во всех своих формах ирония существенно отлича-
ется от греческой иронии Сократа. Последняя была не более чем
самоуничижением. Со времен Сократа и во всей нашей литератур-
ной традиции ирония стала шире. К иронии относится сигнал иро-
нии (Ironiesignal) — некто уничижается и одновременно дает по-
нять, что он уничижается. Некто определенно притворяется, но и
сразу показывает, что притворяется. Сигнал иронии также входит
в основу иронии, как и уничижение. То и другое вместе создают
из dlssimulatio*, если выражаться словами Цецерона dissimulatio
urbana**, которое свободно от всякого морального порока35. С тех
пор как ирония отделилась от eironeia, наша этика считает голое
уничижение без сигнала иронии еще более постыдным, чем во вре-
мена греков, где уничижающему себя шло на пользу уважение
греков к лукавству. Современный уничижающийся — это Тартюф,
и никто не считает его заведомый обман лукавством.
* Притворство (лат.).
** Вежливое притворство (лат.).
77
Если лингвистике позволительно интересоваться ложью, то ей
тем более должно быть позволено размышлять об иронип. А имен-
но: ирония, безусловно, должна сопровождаться сигналом иронии,
если опа вообще хочет быть иронией, поэтому при выражении сиг-
нала всегда сразу вспоминается знаковая функция языка. Ирони-
ческие сигналы бывают различного рода. Это может быть подми-
гивание, покашливание, выразительный голос, особенная интона-
ция, скопление высокопарных выражений, рискованные метафоры,
слишком длинные фразы, повторы слов пли — в печатном тексте —
курсив и кавычки. Они всегда являются сигналами, т. е. знаками.
В большинстве случаев — и для лингвистики это, конечно, особен-
но «интересно — это языковые сигналы: слова, звуки пли просоди-
ческие особенности. Разнообразные типы иронических сигналов в
написанных текстах образуют важную главу в стилистике пропни.
Вернемся на мгновение к коммуникативной модели. Язык —
это коммуникация и код между говорящим и слушающим. То есть
соответствующие отдельные языки (немецкий, французский, рус-
ский) представляют собой код, который актуализируется с по-
мощью отдельных речевых актов, т. е. произнесенных или
написанных текстов. Ироническая речь тоже есть речевой акт
между говорящим и слушающим. Но когда говорящий — это неве-
жественный Сократ, а слушающий — сверхумпый жрец Эвтифроп,
как в знаменитом диалоге Платона, тогда возникает иронический
уклон между важничающим Эвтифропом и уничижающимся Со-
кратом, который говорит: «Так не будет ли для меня всего лучше,
чудеснейший мой Эвтпфрон, если я сделаюсь твоим учеником...»
(Эвт. 5а)*. Этот пропический уклон выражен словами. Соответст-
вует ли он мыслям? Чьим мыслям, необходимо спросить прежде
всего. Оп, очевидно, соответствует мыслям Эвтпфрона, потому что
несколько позже, когда Сократ еще раз иронически напоминает о
том, что Эвтифроп имеет обыкновение называть себя лучшим зна-
током божественных дел, последний прерывает Сократа и под-
тверждает: «И я это верпо говорю, Сократ!» (Эвт. 13е). Но оче-
видно п то, что это не соответствует мыслям Сократа (а также и
нашим). Потому что уничижение философа — это лишь вид того
повивального искусства, которое хочет не распределять истину, а
помочь найти ее. Сократ для виду выслушивает поучения, чтобы
наставляющий по въедливым вопросам поучаемого сам заметил,
как плохо обстоит дело, с его учением и как ои сам нуждается в
поучении. За ироническим разрушением ложного и самодовольно-
го представления следует затем общее построение четких понятий
и истинной науки. Оказывается, что незнание философа в дей-
* Здесь п далее переводы М. Соловьева. — Прим, перев.
78
-ствительности является притворством, уничижением. В действи-
тельности Сократ пе только превосходит софистов и других хва-
стунов, но и сознает это по крайней мере па основании своего
загадочного пророчества п своей совести. Однако он скрывает пре-
восходство своего разума за слабостью своих слов. Музпль по это-
му поводу замечает: «По-сократовскп: притворяться незнающим.
По-совремепиому: быть незнающим»36.
Если больше нечего добавить, то здесь нужно подвести итог
и сказать: да, ирония Сократа есть ложь. Можно было бы в край-
нем случае еще добавить, что сократовская ирония в качестве педа-
гогической иронии служит благородным намерениям и благодаря
своим добрым целям канонизирована. Согласно Августину, намере-
ние обмануть заменяется намерением исправить и нейтрализуется.
Но лингвистический анализ пропин проведен только наполови-
ну. Еще не рассматривался сигнал иронии, который относится к
иронии так же, как и позиция уничижения. Сигнал иронии, если
мы представим себе его па миг как некоторую определенную инто-
нацию, — это языковой знак, сопровождающий устную речь. Он
такого сорта, что может быть как услышан, так и пропущен. То
есть он относится к некоторому коду, который пе идентичен все-
общему грамматическому коду и которым пользуются только те,
кто обладает живостью ума. Полуобразованные и самодовольные
его пе замечают, и тогда сигнал иронии пе достигает цели. Но это
вина не говорящего, а слушающего.
Лингвистический анализ иронии облегчается, если элементар-
ную модель коммуникации, из которой вытекают эти рассуждения,
представить себе расширенной до элементарной модели иронии с
помощью того, что к говорящему и слушающему будет добавлено
еще п третье лицо. В ироническом диалоге между Сократом и
Эвтифропом таким третьим лицом можно считать Платона. Мы
уверены, что Платон как свидетель диалога воспринял сигнал про-
пни. Ведь он как автор диалогов о Сократе — а может быть, и как
автор только приписываемой Сократу ироппи, но это спорный во-
прос37, — заботился о том, чтобы сигналы иронии были переданы
в тексте. Это не так-то просто; ибо из нашего повседневного зна-
комства с иронической речью мы знаем, что многие сигналы про-
пин суть лишь оттенки н недоступны для передачи знаками алфа-
вита. Сигналы пропни, которые должны действовать в написанных
и печатных текстах, часто переводятся из богатой оттенками
устной речи в иную среду выражения. Слова должны выбираться
так, чтобы пе оставалось ничего иного, как прочесть их с четкой
иронической интонацией. Это кодировка и новая расшифровка сиг-
нала иронии. Примером может быть фраза из «Эвтифрона». Гово-
рящий — Сократ, которого Эвтифрон только что похвалил за то,
79
что он так хорошо его понимает. Итак, Сократ говорит: «Да ведь я,
мой друг, испытываю огромное восхищение перед твоей муд-
ростью, и все мои мысли направлены на то, чтобы ни одно из
сказанных тобою слов не упало на землю» (Эвт. 14). Необходимо
представить себе, что Сократ произнес эту реплику притворным,
елейно-многозначительным голосом. Эта интонация, если автор не
добавит каких-либо режиссерских указаний, не должна передавать-
ся письменными знаками. Но она сохраняется в оформлении тек-
ста и переводится прилагательными («огромное восхищение», «все
мысли»), метафорой («крупицы мудрости») и сладким как мед
обращением («мой друг»). Все это приводит к тому, что читатель
не может удержаться, чтобы не перевести эти стилистические сиг-
налы иронии именно в ту интонацию, которую должен был иметь
иронический сигнал у Сократа.
Сигнал иронии, как мы заключаем из текста диалога Платона,
не дошел до самодовольного жреца. Правда, он замечает, что Со-
крат своими вопросами загнал его в угол, но он не замечает, что
незнание его собеседника наигранное. Код иронических сигналов
для него закрыт. Но Платон, третий участник речевой ситуации,
понимает их. И он передает их нам, читателям диалога. Если мы
понимаем их такими, какими он доверил их написанному диалогу,
то мы сразу становимся свидетелями разговора и находимся при
этом в качестве третьего участника. Языковые сообщения, исходя-
щие от Сократа, идут соответственно по двум различным направ-
лениям. Они словно расщепляются; одна цепочка идет к слушате-
лю, к которому обращаются, и говорит «да», в то время как вторая,
сопровождающая цепочка информации, идет к «присутствующе-
му» при этом третьему лицу и говорит «пет». Эта информационная
цепочка состоит из сигналов иронии. Ее код — это тайный код ум-
ных и доброжелательных. «Имеющий ущи да слышит».
Описанная ситуация с говорящим, слушающим и третьим
участником представляет собой модель. Это не значит, что ирония
возможна только там, где реально присутствует третье лицо. Это
не исключает иронию и в тех случаях, когда она необходима. Тем
не менее говорящий не может отказаться от сигналов иронии, если
он не хочет деградировать до лицемера. Плохо только, что в этом
случае никто не воспримет напрасные сигналы. Плохо, но не без-
надежно. Можно, например, вставить ситуацию в повествование,
и тогда в присутствии какого-то иного третьего участника сигналы
иронии запоздало достигнут слушающего. В целом это весьма не-
удовлетворительно, ибо тогда ирония не сопровождается риском,
но иногда, когда уши слишком глухи, не остается другого выхода.
Наконец, даже необязательно наличие слушающего для того,
чтобы реализовалась модель иронии. Ведь существует самоирония,,
80
при которой иронизирующий (говорящий) является одновременно
и объектом иронии (слушающим). Самоирония — это пограничный
случай иронии и в то же время, возможно, наиболее чистое вопло-
щение иронии. Кроме того, необходимо видеть, что в самоиронии
всегда присутствует третий. Это тоже сам говорящий. Тот, кто
иронизирует над самим собой, сам становится зрелищем.
«КАК МНОГО ЛГУТ поэты...»
У Гомера еще нет проблем с ложью. Одпссей хитроумный был
прославлен богами и людьми после того, как солгал особенно наг-
ло. Это свидетельствует о способности к овладению искусством
лжи. Боги сами не пренебрегают ложью и обманом и обучают это-
му искусству людей. Эпические поэмы Гомера, хранящие всю эту
ложь, представляют собой школу обмана.
Вскоре философы были этим шокированы. И прежде всего
Платон, обвинивший поэтов во лжи за то, что те утверждают, что
боги лгут. В идеальном государстве для такой лжи нет места, и
нельзя позволить поэтам развращать ею молодежь. С изгнанием
лжи Платоном она становится общелитературной проблемой, дале-
ко выходящей за рамки фольклорных выдумок. Это сразу видно у
Лукиана. В его диалоге «Любитель лжи» мы имеем дело с лжецом
и скептиком, и скептик считает себя предупрежденным о лжи Ге-
родота и Гомера. В нынешние времена поэты по счастливой слу-
чайности не прекратили лгать, и наши государства не настолько
идеальны, чтобы запретить им это. Поэты даже открыли ложь и
лжеца как литературную тему и преобразовали ее в свою собствен-
ную, весьма насыщенную литературную провинцию. Мы могли бы
слишком далеко зайти, если бы захотели всю ее здесь измерить.
Но для лингвистики ложь все-таки существенна при описании
основных структур лжи в европейской литературе. Это одновре-
менно и лингвистические, и литературные структуры.
Представим себе, что мы видим на сцене комедию Гольдони
«Лжец» (Il Bugiardo, 1750). Мы пришли в театр с ожиданием
(обязанным названию пьесы) встретить лжеца. И вот появляются
всевозможные лица: доктор Баланцони и его дочь, Оттавио, Фло-
ринда, Бригелла, Панталоне, Лелио, Арлекино и многие другие,
вплоть до гондольеров. Я сейчас не принимаю во внимание то. что
знатоку многие эти лица известны как типы «Комедии масок»
(«Commedia dell’Arte»). С этим знанием или без него перед зрите-
лем стоит задача понять, кто среди этих лиц лжец. Техника, кото-
рую автор комедии должен соблюдать, даже требует, чтобы зри-
тель как можно раньше узнал лжеца именно как лжеца, узнал
задолго до того, как все здание лжи будет разрушено. Ибо услови-
6 Язык и моделирование социального взаимодействия
ем зрительского смеха является преимущественное право зрителя
на информированность. Как же он узнает, что Лелпо лжец?
И узнает он это с самого начала — Гольдони заботится о па-
дежном впечатлении — из уст слуги Арлекино, с которым Лелпо
появляется на сцене во втором явлении. Арлекино, говоря a parte*
или в диалоге со своим хозяином, дает публике понять, что следует
ожидать наглой лжи. Лелио только смягчает: «Не ложь, а остро-
умная выдумка!» (1,4). Это довольно резкое впечатление не поки-
дает зрителя до конца пьесы, ибо оп постоянно получает четкие
чС и г н а л ы л ж и.
Тем самым произносится реплпка, существенная для всей ли-
тературы о лжи. Литературу о лжи, включая литературу о типе
лжеца, переполняют сигналы лжи, которые, впрочем, с большим
постоянством передаются по наследству веками. Это формальные
и содержательные Topoi**, которые даже не перенимаются в про-
цессе изучения, а возникают как бы сами по себе, когда кто-ни-
будь пытается написать лживую историю. Сигналы лжи относятся
к литературной лжи так же, как сигналы иронии — к иронии. Они
является составной частью информации и для каждого, кто имеет
уши, чтобы слышать, превращают информацию в ее собственную
противоположность. Правда, лживая речь означает полную проти-
воположность скрываемым мыслям, по полная информация, т. е.
лживая речь п сигнал лжи, совпадает со скрываемыми мыслями.
Лживая речь и сигнал лжи взаимно уничтожаются. Литературная
ложь, сопровождаемая сигналом лжи, уже тем самым пе соответст-
вует факту лжи в нелитературном смысле.
В упомянутой сцепе, комедии Гольдони лживая речь и сигнал
лжи расходятся в репликах лжеца и его слуги. Это литературная
конвенция близких друзей сцены о том, что подобное возможно.
Близкие друзья считаются частью «я» главного героя. Но у Голь-
дони сверх этого имеется богатый инвентарь других, более изящ-
ных сигналов лжи. Прежде всего имеется сигнал лжи par excellen-
ce***: клятва в правдивости. Уже Лукиан называл лживые истории
«правдивыми историями», а в нашем веке Кокто тоже позволил
своему лжецу в монологе «Лжец» начать так: «Я хотел бы сказать
правду. Я люблю правду»38. Так что мы правильно понимаем Ле-
лио, когда он уверяет: «Избавп меня бог сказать неправду; я не в
состоянии даже в малом нанести вред истине. С тех пор как я мыс-
лю, не существует чедовека, который мог бы упрекнуть меня хотя
бы в малейшей лжи. Спросите моего слугу». (I, 11). Здесь сразу
виден целый ворох посторонних доводов и классическая клятва в
* В сторону (фр.).
** Здесь «стандартные конструкции» (др.-греч.).
*** Высшей степени (фр.).
.82
правдивости. Лжец клянется и божится и на худой конец хочет
умереть на месте, если его слова неистинны. Клятва в правдиво-
сти — это скорее отрицание лжи, чем способности лгать. К клятве
в правдивости относится далее обращение к очевидцам пли же. за
неимением лжесвидетелей, уверение в том, что говорящий сам
был очевидцем некоторого события. Если же все это не помогает,
лжец переходит от защиты к нападению и быстро обвиняет во лжи
другого. Это «дерзкая уверенность лжи» (Шиллер), и Лелио у
Гольдони обладает ею. Она проявляется как безудержная страсть
к подробностям при изобретении ложных историй. Лжец у Гольдо-
ни предлагает лучшим журналистам Европы изобрести столь хо-
рошо описанные обстоятельства дела («ип fatto cosi bene circostan-
ziato») (II, 12). К точности деталей в особенности относится точ-
ность имен и цифр, лжец на этом пе экономит. Цифры могут быть
совсем небольшими, а имена — довольно короткими. Плохо только,
если он потом запутывается. «Нужно иметь хорошую память,
прежде чем лгать», — говорится в комедии Корнеля «Лжец»
(акт IV, явл. 5). Если он затем попадает впросак с одной ложью,
он мигом начинает врать еще более нагло. «Корифей лжи» воздви-
гает перед собой гору лжи, которая растет все выше, чем дольше
он действует и чем чаще уличается во лжи. Частичное признание
лжи одновременно преподносится как клятва в правдивости, ио это
только трамплин для новой, еще большей лжи.
Таковы сигналы лжи, и не требуется особого литературного об-
разования, чтобы опознать их. Достаточно хотя бы немного разби-
раться в людях39. Литература основывается па элементарной пси-
хологии знания людей и усиливает ее элементы мотивами. Но тот,
кто совершенно не знает людей, не ориентируется в литературной
лжи, так как не замечает ее сигналов. Ему живется так же, как
современному комментатору Лукиана, который, несмотря на почти
двухтысячелетнюю ложь любителя лжи, попадает впросак. Люби-
тель лжи Евкрат в одной пз своих лживых историй уверяет, что
здесь он не в курсе дела. Комментирующий это место дает приме-
чание в виде сноски, где утверждает, что этот ход, доказывающий,
как натурально Лукиан изображает своего Евкрата40. Нет. любез-
ный комментатор, это доказывает только, что Лукиан разбирался
в искусстве сигналов лжи. Тот, кто в рассказе приводит сто под-
робностей, а при сто первой говорит, что тут он не совсем уверен,
подтверждает этим сто других лживых подробностей, причем та-
ким способом, который уже нельзя превзойти. Здесь начинается
утонченность сигналов лжи.
У Лукиана мы узнаем еще и другие сигналы лжи, которые не
вполне подходят для сцены. Например, в диалоге «Любитель лжи»
скептик попадает в целое общество искусных во лжи приятелей.
6*
83.
Они рассказывают друг другу истории, которые изобилуют ложью.
Удовольствие, которое они получают от лжи, написано у них на
лицах. Это основная ситуация лжи в литературе. Некто рассказы-
вает лживые истории в компании. Это круг рассказчиков, как у
Боккаччо, но речь идет о более сильных впечатлениях. Каждый по
очереди должен попытаться превзойти остальных и взять верх. Си-
туация повествования сходна с ситуацией пари. Каждый начинает
свою собственную историю, в то же время снижая ценность по-
следней услышанной истории: «Это еще ничего; послушайте толь-
ко мою историю...» Побеждает тот, кто придумает самую наглую
ложь. В сказках часто можно найти вариант этой ситуации повест-
вования, когда король лжи обещает свою дочь в жены тому, кто со-
врет лучше всех. Так образуются династии и правящие дома лжи.
Сигналы лжи могут также присутствовать в самом содержании
лживых историй. Существует привилегированная область литера-
турной лжи. Любовь, война, морское путешествие и охота имеют
свой язык — как и все опасные занятия, поскольку это важно для
их успеха. «Изображение любовных похождений было бы пресно-
ватым без капельки вымысла в качестве приправы», — говорит
Лелпо у Гольдони (I, 15), и ему лучше знать. В заранее очерчен-
ных пределах ожидания лжи. которые в литературе о лжи часто
ограничены уже названием, сигналом лжи служит уже сам выбор
этой темы. Такие темы доставляют удовольствие быть обманутым.
Кроме этих областей существует еще страна, где ложь чувст-
вует себя как дома. Я имею в виду не Крит, чьи жители — соглас-
но известному софизму41 — поголовно лгут. (Ведь это утверждает
критянин; значит, это неверно. С другой стороны, этот критянин
в данном случае солгал, а тогда и все остальные критяне могли бы
-быть лгунами.) Я подразумеваю ту страну, которая именуется
«Миром перевертышей». Одна из ее провинций называется ска-
зочной страной, и о ней рассказано в истории, которая начинается
так: «Я хочу рассказать вам и не хочу врать, видел я, как летелп
два жареных голубя...» В обычной жизни голуби нам в рот не вле-
тают; в сказочной стране они делают это, потому что там вообще
все происходит по-другому. В «Мире перевертышей» дело обстоит
всегда так. Все поставлено с ног на голову: рыбы летают, птицы
ползают; овцы дикие, а львы ручные; молодые отдыхают, а стари-
ки танцуют; с неба падают алые розы и льется прохладное вино.
Мы уже знаем: не падают ведь никакие розы и не льется никакое
вино, но мы с помощью сигнала лжи не даем себя запугать цепоч-
кой невозможностей42, следуя за сказочником в страну бессмыс-
лиц, когда он начинает так: «Тьма была, луна сияла,/Снег на поле
летним днем,/Тут карета вдруг промчалась, /Тихо скрышись за
углом...»43 Мы вступаем в эту страну и приветствуем ее жителей
-84
улыбкой, сходной с улыбкой авгуров. Это улыбка, по которой чле-
ны коллегии лжи узнают друг друга, — сигнал лжи для посвящен-
ных, загадка для глупых и слишком серьезных.
Всегда раздавались голоса, которые всерьез объявляли поэзию
страной лжи. Мы бы вовсе не упоминали об этих голосах, если бы
среди них не было голоса Платона. Это голос философа, и упрек
поэзии в лживости означает также, что язык философии — это
прямой язык, а язык поэзии — язык переносный. Если в случае
лжи сказанное предложение скрывает подуманное предложение,
то слова поэта как бы скрывают мысли философа. Против фило-
софской истины есть поэтическая ложь или же по крайней мере
замутненная истина, и, во всяком случае, требуется философская
интерпретация, чтобы приложив огромный труд, привести вымы-
сел поэта в соответствие с чистой доктриной учителя мудрости.
Будь счастлив тот, кто в это верит! Ему нельзя помочь; музы
отказали ему в проницательности. Гердер пишет: «Смешивать
поэзию и ложь мог только неразумный»44. И Ницше замечает: «Ис-
кусство обращается с иллюзией как с иллюзией, следовательно,
оно как раз не хочет обманывать, оно истинно»45. Того, кто в это
не верит, нельзя переубедить даже с помощью лингвистики лжи.
Но если кому-то требуется понять предыдущие рассуждения, то
лингвистика лжи может по крайней мере избавить его от сомне-
ний. Никто не бывает обманут поэзией. Не бывает, потому что не
45ыло никакого намерения обмануть; поэтам приходится даже при-
думывать это намерение. Но если поэзия — ложь, то всегда налицо
и сигналы лжи. Вымысел преподносится как вымысел. Все тра-
диционные жанровые признаки являются одновременно и сигна-
лами, что этот произнесенный или печатный текст — вымысел, а пе
истина. Сказка — жанр, который вызывает у нас больше всего по-
дозрений в лживости, — также имеет родовые признаки. Даже ре-
бенок это понимает.
Но в одном надо согласиться с теми, кто презирает поэзию.
Ушло в историю литературы то время, когда поэзия казалась за-
блуждающейся сама по себе. Позднее поэзия стала утверждать,
что на сей раз хочет дать истину. Но это было не ново. Сигнал уже
известен из долгой традиции литературы о лжи. Это можно было
истолковать так, что поэзия задумывает теперь, пожалуй, особенно
большую ложь. Но сейчас видно, до какой степени это не имелось
в виду. Поэзия вовсе не хотела выдумывать еще большую ложь,
а хотела высказать более глубокую истину. Она хотела теперь
•быть «реалистичной». Это сбивало с толку, сигналы вдруг пере-
стали соответствовать действительности. С тех пор в литературе
все стало гораздо сложнее, и лжецы с тех пор (я имею в виду на-
стоящих лжецов) тоже узнали, что могут заставить поэзию слу-
85
жить своим лживым целям. Поэзия на службе у лжи есть ложь.
Однако с тех же пор всякая поэзия, уклоняющаяся от служения
лжи, является правдой, и — говоря словами Брехта— «правдой, о
которой стоило бы писать»46.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Enchiridion ad Laurentium, Кар. XXII; ср. статью Лппдворского (Lind-
worsky) в кп.: Die bilge. Leipzig, 1927, S. 56.
2 Thomas. Summa theologica II, 2, qu. 110, art. 3 (цпт. по вышеуказ.
статье Лппдворского); Bonaventura. 3 sent. dist. 38 art. un. qu. 2, ratio 4
(цпт. по статье Кезелипга (Keseling) в кп.: Augustinus. Die Luge. 1953,
S. XXXVII).
3 Schwierigkeiten, heute die Wahrheit zu Schreiben, hrsg. von Heinz Fried-
rich. Munchen, 1964, S. 84.
4 Goethe. Эта ссылка приводится в: L. Spitzer. Essays in Histori-
cal Semantics, 1948, S. 142.
5 L. Wittgenstein. Tractatus logico-philosophicus, 1921, 4.002.
6 Die Luge in psychologischer, philosophischer, juristischer, padagogischer,
historischer, soziologischer, sprach- und literaturwissenschaftlicher und entwick-
lungsgeschichtlicher Betrachtung, hrsg. von Otto Lipmann und Paul Plant.
Leipzig, 1927.
7 Augustin. De mendacio, Кар. IV.
8 S. Mallarme. Avant-dire au Traite du Verbe de R. Ghil, 1885; CEuv-
res completes. Pleiade-Ausgabe, S. 85'7.
9 P. Valery. Cahier II, p. 261—похожее в: Cahier V, p. 825. О семанти-
ке у Валери: Jurgen К. Schmidt. Semantik und Sprachtheorie. — In: Ca-
hiers von Paul Valery, Diss. Kiel (машинопись), 1965.
10 L. Wittgenstein. Philosophische Untersuchungen I, № 43. New
York, 1953, S. 20.
11 На это указывает в другой связи Петер Хартмап. Ср. его кпигу:
Р. Hartmann. Znr Theorie der Sprachwisscnschaft. Assen, 1961, S. 16.
12 Voltaire. Dictionnaire philosophique, s. v. Langues, Section III; Na-
thalie S a r r a u t e. Portrait d’un inconnu, 1956, Ed. 10/18, p. 66.
13 Dionysius Cato. Ed. Jordan, S. 80, Frgm. 15.
14 F. Nietzsche. Uber Wahrheit und Luge im auBermoralischen Sinne.
Gesammelte Werke, Musarion-Ausgabe, Bd. VI, S. 79.
15 E. B. de С о n d i 11 a c. La Langue des calculs, Objet de cet Ouvrage.
CEuvres philosophiques, Bd. II. Paris, 1948, p. 420.
16 Об этом, к примеру, можно справиться в работе: С. G. Hempel.
Fundamentals of Concept Formation in Empirical Science (International En-
cyclopedia of Unified Science, Vol. II, 7). Chicago, 1952; а также: Torgny T.
Segerstedt. Some Notes on Definitions in Empirical Science (Uppsala Uni-
versitets Arsskrift 1957:2). Uppsala, 1957.
17 O. Spengler. Der Untergang des Abcndlandes, Bd. II. 1922, S. 172.
18 B. Brecht. Fiinf Schwierigkeiten beim Schreiben der Wahrheit (Ver-
suche 21). Frankfurt, 1949, S. 94.
19 Schwierigkeiten, heute die Wahrheit zu Schreiben, hrsg. von Heinz
Friedrich. Munchen, 1964, S. 35.
20 Ibid., S. 41.
21 E. R о s e n s t о c k-H u e s s y. Die Sprache des Menschengeschlechtes,
Bd. II. Heidelberg, 1964, S. 116.
22 Об этом говорится в крайне обобщенных тезисах Георга Штейнера,
Джона Мак-Кормика и Ханса Хабе, в которых речь идет о потере человеч-
86
ности немецким языком; о них сообщала и с ними полемизировала газета
“Sprache ini technischer Zeitalter” в 1963 году; полезную информацию на эту
тему можно получить в работе Виктора Клемперера: V. Klemperer. LTI—
Notizbuch eines Philologen. Berlin, 1949; а также: D. Stemberger,
G. Storz, W. E. Siiskind. Aus dem Worterbuch des Unmenschen. Ham-
burg, 1957 (dtv 1962).
23 Angus ti n. De mendacio, Кар. III.
24 Более подробно об этом в моей книге: Н. W е i n г i с h. Tempus —
Besprochene und erzalilte Welt (Sprache und Literatur 16). Stuttgart, 1964.
25 H.-G. Gadamer. Was ist Wahrheit? Zeitwende 28 (1957), 226 bis 237.
Ср. также его книгу: H.-G. Gadamer. Wahrheit und Methode; Grundzuge
einer philosophischen Hermeneutik. Tubingen, 1960, особенно S. 344 и далее.
26 Augustin. Contra mendacium, Кар. IV.
27 Der Nationalismus. Dokumente 1933—1945, hrsg. von W. Hofer, Fischer-
Biicherei. Frankfurt, 1957, S. 207 и 204.
28 S. Kierkegaard. Uber den Begriff der Ironic mit standiger Ruck-
sicht auf Sokrates (1841). Dusseldorf, 1961; ср. особ. «Введение» и 10-й тезис.
29 W. Kayser. Das sprachliche Kunstwerk, 1959, S. Ill и далее.
30 F. P a u 1 h a n. La morale de 1’ironie. Paris, 1925, p. 146.
31 P.-J. Proudhon. Les confessions d’un revolutionnaire (1849); CEuv-
res completes. Bd. VIII. Paris, 1929, p. 341 и далее.
32 Здесь я прислушиваюсь к предложению Вильгельма Бюхнера: Uber
den Begriff der Eironeia, Hermes 76 (1941), 339—358.
33 Aristoteles. Nikomachische Ethik IV, 13.
34 F. Schlegel. Lyceumsfragment 42. — In: Kritische Schriften, hrsg.
von W. Rasch. Munchen (без указания года выпуска), S. 10.
35 Cicero. De oratore II. 269.
36 R. Musil. Aus einem Rapial und andere Aphorismen. — In: Tagebu-
cher, Aphorismen, Essays und Reden. Hamburg, 1955, S. 558.
37 Кьеркегор упоминает в связи с этим, что Сократ у Ксенофонта не
был ироничен (указ, соч., S. 24).
38 J. Cocteau. Nouveau Theatre de poche. Monaco, 1960, p. 111.
39 Конструкция детектора лжп основана — п, по-видимому, не зря — на
предположении, что ложь всегда сопровождается сигналами лжп. Прп лите-
ратурной лжи они направлены вовне, при нравственной лжп опп идут
внутрь, в систему органов человеческой нспхпкп. Там их можно обнаружить
с помощью чувствительных приборов. В какой мере этот опыт допустим и
нравственно себя оправдывает — другой вопрос.
40 Lukian. Samtliche Werke, hrsg. von Hanns Floerke. Munchen, 1911,
Bd. I, S. 164.
41 Ср. в связи с этим работу: Rus tow. Der Lugner. Leipzig, 1910.
42 По этому поводу еще с аптпчностп существуют серьезные, проверен-
ные временем варианты. Ср. Е. R. С и г t i и s. Europaische Literatur und la-
teinisches Mittelalter, 1954, S. 104 п далее.
43 Недавно появились две прелестные антологии литературной лжп: Lug
und Trug.— In: Die schonsten Lugengeschichten der Weltliteratur, hrsg. von
Walter Widmer. Koln, 1963; Reisen nach Nirgendwo. Ein geographisches Lu-
gengarn aus vielerlei fremden Faden zusammengesponnen von Jurgen Dahl.
Dusseldorf, 1965.
44 Из наследия Гердера, см. переиздание В. Кайзера: J. Herder. Die
Wahrheit der Dichter. Hamburg, 1959, S. 83.
45 F. Nietzsche. Uber Wahrheit und Luge im aubermoralischen Sin-
ne. — Gesammelte Werke, Musarion-Ausgabe, Bd. VI, S. 98.
46 B. Brecht. Funf Schwierigkeiten beim Schreiben der Wahrheit.
Frankfurt, 1949, S. 89.
Р. М. Блакар
ЯЗЫК КАК ИНСТРУМЕНТ СОЦИАЛЬНОЙ ВЛАСТИ
(теоретико-эмпирические исследования языка
и его использования в социальном контексте)1
ВВЕДЕНИЕ
Практически вне зависимости от того, какие именно проявле-
ния человеческой природы интересуют исследователя, рано или
поздно он обнаружит, что исследует проблемы, связанные с «язы-
ком и коммуникацией». И это ничуть не удивительно, поскольку
только через коммуникацию, и в основном языковую коммуника-
цию, мы можем заявить о себе (Mitteilung) и вступить в контакт
с другими человеческими существами2. Более того, именно через
язык действительность постигается, осознается, а также «насле-
дуется» от поколения к поколению (Berger & Lu ok шапп
1967). В значительной степени мы реально живем и действуем
внутри «мира языка». Эрнст Кассирер (Cassirer 1944) удачно
выразил это, обозначив человека как «знаковое существо».
Осознав это, перестаешь удивляться, что столь много людей
занимались исследованием языка и его функционирования. Пара-
докс скорее в том, что традиционно сравнительно небольшое число
академических дисциплин, в основном различные философские и
лингвистические направления, почти монопольно занимались ис-
следованием языка. Однако в последнее время другие науки, та-
кие, как биология и математика, а особенно социальные науки и
среди них в первую очередь психология включили язык в число
полноправных объектов изучения. Эти нововведения находят от-
ражение в таких названиях, как «психолингвистика» и «социолин-
гвистика». Весьма убедительным свидетельством в пользу надеж-
ности позиций, уже завоеванных психологией, служит тот факт,
что один из ведущих лингвистов нашего времени Н. Хомский счи-
R. М. В1 а к а г. Language as a means of social power. — In: Pragmalin-
guistics, J. Mey (ed.). The Hague—Paris, Mouton, 1979, p. 131—169.
© by R. M. Blakar, 1979.
88
тает лингвистику разделом когнитивной психологии (Chomsky
1968: 1).
Когда исследователь, работающий в области социальных наук,
обращается к языку, он, естественно, бывает настроен весьма кри-
тически по отношению к различным аспектам основных подхо-
дов. В частности, он будет настроен против господствующей стра-
тегии исследования, в соответствии с которой язык изучается (а)
в вакууме или вне релевантных контекстов и (б) без принятия
явно выраженной коммуникативной направленности (Rommet-
veit 1968, 1972a, 1972b; Klevep 1970; Blakar 1973a, 1973b;
Bia k ar & Rommetveit 1971, 1975). Более того, Исследова-
тель в области социальных наук начинает задавать вопросы, кото-
рые до этого полностью игнорировались. В первую очередь этот
исследователь пытается изучать язык и функционирование языка
включенными в социальную матрицу или контекст3. В своей рабо-
те, как теоретической, так и практической, Р. Румметвейт и его
коллеги пытались создать другое направление, в котором язык и
его функционирование изучаются в перспективе коммуникации и
как составная часть более обширного социального контекста4.
Цель настоящей работы — исследовать язык как составную
часть социальной рамки или матрицы. Фактически будет сделана
попытка проанализировать язык и функционирование языка в со-
ставе социальной и политической деятельности или поведения,
структурирующих нашу повседневную жизнь и управляющих ею.
Для этого мы продемонстрируем и обсудим результаты ряда теоре-
тико-эмпирических исследований, которые мы выполнили по теме
«язык и использование языка как инструменты социальной вла-
сти» (Blakar 1971; 1972а; 1972b; 1973а).
НЕКОТОРЫЕ ПРИМЕРЫ И ПОЯСНЕНИЯ ПОНЯТИЯ ВЛАСТИ 5
Первый пример. Несколько друзей пьют в компании. На
столе бутылка. Ровно половина ее содержимого выпита. Практиче-
ски одновременно Джон и Питер замечают:
Питер. Бутылка наполовину пустая.
Джон. Бутылка наполовину полная.
Оба правы, или, выражаясь иначе, логически, если прав один, то
должен быть прав и другой. Что касается внешней, экстенсиональ-
ной референции, то эти выражения синонимичны. Слушающий
получит информацию об «одном и том же состоянии» вне зависи-
мости от того, сообщит ли ее Джон или Питер. Однако имеются
серьезные основания считать, что эти два выражения могут совер-
шенно по-разному воздействовать на ситуацию. Это становится бо-
лее очевидным, если их немного распространить:
89
Питер. Бутылка уже наполовину пустая.
Д ж о н. Бутылка все еще наполовину полная.
Питер с его выбором выражений мог бы привести в уныние самую
веселую компанию, тогда как выбор слов, произведенный Джоном,,
мог бы оживить празднество, даже если бы оно близилось к концу.
Второй пример. Два журналиста, А и В, командированы
с целью освещать войну во Вьетнаме. Возьмем следующие отрыв-
ки из их репортажей: А пишет об «американском участии в делах
Вьетнама», а В — об «американской агрессин во Вьетнаме». Соот-
ветственно, А пишет «Вьеткопг» а В— «Народная Освободитель-
ная Армия».
Очевидно, что у читателей, т. е. получателей информации в
данном коммуникативном акте, сформируется совершенно разное
понимание событий во Вьетнаме, в зависимости от того, чей репор-
таж они прочитают. Выражение «американское участие в делах
Вьетнама» создает совсем иное впечатление о США и их деятель-
ности во Вьетнаме, чем выражение «американская агрессия во
Вьетнаме». Аналогично конкурирующие наименования «Вьеткоиг»
и «Народная Освободительная Армия» подразумевают совершенно
разную характеристику.
Здесь следует добавить, что данная коммуникативная ситуация,
очевидно, гораздо сложнее предыдущей. В основном это объясняет-
ся тем, что гораздо труднее решить, к чему относятся разные вы-
ражения. В примере с количеством содержимого бутылки «увп-
детьй то, о чем идет речь, было намного проще. Соответственно,
рассматривать языковые выражения и судить, к примеру, истинны
опп пли ложны, было намного легче.
На этих примерах из области повседневной коммуникации вид-
но. что выбор выражений, осуществляемый отправителем сообще-
ния, воздействует па понимание получателя. Даже если отправи-
тель старается «выражаться объективной, видно, что осуществляе-
мый им выбор выражений структурирует и обусловливает пред-
ставление, получаемое реципиентом. Эта присущая языку и поль-
зующемуся языком человеку способность к структурированию и
воздействию и есть как раз то, что мы имеем в виду, утверждая,
что «язык есть инструмент социальной власти» (social power). Мы
намеренно воспользовались понятием влас чт/1ы подчеркнул
тот аспект коммуникации и использования языка, который часто
оставляют без внимания. Среди тех, кто занимается языком (осо-
бенно среди филологов), часто можно услышать споры по поводу
того, какое выражение самое правильное с чисто лингвистической
или стилистической точки зрения, по едва лп можно стать свиде-
телем дискуссии о том, чьи интересы или чья точка зрения лежат
в основе определенного языкового выражения. Однако социологу
90
и психологу трудно (или во всяком случае должно быть трудно)
обходиться без вопросов типа: «Какого рода интересы лежат в ос-
нове того или иного способа выражения?», «Какого рода действие,
помимо чисто стилистического или лингвистического, оказывает
одно выражение в отличие от другого?» и т. п. Тем самым должна
быть предпринята попытка исследовать структурирующие и
оформляющие функции языка и пользующегося языком, п поня-
тие власти показалось для этого наиболее удачным. Очевидно, что
возможность структурировать и обусловливать опыт другого лица
вне зависимости от того, осуществляется ли это посредством языка
или как-то иначе, есть фактически осуществление (социальной)
власти над этими лицами. Понятие власти было выбрано, несмот-
ря па то. что в социальных науках оно используется самыми раз-
нообразными способами как терминологически, так и в обычном
смысле. Здесь это понятие используется в обыденном, достатрчпо
широком значении, подразумевающем, что каждый, кто оказывает-
ся в состоянии воздействия па кого-либо, осуществляет власть.
Власть может осуществляться и через язык. Существует мнение,
что некоторые люди обладают «даром красноречия». Это обычно
относится к тем, кто умно и убедительно выступает в споре пли
дискуссии. Рапее указывалось, как манипулятивные возможности
языка эксплуатируются в рекламном деле (ср. Hansen 1965) и
в политической пропаганде (идеологии) (см. Marcuse 1968,
19G9). Поэты и писатели также всегда знали о власти слов, кото-
рая лежит в основе их способности воздействия {ср. Carling
1970).
Однако мысль о том, что наше G-в-амн обычное повседневное
использование языка, наш нейтральный неформальный разговор
предполагает осуществление власти, т. е. воздействие на восприя-
тие и структурирование мира другим человеком, эта мысль может
показаться одновременно удивительной и дерзкой. Одна из при-
чин этого может заключаться в том, что область, доступная для
нашего языкового воздействия, довольно ограничена. Другие поль-
зующиеся языком: па радио, на телевидении, в печати, в рекламе
и т. п., имеют совершенно иную сферу действия (позицию вла-
сти), так что результат использования ими языка (инструмента
власти) гораздо значительнее (см. далее, с. 112; Blakar 19п2а).
И все-таки, как можно было убедиться на двух предыдущих при-
мерах (и как мы надеемся билес детально показать далее), пред-
ставляется, что всякое использование языка предполагает такой
структурирующий и воздействующий эффект. Иными словами,
выразиться «нейтрально» оказывается невозможно. Даже кажу-
щиеся синонимичными выражения, такие, как «Опа наполовину
полная» и «Опа наполовину пустая», могут воздействовать на по-
91
лучателя совершенно по-разному. Произнеся о дно-единственное
слово, человек, как кажется, вынужден занять «позицию» и «осу-
ществлять воздействие». Мы не касаемся здесь вопроса о том, осу-
ществляет ли он при том воздействие преднамеренно, мы лишь
продемонстрируем, что происходит именно это. Таким образом,
социальное воздействие использующего язык определяется здесь
по его результатам или последствиям, совершенно независимо от
того, является ли результат преднамеренным или нет (Blakar
1972а: 18, 125-139).
I. БАЗИС ЯЗЫКА КАК ИНСТРУМЕНТА
СОЦИАЛЬНОЙ ВЛАСТИ
Прежде чем мы начнем более систематически исследовать тот
базис, который делает язык и его использование инструментом со-
циальной власти, мы хотим коротко упомянуть различные уровни,
на которых язык может реально способствовать осуществлению
власти. В наших эмпирико-теоретических исследованиях (Bla-
kar 1971, 1972а, 1973b, 1973а) было выявлено и изучено 3 отдель-
ных уровня. Во-первых, имеется отдельный акт коммуникации, в
котором конкретное использование языка отправителем структу-
рирует и обусловливает восприятие содержания коммуникации
получателем6-7. Во-вторых, через свой способ концептуализации
«действительности» система языка представляет определенные
точки зрения или интересы, определяя тем самым значительное
воздействие этих точек зрения па всякого изучающего и исполь-
зующего данный язык. То, как сама языковая система представ-
ляет определенные точки зрения (не являясь «нейтральной»), яр-
ко проявилось при анализе того, как представлены, воспринимают-
ся, сохраняются и передаются в норвежском языке мужские и
женские роли8. В-третьих, различные языки и диалекты, даже со-
существующие на одной и той же территории, могут иметь разный
статус. Зная о тесной связи между языком и личностью, легко
представить себе управляющий и подавляющий эффект в случае
подчиненного положения языка народа или диалекта группы9.
В настоящей работе мы в основном сосредоточим внимание на
первом уровне, лишь кратко коснемся второго и полностью проиг-
норируем третий10.
Взяв приведенные выше примеры в качестве отправной точки,
мы теперь исследуем более систематически тот базис, который де-
лает «язык инструментом социальной власти». В нашем исследо-
вании было обнаружено четыре таких основных фактора, или ха-
рактеристики языка.
92
I. ВЫБОР ПРИ КОДИРОВАНИИ И ДЕКОДИРОВАНИИ
Ситуация коммуникации — это такая ситуация, в которой от-
правитель имеет «нечто» (сообщение), что он хочет (намерение)
передать получателю. Такая передача может осуществляться мно-
гими разными способами и с помощью многих разных средств
(Hockett 1963*). Однако для людей наиболее обычным средством
является язык. Когда у отправителя имеется мысль или сообще-
ние, которое он хочет передать, то эта мысль (сообщение) может
быть закодирована многими альтернативными, по функционально
эквивалентными кодами, т. е. одно и то же значение пли сообще-
ние может быть передано с помощью нескольких различных выра-
жений. Содержание «X опоздал» может быть передано п с по-
мощью выражения «X пришел поздно» и с помощью выражения
«X не пришел вовремя». Аналогичным образом все три утвержде-
ния: «не хватает», «недостаточно» и «слишком мало» способны пе-
редавать идею недостатка чего-либо. Именно для этой цели суще-
ствуют словари синонимов — словари, где можно отыскать разные
слова и выражения для одной.и той dice мысли плп смыслового со-
держания.
Каждый раз, когда мы хотим «нечто» выразить, мы должны вы-
брать между несколькими альтернативно возможными способами,
которыми это «нечто» может быть выражено. С аналогичной про-
блемой сталкивается получатель. Он слышит звуки (плп читает
буквы), которые издает отправитель, он декодирует (извлекает,
понимает) содержание или значение, которое было передано. Од-
нако многие (может быть, даже все?) звучания или письменные
последовательности могут передавать несколько различающихся
смыслов. Наиболее яркими примерами этого являются омонимия в
устной речи и омография в письменной. Слово ball может иметь
два совершенно не связанных между собой значения: мяч, по кото-
рому можно ударить, и бал, на котором танцуют. А когда мы слы-
шим вне контекста высказывание Peter beat John ‘Питер побил
Джона’, невозможно понять, то ли Питер выиграл забег, в котором
они оба участвовали, то ли он ударил Джона палкой.
Когда получатель что-то слышит или читает, он должен в про-
цессе декодирования выбрать одно из нескольких возможных зна-
чений. В этом ему помогает контекст: сама ситуация, то, что было
сказано ранее, а также то, что было сказано после11. Если считать,
что акту коммуникации действительно свойственны эти характе-
ристики, тогда в самом деле можно засомневаться, в состоянии ли
вообще получатель чвьттянуть^ из языкового высказывания имен-
но те мысли и чувства, которые намеревался сообщить отправи-
тель. Как мы видели, коммуникация вполне может оказаться не-
93
удачной как в процессе кодирования, если отправитель выбирает
языковые выражения, которые неадекватно отражают то, что оп
хочет передать, так и в том случае, когда получатель декодирует
нечто, отличное от того, что имел в виду отправитель.
Однако как раз в этих выборах, которые и отправитель и полу-
чатель обязаны осуществить (и в особенности это касается выбора
отправителя), мы видим основание для утверждения, что «исполь-
зование языка предполагает осуществление власти». (Мы употреб-
ляем здесь слова «выбор» и «осуществление выбора», не рассмат-
ривая вопрос о том, является ли выбор сознательным и намерен-
ным пли нет). Как мы видели в приведенных выше примерах, да-
же так называемые синонимичные выражения могут вести себя
совершенно по-разному: они могут подчеркивать или выделять
различные аспекты ситуации, а также передавать или обозначать
разные действия пли разное отношение к тому, о чем идет
речь. Здесь важно помнить, что за некоторый отрезок времени мы
можем передать только одно выражение или элемент. Мы пе мо-
жем передать целую мысль или смысловое содержание непосред-
ственно из сознания одного человека в созпаппе другого, м обя-
заны распределить нашу мысль и смысловое содержание во време-
ни в виде звучащей речи (La^Lley 1951; Rommetveit 1968,
197)). Точно так же мы не можем употребить одновременно два
или более объясняющих друг друга высказывания. Мы обязаны
выбирать и «ставить все на одну лошадь».
Мать Дэвида обнаружила, что в банке меньше печенья, чем
следовало бы. Подозрение немедленно падает па Дэвида. Свое по-
дозрение она может выразить различными способами, например:
(1) Это ты взял печенье, Дэвид!
(2) Это ты стибрил печенье, Дэвид!
(3) Это ты свистнул печенье, Дэвид!
(4) Это ты стянул печенье, Дэвид!
(5) Это ты стащил печенье, Дэвид!
(6) Это ты украл печенье, Дэвид!
Используя эти шесть разных выражений, мать Дэвида обозначает
с их помощью самое разное отношение к Дэвиду и его «крими-
нальному поведению». Возможно, мать Дэвида испытывает целый
комплекс чувств по отношению к Дэвиду и его поведению. Таким
образом, несмотря на то что каждое из шести высказываний со-
держит долю истины, ни одно из пих в отдельности не является
полностью адекватным для обозначения всего внутреннего состоя-
ния матери Дэвида в целом. Чтобы обратиться к «грешнику», она
должна выбрать одно выражение из множества возможных. Своим
выбором она подчеркивает определенный аспект своего внутренне-
го состояния и, возможно, делает некоторый намек на то, какое
*94
наказание может ожидать Дэвида12. Аналогично можно ожидать,
что эмоциональная реакция слушающих новости будет существен-
но различаться в зависимости от того, услышат ли они: (1) Аме-
риканцы наращивают мощь своих военно-воздушных сил во Вьет-
наме. (2) Американцы расширяют воздушную войну во Вьетнаме,
(3) Американцы усиливают бомбардировки Вьетнама. В го время
как пример (1), вероятно, наводит на мысль о сильном противни-
ке, наличие которого делает необходимей такую «интенсифика-
цию», а пример (2) может ассоциироваться с воздушными боями,
которые обе стороны ведут с переменным успехом, пример (3) ско-
рее всего вызывает образы бомбардировок мирных деревень и
убийства детей и стариков.
Сложность взаимоотношений между языком и действитель-
ностью — одна из причин того, что выбор, осуществляемый отпра-
вителем в процессе кодирования, играет столь существенную роль
в структурировании средствами языка. Вз.шмоотпошеппя между
языком и действительностью всегда интересовали философов, а
также поэтов и писателей (Naess 49В1у. Отношение <язьтл—
действительность» не будет обсуждатг .:я здесь сколько-нибудь де-
тально. Мы лишь покажем, каким образом отчасти именно слож-
ность этого отношения придает выбору отправителя в фазе коди-
рования такой сильный структурирующий и воздействующий эф-
фект. Для многих языковых утверждений легко ответить на вопро-
сы типа: «Правда ли это?», «Правильно ли это?», «Соответствует
ли это действительности?» и т. п. Если верпуться к примеру с бу-
тылкой, то достаточно легко выявить, соответствует ли факту
утверждение: «Бутылка наполовину полная (наполовину пу-
стая)». Если ответ утвердительный, то можно быть уверенным, что
такие утверждения как «Бутылка пустая» пли «Бутылка полная»
не соответствуют действительности. В случз' другт’'’ утверждений
ответить на вопросы такого типа в принципе иногда ь чмижно,
хог,я практически сделать это нельзя. Возьмем, например, такое
утверждение: «В Сахаре 7753538421 песчинка».
Однако для очень многих утверждений, которые окружают нас
и создают основу нашего понимания и постижения действительно-
сти, невозможно ответить па вопросы так, как это было сделано
выше. Например, какое из следующих утверждений соответствует
фактам: (1) «Дэвид взял печенье», (2) «Дэвпд стпбрпл печенье»,
(3) «Дэвпд украл печепье»? Этп утверждения могут быть лишь
частично верифицированы как истинное или ложное относительно
«критерия реальности». Можно проверить, был ли тот, кто
«взял/стибрил/украл» печенье, Дэвид, Джон пли кто-либо еще,
если вообще правда, что какое-то печепье пропало. Но не сущест-
вует такого критерия, который позволил бы проверить, было ли
95
печенье «взято», «стибрено» или «украдено». Тем не менее для
Дэвида и его матери небезразлично, какие из этих выражений вы-
брано. Так же обстоит дело с большей частью утверждений, появ-
ляющихся в печати, звучащих по радио и т. п. (ср. примеры о
Вьетнаме, с. 90).
2. СЛОЖНОСТЬ ОТДЕЛЬНОЙ ВЕРБАЛЬНОЙ ЕДИНИЦЫ
Помимо того, что отправитель всегда должен выбирать среди
множества возможных средств выражения, язык и сам по4 себе
является сложным инструментом, на котором играет тот, кто им
пользуется. Поясним это на примере слова. Румметвейт (Rот-
me tv е it 1968, 1972) как в своем теоретическом подходе, так и в
практических исследованиях показал, что при обработке слова
проявляются по крайней мере три разных процесса, или компо-
нента, внутреннего состояния. Во-первых, один компонент — рефе-
ренциальная функция, во-вторых, выделяется ассоциативный ком-
понент. и в-третьих, каждое слово имеет эмотивный аспект13.
Поясним это на примерах. Референциальную функцию легче
всего продемонстрировать через омонимию, т. е. языковую форму
(последовательность букв или звуков), которая может соответст-
вовать двум совершенно разным значениям. Возьмем слово ball,
которое может иметь два абсолютно разных референта: «то, по
чему ударяют» и «то, где танцуют».
Ассоциативный компонент хорошо иллюстрируется' словами
типа cottage ‘коттедж’. У многих из нас это слово рождает в вооб-
ражении картины гор, снега, катания на лыжах, камина и т. п.
Все это не имеет никакого отношения к интерпретации слова
cottage в узком смысле, но представляет ассоциативную сеть, ко-
торая активизируется этим словом.
Мы ^кже знаем, что слово может возбуждать чувства или
эмоции. Приведенные выше ассоциации, активизированные словом
cottage, носят главным образом положительный характер. Однако
эмотивный компонент виден более или менее отчетливо, если
взять два пли более слов, относящихся к одному и тому же объек-
ту, но активизирующих совершенно разные эмоции. Типичный
пример такого рода — использование слов black ‘чернокожий’,
negro ‘негр’, colored ‘цветной’ и nigger ‘черномазый’, которые все
означают ‘человек с темным цветом кожи’, но активизируют совер-
шенно разные чувства и выдают совершенно разное отношение к
описываемому лицу (лицам) со стороны говорящего.
Когда мы слышим или понимаем некоторое слово, мы, по-види-
мому, не осознаем все эти отдельные факторы. В обычных услови-
ях три составляющих процесса имеют место одновременно и ока-
<96
зывают взаимное влияние друг на друга, создавая тем самым
единый образ, который возникает у получателя. Но даже если
вербальная единица обычно воспринимается как целое, тем не ме-
нее важно понимать, что слово — это сложный инструмент, состоя-
щий из отдельных компонентов, потому что пользующийся языком
может использовать или выделить разные компоненты по-разному.
Для иллюстрации того, как пользующийся языком может более или
менее систематически эксплуатировать эти разные компоненты
языка, можно взять слово демократия. Как и большинство полно-
значных слов, слово демократия активизирует все три упомянутых
выше частных процесса. Однако пользующийся языком может
эксплуатировать эти процессы по-разному, как демонстрируют сле-
дующие описания (преувеличенные насколько это возможно).
Часто бывает трудно определить, что в действительности значит
слово демократия пли к чему оно относится. Однако в обсуждени-
ях ученых-социологов будет выделен референциальный компонент.
В такого рода обсуждениях эмотивный и ассоциативный компо-
ненты останутся (или по крайней мере должны оставаться) на
заднем плане. Напротив, похоже, что в речи по случаю Дня неза-
висимости будет присутствовать почти исключительно эмотивный
компонент, в особенности положительные эмоции. Мысль о том,
действительно ли демократия предполагает среди прочего «спра-
ведливое распределение всей собственности», пе будет явственно
звучать в речи по случаю Дня независимости. Точно так же в
стихотворении поэт, например, может опираться почти исключи-
тельно на ассоциативный компонент (ср. приведенные выше ассо-
циации для слова cottage).
Здесь следует подчеркнуть, что каждый языковой элемент
является очень сложным и чувствительным инструментом, на ко-
тором играет тот, кто пользуется языком. Таким образом, восприя-
тие и понимание, рождающиеся у получателя, зависят от того, как
пользуется этим тонким инструментом отправитель. В действи-
тельности именно эта игра с различными компонентами слова и
происходящими с ним процессами всегда эксплуатировалась в ри-
торике, политической демагогии, а также в поэзии. Язык рекла-
мы — это пример того, как референциальный^ компонент раство-
ряется и уходпт_па задний плащ~аГ эмбтивные компоненты, в осо^_
бепности^позтттивпые эмоции, астивно~^ёксплуатару1дтся
s'e 1Г1П6577"ОднакбГосознаём мьГэто или нет, в наших обыденных
разговорах мы используем те же самые механизмы.
Если столь многофакторны и сложны слова, то фразы и пред-
ложения очевидно еще более сложны и многофакторны. Предложе-
ния пе разворачиваются как последовательность слов (слово+сло-
во-|-слово и т. п.). Предложения и фразы в свою очередь являются
7 Язык и моделирование социального взаимодействия
97
продуктом тонкого взаимодействия между различными составляю-
щими. Миллер (Miller 1965:16) хорошо выразил это, сказав,
что «слова в предложении взаимодействуют между собой». Чтобы
продемонстрировать, что значение предложений не может созда-
ваться по модели «слово+слово+слово», можно сравнить пары
предложений: Peter beat John at chess ‘Питер выиграл у Джона в
шахматы’ и Peter beat John with a stick ‘Питер ударил Джона пал-
кой’ и At last, spring came to Paris ‘Наконец-то в Париж пришла
весна’ и At last the spring came from the manufacturer ‘Наконец от
изготовителя получена рессора’14.
3. ЯЗЫК КАК «ОТКРЫТАЯ» И ПОРОЖДАЮЩАЯ СИСТЕМА
Третье свойство, лежащее, в основе «использования языка,
предполагающего осуществление власти», заключается в том, что
язык представляет собой «открытую» и порождающую систему.
Под этим мы имеем в виду, что, например, с помощью словаря
английского языка можно производить бесконечное число предло-
жений и постоянно создавать новые предложения и фразы, кото-
рые никогда ранее не использовались (и все-таки оказываются
понятными) (ср. Chomsky 1964). А сами используемые слова
частично меняют свое значение и содержание, поскольку употреб-
ляются в постоянно меняющихся комбинациях и контекстах. Эти
изменения могут происходить во цсех трех составных процессах,
происходящих со словом, которые исследовались выше.
Однако самое существенное, что следует отметить в этой свя-
зи, — это то, что в качестве пользующихся языком мы постоянно
создаем новые слова и выражения, и эти новые ярлыки, конечно,
не являются нейтральными. Проиллюстрируем это на примере.
Вплоть до сегодняшнего дня в наших городах есть те, кого мы на-
зываем сборщиками мусора или сборщиками отходов. Такие «му-
сорщики» уже не ходят со своими собственными тележками, ибо
сейчас они работают под эгидой городских властей или санитарной
службы, и в некоторых местах их официальное наименование те-
перь— «санитарный служащий». За такой сменой ярлыков могут
стоять экономические и политические факторы, а также соображе-
ния престижа. Изменения в номенклатуре, таким образом, могут
отражать конфликты интересов и изменения в сферах влияния и
престижности15. Реальные изменения в городской системе уборки
мусора и в характере выполняемой человеком работы сами по
себе, по-видимому, недостаточны для введения изменений в си-
стему языковых обозначений. В других случаях происходит не
присваивание новых языковых ярлыков известным явлениям, а
возникают новые явления, требуя при этом наименования. Таким
путем появляются выражения типа «региональное развитие». Нн-
98
смотря ни на что, жителям отдаленных районов Норвегии и Евро-
пы в целом ясно, что в данном случае изобретатели этого выраже-
ния (т. е. политики) в максимальной степени опирались на эмо-
тивпые и ассоциативные свойства слова и в значительно мень-
шей — на то, соответствует ли данное выражение «политической
реальности»; ярлыки типа «региональное уменьшение численно-
сти населения» или «региональная заброшенность» были бы гораз-
до более адекватными для описания реальной политики в совре-
менной Европе16.
4. СОБСТВЕННО СИСТЕМА ЯЗЫКА КАК ОТРАЖЕНИЕ ВЫРАЖЕНИЯ
СУЩЕСТВУЮЩИХ ОТНОШЕНИЙ ВЛАСТИ
Три основополагающих свойства языка и коммуникации, рас-
смотренные к настоящему моменту, сходны между собой в том,
что вынуждают каждого пользующегося языком осу-
ществлять структурирование, воздействие, принятие точки зрения
и т. п. через его собственное использование языка. Четвертое
основополагающее свойство, которое мы рассмотрим, отличается
от них тем, что оно проявляется через индивидуального пользую-
щегося языком иначе. Сам язык как система представляет собой
только один из всех возможных способов концептуализации, толь-
ко один способ осознания и понимания действительности. Как мы
увидим, «собственно язык» более или менее явно отражает струк-
туру социально-политической власти в данном обществе и неиз-
бежно принимает некоторую точку зрения, т. е. принимает чью-ли-
бо сторону.
Проиллюстрировать это лучше примерами, чем долгим теорети-
зированием. В нашем западном обществе большинство людей ра-
ботают по найму. Но как мы называем тех, на кого они работают?
Языковый ярлык может многое сказать о том, как мы восприни-
маем и понимаем эту роль, или точнее, какой интерпретации этой
роли ждут от нас те, кто обладает властью управлять присвоением
наименований (и тем самым нашим пониманием). Работающему
по найму противопоставляется работодатель, т. е. тот, кто дает
людям работу или службу. Данный конкретный термин подчерки-
вает некоторые аспекты этой роли, в то время как остальные ас-
пекты оставлены на заднем плане. Покупающий труд или нани-
матель в конце концов были бы столь же адекватными наименова-
ниями17. Однако эти ярлыки сосредоточивали бы внимание на со-
вершенно других аспектах данной роли. Образ «жестокого
эксплуататора, покупающего труд рабочих по максимально низкой
цене» производил бы более сильное впечатление, чем образ «ми-
лосердного предпринимателя, дающего людям средства к сущест-
вованию». Все дело в том, что, создавая ярлык, наш язык занимает
7*
99
определенную позицию, принимает точку зрения, и избежать этого
никак нельзя. Невозможно найти нейтральные выражения, кото-
рые полностью охватывают весь наш опыт. Языковой ярлык типа
police ‘полиция’ явно не нейтрален. Появились альтернативные
термины, которые это иллюстрируют, например, cops ‘фараоны’.
Позвольте отметить в этой связи, что словарь синонимов должен
(имплицитно или эксплицитно) выбрать некоторую позицию отно-
сительно того, какого рода понимание должен представлять наш
язык. Словарь стандартного английского языка18 не включает сло-
во cops в качестве возможного синонима для слова police. С другой
стороны, в качестве синонимов даются такие выражения, как civil
administration ‘гражданская администрация’, public order ‘блюсти-
тели общественного порядка’, Civil force responsible for main-
taining public order ‘гражданские силы, ответственные за поддер-
жание общественного порядка’, police officer ‘полицейский служа-
щий’ и т. п. Словари, как и язык в целом, не избавлены от преду-
бежденности. Они содержат определенную точку зрения и пред-
ставляют определенное понимание.
Простейший способ получить представление о социальной вла-
сти и воздействии, которые осуществляются языковой системой,—
это исследовать ту область, где отношение власти представлено в
сравнительно явном виде. Пример такого рода — разделение на
мужские и женские роли в нашем обществе с характерным для
него мужским доминированием. Весьма обстоятельное исследова-
ние на материале норвежского языка продемонстрировало, каким
образом язык с помощью разных способов (а) передает и (б) со-
храняет существующую ролевую модель вплоть до того, что язык,
можно сказать, (в) сопротивляется изменениям. Кроме того, было
показано, (г) каким образом мальчики и девочки как прямо, так
и косвенно усваивают свои традиционные роли в процессе изуче-
ния и понимания родного языка (В 1а кд г 1971, 1973с).
Если принять это во внимание, неудивительно, что именно в
моменты кризисов и резких перемен мы замечаем, как язык осу-
ществляет свою власть над нами. В работе Энценсбергера «В поис-
ках потерянного языка» (Enzensberger 1963) показано, как
крушение в 1945 г. германского рейха привело к катастрофе и в
языке. А Хинтон замечает: «Каждая революция создает новые
слова. Китайская революция создала целый новый словарь» (Hin-
ton 1968:VII). Два последних примера должны проиллюстриро-
вать тесную взаимосвязь между языком и его использованием, с
одной стороны, и социальной властью и ее осуществлением, с дру-
гой.
Причина того, что каждый язык действительно обязан вы-
брать способ обозначения всего на свете, заключается в том, что
100
отношение между языковым обозначением и обозначаемым явле-
нием условно (единично). В солнце нет ничего такого, что само по
себе заставляло бы называть его «солнцем». Точно так же, как нет
ничего особенного в луне, что заставляло бы называть ее «луной».
Языковые ярлыки, которые были даны небесным телам, — только
выражение социальных конвенций или контрактов по использова-
нию языка. Мы могли бы с тем же успехом назвать луну «солн-
цем» и наоборот.
Мы увидим последствия этого более отчетливо, рассмотрев не-
которые примеры, демонстрирующие, что знаки могут вступать в
закономерные отношения с тем, к чему они относятся. Что касает-
ся дорожных знаков, то они по аналогии схематически изображают
то, ради чего установлены (опасный поворот, неровную дорогу
и т. п.). В языке детей овца часто обозначается как бе-е, собака —
как гав-гав, кошка — как мяу-мяу и т. п. В этих случаях очевидно,
что в самих обозначаемых предметах есть нечто, что определяет
данное обозначение, а не какое-либо другое.
В нашем языковом коде мы могли бы с легкостью назвать со-
баку «кошкой» и наоборот. Однако если мы принимаем такую си-
стему, как описанный выше язык детей, кошку нельзя будет назы-
вать гав-гав, а собаку — мяу-мяу.
Тип отношений, существующий в обычном языковом коде
между языковыми обозначениями и тем, к чему они относятся,
дает нам возможность выбирать, какое обозначение мы свяжем с
конкретным явлением, пока действует наше соглашение. Посколь-
ку, как было показано, языковое обозначение может иметь суще-
ственное значение для нашего понимания обозначаемого явления,
заставить принять свои обозначения — это весьма важный акт со-
циальной власти. Интересно было бы исследовать, действительно
ли любой человек и любая общественная группа в условиях демо-
кратии в рамках действующего социального контракта на исполь-
зование языка имеет равные возможности для принятия своих
предложений по языковым обозначениям19.
II. ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ВЛАСТИ В АКТЕ КОММУНИКАЦИИ
1. РАЗНОВИДНОСТИ ИНСТРУМЕНТОВ ВЛАСТИ, ИМЕЮЩИХСЯ
В РАСПОРЯЖЕНИИ ОТПРАВИТЕЛЯ
Последующий более детальный анализ и примеры некоторых
«инструментов власти», которыми располагает отправитель, долж-
ны послужить надежным доказательством важности высказанных
выше более общих теоретических положений. Более того, как мы
101
надеемся, последующий более «эмпирический» анализ продемон-
стрирует необходимость изучения языка в социальном контексте
(рамке). Следующий перечень «инструментов власти» не претен-
дует на полноту и должен быть дополнен в ходе дальнейшего как
теоретического, так и эмпирического анализа. Будут рассмотрены
следующие шесть «инструментов власти», имеющиеся в распоря-
жении отправителя: (1) выбор слов и выражений; (2) создание
(новых) слов и выражений; (3) выбор грамматической формы;
(4) выбор последовательности; (5) использование суперсегмент-
ных признаков; (6) выбор имплицитных или подразумеваемых
предпосылок.
1.1. Выбор слов и выражений. Причина того, что выбор слова
пли фразы (выражения) представляет средство или инструмент
власти, состоит в том, что одно и то же явление может быть выра-
жено несколькими синонимическими способами. Как писал Выгот-
ский (Vygotsky 1963: 73): «Может быть так, что имеется одно
значение и разные референты или разные значения и один рефе-
рент». Как известно, найти точные синонимы почти невозможно
(Blakar 1972а), и именно здесь, в подчас очень топких различи-
ях между так называемыми синонимическими выражениями, за-
ключен один из наиболее важных инструментов отправителя. Как
говорит пословица: «У любимого ребенка много имен». Мы уви-
дим, что отправитель передает различное отношение к «любимому
ребенку» и подчеркивает его различные аспекты и характеристи-
ки в зависимости от того, какое выбрано имя.
Возьмем пример Гуссерля с «равносторонними» и «равноуголь-
ными» треугольниками., Треугольник «равносторонний» является
также «равноугольным» и наоборот. Тем не менее получатель,
по-видимому, прореагирует по-разному, в зависимости от того, что
его попросили определить: является ли треугольник «равносторон-
ним» или «равноугольным» (см. Rommetveit 1972b). Соглас-
но Выготскому (Vygotsky 1963), в русском языке имеется два
слова для обозначения луны: луна (небесное тело) и месяц (мера
времени). Как мы видим, каждое из этих наименований выделяет
совершенно разные характеристики лупы. В самом деле за этимо-
логически разными именами стоят, по-впдпмому, разные мысли-
тельные процессы.
Производя выбор между «синонимическими» выражениями,
можно выразить свое .отношение к референту (т. е. выдвигаются
прагматические аспекты языка—Rommetveit 1968, 1972а).
Когда американец делает выбор между словами black, negro, colo-
red п nigger, он одновременно выражает свое отношение. Разное
отношение скрывается за выражениями poor box ‘кружка для ми-
лостыни’ и social welfare ‘общественная благотворительность’.
102
Предложения «Бутылка наполовину пустая» и «Бутылка на-
половину полная» синонимичны с точки зрения экстенсионала.
Тем не менее есть основания считать, что они по-разному воздей-
ствуют на настроение веселой компании (см. с. 89). Возможно,
выражение в данном случае говорит кое-что и о самом отправите-
ле; он, таким образом, создает впечатление, которое получают дру-
гие. Тот, кто говорит о «полуполной» бутылке, по-видимому, боль-
ший оптимист.
Рассмотрим два предложения из современной политической
литературы: (1) The demonstrators were arrested by the police
‘Демонстранты были арестованы полицией1 и (2) The demonstra-
tors were arrested by the cops. ‘Демонстранты были арестованы фа-
раонами1. Слова «полиция» и «фараоны» относятся к одним и тем
же людям (во всяком случае, экстенсионально, «в физическом
смысле»). Тем не менее из-за этих двух слов два выражения будут
соотноситься с действительностью и пониматься в рамках двух
принципиально разных идеологических концепций. Частично это
можно объяснить, тем, что эти два слова активизируют принципи-
ально разные ассоциативные семантические сети (Blakar 1972а;
Rommetveit & Blakar 1973). В идеологической и политиче-
ской литературе выбор слов и выражений является необычайно
важным инструментом власти для структурирования той «дейст-
вительности», о которой идет речь (ср. пример с журналистами ко
Вьетнаме, с. 90)20.
Социологи, например, Обер (Aubert 1965), изучали, каким
образом отношения «господства — подчинения» внутри социаль-
ной системы позволяют называть одного и того же человека «пре-
ступником» или «алкоголиком» либо «заключенным» или «боль-
ным» в зависимости от «взглядов или опыта того, кто дает оцен-
ку». Ясно, что это ведет к совершенно различным последствиям
для человека, о котором идет речь (ср. пример с Дэвидом, его ма-
терью и печеньем на с. 94).
Здесь возникает искушение привести норвежскую пословицу:
«Имя никому не вредит» («Хоть горшком назови, только в печку
не ставь»). Эта пословица, как кажется, предполагает «пассивное
отношение» между обозначением и людьми или объектами, к ко-
торым оно относится. То, что, давая свои обозначения, пользую-
щийся языком воздействует па создание новых слов (ср. с. 105)
и использование имен, кажется очевидным. Такие имена, как Лар-
ри-легкая рука или Малютка Джон, дают предварительное пред-
ставление о носителе имени. Выготский (Vygotsky 1963: 73)
указывает, что одного и того же человека можно назвать победи-
телем при Иене и побежденным при Ватерлоо. Эти два обозначе-
ния создают разное представление о военном деятеле. Косвенное
103
различие есть и тогда, когда говорят о «полиции» или «фараонах».
Это показывает, как слова или имена воздействуют на то, к чему
относится имя. При употреблении слова или понятия, которое
обычно используется в связи с человеком, предмет может приоб-
ретать статус человека и наоборот (ср. например, использование
языка в волшебных сказках). «Луна» перемещается из статуса
предмета и приобретает в большей степени статус человека при
переходе от (1) к (3): (1) Луна отражает солнечный свет;
(2) Ярко светит луна\ (3) Луна улыбается. Ряд исследователей
(Marcuse 1968, 1969; Steiner 1969) предполагает, что «от-
чуждение» среди прочего вызывается еще и тем, что по отноше-
нию к людям употребляются слова, которые первоначально упот-
реблялись в связи с предметами. Здесь уместно вспомнить четкое
разграничение между it и thou у Бубера (Buber 1937).
Развлекательная игра, прделоженпая Б. Расселом па Би-Би-Си,
иллюстрирует некоторые рассмотренные только что аспекты про-
блемы выбора слов. Кроме того, становится еще понятнее, каким
образом на выбор слов и выражений воздействует социальный кон-
текст (то, с кем мы говорим; то, о ком мы говорим и т. п.). Эта
развлекательная игра называется «эмоциональная парадигма» в
соответствии со следующей моделью: «Я придерживаюсь принци-
пов — Ты настаиваешь — Он упорствует». В данном случае выбор
слов отражает «социальную игру», в которой мы все, без сомне-
ния, узнаем самих себя.
Это возвращает нас к индивидуальному акту коммуникации, в
котором выбор слов — «удачный или неудачный» — может опреде-
лять развитие коммунйкации. Проиллюстрируем это на следую-
щем примере. Два человека с энтузиазмом обсуждают фотографию
и принадлежности для фотодела. В раздражении от того, что некая
фирма по соображениям патентной политики не может использо-
вать какое-то специальное техническое приспособление, один из
них (фактически мимоходом) замечает, что патентная система
служит капиталистам, а не потребителям. Некто, находившийся
рядом и не принимавший участия в разговоре, вдруг присоединя-
ется к нему и спрашивает, уж пе стал ли тот, кто это сказал, ра-
дикалом аптикапиталистического толка. Разговор тем самым пре-
вращается в политическую дискуссию. Если бы говорящий сказал,
что патентная система служит «изобретателям» или, например,
«предприятиям», а нё употребил слово «капиталист», менее веро-
ятно, чтобы разговор развивался в указанном направлении. В дан-
ном случае внутри реального акта коммуникации видно: (1) выбор
слов и выражений является продуктом социального контекста;
(2) этот выбор в свою очередь обусловливает и структурирует со-
циальный контекст (Blakar 1970). Трудно найти более явное
104
противопоставление психологической и социальной составляющей
в рамках межличностной коммуникации.
1.2. Создание новых слов и выражений. Существует две основ-
ные причины «изготовления» новых имен, слов и выражений.
По-первых, неожиданно возникают новые явления, нуждающиеся
в именах. То, как принимаются новинки, не в последнюю очередь
зависит от успешности процесса «крещения». Во-вторых, могут
иметься причины для изменения имени уже существующего явле-
ния. За такими изменениями имен могут стоять факторы из обла-
сти политики, экономики, престижа, коммуникации и т. п.
Создание слов и выражений, быть может, еще яснее, чем выбор
слов, иллюстрирует, как язык вступает па путь структурирования
(ср. прим. 21). Политическое течение в Норвегии и во всей Евро-
пе, свидетелями которого мы в настоящее время являемся, с таким
же успехом могло быть названо «региональной заброшенностью»
пли «местным уменьшением численности населения», а не пози-
тивно нагруженным новоиспеченным «региональным развитием»
(ср. с. 99).
Тенденция создавать слова с положительной окраской особен-
но характерна для использования языка в сферах рекламы и идео-
логии. С помощью положительно нагруженных слов в сочетании
с вуалирующими свойствами языка политик может в одной и
той же р е ч и выступать за интенсивное развитие энергетики
(или, скажем, развитие дорог) и за экологические мероприятия,
не отдавая предпочтения ни тому, ни другому.
То, каким образом принимается явление, может зависеть, как
отмечалось выше, от того, каким образом принимается имя. Один
из аргументов, выдвигавшихся в Норвегии против экологических
мероприятий, состоял в том, что это слишком дорого. Приводились
ли бы те же аргументы, если бы то же самое явление сразу полу-
чило название menneskeven ‘защита людей’, а не naturverns ‘защи-
та природы’? Здесь уместно заменить, что слово naturvern ‘защита
природы’ в настоящее время вытесняется. Теперь говорят miljo-
vern ‘защита окружающей среды’.
Маркузе утверждает, что те, в"чьих руках находится власть в
обществе, используют язык для того, чтобы установить и скрыть
«реальную ситуацию». Однако он также указывает, каким образом
тот, кто хочет представить в явном виде существующую систему,
может использовать язык для «перенаименованпя» существующих
инструментов. Можно, например, назвать президента X и губер-
натора У, «поросенок X» и «поросенок У», а их речи обозначить
как «хрю-хрю» (Marcuse 1969).
Тот, кто желает реформы общества, располагает эффективным
средством в виде реформы языка. Однако здесь возникает трудная
1 05
проблема равновесия. С одной стороны, если принимать сущест-
вующее использование языка, «попадаешь в ловушку» и полу-
чаешь в придачу существующую социальную систему. С другой
стороны, создание слишком большого числа новых слов и понятий
препятствует коммуникации и затрудняет соблюдение социально-
го контракта. Целый ряд философских, политических, а также ре-
лигиозных движений в результате эзотерического использования
языка превратились в небольшие изолированные секты.
К созданию новых -слов примыкает неправильное использова-
ние слов и использование «пустых слов». Эти явления также на-
ходят наиболее яркое выражение в рекламе и политике: ... един-
ственное моющее средство с подсинивающим действием!, ... един-
ственное мыло, содержащее бактерицидное вещество X! Маркузе
(Marcuse 1968: 89) приводит примеры некоторых новых комби-
наций слов, которые, если всмотреться в них более внимательно,
кажутся совершенно бессмысленными. Например, имелись рекла-
мы «роскошных бомбоубежищ», т. е. бомбоубежищ с телевизором
и коврами на полу. Неологизм «роскошное бомбоубежище» лиша-
ет стоящий за словом «бомбоубежище» образ чудовищности и ужа-
са войны. Другой пример — фраза «безвредные радиоактивные
осадки», употребляемая в связи с испытаниями атомных бомб. Это
всего лишь крайние примеры сравнительно обычного лингвистиче-
ского инструмента, а именнб, использования языка для достиже-
ния эффекта удаленности от пугающих явлений, таких, как
«радиоактивные осадки» и «бомбоубежище».
На упаковке одного норвежского моющего средства сказано,
что «X уничтожает до 99% всех бактерий». Этот тип рекламного
объявления является блестящим примером созидательной способ-
ности языка. Во-первых, использование «до» будет иметь очень
небольшое значение в сочетании с последующим числом 99% (в
отличие от «до 100%»). Было бы интересно посмотреть, сколько
испытуемых забудет про «до» в тесте на воспроизведение. Далее,
посмотрим, каково истинностное значение данного предложения.
Утверждение «истинно», если данное моющее средство уничтожа-
ет более 0% (а это делает и обычная вода), но менее 99% всех
бактерий. Тем не менее, данное предложение производит впечат-
ление, что X необычайно эффективно21.
1.3. Выбор грамматической формы. Вовсе не безразлично, скажет
ли спортивный комментатор: (1) Ben Jipcho beat Jim Ruyan ‘Бен
Джипко победил Джима Райана’ или (2) Jim Ruyan was beaten by
Ben Jipcho ‘Джим Райан был побежден Беном Джипко’. По-види-
мому, репортер из Кении радостно выберет вариант (1), тогда как
американский репортер с унынием проинформирует своих слуша-
телей с помощью варианта (2).
106
Структурирующий эффект грамматической формы становится
еще более явным при сравнении (1) и (2): (1) The police took in
the demonstrators ‘Полиция захватила демонстрантов’ и (2) The
demonstrators were taken in by the police ‘Демонстранты были за-
хвачены полицией’. Здесь грамматические формы в скрытом виде,
но весьма искусно прямо указывают на разные контексты. В при-
мере (1) полиция действует более или менее активно (полиция со-
вершила акцию, полиция вела наступление). В примере (2), на-
против, кажется, имеется в виду, что демонстранты вели себя таким
образом, что полиция была вынуждена предпринять действия (де-
монстранты действовали, демонстранты вели себя вызывающе).
То, что в отношении причинности высказаны разные точки зрения,
становится еще заметнее при противопоставлении (1) и (2):
(1) Police took action ‘Полиция предприняла действия’, (2) The
police had to take action ‘Полиции пришлось предпринять дейст-
вия’. Как бы то пи было, в самой обычной ситуации коммуникации
говорящий должен быть очень внимателен, чтобы понять, что эти
два выражения реально подразумевают совершенно разные причин-
ные отношения.
Выбор активной или пассивной формы не только оказывает не-
явное воздействие на восприятие причинных отношений получате-
лем. Быть может, еще важнее то, что это изменение на самом деле
приводит к переосмыслению ситуации в отношении того, кто явля-
ется «главным действующим лицом», тем, о ком идет речь. Если
взять случай с дракой между Джоном и Джеком, может показать-
ся эквивалентным, будет ли сказано (1) John beat Jack ‘Джон по-
бил Джека’ или (2) Jack was beaten by John ‘Джек был побит
Джоном’. Однако тот факт, что в действительности формы этих
двух предложений заставляет пас сосредоточить внимание на двух
разных людях, становится очевидным, лишь только мы, «произне-
ся» (1) пли (2), скажем: Не... ‘Он...’. После предложения (1) сло-
во he отсылает к Джону, и получатель, возможно, ожидает услы-
шать: «Он сильный и здорово дерется» плп что-то в этом духе.
С другой стороны, после предложения (2) слово he, по-видимому
отсылает к Джеку, и получатель ожидает услышать нечто вроде
«Он заплакал». Румметвейт (Rommetveit 1972b) рассматри-
вает, каким образом предложения этого типа ((1) в противопо-
ложность (2)) подразумевают, по-видимому, разные контрак-
ты относительно того, что должно стать темой последующего раз-
говора. Поскольку изменения в грамматической форме могут фак-
тически определить, «о ком идет речь», и указать причинные отно-
шения, естественно не вызывает удивления и то, что выбор форм
может также отражать точку зрения и интересы отправителя. Это
становится нагляднее, если мы позволим присутствовать при дрэ-
107
ке матери Джона или матери Джека. Что скажет мать Джона:
(1) или (2), будет прямо зависеть от ее оценки: она может счи-
тать, что Джону полезно учиться драться и защищать свои инте-
ресы, или быть настроенной, рротив драк.
Мы довольно подробно проанализировали активную и пассив-
ную формы предложения как пример па выбор грамматической
формы. Сделано это потому, что, как мы подозреваем, многие вос-
принимают изменение активно]! формы па пассивную как «чисто
формальное». Использование активной или пассивной формы
представляется лишь вопросом формы, стиля, вариативности
средств выражения и т. п. Проведенный анализ должен наглядно
показать что «смена грамматической формы», например, актива
на пассив, может иметь и еще более существенные последствия 22.
1.4. Выбор последовательности. Даже последовательность в
остальном равноправных между собой элементов (например, при-
лагательных), в частности, при перечислении оказывает воздей-
ствие на создаваемое впечатление (Asch 1946; Wold 1971;
J a spars et al., 1971). Если охарактеризовать политического дея-
теля с помощью ряда прилагательных, так что при внимательном
изучении описание представляется нейтральным, то, изменив по-
рядок следования характеристик, можно изменить производимое
впечатление. Еще существеннее, быть может то, что порядок при
перечислении влияет на запоминание (Wold 1971; Jaspars
et al.. 1971). Таким образом, отправитель может фактически успо-
каивать себя тем, что получателю предоставлена нейтральная ха-
рактеристика, а тот запоминает разные свойства по-разному.
1.5. Суперсегментные характеристики (эмфаза, тон голоса
и т. п.). С помощью эмфазы отправитель указывает помимо проче-
го, что, по его мнению, является важным. Высказывания (1) Не
beat me 'Он ударил меня’, (2) Не beat me ‘Он ударил меня’ и
(3) Не beat те ‘Он ударил меня'23 передают сообщение об одном
и том же событии, которые в некотором аспекте существенно от-
личаются друг от друга. Это станет совершепно очевидным, если
представить ситуацию, когда ученик говорит учителю: Не struck
me ‘Он ударил меня’. В случае (1) существенным моментом пред-
ставляется, что именно он, «этот хулиган», и есть тот, кто нанес
удар. В (2) ситуация в целом такая: «Смотрите, сэр, ои меня уда-
рил. хотя Вы запретили драться». А в (3) основное — то, что «вред
нанесен мне» (Blakar 1972b).
Эмфаза также указывает и определяет новую информацию. Это
явствует из того факта, что фраза «Он мепя ударил» в действи-
тельности может быть ответом на 3 совершенно разных вопроса,
и эмфаза становится в этом случае важным сигналом (Blakar
1972b). Вот примеры: (1) Who was it that struck you? He struck
108
me ‘Кто же тебя ударил? Он меня ударил’; (2) What has he done
to you? He struck me ‘Что он тебе сделал? Он меня ударил1',
(3) Who was it that he struck? He struck me ‘Кого это он ударил?
Он ударил меня'.
Тон голоса может определять предназначение предложения:
является ли оно вопросом, объяснением, возражением, согласием
и т. п. Эмфаза и тон могут оказаться очень важными для структу-
рирования, так как, например, сделать заявление в суде о том,
что вы сказали то-то и то-то, можно единственным способом: лишь
повторив ваши слова (их содержание). Тон при этом потерян на-
всегда, но он сделал свое дело. Возьмем, например, впечатление,
которое складывается о больном, когда фраза «Опять он забо-
лел» говорится с симпатией или с иронией.
1.6. Выбор скрытых или подразумеваемых предпосылок. До на-
стоящего момента мы сосредоточивали свое внимание на чисто
лингвистических инструментах. Но провести разграничение на
лингвистическое и нелингвистпческое, на то, что сказано, и то, что
осталось несказанным в акте коммуникации, исключительно слож-
но. Часто (или даже всегда?) то, что сказано, может быть понято
лишь тогда, когда известны скрытые и подразумеваемые предпо-.
сылки24. Это проявляется, когда мы становимся случайными свиде-
телями разговора в поезде или в автобусе и понимаем каждое
отдельное слово, по тем пе менее на самом деле совершенно не
понимаем содержание разговора.
Мы редко осознаем скрытые предпосылки, так как обычно их
разделяют все, кто принимает участие в коммуникации. Должно
произойти нечто необычное — неправильное понимание, встреча
с человеком совершенно иных взглядов — чтобы обнаружилось то,
что обычно принимается как должное.
В ситуации интервью, например, тот, кто берет интервью, за-
дает исходные предпосылки через свои вопросы и предлагаемые
формулировки. Обычно интервьюируемый попадает в ловушку и
старается отвечать в соответствии с предпосылками, подразуме-
ваемыми интервьюирующим. Однако изредка мы обнаруживаем,
что интервьюируемый вступает в чборьбу по поводу исходных по-
ложений»,. С помощью подразумеваемых предпосылок можно ска-
зать многое, «пе говоря этого». В статье о «Скандинавском телеви-
дении»25 говорилось: «В основе этого лежит тот неоспоримый факт,
что прогресс требует...» Не говоря этого прямо, автор ухитряется
сказать тем из нас, кто, будучи «наивным», мог бы думать по-дру-
гому, что нельзя пи остановить прогресс, пи управлять им.
В так называемых «Последних известиях» по радио и телеви-
дению мы сталкиваемся со скрытыми, но активно структурирую-
щими предпосылками при интерпретации, понимании и передаче
109
реальных ситуаций. Примером могут служить сенсационные ре-
портажи, связанные с Майлаем во Вьетнаме, на фоне ежедневных
репортажей о таком-то и таком-то числе убитых как среди воен-
ных, так и среди мирного населения.
Некоторые из рассмотренных выше лингвистических механиз-
мов отражают именно этот выбор скрытых предположений. Типич-
ным случаем является выбор между «синонимичными выражения-
ми». То, что говорит отправитель — Не is drunk ‘Он пьян’ или
Не is not sober ‘Он не трезв’, — может продемонстрировать его ос-
ведомленность об ожиданиях получателя относительно состояния
обсуждаемого лица или отсутствие такой осведомленности. Когда
мать говорит «Джонни», а учитель «Джон Кристиан Джонсон»,
это дает некоторую информацию о взаимоотношениях между соот-
ветствующими лицами. Если бы мать сказала «Джон Кристиан»
или, более того, «Джон Кристиан Джонсон», это в скрытом виде
сообщило бы о многом. Использование отдельных слов также мо-
жет указывать на различные скрытые предположения. Это иллю-
стрируют два примера со словом, политика: Все — политика и
Я отказываюсь обсуждать это, поскольку это — политика.
Генри (Henry 1971) ввел полезное разграничение между тем,
что он называет «свободной» и «связанной» информацией. С по-
мощью этого противопоставления разграничивается то, что долж-
но приниматься как данное, и та информация, которая связана с
данным в лингвистически оформленном сообщении. Это можно
проиллюстрировать одним из примеров самого Генри. В своем об-
ращении к Конгрессу перед началом дебатов о налогах президент
Джонсон сказал приблизительно следующее: «Рост подоходного
налога вызван не обычным увеличением административных рас-
ходов, а войной во Вьетнаме» (Henry 1971: 87). Как мы видим,
Джонсон не предлагал обсуждать, следует пли нет повышать на-
лог. Повышение налога принималось как данное («свободная ин-
формация»), а Конгрессу предлагалось обсудить различные при-
чины (представленные как «связанная информация»), которые
привели к росту налогов.
Румметвепт (Rommetveit 1972b) исходит непосредственно
из самой коммуникативной ситуации и вычленяет те части языко-
вого выражения, которые выполняют в первую очередь дейктиче-
скую функцию. В качестве примера Румметвейт берет предложе-
ние (1) The old man is poor ‘Старый человек беден’. Оно так же,
как и предложение (2} The man is old and poor ‘Человек стар и бе-
ден’, может быть разбито на части The man is old ‘Человек стар' и
The man is poor ‘Человек беден’. Тем не менее предложения (1)
и (2) функционируют в коммуникации совершенно по-разному.
В предложении (1) словосочетание the old man ‘старый человек’
110
используется для указания на то, о ком идет речь. Об этом челове-
ке утверждается, что он беден. В предложении (2) эту дейктиче-
скую функцию выполняет слово the man ‘человек’, и говорится,
что он стар и беден.
Это разграничение представляет механизм, которым отправи-
тель может воспользоваться в процессе создания, структурирова-
ния и передачи. С помощью этого механизма отправитель вносит
предложения по структурированию того, о чем идет речь. В пред-
ложении The old man is poor в качестве данного берется то, что
человек стар (и никакого обсуждения по этому поводу не предпо-
лагается) , тогда как получателю гораздо естественнее задаться
вопросом о том, беден этот человек или нет.
Этот механизм фактически может использоваться для того, что-
бы «скрыто протащить» информацию, которую получатель не осо-
бенно охотно примет в качестве исходной. Представим себе двух
студентов, обсуждающих выборы в студенческий совет. Один из
них спрашивает: «Как ты думаешь, у умеренных кандидатов есть
шансы?» Он мог бы спросить и иначе: (2) «Как ты думаешь, у
консервативных кандидатов есть шансы?» или (3) «Как ты ду-
маешь, у реакционных кандидатов есть шансы?» В любом случае
у получателя спрашивают о «шансах одной из возможных групп
кандидатов». Отправитель предлагает обсудить шансы на победу,
тем не менее он в то же время создает и передает определенное
впечатление о данной группе кандидатов. Получатель должен пе-
рестроиться, изменить точку зрения и переструктурировать всю
ситуацию разговора, если он хочет спросить, является ли предло-
женная характеристика (умеренные, консервативные, реакцион-
ные) адекватной. Выражение «...группа кандидатов» служит от-
правителю в основном в качестве чисто дейктической функции в
данной коммуникации, а ие предлагается для обсуждения или
сценки.
Эти разные механизмы, каждый по-своему, естественным обра-
зом связаны с основными свойствами языка и коммуникации, ко-
торые анализировались в ч. I. Например, первый из рассмотрен-
ных механизмов, а именно выбор слов и выражений, в определен-
ной степени связан со всеми четырьмя основными свойствами.
Прежде всего выбор слов и выражений, безусловно, является сиг-
налом осуществления отправителем выбора в фазе кодиро-
вания. Далее, разный выбор слов имеет разные следствия пото-
му, что конкретные слова (элементы) представляют собой очень
сложный и запутанный механизм. Затем, поскольку язык есть от-
крытая и продуктивная система, пользующийся языком может
употреблять отдельные слова и выражения по-новому и в новых
111
контекстах. Последнее, но не менее важное: сама языковая систе-
ма через присущее ей специфическое отражение социальной дей-
ствительности создает базу для выбора, который может осущест-
вить отдельный человек, пользующийся языком, но в то же время
накладывает на этот выбор определенные ограничения.
Если попытаться хотя бы предварительно указать, что есть
общего между различными лингвистическими механизмами, кото-
рые имеются в распоряжении отправителя для создания или
структурирования сообщения, можно сказать, что большинство
механизмов эксплуатируют различные контекстные эффекты (см.
Blakar 1970). Формулируя это в виде парадокса, можно ска-
зать, что J/6Z выбираем слова и выражения, которые создают или
порождают тот контекст, в котором мы хотели бы видеть свои вы-
сказывания.
2. ОТПРАВИТЕЛЬ В РАЗНЫХ ПОЗИЦИЯХ (ВЛАСТИ)
Мы только что рассмотрели разные механизмы (инструменты
власти, если угодно), которые имеет в своем распоряжении отпра-
витель. В качестве дополнения полезно посмотреть, как могут
использовать эти инструменты разные отправители (в разных по-
зициях власти)26. Мы увидим, что разные инструменты могут ис-
пользоваться с разной эффективностью, сравнив, с одной стороны,
(а) как удается отправителю в обычном разговоре структуриро-
вать универсум для получателя и, с другой стороны, (б) как одно
поколение (отправитель) структурирует универсум для последую-
щего поколения (получателя) посредством языка.
Средства массовой коммуникации, пресса, радио, телевидение,
реклама п т. п. представляют собой промежуточную ситуацию. Ис-
пользует ли радио и телевидение слово police ‘полиция’ или
class-fuzz ‘легавые’, сообщает лп «об американском участии» или
«американской агрессии» во Вьетнаме и т. п., — все это оказывает
большое влияние па то, какую картину мпра мы создаем. Когда
возникают новые явления, большое значение приобретает то, какие
ярлыки выбираются средствами массовой коммуникации. Еще
важнее те скрытые предпосылки, которые лежат в основе сообще-
ний, создаваемых средствами массовой коммуникации. Все пере-
численные механизмы п инструменты власти в высшей степени
важны п в ситуации повседневного разговора, по так как отправи-
тель находится на гораздо более низкой ступени власти, их воздей-
ствие столь незначительно.
Однако взаимодействие между лингвистическими инструмен-
тами власти и позицией власти является более сложным. Возмож-
но все отправители располагают одинаковыми механизмами
112
власти, но характеризуются неодинаковой позицией власти.
(1) Прежде всего люди с разными позициями власти имеют раз-
ные возможности по овладению более продвинутыми лингвистиче-
скими механизмами. (2) Тот, кто имеет наибольшую власть (поло-
жение), может в любой момент решить, какой лингвистический
механизм наиболее полезен. Например, это отчетливо видно в раз-
личии оценок, даваемых диалектам и языкам национальных мень-
шинств (JBlakar 1972b; Н о 1 m е s t a d & Lade 1969). (3) Тот,
кто обладает властью (положением), в значительной степени опре-
деляет употребление и значение слов и выражений (инструментов
власти). В США «негр» — это тот, у кого в жилах есть хотя бы
небольшая примесь «негритянской крови». Аналогичное определе-
ние для белого выглядело бы так: «Белый — это тот, у кого...»
(Н а у a k a w а 1963). Ясно видно, в чьих интересах поддерживать
такое определение. (4) И последнее: лингвистический механизм
важен в борьбе за положение власти. Это проявляется в самой
обычной дискуссии. Но особенно ясно это выступает на передний
план в психотерапевтических ситуациях, где лингвистические ме-
ханизмы используются исключительно в борьбе за власть между
врачом и пациентом (Watz la wick et al. 1967; Haley 1963).
3. ТАК ЧТО ЖЕ СТРУКТУРИРУЕТСЯ?
Проведенные нами исследования и рассмотренные примеры,
конечно, проиллюстрировали, что это такое, когда язык и исполь-
зование языка осуществляют воздействие и структурирование.
Однако, поскольку это было сделано несколько хаотично, ниже мы
попытаемся систематизировать сказанное.
Во-первых, то самое «нечто», о котором мы говорим, в значи-
тельной степени находится под воздействием нашего использова-
ния языка п даже отчасти может создаваться пли устанавливаться
через наше индивидуальное употребление языка. Как должно
быть ясно из приведенных выше примеров, имя или языковое обо-
значение могут в большей степени определять и обусловливать
паше понимание того, что имеется в виду, и наше отношение к
нему. Политические деятели и те, кто работают в области рекла-
мы, по-видимому, всегда очень хорошо это знали. Опп стремятся
перещеголять друг друга, преподнося свои новейшие идеи и това-
ры в оболочке положительных, звучных и, что важнее всего, при-
влекательных для покупателей языковых ярлыков.
Наша социальная действительность в существенной степени
структурируется и определяется языком. Тот факт, что в англий-
ском языке отсутствуют многие выражения типа masculinist
‘маскулинпст’, charman ‘поденщик’, houseman ‘домашний хозяин’,
8 Язык и моделирование социального взаимодействия 113
однако имеются feminist ‘феминист (ка)’, charwoman ‘поденщица’,
housewoman ‘домохозяйка’, безусловно, убедительно демонстри-
рует, какого рода действительность мы можем представлять, пони-
мать и передавать посредством английского языка27. Общее пред-
ставление об окружающей нас действительности не будет незави-
симо от того, какими выражениями воспользуются радио и теле-
видение: «Вьетконг» или «Народная Освободительная Армия»,
«американская агрессия во Вьетнаме» или «американское участие
в делах Вьетнама», «полиция» или «фараоны» и т. п.
Кроме того, через наше использование языка мы создаем и де-
монстрируем свой собственный портрет. Если вернуться к самому
первому примеру (сн—89)-, то есть все основания считать что го-
ворящий «Бутылка наполовину пустая» производит впечатление
большего пессимиста, чем тот, кто говорит: «Бутылка наполовину
полная». Через свое использование языка мы выражаем наше от-
ношение и чувства к тому, о чем мы говорим, а это, в свою оче-
редь, отражаясь, говорит нечто о нас самих. Два корреспондента
во Вьетнаме не только структурируют и сообщают своп впечатле-
ния из Вьетнама, но выбирая, например, выражения «Вьетконг»
или «Народная Освободительная Армия», передают свое личное
отношение. Сходным образом наше использование языка обозна-
чает и отражает наше представление о тех, к кому мы обращаем-
ся, и наше отношение к ним.
В-третьих, использование языка может воздействовать пли
влиять на эмоциональную атмосферу в обществе, которая созда-
ется между участниками акта коммуникации, или, быть может,
определять отсутствие такой атмосферы. Способность языка уста-
навливать социальные связи, так же, как и заложенные в нем воз-
можности возводить преграды между людьми, легко проиллюст-
рировать на примерах. Представим, например, двух людей, кото-
рые говорят друг с другом на диалекте или на некотором техниче-
ском пли профессиональном жаргоне, который посторонние не
понимают и тем самым чувствуют себя отстраненными. Типичный
пример этого можно найти в среде молодежи, где целые культур-
ные общности закрепляются и идентифицируются посредством свое-
го собственного сленга, который таким образом подчеркивает тес-
ное внутреннее единство в группе, исключая в то же время не-чле-
нов группы. Через выбор языка и использование разной степени
формальности в обращении можно регулировать наши межлично-
стные отношения и нашу принадлежность к группе. В большинст-
ве языков имеются, например, разные формы обращения, которые
четко предписывают или предполагают разные реакции, напри-
мер, местоимения Vous ‘вы’ п tu ‘ты’ (ср. проведенное Р. Брауном
обстоятельное исследование социальных последствий употребле-
.114
ния разных систем обращения: Brown & Gilman 1960;
Brown 1966). Использование ругательств, грубых или вульгар-
ных выражений также является тонким лингвистическим средст-
вом для создания близости и контакта в противоположность от-
чужденности.
4. ОГРАНИЧЕНИЯ ОТПРАВИТЕЛЯ
ПА «СВОБОДУ СТРУКТУРИРОВАНИЯ»
Настоящий анализ механизмов лингвистической власти отпра-
вителя не может завершиться без упоминания фактов, ограни-
чивающих его «власть». Во-первых, это сама действительность,
то, о чем идет речь. Отправитель связан тем, что он должен пы-
таться передать свои впечатления и мысли о действительности
(в противном случае его заклеймят за отсутствие контакта с дей-
ствительностью). Однако наше восприятие активно. И наш кон-
такт с «действительностью» большей частью социально опосредо-
ван, иными словами, в значительной степени опосредован через
язык. Таким образом, эти ограничения, «накладываемые реаль-
ностью», трудно очертить. Художники (ср. Carling 1970) часто
перемещают эти границы, так что не всегда «известно,. что есть
действительность». Введенное Кожибским (Korzibcki 1945)
разграничение на «карту» и «территорию» представляет собой по-
пытку решения проблем такого рода.
В дискуссиях о том, что есть «истина», мы сталкиваемся с од-
ной из таких проблем. Легко установить, что утверждение «Ос-
ло — столица Англии» — не истинно. Однако гораздо труднее
решить «истинно» или «ложно» каждое из следующих утвержде-
ний: (1) «Газета X является умеренной», (2) «Газета X является
консервативной», (3) «Газета X является реакционной». Взаимо-
отношения между понятиями «истина—ложь» оказываются слож-
ными еще в одном аспекте (ср. с. 95—96). Высказывания The old
man is poor и The man is old and poor либо оба истинны, либо оба
ложны. Тем не менее они передают разные утверждения.
Во-вторых, ограничения на отправителя накладывает сам язык,
язык как система. При всем желании трудно, используя норвеж-
ский язык, сообщить о некоторых понятиях или охарактеризовать
общество абсолютно одинаково с точки зрения мужского и женско-
го пола, потому что наряду с прочими факторами, слова для муж-
чин и женщин имеют столь разный статус. И, как было указано,
своим способом концептуализации действительности каждый язык
представляет определенную точку зрения (ср. с. 99—101).
В-третьих, определенные ограничения накладывает отправи-
тель, и в особенности, представление получателя об отправителе и
8
115
его отношение к отправителю. В частности, важно, насколько по-
лучатель доверяет отправителю (доверие). Однако, это в любом
случае гораздо более сложная проблема, чем . просто вопрос дове-
рия или веры, поскольку, жак указываем Ащ '(A s с h 1952), отпра-
витель фактически является «частью сообщения». Тем самым та-
кое высказывание, как «небольшое восстание — вещь полезная»,
интерпретируется совершенно по-разному в зависимости от того,
кому из политических деятелей приписывается его авторство.
В-четвертых, быть может, самое важное ограничение, наклады-
ваемое на возможности отправителя структурировать и обуслов-
ливать восприятие получателя — это собственная «свобода» полу-
чателя интерпретировать то, что он слышит, и занимать по отно-
шению к этому определенную позицию. Когда выше анализиро-
вался базис «языка как инструмента социальной власти», специ-
ально указывалось на потенциальную свободу выбора, которая
проявляется как в фазе кодирования (отправителем), так и в фазе
.декодирования (получателем). Свобода выбора при декодировании
подразумевает, что получатель ни в коей мере не является беспо-
мощным, попавшим в ловушку языковых механизмов власти от-
правителя, он не обязан также принимать предлагаемое отправи-
телем структурирование. Поэтому давайте возьмем несколько при-
меров, которые привлекались для иллюстрации различных меха-
низмов, имеющихся в распоряжении отправителя и посмотрим, ка-
ким образом получатель может в действительности отвергнуть и
явные и скрытые предложения отправителя по структурированию.
Как мы помним, в своей речи при обсуждении налогов, ис-
пользуя язык определенным образом, президент Джонсон имел в
виду, что рост налогов должен быть принят как данное, тогда
как Конгрессу предлагалось обсуждать причину увеличения нало-
гов (с. ПО) Джонсон в этом случае воспользовался сравнительно
топким языковым или коммуникативным механизмом, чтобы
структурировать обсуждение так, как ему это нужно. Однако, есть
все основания полагать, что по крайней мере часть оппонентов из
состава слушателей отказались принять его предложения по
структурированию. Некоторые из получателей, возможно, не по-
зволят поймать себя в ловушку скрытого структурирования, рас-
ставленную Джонсоном, они изменят направление и «вступят в
бой по поводу предпосылок». Опп, таким образом, попытаются
превратить обсуждение в дискуссию за или против увеличения
налогов. Тем пе менее очевидно, что лингвистическое структури-
рование этого типа может удасться сравнительно легко, так что
получатель «проглотит наживку» и примет скрытое структуриро-
вание. Во всяком случае, получатель должен быть постоянно на-
стороже, чтобы не вступить в дискуссию по поводу предпосылок,
.116
которые вводит отправитель (ср. все рассмотренные выше лингви-
стические механизмы, имеющиеся в распоряжении отправителя).
Если рассматривать два репортажа о Вьетнаме, где в одном
говорится о (1) «американском участии в делах Вьетнами», а в
другом — о (2) «американской агрессии во Вьетнаме», то получа-
тель располагает выбором в отношении интерпретации. Он мо-
жет отнести (ср. Не ide г 1958) полученное сообщение либо к
факту, иными словами, к ситуации во Вьетнаме, либо к чело-
веку, иными словами, к корреспонденту. В первом случае пред-
ложение корреспондента по структурированию возможно будет
принято и, таким образом, выбор между (1) и (2) сможет струк-
турировать и обусловить понимание получателем происходящего
во Вьетнаме. С другой стороны, во втором случае получатель будет
придерживаться ймеющейся у него интерпретации событий во
Вьетнаме, и что бы ни употребил корреспондепт: (1) или (2), это
определит всего лишь представление получателя о том, каких по-
литических взглядов, по-видимому, придерживается данный кор-
респондент.
Таким образом, очевидно, что мы сталкиваемся со сложным и
запутанным взаимодействием между отправителем и получателем.
По поводу этого взаимодействия можно сделать два замечания.
Во-первых, в обыденном разговоре отправитель и получатель по-
стоянно меняются ролями. Таким образом, они поочередно бу-
дут иметь в своем распоряжении механизмы и инструменты вла-
сти, к которым имеют доступ и отправитель, и получатель28. Во-
вторых, отправитель должен «предвосхитить декодирование полу-
чателя» (Rommetveit 1968). То есть при кодировании отпра-
витель должен попытаться предвосхитить и определить, как имен-
но получатель проинтерпретирует и поймет сообщение на основе
с в о и х фоновых знаний и с в о е й точки зрения. Таким образом,
получатель косвенно влияет на лингвистическое и коммуника-
тивное структурирование отправителя. В этом чередовании или
взаимодействии отправителя и получателя отчетливо видно, что
существует базис для «борьбы за власть», т. е. борьбы за то, какие
(чьи) предпосылки, какая (чья) точка зрения, какое (чье) ис-
пользование языка и тем самым какое (чье) структурирование
социальной действительности будут приняты в качестве основопо-
лагающих.
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Настоящая статья пе претендует на закопчпеный анализ того,
что можно было бы назвать «роль власти в символическом взаимо-
действии»29. Цель статьи была двоякой: (1) выявить и в той пли
117
иной степени исследовать то, что обычно называется «прагматиче-
скими аспектами, или функциями, языка», и (2) попытаться более
систематически связать эти прагматические аспекты с более об-
щим понятием, а именно, с понятием «социальной власти». Поня-
тие власти выбрано потому, что (а) оно является важным пара-
метром в повседневной жизни, который в то же время (б) почти
полностью оставался без внимания при изучении языка и комму-
никации. Поскольку исследования по языку' и коммуникации в
настоящий момент, как кажется, характеризуются (а) огромным
количеством подробно описанных фактов и в то же время (б) поч-
ти полным отсутствием согласованности по основным теоретиче-
ским вопросам, мы чувствуем, что ие можем завершить эту статью,
не сделав хотя бы краткого комментария относительно возможных
последствий проведенного анализа для более общих проблем.
Наши исследования по проблеме «язык как инструмент социаль-
ной власти» (Blakar 1971, 1972а, 1972b, 1973а) убедили нас в
том, что Румметвейт прав, критикуя основные направления в рам-
ках современной психолингвистики по трем существенным пунк-
там (R о m m е t v е i t 1972b). Во-первых, он выступает против по-
ложения Хомского (Chomsky 1957) о том, что изучению ис-
пользования языка должно предшествовать изучение его
структуры. Крайне маловероятно, чтобы все эти структури-
рующие факторы, участвующие в функционировании языка (фак-
тически имеющие отношение к самой сути языка) могли бы когда
бы то ни было быть обнаружены без изучения использования язы-
ка. Во-вторых, он выступает против широко распространенной точ-
ки зрения, излагающейся в явном виде в (Ervin-T ripp & Slo-
bin 1966: 436), что задачей психологии является установление
«процессов, с помощью которых компетенция, описанная лингви^
стами, усваивается детьми и при соблюдении множества разнооб-
разных условий находит отражение в употреблении». И снова не-
похоже, чтобы социальным параметрам, таким, как «власть», было
отведено сколько-нибудь важное место в лингвистическом описа-
нии «компетенции». В-третьих, Румметвейт рьяно критиковал ос-
новные лингвистические и психолингвистические направления за
исследование языка в вакууме, вне релевантного социального кон-
текста. Почти полное игнорирование тех аспектов языка и его
использования, которые связаны с понятием власти, оказалось воз-
можным именно из,-за пренебрежения воздействием контекста.
Кроме того, все это эмпирико-теоретические исследования
«языка как инструмента социальной власти» проводились в «на-
ивной» надежде на то, что они могли бы выполнить освободи-
тельную функцию. Например, анализ, подобный тому, ко-
торый был изложен выше (ч. II), должен насторожить нас против
118
того структурирования и воздействия, осуществляемого языковы-
ми механизмами, которое эксплуатируется в рекламе, в средствах
массовой коммуникации, а также в повседневной речи.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Автор хотел бы поблагодарить тех, кто прочитал рукопись, оказал по-
мощь и сделал полезные замечания, в особенности К. Фрейзер, И. Маркова,
Дж. Клейвип. X. Э. Нафстад, Р. Румметвейта и А. X. Уолд. Исследования, на
которых основана данная статья, проводились при поддержке Норвежского
Совета исследований по естественным и гуманитарным паукам.
2 Анализируя проблемы,, возникающие у психолога, Смедслун утвержда-
ет: «Единственный мостик, преодолевающий разрыв между психологом и
субъективным миром его пациента или клиента — это коммуникация»
(S m е d s 1 u п d 1972’ 229). Выразительная терминология «разрыва-п-мости-
ка» Смедслуна описывает, как мне кажется, отношение любого человеческо-
го существа к его собратьям.
3 Картина на самом деле является еще более сложной в том отношении,
что (1) некоторые лингвисты серьезно критиковали изучение языка в вакуу-
ме. тогда как (2) многие психолингвисты, по-видимому, унаследовали линг-
вистическую тенденцию изучения языка вне коптекста. Определяя своп за-
дачи, психолингвисты слишком охотно покупали то, что предлагали линг-
висты. в том числе и асоциальный подход (ср. например, определение психо-
лингвистики в (Ervin-Tripp & Slob in 1960:436).
4 Теоретические основания подхода, принятого в группе, разработаны
в двух книгах Румметвейта «Слова, значения и сообщения» (Rom me t-
veit 1958) и «Язык, мысль и коммуникация» (Rommetveit 1972а) и в
двух его статьях (Rommetveit 1972b, 1972с). Кроме того, ряд теоретико-
эмпирических работ имеется в (Carswell, Rommetveit eds. 1971) и
(Eckblad ed. 1971). Следующие отсылки должны дать представительную
картину эмпирической работы, выполненной по этой программе: Rommet-
veit, Berkley & Brogger 1968; Rommetveit & В la k ar 1973;
Rommetveit & К leiven 1968; R о m m e t v e i t, T о c h & Svendsen
1968a, 1968b; Rommetveit & Turner 1967; Kleiven 1973; Blakar
1973a, 1973b, 1973d; Blakar & Rommetveit 1973.
5 Особую проблему при написании данной статьи составляло то, что
•анализ проводился мною на материале норвежского языка и таким образом
все мои примеры, иллюстрации и т. и. были норвежскими. Перевести же
примеры «прагматического воздействия языка» почти невозможно. Необхо-
димо было найти аналогичные английские примеры. Однако это требует
очень хорошего знания английского языка, а мои знания в который раз
оказались недостаточными. Поэтому будут использованы некоторые примеры
пз норвежского языка с объяснением по-английски. Я также очень благода-
рен К. Сейм и М. Хультберг за их помощь в подборе аналогичных англий-
ских примеров.
6 ~7 Воздействие п структурирование на этом «уровне» рассматривалось
в теоретико-эмпирических исследованиях такого типа, который будет пред-
ставлен в частп II настоящей статьи. Более того, был проведен система-
тический анализ использования языка в газетах с различными политически-
ми установками и другие экспериментальные исследования (Blakar 1973а:
33—63, 100—141).
8 Теоретико-эмпирический анализ того, как норвежский язык представ-
ляет, отражает, сохраняет п передает нашу ролевую модель, дает яркий
119
пример того, как язык сам по себе выражает определенные интересы и
представляет определенные точки зрения: в данном случае точки зрения и
интересы общества с доминированием мужской роли (Blakar 1971, 1973а).
Кроме того, анализировались политически и идеологически нагруженные
слова, такие, как arbeidsgjevar ‘наниматель’, чтобы выяснить, представляют
лп языковые ярлыки чьи-либо точки зрения и интересы, и, если да, то чьи.
9 Это иллюстрируется рядом недавних социолингвистических исследова-
ний; см., например, исследование того, как так называемый метод «подобран-
ной маски» позволил выявить, что даже небольшие изменения диалекта/
языка способны почти полностью изменить социальное отношение к поль-
зующемуся языком (Lambert et al. 1960; Lambert 1972). Доклад (H о 1-
mestad & Lade 1969) на конференции в Осло о «языковых меньшинст-
вах в Европе» также свидетельствует о том, что социальная власть проявля-
ется на этом «уровне».
10 Некоторые классические работы, такие, как Brown & Gilman
1960 и Ferguson 1959, по-разному демонстрирующие то, как язык отра-
жает социальную структуру общества, включают элементы всех трех «уров-
ней».
11 Мы попытались последовать такие контекстные воздействия в серин
экспериментов (Rommetveit 1968, 1972а; Rommetveit & Blakar
1973; Rommetveit, Toch & Svendsen 1968a, 1968b; Rommetveit
& Turner 1967; Carswell & Rommetveit, eds. 1971; Blakar 1970,
1972d, 1973b, 1973d; Blakar & Rommetveit 1975).
12 Настоящий анализ был ограничен только языковым выражением. Од-
нако в реальной ситуации языковое высказывание будет частью общей ком-
муникативной ситуации с неязыковыми намеками, выражением лица и т. п.
13 Большинство исследований, касающихся слов п их обработки сосре-
доточивали внимание лишь па одном из этих аспектов, а разные аспекты ис-
следовались в рамках разных теоретических и эмпирических концепций.
Референциальный компонент исследовался в основном философами (папрп-
мер, Naess 1953). Ассоциативный компонент исследовался в философии
еще Аристотелем, и по ряду причин словесные ассоциации исследовались
и использовались психолингвистами (ср. стандартный перечень слов-стиму-
лов Кейта — Розанова, появившийся еще в 1910 г.). А эмотивный компонент
наиболее систематически исследовался методом семантического дифферен-
циала (Osgood et al. 1957).
14 Такие ретроспективные воздействия использовались для иллюстра-
ции различных аспектов обработки языка (Lashley 1951; Ro m m e t v e i t
& Turner 1967; К vale 1971; Blakar 1970,1973b).
15 Примером может служить одна из политических партий Норвегии,
сменившая название Bondepartiet ‘Крестьянская партия’, на Senterpartiet
‘Партия центра'.
16 Соответствующий норвежский пример: современная политика носит
наименование distriktsutbygging ‘региональное развитие’, хотя distriktsned-
bygging ‘региональное разрушение’ или distriktsavfolking ‘региональное
уменьшение численности населения’ были бы по мепьшей мере столь же
приемлемыми наименованиями.
17 Соответствующий норвежский пример: используемое обозначение ar-
beidsgjevar ‘тот, кто дает- людям работу’, хотя с логической точки зрения аг-
beidskjopar ‘тот, кто покупает труд людей’ было бы по мепьшей мере столь
же приемлемым наименованном.
18 “The Concise Oxford Dictionary”.
19 Понятие контракта разработано Румметвейтом (Rommetveit
1972а, 1972b), экспериментальная ситуация, в которой такие контракты мо-
гут эмпирически псследоваться, рассмотрена в: Blakar 1973d.
120
20 В политическом и идеологическом контексте передки дискуссии об
использовании языка. Имеются аргументы как в пользу того, что использо-
вание языка есть «сокрытие», так и в пользу того, что оно «обнаруживает
объективную реальность». Здесь мы рассматриваем лингвистические меха-
низмы, и не имеет значения, иллюстрируют ли приводимые нами примеры
«сокрытие» пли «обнаружение».
21 На основании проведенного анализа становится понятной критика
Московичи (Moscovici 1'967) традиционного контент-анализа массовой
коммуникации: «Контент-анализ в применении к массовой коммуникации
чаще всего состоит из подсчета тем или ключевых слов (таких, как демо-
кратия); они редко дают характеристику семантического поля, синтаксиче-
скую организацию сообщения».
22 В последние годы был выполнен ряд исследований, в которых рас-
сматривается, что происходит при изменении активной формы на пассив-
ную, например, ср. J о h n s о n-L a i г d 1968а, 1968b.
23 На выделенные слова падает ударение.
24 В серии экспериментов Румметвейта и его группы (Rommetveit
et al. 1971; Blakar & Rommetveit 1971, 1975) изучались взаимоотношения
между тем, что человек слышит (высказывание), и тем, что он видит или
представляет (картинка).
25 Статья Р. Бробп-Иохапсена в газете “Dagbladet” от 29 октября 1970 г.
26 При рассмотрении понятия власти следует проводить строгое разгра-
ничение между инструментами власти и позициями власти. Ин-
струментами власти в этом контексте являются различные лингвистические
механизмы. Позиция власти определяется в первую очередь такими факто-
рами, как ранг, отношение к получателю и т. п. Механизм, папример, линг-
вистический механизм, представляет инструмент власти только тогда,
когда пользующийся языком (в данном случае отправитель) занимает по-
зицию власти.
27 Эти несколько примеров из английского языка играют иллюстратив-
ную роль применительно к результатам, полученным при систематическом
исследовании того, как представлены мужские п женские роли в норвеж-
ском языке (Blakar 1971, 1973а).
28 Средства массовой коммуникации, такие, как пресса, радио, телеви-
дение и т. и., являются в этом случае исключениями. Именно это односто-
роннее структурирование и воздействие делает массовую коммуникацию та-
ким могущественным фактором власти.
29 Более полный анализ, помимо прочего, должен быть более эксплицит-
но связан с общей теорией психологии — как когнитивной (индивидуальной),
так и социальной (ср. Allport 1962; Blakar 1972е). Релевантные теории
социальной психологии излагаются в: Mead 1934, Н е i d е г 1958 и G о f f-
m a n 1967; когнитивная теория Найссера (N е i s s е г 1967) также в высшей
степени подходит для данного анализа.
ЛИТЕРАТУРА
Allport F. Н. A structuronomic conception of behavior: Individual and
collective. — “Abn. and Soc. Psychology”, 1962, 64: 3—30.
Asch S. E. Forming impression of personality. — “Abnormal and Social
Psychology”, 1946, 41: 258—90.
A s ch S. E. Social Psychology. New York: Prentice-Hall, 1952.
Aubert W. The Hidden Society. New York: Totowa, 1965.
Bartlett F. G. Remembering. Cambridge: Cambridge University Press,
1932.
121
Berger P. L., & L u ck m a n n T. The Social Construction of Reality.
New York: Anchor Books, Doubleday, 1967.
Blakar R. M. Konteksteffektar i sprakleg kommunikasjon, Unpublished
thesis, University of Oslo, 1970.
Blakar R. M. “Kan mannssamfunnet sprengast utan sprakrevolusjon?—
“Syn og Segn”, 1971, 77: 550—61.
Blakar R. M. (1972a) Spraket som maktmiddel eller avsendaren som ak-
tiv skapar. — “Tidsskrift for samfunnsforskning”, 1972, 13: 199—222.
Blakar R. M. (1972b) Det voldtatte ‘fjosspraket’ eller jenta som kom
‘fra Benklaernes i Lobenet’. — “Mai og Maki”, 1972, 2/3— 4: 2—13.
Blaker R. M. (1972c). Om ordassosiasjons-forsok som metode og innfall-
sport til sprakpsykologisk innsikt. — “Working Papers in Linguistics from Os-
lo”, 1972, 1/3: 65—92.
Blakar R. M. (1972d) Sprak—kontekst og kommunikasjon. Kvifor det
er nodvendig a ta eit eksplisitt kommunikasjonsperspektiv i studiet av sprak-
prosessar. Stencil, Institute of Psychology, University of Oslo, 1972.
Blakar R. M. (1972e) The impossibility of a social psychology proper:
Some ruminations about conceptual and methodological problems connected
to disentangling social and individual psychology. Stencil, Institute of Psycho-
logy, University of Oslo, 1972.
Blakar R. M. (1973a) Sprak er makt. Oslo: Pax forlag, 1973.
Blakar R. M. (1973b) Context effects and coding stations in sentence
processing. — “Scand. J. Psychol.”, 1973, 14: 103—05.
Blakar R. M. (1973c) Unrepresentativeness of current studies on memo-
ry of verbal material. — “Scand. J. Psychol”, 1973, 14: 9—11.
Blakar R. M. (1973d) An experimental method for inquiring into com-
munication. — “European J. Social Psychology”, 1973, 3: 415—25.
Blakar R. M. & Rommetweit R. Processing of utterances in con-
texts versus rote learning of sentences: Some pilot studies and a design for an
experiment. — In: Carswell & Rommetweit, eds., “Social Contexts of Messa-
ges”. London: Academic Press, 1971.
Blakar R. M. & Rommetveit R. Utterances in vacuo and in con-
texts: An experimental and theoretical exploration of some interrelationships
between what is heard and what is seen or imagined.—“International J. Psycho*
linguistics”, 1975, 4: 5—32.
Blumenthal A. L. Prompted recall of sentences. — “J. Verbal Lear-
ning and Verbal Behavior”, 1967, 6: 203—06.
Brown R. Social Psychology. New York: The Free Press, 1966.
Brown R. & Gilman A. The pronouns of power and solidarity. —
In: Sebeok, ed., “Style in Language44. Cambridge. Mass.: the MIT-Press,
1960.
Bruner J. S. & Goodman С. C. Value and need as organizing fac-
tors in perception ( “J. of Abnormal and Social Psychology”, 1947, 42: 33—44.
Buber M. It and Thou. Edinburg: T. & T. Clark, 1937.
Carling F. Skapende sinn: En skisse av forfatteres selvopplevelse. Oslo:
Gyldendal, 1970.
Carmichael L., H о g a n P. H. & W a 11 e r A. A. An experimental
study of the effect of language on the reproduction of visually perceive form.—
“J. Exp. Psychology, 1932”, 15: 72—83.
Car swell E. A. & Rommetveit R., eds. Social Contexts of Mes-
sages. London: Academic Press, 1971.
Cassirer E. An Essay on Man. New Haven: Yale University Press,
1944.
Chomsky N. Syntactic Structures. The Hague: Mouton, 1957.
122
Chomsky N. Current issues in linguistic theory.— In: Fodor & Katz,
eds., “The Structure of Language: Readings in the Philosophy of Language”.
Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1964.
Chomsky N. Language and Mind. New York: Harcourt, Brace, 1968.
E с к b 1 a d G., ed. Hierarchical Models in the Study of Cognition. Bergen:
Institute of Psychology, 1971.
Enzensberger H. M. In search of the lost language. — “Encounter”,
1963, XXI, Sept., 44—51.
E r v i n-T г i p p S. & S 1 о b i n D. Psycholinguistics. — “Annual Review of
Psychology”, 1966, 17: 435-74.
Ferguson C. A. Diglessia. — “Word”, 1959, 15: 325—40.
F1 о i s t a d G. Heidegger. Oslo: Pax forlag, 1968.
Garrett M., В ever T. & Fodor J. A. The active use of grammar in
speech perception. — “Perception and Psychophysics”, 1966, 1: 30—32.
G о f f m a n E. Interactional Ritual. Essays on Face-to-Face Behavior. New
York: Doubleday, Anchor books, 1967.
Haley Jr. Strategies in Psychotherapy. New York: Grune & Stratton,
1963.
Hansen E. Reklamesprog. Kobenhavn: Hans Reitzels forlag, 1965.
И а у a к a w a S. I. Language in Thought and Action. New York: Harco-
urt. Brace, 1963.
He id er F. The Psychology of Interpersonal Relations. New York: Wiley,
1958.
Henry P. On processing of language in contexts and referents of mes-
sage. — In: Carswell & Rommetveit, eds., Social Contexts of Messages. Lon-
don: Academic Press, 1971.
Hilgard E. R. Introduction to Psychology, New York: Harcourt, Brace,
1982.
Hinton W. Fanshen: A Documentary of Revolution in a Chinese Villa-
ge. New York: Vintage books, 1968.
Hockett C. F. The problem of universals in the language. — In: J. F.
Greenberg, ed., Universals of Language. Cambridge, Mass. The MIT Press.
1983.
H о 1 m e s t a d E. & Lade A. J., eds. Lingual Minorities in Europa. Oslo:
Det Norske Samlaget, 1969.
.Jaspars J., Rommetveit R., Cook M., Havelka N., Henry P.,
Ре c h e их M. & Pet er s G. Order effects in impression formation: A psy-
cholinguistic approach. — In: Carswell & Rommetveit, eds., Social Contexts of
Messages. London: Academic Press, 1971.
Johnson N. F. The psychological reality of phrase structure rules. —
“J. Verbal Learning and Verbal Behavior”, 1965, 4: 469—75.
Johnson-Laird P. N. (1988a) The interpretation of the passive voi-
ce. — “J. Exp. Psychology”, 1968, 20: 69—73.
Johnson-Laird P. N. (1968b) The choice of the passive voice in a
communicative task.—“British J. Psychol.”, 1968, 59: 7—15.
Katz J. J., & F о d о r F. A. The structure of a semantic theory. — “Lan-
guage”, 1953, 39: 170-210.
К1 e i v e n J. Om spraklige ytringer og deres kontekst Forskning fra Psy-
kologisk Institult i Bergen, 1/2, 1970.
Klei ven J. Verbal communication and intensity of delivery. — “Scand.
J. Psychology”, 1973, 14: 111—13.
К1 e i v e n J., & R о m m e t v e i t R. Meaning and frequency in a binocu-
lar rivalry situation. — “Scand. J. Psychology1’. 1970, 11: 17—20.
К о r z у b s к i A. Science and Sanity. Lancaster, Pennsylvania: The Scien-
ce Press Printing Co, 1945.
123
К v a 1 e S. The temporal perspective of remembering. — In: Carswell, Rom-
metveit, eds., Social Contexts of Messages. London: Academic Press, 1971.
Lambert W. E. Language, Psychology, and Culture. Stanford: Stanford
University Press, 1972.
Lambert W. E., Hodgson R. C., Gardner R. C., & F i 11 e n b a-
u m S. Evaluational reactions to spoken languages. — “J. Abnormal and Social
Psychology”, 1960, 60: 44—51.
Lashley K. S. The problem of serial order in behavior. — In: Jeffress,
ed., Cerebral Mechanisms in Behavior, New York: Wiley, 1951.
Marcuse H. One Dimensional Man. London: Routledge & Kegan Paul,
1968.
Marcuse H. An Essay on Liberation. New York: Bacon Press, 1969.
M c G i n n i e s E. Emotionality and perceptual defence. — “Ps. Rev.”,
1948, 56: 244—51.
Mead G. H. Mind, Self and Society. Chicago: University of Chicago Press,
1934.
Miller G. A. Some preliminaries to psycholinguistics. — “American Psy-
chologist”, 1965, 20: 15—20.
Miller G. A., G a i a n t e r E. & Pribram К. H. Plans and the Struc-
ture of Behavior New York: Holt, 1960.
Miller G. A., & McNeill D. Psycholinguistics. — In: Lindzey &
Aronsen, eds., Handbook of Social Psychology III. Reading. Mass.: Addison-
Wesley, 1960.
Moscovici S. Communication processing and the properties of langua-
ge — In: Berkowitz, ed., Advances in Experimental Social Psychology III. New
York: Academic Press, 1967.
N e i s s e r U. Cognitive Psychology. New York: Appleton, 1967.
Naess A. Interpretation and Preciseness. Oslo: Jacob Dybvad, 1953.
Naess A. Filosofiens historic. Oslo: Universitetsforlaget, 1961.
Osgood С. E., S u c i G. J., & T a n n e n b a u m P. H. The Measurement
of Meaning. Urbana: University of Illinois Press, 1957.
Rommetveit R. Words, Meanings, and Messages. New York: Academic
Press, and Oslo: Universitetsforlaget, 1968.
Rommetveit R. On Concepts of hierarchical structures and micro-ana-
lysis of language and thought. — In: G. Eckblad, ed., Hierachical Models in
the Study of Cognition. Bergen: Institute of Psychology, 1971.
Rommetveit R. (1972a). Sprak, tanke og kommunikasjon. Oslo: Uni-
versitetsforlaget, 1972.
Rommetveit R. (1972b) Deep structure of sentences versus message
structure: Some critical remarks to current paradigms, and suggestions for an
alternative approach. — “Norwegian J. Linguistics”, 1972, 26: 3—22.
Rommetveit R. (1972c) Language games, deep syntactic structures,
and hermeneutic cicles. — In: Israel & Tajfel, eds., The Context of Social Psy-
chology: A Critical Assessment. London: Academic Press, 1972.
Rommetveit R., Berkley M. & Brogger J. Generation of words
from stereoscopically presented non-word strings of letters.—“Scand. J. Psy-
chology”, 1968, 9: 150—56.
Rommetveit R., & Blakar R. M. Induced semantic-associative sta-
tes and resolution of binocular rivalry conflicts between letters. — “Scand. J.
Psychology”, 1973, 14: 185—94.
Rommetveit R., Cook M., Havelka N., Henry P., Herk-
ner W., Pecheux M., & Peters G. Processing of utterances in con-
text. — In: Carswell & Rommetveit, eds., Social Contexts of Messages. London:
Academic Press, 1971.
124
Rommetveit R., & Kleiven J. Word generation: A replication. —
“Scand. J. Psychology”, 1968, 9: 277—81.
Rommetveit R., Toch H., & Svendsen D. (1968a) Effect of
‘contingency’ and ‘contrast’ contexts on the cognition of words: A study of ste-
reoscopic rivalry. — “Scand. J. Psychology”, 1968, 9: 138—144.
Rommetveit R., Toch H., & Svendsen D. (1968b) Semantic, syn-
tactic, and associative context effects in a stereoscopic rivalry situation. —
“Scand. J. Psychology”, 1968, 9: 145—49.
Rommetveit R., & Turner E. A. A study of ‘chunking’ in transmis-
sion of messages. — “Lingua”, 1967, 18: 337—51.
Smedslund J. Becoming a Psychologist. Oslo: Universitetsforlaget, 1972.
Steiner J. The language animal. — “Encounter”, XXXIII, 1969, Aug.,.
7—24.
Vygotsky L. S. Thought and Language. Cambridge, Mass.: The MIT
Press, 1963.
Watts A. W. The Way of Zen. Harmondsworth: Penguin, 1957.
Watzlawick P., Beavin J. H., & J a ck so n D. D. Pragmatics of Hu-
man Communication. New York: Norton, 1967.
Wittgenstein L. Philosophical Investigations. Oxford: Basil Black-
well, 1968.
Wold A. H. Impression formation: A psycholinguistic study. — In: Cars-
well & Rommetveit, eds., Social Contexts of Messages. London: Academic Press,
1971.
Дж. Лакофф, М. Джонсон
МЕТАФОРЫ, КОТОРЫМИ МЫ ЖИВЕМ
1
ПОНЯТИЯ, КОТОРЫМИ МЫ ЖИВЕМ
Для большинства людей метафора является инструментом по-
этического воображения и риторических ухищрений — чертой,
присущей, скорее, высокому, нежели обыденному языку. Кроме
того, метафора обычно рассматривается как языковая характе-
ристика, как принадлежность слов, а не мышления или дейст-
вия. По этой причине большинство людей думают, что они могут
прекрасно юбойтпсь без метафор. Вопреки этому мнению мы об-
наружили, что метафора проникает в повседневную жизнь, причем
не только в язык, но и в мышление и действие. Наша обыденная
понятийная система, на языке которой мы думаем и действуем,
ио сути своей метафорична.
Понятия, которые управляют нашим мышлением, являются
ле просто порождениями, ума. Они к тому же влияют па пашу
повседневную деятельность вплоть до самых прозаических дета-
лей. Наши понятия структурируют то, что мы воспринимаем, то,
как мы движемся в этом мире, и то, как мы относимся к другим
людям. Таким образом, понятийная система играет центральную
роль в определении повседневных реальностей. Если мы правы,
предполагая, что наша понятийная система в существенной сте-
пени метафорична, тогда то, как мы думаем, то, что мы узнаем
из опыта, то, что мы совершаем каждый день, имеет самое пря-
мое отношение к метафоре.
Однако понятийная система не относится к числу того, чю
мы обычно осознаем. Выполняя большинство повседневных мел-
ких дел, мы просто бодее или менее машинально думаем и дей-
G. L а к о f f, М. Johnson. Metaphors we live by. The University of
Chicago Press, Chicago, London, 1980. Ch. 1, p. 3—6, Ch. 13, p. 61—68, Ch. 21,
p. 139—146, Ch. 23, p. 156-158, Ch. 24, p. 159—184.
£) by G. Lakoff, M. Johnson, 1980
126
ствуем по определенным схемам. Но что, представляют собой эти
-схемы, никоим образом не ясно. Один из путей, ведущих к по-
ниманию этого, состоит в наблюдении за особенностями функцио-
нирования языка. Поскольку в основе коммуникации лежит та же
концептуальная система, которую мы используем в процессе мыш-
ления и деятельности, язык является важным источником данных
для выяснения того, что эта система собой представляет.
Прежде всего на основе собственно лингвистических свиде-
тельств мы и пришли к заключению, что большая часть нашей
обыденной понятийной системы в сущности своей метафорична.
И мы обнаружили путь, позволяющий приступить к подробному
исследованию того, чем же являются метафоры,, структурирую-
щие наше восприятие, мышление и деятельность.
Для того, чтобы дать некоторое представление о том, что мо-
жет скрываться под метафоричностью понятия и его способно-
стью структурировать повседневную деятельность, начнем с поня-
тия ARGUMENT ‘СПОР’ и концептуальной метафоры ARGU-
MENT IS WAR ‘СПОР — ЭТО ВОЙНА’. Эта метафора представ-
лена в обыденном языке большим разнообразием примеров:
ARGUMENT IS WAR ‘СПОР - ЭТО ВОЙНА’
Your claims аге indefensible.
‘Вы не сможете отстоять ваши утверждения’.
Не attacked every weak point in my argument.
‘Он нападал на каждое слабое место в моей аргументации’.
His criticisms were right on target.
‘Его критические замечания били точно в цель*.
I’ve never won an argument with him.
‘Я никогда не побеждал его в споре’.
You disagree? Okay, shoot\
‘He согласны? Отлично, ваш выстрелГ
If you use that strategy, he’ll wipe you out.
‘Если вы прибегнете к этой стратегии, он сотрет вас с лица
земли".
Не shot down all of my arguments.
‘Он разгромил все мои доводы’.
Важно отдавать себе отчет в том, что мы не просто говорим &
спорах в терминах боевых действий. Мы действительно можем
побеждать или проигрывать в споре. Мы воспринимаем лицо, с
которым спорим, как противника. Мы атакуем его позиции и за-
щищаем свои собственные. Мы захватываем территорию и теря-
ем ее. Мы разрабатываем и используем стратегии. Если мы убеж-
даемся, что позицию нельзя защитить, мы можем ее оставить и
127
выбрать новое направление наступления. Многое из того, что мы
совершаем в споре, частично структурируется понятием войны.
Хотя физической битвы нет, происходит словесная битва, и струк-
тура спора — атака, оборона, контратака и т. д. — отражает это.
Именно в этом смысле метафора СПОР — ЭТО ВОЙНА составля-
ет то, чем мы живем в этой культуре; она определяет поступки,
которые мы совершаем в споре.
Попробуйте представить себе культуру, в которой споры пе
рассматриваются в терминах боевых действий, не переводятся на
военный язык, где никто не побеждает и не проигрывает, где нет
смысла в наступлении и обороне, в захвате территории и потере
ее. Представьте культуру, в которой спор интерпретируется как
танец, участники осознаются как актеры, а цель состоит в гар-
моничной и эстетически привлекательной игре. В такой культуре
люди по-другому рассматривали бы споры, по-другому воспри-
нимали их, по-другому вели их п говорили бы о них по-другому.
А мы бы, вероятно, вообще не считали бы их спорящими: в на-
шем представлении они бы просто делали что-то другое. Даже
называть то, что они делают, «спором» показалось бы странным.
Возможно, наиболее нейтральный способ описания различия меж-
ду их культурой и пашей заключался бы в утверждении, что фор-
ма нашего дискурса структурирована в терминах битвы, а их — в
терминах танца.
Это пример того, что значит для метафорического понятия, а
именно, понятия СПОР — ЭТО ВОЙНА, структурировать (по
крайней мере частично) наши действия и наше понимание этих
< действий в споре. Суть метафоры заключается в понимании и
переживании сущности (thing) одного вида в терминах сущности
другого вида. Это не означает, что споры являются разновидно-
стями боевых действий. Споры и боевые действия суть разные
сущности — вербальный дискурс и вооруженный конфликт — и
осуществляемые в их ходе действия различны. Но СПОР частич-
но структурируется, понимается, обсуждается и осуществляется
в терминах боевых действий. Понятие метафорически структури-
руется, деятельность метафорически структурируется и, следова-
тельно, метафорически структурируется язык.
Более того, это обычный способ ведения и обсуждения спора.
Использование слов attack a position ‘атаковать позицию’ являет-
ся для нас нормальным способом говорить об атаке на позицию
оппонента в споре. Наши общепринятые способы обсуждения до-
водов основываются на метафоре, которую мы едва ли когда осо-
знаем. Метафора заключена не просто в используемых нами сло-
вах — она в самом понятии спора. Язык спора не является поэти-
ческим, причудливым пли риторическим; он буквален. Мы так
1128
говорим о спорах потому, что так их себе представляем — а дей- J
ствуем в соответствии с тем, как нам представляются вещи.
Наиболее важное утверждение, которое мы сделали, заключа-
ется в том, что метафора — это не просто принадлежность языка,
т. е. одних лишь слов. Мы будем доказывать, что процессы чело-
веческого мышления в значительной степени метафоричны. Имен-
но это мы имеем в виду, когда говорим, что понятийная система
человека метафорически структурируется и определяется. Мета-
форы как лингвистические выражения возможны именно потому,
что они имеются в концептуальной системе человека. Поэтому,
когда бы мы в этой книге ни говорили о метафорах, таких как
СПОР — ЭТО ВОЙНА, следует иметь в виду, что под метафорой
подразумевается метафорическое понятие.
13
КОРНИ СТРУКТУРНЫХ МЕТАФОР
Метафоры, основанные на простых физических понятиях —
вверх—вниз, в—из, объект, вещество и т. д., которые наиболее
существенны в нашей понятийной системе и без которых мы не
могли бы функционировать в этом мире — не могли бы рассуж-
дать и общаться, — сами по себе не очень богаты. Сообщение о
том, что нечто рассматривается как CONTAINER OBJECT
‘ОБЪЕКТ—ВМЕСТИЛИЩЕ’ с IN-OUT ‘В-ИЗ’ ориентацией,
не слишком много говорит нам об этом объекте. Но, как мы убе-
дились на примерах с метафорой MIND IS A MACHINE ‘РА-
ЗУМ — ЭТО МАШИНА’ и различными метафорами персонифи-
кации, мы можем осмыслять пространственно-ориентационные
метафоры в значительно более точных терминах. Это позволяет
нам не только очень детально осмыслить понятие (такое, как
MIND ’РАЗУМ’), но и найти подходящие средства для высвечи-
вания одних его сторон и сокрытия других. Структурные мета-
форы (такие, как RATIONAL ARGUMENT IS WAR ‘РАЦИО-
НАЛЬНЫЙ СПОР — ЭТО ВОЙНА’) питают богатейший источ-
ник такого осмысления. Структурные метафоры позволяют делать
значительно больше, чем просто ориентировать понятия, обра-
щаться к ним, квантифицировать их, что мы делаем с простыми
ориентационными и онтологическими метафорами: они дают нам
возможность использовать одно высокоструктурированное и четко
выделимое понятие для структурирования другого.
Истоки структурных метафор, равно как ориентационных и
онтологических, лежат в систематических корреляциях между
явлениями, фиксированными в нашем опыте. Для того, чтобы
представить себе это в деталях, рассмотрим, каковы могут быть
9 Язык и моделирование социального взаимодействия 129
истоки метафоры РАЦИОНАЛЬНЫЙ СПОР - ЭТО ВОЙНА. Эта
метафора позволяет провести концептуализацию понятия рацио-
нального спора в терминах, более удобных для понимания, а
именно, в терминах материального конфликта. Борьба обнаружи-
вается везде в царстве животных, и нигде она не принимает та-
ких размеров, как у животных, именуемых людьми. Животные
борются за то, в чем они нуждаются — за пищу, самку, терри-
торию, власть и т. д., — потому что существуют другие животные,
препятствующие им в получении этого и желающие того же. Это
справедливо и для животных, именуемых людьми, за тем исклю-
чением, что мы разработали более изощренную технику, обеспечи-
вающую достижение наших целей. Будучи «разумными животны-
ми», мы многими разными способами институционализировали
борьбу, втиснув ее в рамки правил; одним из этих способов явля-
ется война. При том, что физический конфликт узаконивался
веками и многие величайшие умы искали более эффективные
средства ведения войны, основная структура конфликта остается,
по существу, неизменной. В схватке диких животных учеными
были замечены приемы выпада с целью устрашения, приемы
определения границ территории и ее охраны, приемы атаки, защи-
ты, контратаки, отступления и сдачи в плен. Борьба между людь-
ми включает те же действия.
Тем не менее, роль разумного животного предполагает полу-
чение желаемого без непосредственного вовлечения в опасности
реального физического конфликта. В результате мы развили со-
циальный институт вербального спора. Мы все время спорим в
попытке- получить желаемое, и иногда споры «вырождаются» в
физическое насилие.' Такие вербальные битвы осмысляются в зна-
чительной мере в тех же терминах, что и физические. Взять, на-
пример, семейные ссоры. И муж, и жена пытаются получить то,
что каждый из них хочет — заставить другого принять определен-
ную точку зрения по некоторому вопросу или по крайней мере
действовать в соответствии с ней. Каждый считает, что ему есть,,
что выиграть и что проиграть, что захватить и что защитить.
В споре без правил (no-holds-barred argument) вы атакуете,
защищаете, контратакуете и т. д., используя все имеющиеся в
распоряжении вербальные средства — запугивание, угрозу, ссыл-
ку на авторитет, уничижение, отрицание авторитета, уклонение-
от обсуждения спорных проблем, торг, лесть и даже попытку дать
«разумные основания». Но все эти приемы могут быть представ-
лены (и часто представляются) как доводы; например:
...потому что я сильнее тебя (запугивание)
...потому что если ты не..., то я... (угроза)
130
...потому что я хозяин {ссылка на авторитет)
...потому что ты тупой (оскорбление)
...потому что ты обычно делаешь это неправильно (уничиже-
ние)
...потому что у меня не меньше прав, чем у тебя (отрицание
авторитета)
...потому что я люблю тебя (уклонение от обсуждения спор-
ной проблемы)
...поскольку если ты..., то я... (торг)
...поскольку ты намного лучше в этом разбираешься (лесть)
Споры, в которых используются эти приемы, наиболее харак-
терны для нашей культуры, и поскольку они в столь же значи-
тельной степени являются частью нашей повседневной жизни, мы
иногда не замечаем их. Тем не менее, в нашей культуре есть
важные и могущественные субкультуры, в которых к таким при-
емам, по крайней мере в принципе, относятся с неодобрением,
потому что они рассматриваются как «неразумные» и «нечисто-
плотные». Академический мир, мир правосудия, церковный мир
и мир журналистики претендуют на исключительное право пред-
ставлять идеальную, или высшую форму РАЦИОНАЛЬНОГО
СПОРА, в котором все эти приемы запрещены. Единственно раз-
решенные в РАЦИОНАЛЬНОМ СПОРЕ тактические приемы
предположительно сводятся к изложению посылок, перечислению
доказательств и совершению логических умозаключений. Но даже
в самых идеальных случаях, для которых выполняются все эти
условия, РАЦИОНАЛЬНЫЙ СПОР все же осмысляется и ведет-
ся в терминах ВОЙНЫ. По-прежнему имеется позиция, которую
надлежит занять и отстаивать, вы можете победить или проиг-
рать, у вас есть оппонент, позицию которого вы атакуете и пытае-
тесь уничтожить и аргументы которого вы пытаетесь разгромить.
Если ваши действия вполне успешны, вы можете стереть его с
лица земли.
Суть здесь в том, что не только наше представление о споре,
но и способ его ведения коренится в нашем знании и опыте фи-
зического столкновения. Даже если вы никогда в жизни не при-
нимали участия в кулачной драке, не говоря уже о войне, но
спорили с того времени, как начали говорить, вы все-таки воспри-
нимаете аргументы и строите их в соответствии с метафорой
СПОР — ЭТО ВОЙНА, потому что она встроена в концептуаль- i
ную систему культуры, в которой вы живете. Мало того, что все J
«рациональные аргументы», которые считаются достойными
идеала РАЦИОНАЛЬНОГО СПОРА, осмысляются в терминах
ВОЙНЫ, почти все из них к тому же содержат в скрытой фор-
5*
131
ме «иррациональные» и «нечистоплотные» приемы, над которыми
рациональный спор в его идеальной форме предположительно воз-
высился Вот некоторые типичные примеры.
It is plausible to assume that... (запугивание)
‘Разумно предположить, что...’
Clearly,...
‘Несомненно,...’
Obviously,...
‘Очевидно,...’
It would be unscientific to fail to... (угроза)
‘Было бы антинаучным не суметь...’
То say that would be to commit the Fallacy of...
‘Сказать это означало бы впасть в известное заблуждение, со-
гласно которому...’
As Decartes showed,... (ссылка на авторитет)
‘Как показал Декарт,...’
Hume observed that...
‘Юм отметил, что...’
Footnote 374: cf. Verschlugenheimer, 1954
‘Сноска 374: ср. Фершлюгенхаймер, 1954’
The work lacks the necessary rigor for... (оскорбление)
‘Работе недостает необходимой строгости для...’
Let us call such a theory ’’Narrow” Rationalism.
‘Назовем такую теорию «узким» рационализмом.’
In a display of «sholarly objectivity»,...
‘В порядке «ученой объективности»,...’
The work will not lead to a formalized theory, (уничижение)
‘Работа не приведет к построению формальной теории.’
His results cannot be quantified.
‘Его результаты не могут быть определены количественно.’
Few people today seriously hold that view.
‘Мало кто сегодня всерьез поддерживает это мнение.’
Lest we succumb to the error of positivist approaches,... (отри-
цание авторитета)
‘Для того, чтобы избежать ошибок позитивистских подходов,...
Behaviorism has led to...
‘Бихевиоризм привел к...’
Не does not present any alternative theory, (уклонение от об-
суждения спорной проблемы)
‘Он не представил никакой альтернативной теории.’
But that is a matter of...
‘Однако это предмет...’
132
The author does present some challenging facts, although...
‘Он действительно привел ряд заслуживающих внимания фак-
, тов, хотя...’
Your position is right as far as it goes,... {торг)
‘Вы правы постольку, поскольку... ’
If one takes a realist point of view, one can accept the claim, that...
‘Если принять реалистическую точку зрения, то можно согла-
ситься с утверждением, что...’
In his stimulating paper,... {лесть)
‘В его вдохновляющей статье... ’
His paper raises some interesting issues...
‘Его статья поднимает некоторые интересные проблемы...’
Такие примеры позволяют нам вывести родословную рацио-
нального спора, восходящую через «неразумный» ( = повседнев-
ный) спор к его истокам в физическом столкновении. Хотя приемы
запугивания, угрозы, ссылки на авторитет и т. д. формулируются,
может быть, в более изысканных выражениях, они точно так же
присутствуют в рациональной аргументации, как и в повседнев-
ном споре и войне. Находимся ли мы в научпом, академическом
или юридическом сообществе, возвышаясь до идеала рациональ-
ного спора, или только пытаемся, торгуясь, добиться желаемого
в своей собственной семье, тот способ, которым мы осознаем, ве-
дем и описываем споры, основывается на метафоре СПОР — ЭТО
ВОЙНА.
Рассмотрим теперь другие структурные метафоры, играющие
важную роль в нашей жизни: LABOR IS A RESOURCE ‘ТРУД—
ЭТО РЕСУРС’ и TIME IS A RESOURCE ‘ВРЕМЯ - ЭТО РЕ-
СУРС. Обе эти метафоры в культурном отношении основывают-
ся на нашем опыте обращения с материальными ресурсами. Ма-
териальные ресурсы обычно являются сырьем или источниками
топлива. И то, и другое рассматривается с точки зрения целесооб-
разного использования. Топливо может быть использовано для
отопления, перевозки или как источник энергии для производ-
ства конечного продукта. Сырье обычно непосредственно перехо-
дит в продукт. В обоих случаях может быть определено количе-
ство материальных ресурсов и их ценность. В обоих случаях для
достижения цели важны родовые свойства материала в противо-
положность его индивидуальному своеобразию и количеству.
Например, безразлично, какие конкретные куски угля сгорая
согревают ваши дома, поскольку уголь является подходящим
видом топлива. В обоих случаях материал постепенно расходует-
ся по мере достижения цели. Суммируем:
133
Материальный ресурс — это вид вещества
он может быть довольно точно исчислен количественно
единице его количества может быть приписана
стоимость
он целесообразно используется
он постепенно расходуется по мере достижения цели
Возьмем простой случай изготовления продукта из необрабо-
танного материала. Это требует определенного количества труда.
Вообще говоря, чем больше вы работаете, тем больше произво-
дите. Предположив истинность пропорциональной зависимости
труда от количества продукции, мы можем назначить труду цену,
сопоставив ее со временем, необходимым для изготовления едини-
цы продукции. Прекрасной моделью этого является сборочный
конвейер, на котором сырье поступает с одного конца, работа
выполняется по последовательным этапам, длительность которых
определяется скоростью самого конвейера, а продукция выходит
с другого конца. Это обеспечивает следующее основание для ме-
тафоры ТРУД - ЭТО РЕСУРС:
ТРУД — это вид деятельности (напомним*: ДЕЯТЕЛЬ-
НОСТЬ — ЭТО ВЕЩЕСТВО)
он может быть довольно точно исчислен количественно
его единице может быть приписана стоимость
он целесообразно используется
трудовые ресурсы постепенно расходуются по мере до-
стижения цели
Поскольку труд в зависимости от занимаемого им времени мо-
жет быть исчислен количественно (что вполне естественно для
индустриального общества), мы получаем основание для мета-
форы ВРЕМЯ - ЭТО РЕСУРС:
ВРЕМЯ —это вид (абстрактного) ВЕЩЕСТВА
оно может быть довольно точно исчислено количественно
его единице может быть приписана стоимость
оно целесообразно используется
оно постепенно тратится по мере достижения цели
Живя в соответствии с метафорами РАБОТА — ЭТО РЕСУРС
и ВРЕМЯ — ЭТО РЕСУРС, что весьма характерно для нашей
культуры, мы склонны вообще не воспринимать их как метафо-
ры. Но, как показывает изучение их оснований, лежащих в чело-
веческом опыте, оба эти понятия представляют собой структур-
ные метафоры, базовые по отношению к западным индустриаль-
ным обществам.
* Эта н другие субстанциональные метафоры обсуждаются в гл. 6. —
Прим, перев.
134
В обеих этих комплексных метафорах эксплуатируются про-
стые онтологические метафоры. В метафоре ТРУД — ЭТО РЕ-
СУРС используется метафорическое понятие ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ —-
ЭТО ВЕЩЕСТВО. В метафоре ВРЕМЯ - ЭТО РЕСУРС исполь-
зуется метафора ВРЕМЯ — ЭТО ВЕЩЕСТВО. Эти две ВЕЩЕСТ-
ВЕННЫЕ метафоры позволяют нам исчислять труд и время коли-
чественно, т. е. измерять их, представлять постепенно «расходуе-
мыми», приписывать им денежную стоимость, а также рассмат-
ривать их как сущности, которые могут быть «использованы» для-
различных нужд.
Метафоры ТРУД - ЭТО РЕСУРС и ВРЕМЯ - ЭТО РЕСУРС
ни в коем случае не универсальны. Они возникли в культуре как
естественное следствие нашего восприятия труда, нашего при-
страстия к счету и нашей одержимости целесообразностью. Эти
метафоры подчеркивают те аспекты труда и времени, которые
исключительно важны для нашей культуры. Совершая это, они
одновременно преуменьшагот значение определенных свойств этих
концептов, а то и вовсе скрывают их. Легко видеть, что обе мета-
форы могут скрывать что-то благодаря тому, что позволяют иссле-
довать те стороны понятия, на которых они концентрируют вни-
мание.
Определяя взгляд на труд как на вид деятельности, метафоры
подразумевают, что труд может быть четко идентифицирован
и отделен от сущностей, которые трудом не являются. Это
приводит к предположению, что мы можем отличить труд от
игры и производственную деятельность от непроизводственной.
Это предположение в большинстве случаев очевидным обра-
зом не соответствует действительности, за исключением, мо-
жет быть, сборочного конвейера, каторжников, скованных
цепью и т. д. Взгляд на труд как только лишь на вид деятель-
ности, независимо от производителя, от того, как он воспри-
нимает труд, и что он значит в его жизни, скрывает вопросы,
связанные с субъективной значимостью труда, удовлетворенно-
стью им и его гуманистическим содержанием.
Измерение количества работы во временных категориях, а так-
же представление о времени, как о сущности, которая целесо-
образно используется, вводят понятие LEISURE TIME ‘СВО-
БОДНОЕ ВРЕМЯ’, параллельное понятию LABOR TIME
‘РАБОЧЕЕ ВРЕМЯ’. В таком обществе, как наше, где бездея-
тельность не рассматривается как осмысленная цель, разви-
лась целая индустрия досужей деятельности. В результате
СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ тоже стало РЕСУРСОМ — его можно
продуктивно проводить, разумно использовать, беречь, плани-
135
ровать, расточать, терять и т. д. То, что скрывают РЕСУРС-
НЫЕ метафоры труда и времени — это характер воздействия
понятий ТРУДА и ВРЕМЕНИ на понятие ДОСУГА, превра-
щающего его в нечто замечательным образом напоминающее
ТРУД.
РЕСУРСНЫЕ метафоры труда и времени скрывают все виды
возможных концепций труда и времени, существующие в дру-
гих культурах и в некоторых субкультурах нашего собствен-
ного сообщества: идею о том, что работа может быть игрой,
что бездействие может быть продуктивно, что многое из клас-
сифицируемого нами как ТРУД либо не служит никаким опре-
деленным целям, либо направлено на цели, того не заслужи-
вающие.
Три структурных метафоры, рассмотренных нами в этом раз-
деле - РАЦИОНАЛЬНЫЙ СПОР-ЭТО ВОЙНА, ТРУД-ЭТО
РЕСУРС и ВРЕМЯ — ЭТО РЕСУРС — покоятся на мощном
культурном основании. Они естественным образом возникли в
такой культуре, как наша, потому что то, что они раскрывают,
чрезвычайно тесно соотносится с нашим совместным опытом, а
то, что они скрывают, связано с ним в очень малой степени. Од-
нако метафоры не только коренятся в физическом и культурном
опыте, они также оказывают влияние па него и на наши по-
ступки.
21
НОВЫЙ СМЫСЛ
Метафоры, которые мы обсуждали до настоящего момента, от-
носятся к числу конвенциональных метафор, определяющих строе-
ние обыденной концептуальной системы нашего общества, которая
отражается в повседневном употреблении языка. Теперь пам
хотелось бы обратиться к метафорам, которые находятся вне
нашей конвенциональной понятийной системы, — к образным и
творческим метафорам. Эти метафоры способны дать нам новое
понимание нашего опыта. Тем самым, они могут придать новый
смысл нашему прошлому, нашей повседневной деятельности и
тому, что мы знаем и в чем убеждены.
Для того, чтобьГ определить, как это становится возможным,
рассмотрим новую метафору LOVE IS A COLLABORATIVE
WORK OF ART ‘ЛЮБОВЬ — ЭТО СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВЕДЕ-
НИЕ ИСКУССТВА’. Эта метафора, которую мы лично находим
особенно действенной и проникающей в суть вещей, подает наш
436
опыт как представителей определенного — нынешнего — поколе-
ния и определенной — современной — культуры. Причина в том,
что она делает любовные переживания связными (coherent) —
придает им смысл. Нам хотелось бы считать, что новые метафоры
придают смысл опыту таким же образом, что и конвенциональ-
ные: они обеспечивают структурную связность, высвечивая одно
и скрывая другое.
Новым метафорам, как и конвенциональным, присущи след-
ствия, среди которых могут быть как другие метафоры, так и
буквальные утверждения. Например, следствия из метафоры
ЛЮБОВЬ-ЭТО СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТ-
ВА возникают из наших мнений и представлений о том, что зна-
чит быть совместным произведением искусства. Наши личные
взгляды на работу * и искусство порождают по крайней мере сле-
дующие следствия из этой метафоры:
Love is work.
‘Любовь — это работа1.
Love is active.
‘Любовь деятельна1.
Love requires cooperation.
‘Любовь нуждается в сотрудничестве’.
Love requires dedication.
‘Любовь нуждается в преданном служении’.
Love requires compromise.
‘Любовь нуждается в компромиссах’.
Love requires a discipline.
‘Любовь нуждается в дисциплине1.
Love involves shared responsibility.
‘Любовь предполагает разделение ответственности’.
Love requires patience.
‘Любовь нуждается в терпении’.
Love requires shared values and goals.
‘Любовь нуждается в общности ценностей и целей’.
Love demands sacrifice.
‘Любовь требует жертв’.
Love regularly brings frustration.
‘Любовь регулярно приносит разочарование’.
Love requires instinctive communication.
‘Любовь требует инстинктивного общения1.
Love is an aesthetic experience.
* Для дальнейшего изложения следует иметь в виду, что в английском
тексте словам работа и произведение соответствует одна лексема work. ______
Прим, перев.
137
‘Любовь — это эстетическое переживание’.
Love is primarily valued for its own sake.
‘Любовь — мера самой себя’.
Love involves creativity.
‘Любовь предполагает творчество’.
Love requires a shared aesthetic.
‘Любовь требует общих эстетических представлений’.
Love cannot be achieved by formula.
‘У любви нет рецептов’.
Love is unique in each instance.
‘Любовь уникальна в каждом своем проявлении’.
Love is an expression of who you are.
‘Любовь — это зеркало вашей души’.
Love creates a reality.
‘Любовь творит действительность’.
Love reflects how you see the world.
‘Любовь отражает ваше видение мира’.
Love requires the greatest honesty.
‘Любовь требует величайшей искренности’.
Love may be transient or permanent.
‘Любовь может быть преходящей или же постоянной’.
Love needs funding.
‘Любовь нуждается в финансировании’.
Love yields a shared aesthetic satisfaction from your joint
•efforts.
‘Ваши совместные усилия в любви приносят взаимное эстети-
1 ческое удовлетворение’.
Одни из этих следствий метафоричны (например, «Любовь —
это эстетическое переживание») другие — нет (например, «Лю-
бовь предполагает разделение ответственности»). Каждое из этих
следствий может иметь свои дальнейшие следствия. В результате
возникает разветвленная и связная сеть следствий, которая в
общем и целом может соответствовать или не соответствовать
нашим полученным из опыта представлениям о любви. Если
соответствие есть, то эти представления как воплощения мета-
форы формируют связаное целое. То, что мы воспринимаем бла-
годаря такой метафоре, представляет собой своего рода эхо, рас-
пространяющееся по сети следствий, которое пробуждает и свя-
зывает наши воспоминания о прошлых любовных переживаниях
и служит возможным ориентиром для будущих.
Уточним, что мы подразумеваем под «эхом» (reverberation) в
метафоре ЛЮБОВЬ - ЭТО СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ
ИСКУССТВА.
138
Во-первых, метафора высвечивает одни свойства и в то же
время скрывает другие. Например, понятие ПРОИЗВЕДЕНИЕ в
выражениях COLLABORATIVE WORK ‘СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗ-
ВЕДЕНИЕ’ и WORK OF ART ‘ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА’
выдвигает на передний план активную сторону любви. Это тре-
бует маскировки тех аспектов любви, которые рассматриваются
как пассивные. Между тем, с точки зрения нашей конвенцио-
нальной понятийной системы эмоциональные стороны любви фак-
тически почти никогда не рассматриваются как поддающиеся
контролю со стороны любящих. Даже в метафорах LOVE IS А
JOURNEY ‘ЛЮБОВЬ —ЭТО ПУТЕШЕСТВИЕ’ любовные отно-
шения представляют как средство передвижения, которое не нахо-
дится под активным контролем любящей пары, так как оно может
сбиться с пути, или потерпеть крушение, или вообще никуда не
двигаться. В метафоре LOVE IS MADNESS ‘ЛЮБОВЬ — ЭТО
БЕЗУМИЕ’ («Гт crazy about her» ‘Я без ума от нее’, «She’s
driving me wild» ‘Она сводит меня с ума’) отражено представле-
ние о полном отсутствии контроля в любви. В метафоре LOVE
IS HEALTH ‘ЛЮБОВЬ - ЭТО ЗДОРОВЬЕ’, в которой любовная
связь рассматривается как своего рода пациент («It’s a healthy
relationship» ‘Это здоровая связь’, «It’s a sick relationship» ‘Это не-
здоровая связь’, «Their relationship is reviving» ‘Их связь возрож-
дается’), присущая нашей культуре пассивность по отношению к
здоровью переносится на любовь. Таким образом, концентрируя
внимание на различных аспектах деятельности (например, на
концептах WORK ‘ПРОИЗВЕДЕНИЕ’, CREATION ‘ТВОРЕНИЕ’,
PURSUING GOALS ‘ДОСТИЖЕНИЕ ЦЕЛЕЙ’, BUILDING
‘СОЗИДАНИЕ, HELPING ‘ПОМОЩЬ’), метафора обеспечивает
организацию важных элементов любовного опыта, чего наша кон-
венциональная понятийная система сделать не может.
Во-вторых, из метафоры следует не просто другие концепты,,
такие, как РАБОТА или PURSUING SHARED GOALS ‘ДОСТИ-
ЖЕНИЕ СОВМЕСТНЫХ ЦЕЛЕЙ’, но весьма специфические
аспекты этих концептов. Это не просто любая работа, как, напри-
мер, работа на автомобильном сборочном конвейере. Это работа,
которая требует того тонкого баланса между осуществлением кон-
троля и предоставлением событиям возможности развиваться сво-
ей чередой, который присущ художественному творчеству, так как
преследуемая цель является не просто любым видом цели, а
общей эстетической целью. И хотя эта метафора может утаивать
неконтролируемые стороны любви, раскрываемые метафорой
ЛЮБОВЬ — ЭТО БЕЗУМИЕ, она высвечивает другой смысл, а
именно, почти демоническую одержимость, стоящую за присущей
нашей культуре связью между талантом и безумием.
139
В-третьих, поскольку метафора высвечивает важные любовные
переживания и обеспечивает их связность и в то же время мас-
кирует другие стороны любовного опыта, она придает любви
новый смысл. Если те сущности, которые следуют из метафоры,
представляются нам наиболее важными аспектами наших любов-
ных переживаний, тогда метафора может приобрести статус исти-
ны; для многих людей любовь действительно является совмест-
ным произведением искусства. И поскольку дело обстоит именно
так, метафора может приобретать эффект обратной связи, направ-
ляя наши действия в соответствии со своим содержанием.
В-четвертых, метафоры могут, следовательно, быть уместны
потому, что они санкционируют те или иные действия, подтвер-
ждают выводы и помогают устапат ливать цели. Например, опре-
деленные действия, выводы и цели, предписываемые метафорой
ЛЮБОВЬ —ЭТО СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТ-
ВА, отличаются от аналогичных категорий, следующих из мета-
форы ЛЮБОВЬ — ЭТО БЕЗУМИЕ. Если любовь — безумие, то
я не забочусь о том, что я должен сделать для ее сохранения. Но
если любовь — это произведение, тогда требуется активная дея-
тельность, н если она является произведением искусства, то тре-
буется совершенно особый вид деятельности, а если она еще и
совместное произведение, тогда вид деятельности ограничивается
и определяется еще точнее.
В-пятых, смысл, который открывает для меня метафора, час-
тично обусловлен культурно, а частично связан с моим предшест-
вующим опытом. Значительные культурные различия весьма веро-
ятны, потому что каждое из понятий в обсуждаемой метафоре—
ИСКУССТВО, ПРОИЗВЕДЕНИЕ, СОТРУДНИЧЕСТВО и ЛЮ-
БОВЬ — может сильно видоизменяться от культуры к культуре.
Так что для европейского романтика девятнадцатого века и эски-
моса, жившего в Гренландии в то же время, метафора ЛЮ-
БОВЬ - ЭТО СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА
значила бы совершенно разное. Неизбежны различия и в рамках
одной культуры; они основываются на степени различия во взгля-
дах людей на работу и искусство. Метафора ЛЮБОВЬ — ЭТО
СОВМЕСТНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА будет иметь со-
вершенно различный смысл для двух четырнадцатилетиях в их
первое свидание и для зрелой искушенной пары.
В качестве примера того, как радикально может меняться
смысл метафоры в рамках одной культуры, рассмотрим некоторые
следствия, которые обсуждаемая метафора имеет для лица, взгля-
ды которого на искусство сильно отличаются от наших собствен-
ных. Тот, кто оценивает произведение искусства не само по себе,
а только как объект демонстрации, кто думает, что искусство
140
создает только иллюзии, а не реальность, считал бы следствиями
этой метафоры следующее:
Love is an object to be placed on display.
‘Любовь — это объект, который следует выставлять напоказ’.
Love exists to be judged and admired by others.
‘Любовь существует, чтобы другие могли судить о ней и вос-
хищаться ею’.
Love creates an illusion.
‘Любовь создает иллюзии’.
Love requires hiding the truth.
‘Любовь нуждается в сокрытии истины’.
Поскольку такому человеку присущ иной взгляд на искусство,
обсуждаемая метафора будет иметь для него другой смысл. Если
его опыт любви отличается от нашего незначительно, тогда мета-
фора просто не будет соответствовать опыту. В действительности
же она будет совершенно неприемлема. Отсюда следует, что та
же метафора, которая придает новый смысл нашим переживани-
ям, не содержит ничего нового для его опыта.
Другой пример способности метафоры создавать для нас но-
вый смысл появился случайно. Один иранский студент вскоре
после приезда в Беркли посещал семинар по метафоре, который
вел один из нас. Среди удивительных вещей, обнаруженных им
в Беркли, было выражение, которое он слышал много раз подряд
и понял как исключительно разумную метафору. Это было выра-
жение «the solution of my problems» ‘разрешение* моих про-
блем’ — которое он воспринял как большое количество кипящей
и дымящейся жидкости, содержащей все ваши проблемы в раство-
ренном виде и в виде осадка, с катализаторами постоянно раство-
ряющими одни проблемы (в данный период времени) и осаждаю-
щими другие. Он был ужасно разочарован, обнаружив, что в соз-
нании обитателей Беркли такой химической метафоры нет. И у
него были к этому все основания, поскольку химическая метафо-
ра не только красива, но и глубоко проникает в суть вещей. Она
позволяет нам взглянуть на проблемы как на сущности, которые
никогда полностью не исчезают и не могут быть решены раз и
навсегда. Все ваши проблемы будут существовать всегда, только
они могут быть разведены и находиться в растворе или же пребы-
вать в твердой форме. Лучшее, на что вы можете надеяться, —
это найти катализатор, который растворит одну проблему и не
* Следует иметь в виду, что одно из значений английской лексемы so-
lution связано со смыслом ‘растворение’. — Прим, перев.
141
переведет другую в осадок. И поскольку у вас нет полного кон-
троля над последствиями решения, вы постоянно обнаруживаете
выпадающие в осадок старые и новые проблемы, а то что вы все-
таки добиваетесь растворения имеющихся проблем, происходит
отчасти из-за ваших усилий, а отчасти независимо от того, что
вы делаете.
ХИМИЧЕСКАЯ метафора позволяет нам по-новому взглянуть
на человеческие проблемы. Она согласуется с эмпирическим на-
блюдением, согласно которому проблемы, которые мы однажды
сочли решенными, возникают снова и снова. ХИМИЧЕСКАЯ
метафора утверждает, что проблемы не относятся к тем сущно-
стям, которые могут исчезнуть навсегда. Рассматривать их как
сущности, которые могут быть окончательно «решены», бессмыс-
ленно. Жить в соответствии с ХИМИЧЕСКОЙ МЕТАФОРОЙ
означало бы принять как факт, что никакая проблема не исчеза-
ет навечно. Вместо того, чтобы стремиться решить проблемы раз
и навсегда, было бы лучше направить деятельность на выявление
тех катализаторов, которые растворят на наиболее длительный
срок самые неотложные проблемы и одновременно не приведут
к выпадению в осадок еще более нежелательных проблем. По-
вторное возникновение проблемы рассматривается в этом случае,
скорее, как естественное явление, чем неудача в попытке найти
«правильный способ ее разрешения».
Жить в соответствии с ХИМИЧЕСКОЙ метафорой значило бы
признать, что не все проблемы для нас одинаково реальны. Вре-
менное решение было бы, скорее, достижением, чем неудачей. Про-
блемы стали бы, скорее, частью естественного устройства мира,
чем болезнями, требующими «лечения». Ваше понимание повсе-
2 дневной жизни и ваше поведение в ней были бы другими, если
I \ бы вы жили в соответствии с ХИМИЧЕСКОЙ метафорой.
< Мы видим в этом убедительное доказательство способности
/метафоры творить реальность, а не просто обеспечивать возмож-
ность концептуализации уже существующей реальности. Этому
не следует удивляться. Как мы видели на примере метафоры
СПОР — ЭТО ВОЙНА, существуют естественные виды деятельно-
сти (например, спор), которые по своей природе метафоричны.
ХИМИЧЕСКАЯ метафора показывает, что наш нынешний способ
обращения с проблемами представляет собой иной вид метафори-
ческой деятельности. В настоящее время большинство из нас
интерпретирует проблемы в соответствии с тем, что можно на-
звать PUZZLE метафорой (метафорой ЗАГАДКИ), согласно кото-
рой проблемы представляются ЗАГАДКАМИ, для которых, как
правило, имеется верное решение — и будучи однажды решенны-
ми они решаются навсегда. Метафора PROBLEMS ARE PUZZLES
142
‘ПРОБЛЕМЫ — ЭТО ЗАГАДКИ’ характеризует нашу нынеш-
нюю реальность. Переход к ХИМИЧЕСКОЙ метафоре характери-
зовал бы новую реальность.
Однако изменение метафор, согласно которым мы живем — это
отнюдь не легкая задача. Одно дело сознавать возможности, внут-
ренне присущие ХИМИЧЕСКОЙ метафоре, но совершенно дру-
гое и куда более трудное дело жить в соответствии с нею. Каж-
дый из пас осознанно или неосознанно выявляет сотни проблем
(и мы постоянно работаем над разрешением многих из них)
посредством метафоры ЗАГАДКИ. В терминах метафоры ЗАГАД-
КИ структурируется такая большая часть нашей неосознаваемой
повседневной деятельности, что мы просто не смогли бы, созна-
тельно приняв решение, совершить быстрый и легкий переход к
ХИМИЧЕСКОЙ метафоре.
Многие виды нашей деятельности (спор, разрешение проблем,
планирование времени и т. д.) по своей сути метафоричны. Мета-
форические понятия, характеризующие эти виды деятельности,/
определяют структуру нашей нынешней реальности. Новые мета-s
форы обладают способностью творить новую реальность. Это/
может случиться, если мы начнем постигать опыт на языке мета-^
форы, и это станет более глубокой реальностью, если мы начнем/
на ее языке действовать. Еслп новая метафора становится частью \
понятийной системы, служащей основанием нашей деятельности,/
она изменит эту систему, а также порождаемые ею представления
и действия. Многие изменения в культуре возникают как след-
ствия усвоения новых метафорических понятий и утраты старых.
Например, западное влияние на мировые культуры частично объ-
ясняется внесенпем в них метафоры ВРЕМЯ — ДЕНЬГИ.
Идея о том, что метафоры могут творить реальность, вступает
в противоречие с большинством традиционных воззрений на мета-
фору. Причина этого заключается в том, что метафора традицион-
но рассматривалась, скорее, всего лишь как принадлежность язы-
ка, а не как средство структурирования понятийной системы и ~
видов повседневной деятельности, которой мы занимаемся. Впол-
не разумно предположить, что одни лишь слова не меняют реаль- 1
ности. Но изменения в нашей понятийной системе изменяют то, ,
что для нас реально, и влияют на наши представления о мире и J
поступки, совершаемые в соответствии с ними.
Идея о том, что метафора является просто принадлежностью
языка и может в лучшем случае только описывать реальность,
возникает из взгляда па реальное как совершенно внешнее и не-
зависимое от того, как человеческие существа концептуализи-
руют мир — как если бы исследование реальности было бы просто
исследованием физического мира. Такой взгляд на реальность —
143
так называемую объективную реальность — не учитывает чело-
веческие аспекты реального, в особенности реальные ощущения,
концептуализации, мотивации и действия, которые определяют
большую часть того, что мы узнаем из опыта. Однако человече-
ские стороны реального — это одновременно и большая часть того,
что имеет к нам отношение, и эти стороны изменяются от куль-
туры к культуре, поскольку различным культурам присущи раз-
личные понятийные системы. К тому же культуры могут сущест-
вовать в радикально различающихся физических условиях — в
джунглях, пустыне, на островах, в тундре, в горах, городах и т. д.
В каждом случае имеется физическая среда, с которой мы более
или менее успешно взаимодействуем. Понятийные системы раз-
личных культур частично испытывают влияние физических усло-
вий, в которых они развились.
Каждая культура должна выработать более или менее успеш-
ный способ взаимодействия с жизненной средой, предполагающий
как адаптацию к ней, так и ее изменение. Более того, каждая
культура должна установить рамки социальной реальности, в ко-
торой люди получают роли, имеющие для них смысл и позволяю-
щие им функционировать социально. Не удивительно, что соци-
альная реальность, определяемая культурой, воздействует на
бытующие в пей представления о физической реальности. То, что
реально для человека как члена культурного социума, является
продуктом как социальной реальности, так и способа организа-
ции его опыта взаимодействия с материальным миром. Поскольку
значительная часть социальной реальности осмысляется в мета-
форических терминах и .поскольку наше представление о матери-
альном мире отчасти метафорично, метафора играет очень суще-
ственную роль в установлении того, что является для нас реаль-
ным.
23
МЕТАФОРА, ИСТИНА И ДЕЙСТВИЕ
В предшествующей главе мы предположили следующее:
Метафорам присущи следствия, посредством которых они вы-
свечивают определенные стороны нашего опыта и обеспечи-
вают их связность. -
Некоторая данная метафора может быть единственным спосо-
бом высвечивания и логически последовательной организации
именно этих сторон нашего опыта.
Метафоры могут творить для нас реалии, в особенности соци-
144
альные реалии. Следовательно, метафора может стать ориен-
тиром для будущего действия. Такие действия будут, конечно,
соответствовать метафоре. Это, в свою очередь, будет усили-
вать способность метафоры обеспечивать связность опыта.
В этом смысле метафоры могут быть самоисполняющимися
пророчествами.
Например, столкнувшись с энергетическим кризисом, прези-
дент Картер выдвинул понятие «морального эквивалента войны».
Метафора ВОЙНЫ породила сеть следствий. На свет появились
«враг», «угроза национальной безопасности», что потребовала
«определения целей», «пересмотра приоритетов», «установления
нового порядка подчиненности», «выдвижения новой стратегии»,
«сбора разведданных», «сосредоточения войск», «наложения санк-
ций», «призывов идти на жертвы» и т. д. Метафора ВОЙНЫ
высвечивала одни реалии и скрывала другие. Метафора была не
просто способом видения действительности; она узаконивала ре-
шение на изменение политического курса, а также на соответ-
ствующие политические и экономические действия. Само приня-
тие метафоры обеспечивало основания для определенных выво-
дов: существует внешний, чуждый, враждебный противник (изо-
бражаемый карикатуристами в арабском головном уборе); энер-
гия — это высший приоритет; от населения могут потребоваться
жертвы; если мы не встретим опасность должным образом, то не
выживем. Важно иметь в виду, что это не единственная метафо-
ра, уместная в рассматриваемой ситуации.
Метафора ВОЙНЫ, принадлежащая Картеру, использовалась
для обоснования нашего современного представления о том, что
представляет собой ЭНЕРГИЯ, и она концентрировала внимание
на том, как получить энергию в достаточном количестве. С дру-
гой стороны, Амори Лоувинс заметил, что есть два коренным
образом различающихся способа или ПУТИ (PATHS) удовле-
творения энергетических нужд1. Он охарактеризовал их метафо-
рически как ЖЕСТКИЙ (HARD) и ГИБКИЙ (SOFT). В рамках
ЖЕСТКОГО ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО ПУТИ (HARD ENERGY
PATH) мы имеем дело с источниками энергии, которые рассмат-
риваются как раз и навсегда данные, невосстановимые, нуждаю-
щиеся в военной защите и геополитическом контроле, необра-
тимо разрушающие окружающую среду, требующие крупных
капиталовложений, совершенной технологии и высококвалифици-
рованной рабочей силы. К этим источникам относится ископаемое
топливо (газ и нефть), электростанции, работающие на ядерной
Bovins А. В. Soft Energy Paths. Cambridge: Ballinger, 1977.
10 Язык и моделирование социального взаимодействия
145
энергии и газифицированном угле. Выбрав ГИБКИЙ ЭНЕРГЕ-
ТИЧЕСКИЙ ПУТЬ (SOFT ENERGY PATH), мы используем
такие источники энергии, которые динамичны, восстановимы, не
нуждаются в военной защите и геополитическом контроле, не раз-
рушают окружающую среду, требуют лишь незначительных ка-
питаловложений, несложной технологии и неквалифицированного
труда. Такие ресурсы включают в себя энергию солнца, ветра,
рек, морских приливов и отливов, спирт, получаемый из биомассы,
и другие горючие материалы, а также множество других имею-
щихся на сегодняшний дань возможностей. Метафора Лоувинса
ЖЕСТКИЙ ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ПУТЬ высвечивает техниче-
скую, экономическую и социо-политическую структуру энергети-
ческой системы, анализ которой позволяет ему сделать заключе-
ние, что «жесткий» энергетический путь — уголь, нефть и ядер-
ная энергия — ведет к политическим конфликтам, экономическим
трудностям и нанесению ущерба окружающей среде. Но Джимми
' Картер куда более могуществен, чем Амори Лоувпнс. Как за-
> метила (в беседе) Шарлота Линд, сильные мира сего с равным
успехом навязывают свои метафоры и в национальной политике,
1 и в повседневном общении.
Новые метафоры, как и конвенциональные метафоры, могут
обладать способностью определять действительность. Они осуще-
ствляют это посредством связной сети следствий, высвечиваю-
щих одни свойства реальности и скрывающих другие. Принятие
метафоры, заставляющей нас фиксировать внимание только на тех
сторонах опыта, которые она высвечивает, приводит нас к суж-
дению об истинности ее следствий. Такие «истины», конечно,
могут быть истинными только относительно той реальности, кото-
рая определяется этой метафорой. Предположим, Картер заявля-
ет, что его администрация выиграла центральное сражение в
борьбе за энергию. Истинно это заявление или ложно? Обращение
с этим вопросом даже к самому себе требует принятия по край-
ней мере основных частей метафоры. Если вы не признаете су-
ществования внешнего врага, если вы думаете, что нет никакой
внешней угрозы, если вы не видите никакого поля боя, никаких
мишеней, никаких четко определенных противоборствующих сил,
тогда не может возникнуть вопрос об объективной истинности
или ложности. Но если вы видите реальность так, как она опре-
деляется метафорой, то есть если вы действительно воспринимае-
те энергетический кризис как войну, тогда вы сможете ответить
на вопрос положительно или отрицательно в зависимости от того,
соответствуют ли следствия из метафоры реальному положению
дел. Если Картер посредством политических и экономических
санкций, реализованных в соответствии с выбранной стратегией,
146
принудил страны ОПЕК снизить цены на нефть наполовину, тог-
да вы могли бы сказать, что он действительно выиграл централь-
ное сражение. С другой стороны, если его стратегии привели
только к временному замораживанию цены, то вы не были бы так
уверены и могли бы отнестись к этому скептически.
Хотя вопросы истинности для новых метафор и возникают,,
наиболее важными проблемами остаются те, которые касаются
уместности действий. В большинстве случаев проблему представ-
ляет не истинность или ложность метафоры, а вытекающие из нее
способы восприятия и следствия, а также санкционируемые ею
действия. Во всех сферах жизни (не только в политике или люб-
ви) мы определяем реальность на языке метафор, а затем начи-
наем действовать в соответствии с ними. Мы выводим следствия,,
определяем цели, принимаем обязательства, реализуем планы —
и все это на основе частичного структурирования опыта, осознан-
но или неосознанно осуществляемого нами посредством метафор.
24
ИСТИНА
ЧТО НАМ ДО ТЕОРИИ ИСТИНЫ?
Как мы убедились, метафоры по своей природе понятпйны.
Они принадлежат к числу важнейших средств понимания и игра-
ют центральную роль в конструировании социальной и политиче-
ской реальности. До сих пор в философии они рассматриваются
как принадлежность «просто языка», и философские дискуссии
по метафоре не сосредотачивались на их понятийной природе, на
их вкладе в понимание и на их функциях в культурной реально-
сти. Вместо этого философы склонны были рассматривать мета-
форы как образные или поэтические языковые выражения, выхо-
дящие за рамки обычного; и их дискуссии концентрировались на
том, могут ли быть эти языковые выражения истинными. Отно-
шение философов к истине следует из отношения к объективно-
сти: истина значит для них объективную, абсолютную истину.
Типичное заключение философа сводится к тому, что метафоры
не могут непосредственно служить установлению истины, и если
они вообще к этому способны, то только косвенно, через некото-
рые неметафорические «буквальные» парафразы.
Мы не думаем, что существует такая сущность, как объектив-
ная (абсолютная и безусловная) истина, хотя в западной культу-
ре издавна принято считать, что она существует. Мы действитель-
но думаем, что истины существуют, но считаем, что нет нужды
10*
147
связывать идею истины с объективистской точкой зрения. Мы
думаем, что идея о существовании абсолютной объективной исти-
ны не только ошибочна, но и опасна в социальном и политиче-
ском плане. Как мы обнаружили, истина всегда связана с поня-
тийной системой, в значительной степени определяемой метафо-
рой. Большинство метафор прошлн долгий путь развития в на-
шей культуре, но многие навязываются нам сильными мира
сего — политическими и религиозными лидерами, финансовыми
воротилами, рекламой, средствами массовой информации и т. д.
1 В культуре, которой присущ миф объективизма п в которой ис-
тина является всегда абсолютной истиной, определение того, что
считать абсолютно или относительно истинным, зависит от людей,
навязывающих свои метафоры культуре.
Именно по этой причине нам кажется важным дать представ-
ление об истине, свободное от мифа объективизма (согласно ко-
торому истина всегда является абсолютной). Поскольку истина
t основывается на понимании, а метафора является важнейшим
средством понимания, мы думаем, что определение условий ис-
! тинности метафор обнаружит зависимость истины от понимания.
КАК ВАЖНА ИСТИНА В НАШЕЙ ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ
Мы основываемся в своих действиях, как физических, так и
социальных, на том, что мы считаем истинным. В целом истина
значима для нас потому, что опа способствует выживанию и
позволяет нам выполнять свои функции в мире. Большинство
накопленных нами истин — о наших телах, о людях, с которыми
мы взаимодействуем, и о нашем ближайшем физическом и соци-
альном окружении — используется в повседневной деятельности.
Эти истины столь очевидны, что требуется сознательное усилие,
чтобы дать себе в них отчет: где, например, находится передняя
дверь дома, что вы можете есть и чего вам есть не следует, где
находится ближайшая бензоколонка, в каких магазинах продают-
ся необходимые вам вещи, как выглядят ваши друзья и что их
может обидеть, какие у вас есть обязанности. Этот очень малень-
кий пример дает представление о природе и размерах обширного
набора истин, играющих роль в нашей повседневной жизни.
РОЛЬ ПРОЕЦИРОВАНИЯ В ИСТИНЕ
Овладение такими истинами и использование их требует от
нас понимания мира, соответствующего нашим нуждам п способ-
ствующего их удовлетворению. Как мы увидели, это понимание
отчасти представляется в терминах категорий, возникших из на-
148
шего непосредственного опыта: ориентационных, категорий, таких
понятий, как ОБЪЕКТ, ВЕЩЕСТВО, ЦЕЛЬ, ПРИЧИНА и др.
Кроме того, мы убедились, что в тех случаях, когда категории,
возникшие из непосредственного физического опыта, прямо ис-
пользовать не удается, они иногда проецируются на те сущности
материального мира, которые в меньшей степени доступны кате-
гориям нашего опыта. Так, в определенном контексте мы проеци-
руем передне-заднюю ориентацию на объекты, не обладающие
внутренне присущими им передней и задней сторонами. Если бы
в нашем поле зрения находился камень средних размеров и мяч
между нами и камнем, скажем, в футе от него, то с точки зрения
нашего восприятия мяч был бы перед (in front of) камнем. Носи-
тель языка хауса, обладая отличающимся от нашего способом
проецирования, предполагал бы, что мяч находится позади (in
back of) камня. Таким образом, передне-задняя ориентация явля-
ется не естественным свойством таких объектов, как камни, а ско-
рее способом ориентации, который мы проецируем на них, и то, как
мы это делаем, меняется от культуры к культуре. В зависимости от
наших целей мы можем, например, представить себе поляну в
лесу как CONTAINER ‘ВМЕСТИЛИЩЕ’ и считать, что мы нахо-
димся НА* (IN) поляне или ВНЕ (OUT OF) ее. Быть вмести-
лищем — это отнюдь не естественное свойство того места в лесу,
где деревья стоят не слишком густо, это свойство проецируется
нами на поляну в соответствии с нашим функциональным отно-
шением к ней. В связи с другими представлениями и намерения-
ми мы можем рассматривать остальную часть леса за пределами
поляны как особое вместилище и считать, что мы находимся В
(IN) лесу. Мы можем делать одновременно и то, и другое и гово-
рить о ВЫХОДЕ ИЗ (EMERGING FROM) леса НА (INTO)
поляну.
Точно так же «на-от» (on-off) ориентация возникает из непо-
средственного опыта взаимодействия с землей, полом и другими
горизонтальными поверхностями. Обычно мы находимся на земле,
полу п т. д., если мы стоим на них выпрямившись. Кроме того,
мы проецируем «на-от» ориентацию на стены и воспринимаем
муху сидящей на стене, если ее лапки находятся в контакте со
стеной, а голова направлена в сторону от стены. То же самое
приложимо к мухе на потолке: мы представляем ее находящейся,
скорее, на потолке, чем под (under) потолком.
Мы также обнаружили, что воспринимаем различные вещи в
обычном мире как сущности, на которые часто проецируются гра-
ницы и поверхности, при том, что отчетливых естественных гра-
* Доел. ‘В’, что в данном случае соответствует английским предлогам in
и into, см. также ниже. — Прим, перев.
149
ниц и поверхностей у них нет. Следовательно, мы можем пред-
ставить себе пелену тумана как сущность, которая может быть
над заливом (тоже рассматриваемым как сущность) и перед (in
front of) горой (понимаемой как сущность с ПЕРЕДНЕ-ЗАДНЕЙ
ориентацией). Благодаря этим проекциям такое предложение, как
«The fog is in front of the mountain» ‘Туман лежит перед горой’,
может быть истинным. Как это часто случается в нашей повсе-
дневной жизни, истина связана с пониманием и истинность такого
предложения зависит от того, как мы понимаем мир, проецируя
на него структуру ориентации и бытия.
РОЛЬ КАТЕГОРИЗАЦИИ В ИСТИНЕ
Для того чтобы понимать мир и действовать в нем, нам необ-
ходимо осмысленным образом категоризировать вещи и жизнен-
ные ситуации, с которыми мы сталкиваемся. Некоторые из кате-
горий возникают непосредственно из опыта, извлекаемого из
функционирования наших тел, из сущности взаимодействия с дру-
гими людьми и из физического и социального окружения. Как мы
убедились в главе 19 при обсуждении примера FAKE GUN
‘ФАЛЬШИВОЕ РУЖЬЕ’, существуют естественные измерения
(dimensions) категоризации объектов: перцептивное измерение, в
основе которого лежит представление об объекте, сформирован-
ное при помощи сенсорного аппарата; измерение, связанное с
двигательной активностью, определяемое природой двигательных
взаимодействий с объектами; функциональное измерение, осно-
ванное на представлении о функциях объекта, и целевое, опре-
деляемое пользой, которую можно получить от объекта в данной
ситуации. Категории для разновидностей объектов являются тем
самым гештальтами, имеющими по крайней мере эти естествен-
ные измерения, каждое из которых задает свои интерактивные
характеристики. Аналогично, существуют естественные измере-
ния, в терминах которых мы категоризируем события, действия
и другие элементы опыта как структурированные единства. Как
мы видели при обсуждении концептов БЕСЕДЫ (CONVERSA-
TION) и СПОРА, естественные измерения включают участников,
компоненты, этапы, линейную последовательность, цель и кауза-
цию.
Категоризация является естественным способом отождествле-
ния вида объекта или опыта при помощи высвечивания одних
свойств, преуменьшения других и сокрытия третьих. Каждое
измерение дает возможность высвечивать те или иные свойства.
Для того чтобы высветить некоторые свойства, необходимо пре-
уменьшить или сокрыть другие; именно это происходит всякий
150
раз, когда мы категоризируем что-либо. Концентрируя внимание
на одних свойствах, мы отвлекаемся от других. Например, когда
мы в повседневной жизни формулируем описания, то использу-
ем категоризацию для выделения тех свойств, которые соответ-
ствуют нашим целям. Каждое описание одновременно высвечи-
вает, преуменьшает и скрывает — например:
I’ve invited a sexy blonde to our dinner party.
‘Я пригласил на обед соблазнительную блондинку’.
I’ve invited a renowned cellist to our dinner party.
4Я пригласил на обед прославленную виолончелистку’.
I’ve invited a feminist to our dinner party.
4Я пригласил на обед феминистку’.
I’ve invited a philatelist fo our dinner party.
4Я пригласил на обед филателистку’.
Хотя всем этим описаниям может соответствовать одно лицо,
каждое описание высвечивает различные его стороны. Описание
некоторого лица, обладающего всеми этими свойствами, как «со-
блазнительной блондинки» приводит к умалению того факта, что
она прославленная виолончелистка и феминистка, а также к за-
малчиванию ее увлечения филателией.
Вообще, совершаемые нами истинные утверждения основыва-
ются на способе категоризации вещей и, следовательно, на том,
что высвечивается естественными измерениями категорий. Утвер-
ждая, мы осуществляем выбор категорий, потому что у нас име-
ются основания для выделения одних свойств и скрадывания дру-
гих. Следовательно, за пределами значения каждого истинного
утверждения остается то, что скрадывается или замалчивается
использованными в нем категориями.
Более того, поскольку естественные измерения категорий (пер-
цептивное, функциональное и т. д.) возникают из нашего взаи-
модействия с миром, свойства, передаваемые этими измерениями,
являются не свойствами объектов как таковых, а интерактивны-
ми свойствами, основывающимися на присущем человеку перцеп-
тивном аппарате, на человеческих представлениях о функциях
п т. д. Из этого следует, что истинные утверждения, осуществляе-
мые в терминах человеческих категорий, как правило, предпци-
руют не свойства объектов как таковых, а скорее, интерактивные
свойства, имеющие смысл только относительно человеческой дея-
тельности.
Делая истинное утверждение, мы должны выбрать категории
описания, и этот выбор включает в себя наши ощущения и цели
в данной ситуации. Предположим, вы говорите мне: «У нас сего-
дня вечером будет семинар, и мне нужно еще четыре стула. Вы
151
можете их принести?» Я отвечаю: «Несомненно» — и появляюсь
с жестким стулом, с креслом-качалкой, с креслом-скорлупкой и
пуфом. Оставив их в гостиной, я сообщаю вам на кухне: «Я при-
нес четыре стула, о которых вы просили». В этой ситуации мое
утверждение истинно, поскольку четыре объекта, которые я при-
нес, могут функционально использоваться как стулья на неофи-
циальном семинаре. Если бы вы вместо этого попросили меня
принести четыре стула для официального обеда, а я появился
бы с теми же объектами и сделал аналогичное утверждение, вы
не были бы столь благодарны и посчитали бы это утверждение
вводящим в заблуждение или ложным, поскольку пуф, жесткий
стул и кресло-качалка неприличны в качестве «стульев» на офи-»
циальном обеде.
Это показывает, что паши категории (например, СТУЛ) не
связаны жестко с естественными свойствами самих объектов. То,
что считается примером некоторой категории, зависит от наших
целей при ее использовании. Такая же точка зрения высказыва-
лась нами выше в дискуссии об Определении, где было показано,
что определение категорий осуществляется в терминах прототи-
пов и сущностей, находящихся в отношении семейного сходства с
ними, и зависит от целей человеческого понимания. Такие кате-
гории не фиксированы, ио могут быть сужены, расширены или
упорядочены в соответствии с нашими целями и другими факто-
рами контекста. Поскольку истинность утверждения зависит от
того, подходящими ли являются используемые в нем категории,
она всегда будет связана со способом понимания категории, ориен-
тированным на наши цели в данном контексте.
Есть много прекрасных примеров, показывающих, что в общем
случае предложения не могут быть истинными или ложными вне
зависимости от целей человека:
Франция шестиугольна.
Штат Миссури — параллелограмм.
Земля — шар.
Италия имеет форму сапога.
Атом — крошечная солнечная система с ядром в центре и
электронами, вращающимися вокруг него.
Свет состоит из частиц.
Свет состоит из волн.
Каждое из этих предложений истинно в рамках определенных
целей, в определенных отношениях и определенных контекстах.
Предложения «Франция шестиугольна» и «Штат Миссури — па-
раллелограмм» могут быть истинны для школьника, которому
надо начертить приблизительные карты этих географических
152
районов, но не для профессиональных картографов. Высказыва-
ние «Земля — шар» истинно до тех пор, пока это касается боль-
шинства из нас, но оно не может быть таковым при определении
точной орбиты искусственного спутника. Ни один уважающий
себя физик с 1914 года не считает, что атом представляет собой
крошечную солнечную систему, но это истинно для большинства
из нас относительно нашей повседневной деятельности и общего
уровня искушенности в математике и физике. Предложения «Свет
состоит пз частиц» и «Свет состоит из волн» кажутся противоре-
чащими друг другу, однако они оба считаются физиками истин-
ными в зависимости от того, какие свойства света выявляются
экспериментально.
Все это показывает, что истина зависит от категоризации в
следующих четырех аспектах:
— Утверждение может быть истинным только относительно не-
которого его понимания.
— Понимание всегда предполагает категоризацию, присущую че-
ловеку, которая является функцией интерактивных (а не ес-
тественных) свойств вещей и возникающих из нашего опыта
измерений.
— Истинность утверждения всегда связана со свойствами, кото-
рые высвечиваются использованными в нем категориями.
(Например, предложение «Свет состоит из волн» высвечива-
ет волнообразные свойства света и скрывает его корпускуляр-
ные свойства.)
— Категории не относятся к числу застывших и однородных об-
разований. Они определяются прототипами и сущностями, на-
ходящимися в отношении семейного сходства с ними, и в соот-
ветствии с разнообразными целями могут быть приспособлены
к контексту. Истинность утверждения всегда зависит от того,
уместна ли в данном случае использованная в нем категория,
а степень уместности, в свою очередь, меняется с изменением
целей человека и других аспектов контекста.
что НУЖНО ДЛЯ ПОНИМАНИЯ ПРОСТОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ
КАК истинного?
Для того чтобы понять предложение как истинное, мы долж-
ны сначала его просто понять. Рассмотрим часть того, что входит
в понимание таких простых предложений, как The fog is in front of
the mountain ‘Туман лежит перед горой’ и John fired the gun at
Harry ‘Джон выстрелил по Гарри из ружья’. Такие предложения
всегда произносятся как часть дискурсов определенного вида, и
153
их понимание в дискурсивном контексте скрывает нетривиальные
сложности, которыми мы здесь пренебрежем. Но даже если не
учитывать некоторых осложнений, вызываемых контекстом дис-
курса, процесс понимания таких предложений в любом случае
включает еще довольно много сложностей. Рассмотрим, какова
должна быть ситуация при понимании как истинного предложе-
ния «Туман лежит перед горой». Р^ак мы видели выше, использо-
вание проецирования требует интерпретации «тумана» п «горы»
как сущностей и приводит к перенесению на гору передне-задней
ориентации — ориентации, которая меняется от культуры к куль-
туре, дается относительно наблюдателя-человека и не является
внутренне присущим свойством горы. Далее в зависимости от
наших целей мы должны установить, находится ли то, что рас-
сматривается как «туман», в аккурат между нами и тем, что мы
выбрали как «гору», и при этом ближе к горе, а не с боку от нее,
не над ней и т. д. Существуют три способа проецирования на мир
плюс некоторые прагматические основания (связанные с нашим
восприятием и целями), определяющие большую или меньшую
уместность отношения быть впереди (in front of) по сравнению
с другими возможными отношениями. Таким образом, понима-
ние истинности или ложности высказывания «Туман лежит перед
горой» не сводится просто к (а) выбору прежде существовавших
и четко выделимых сущностей мира (тумана и горы) и (б) вы-
явлению наличия или отсутствия между этими сущностями неко-
торого внутренне присущего им отношения (независимо от лю-
бого наблюдателя-человека). Истинностная оценка скорее имеет
непосредственное отношение к проецированию и суждению, осу-
ществляемых человеком относительно определенных целей.
Анализ предложения «Джон выстрелил по Гарри из ружья»
поднимает другие проблемы. Очевидно, что его понимание свя-
зано с выбором людей по имени Джон и Гарри, с выбором объек-
та, соответствующего категории РУЖЬЕ, с пониманием того, что
значит выстрелить из ружья и выстрелить из него по кому-либо.
Однако понимание этих предложений не происходит in vacuo. Мы
понимаем их в соответствии с более общими категориями опыта,
например стрельбой в кого-либо*, запугиванием кого-либо, пспол-
* В переводе глагольные конструкции стрелять (по) п стрелять (в) и их
дериваты передают значение выражений с английскими лексемами fire и
shoot соответственно. Авторы в ряде контекстов различают их употребле-
ние: fire используется в значении ‘стрелять, вести огонь [из ружья]', a shoot—
с результативным оттенком значения ‘стрелять, застрелить [кого-либо]’. Сле-
довательно, выражения СТРЕЛЬБА/ВЫСТРЕЛ В КОГО-ЛИБО требуют ре-
зультативной интерпретации типа «пристреливание», «застреливание», а вы-
ражения СТРЕЛЬБА/ВЫСТРЕЛ (ПО КОМУ-ЛИБО) должны пониматься не-
результативно.— Прим, перев.
154
пением циркового номера или попытками представить любой из
этих актов в пьесе, фильме или шутке. Выстрел из ружья может
быть воплощением любой из этих категорий, и выбор подходящей
будет зависеть от контекста. Однако имеется лишь небольшой
набор категорий опыта, которым соответствует выстрел из ружья;
наиболее типичная из этих категорий — SHOOTING SOMEONE
‘СТРЕЛЬБА В КОГО-ЛИБО1, поскольку испугать и исполнить
цирковой номер можно многими различными способами, но застре-
лить — в обычном случае только одним.
Такпм образом, в этом примере мы можем рассматривать ка-
тегорию СТРЕЛЬБЫ В КОГО-ЛИБО как гештальт с приблизи-
тельно следующими измерениями:
Участники: Джон (стрелок), Гарри (мишень), ружье (инстру-
мент), пуля (инструмент, снаряд).
Компоненты гештальта: Нацеливание ружья в мишень.
Выстрел из ружья.
Пуля попадает в мишень.
Мишень поражена.
Этапы гештальта: Предварительное условие: Стрелок зарядил
ружье.
Начало: Стрелок нацеливает ружье в мишень.
Середина: Стрелок делает выстрел из ружья.
Конец: Пуля попадает в мишень.
Конечное состояние: Мишень поражена.
Каузация: Начало и середина делают возможным конец.
Середина и конец приводят к конечному состоя-
нию.
Замысел: Цель: Конечное состояние.
План: Удовлетворение предварительного условия,
выполнение начала и середины.
Предложение «Джон выстрелил по Гарри» обычно активизи-
рует гештальт СТРЕЛЬБА В КОГО-ЛИБО, который имеет такую
форму. В других контекстах оно могло бы активизировать другие
столь же сложные опытные гештальты (например, PERFORMING
A CIRCUS ACT ‘ИСПОЛНЕНИЕ ЦИРКОВОГО НОМЕРА1). Но
по существу предложение никогда не понимается само по себе
без активизации более значительного гештальта, который ограни-
чивает обычную область естественных измерений (например,
цель, этапы и т. д.). Какой бы гештальт ни был активизирован,
мы понимаем значительно больше того, что непосредственно со-
держится в предложении. Каждый такой гештальт обеспечивает
основание для понимания предложения в осмысленных для нас
терминах, т. е. в терминах опытных категорий нашей культуры.
155
В дополнении к более значительной категории опыта, активи-
зируемой предложением, для категоризации ВЫСТРЕЛА (FI-
RING) и РУЖЬЯ (GUN) мы используем информационно бога-
тые прототипы. До тех пор, пока контекст не заставит нас делать
иначе, мы понимаем ружье как прототипическое ружье с его
обычными прототипическими перцептивными, двигательными*
функциональными и целевыми свойствами. До тех пор, пока кон-
текст не даст дополнительной информации, активизируемое пред-
ставление не ассоциируется с ружьем в виде зонтика пли чемо-
данчика, а используемая в выстреле обычная моторная програм-
ма, подходящая одновременно и ВЫСТРЕЛУ и РУЖЬЮ, заклю-
чается в том, чтобы держать ружье горизонтально и нажимать на
спусковой крючок. До тех пор, пока это не станет ясно из кон-
текста, мы не можем представить себе нечто вроде устройства
Руби Гольдберга, в котором спусковой крючок привязан веревоч-
кой, скажем, к дверной ручке.
Понимание предложения зависит от способа соединения ге-
штальтов друг с другом, как «меньших» гештальтов (РУЖЬЕ,
ВЫСТРЕЛ, ПРИЦЕЛИВАНИЕ (AIMING) и т. д.), так и
«больших» (СТРЕЛЬБА В КОГО-ЛИБО или ИСПОЛНЕНИЕ
ЦИРКОВОГО НОМЕРА). Только в связи с такими способами по-
нимания и возникают вопросы об истинности. Истинность очевид-
на тогда, когда понимание предложения достаточно тесно соотно-
сится с пониманием происшедших событий. Но что случится,
если существует расхождение между нормальным пониманием
предложения и пониманием событий? Пусть, например, Джон в
изобретательной манере, Руби Гольдберга устанавливает ружье
таким образом, чтобы оно было нацелено на то место, где через
некоторое время может оказаться Гарри, а затем привязывает
веревочку к спусковому крючку. Рассмотрим два случая:
A: John’s scratching his ear causes the gun to fire at Harry.
‘Ружье выстрелило по Гарри, потому что Джон неловко
почесался’.
В: Harry’s opening door causes the gun to fire at Harry.
’Ружье выстрелило по Гарри, потому что Гарри открыл
дверь’.
В случае А ответственность за выстрел ложится на действия
Джона, в то время, как в В — на действия Гарри. Это делает А
ближе обычному пониманию предложения «Джон выстрелил по
Гарри из ружья». Тем самым, если бы от нас потребовали, мы
бы, наверное, были готовы сказать, что А — это случаи, в кото-
ром высказывание «Джон выстрелил по Гарри из ружья» истин-
но. Однако случай В так далек от нашего прототипического пони-
156
мания намеренного выстрела, что мы, наверное, не захотели бы
объявить это высказывание истинным. Но мы едва ли захотели
бы сказать и то, что оба высказывания безоговорочно ложны,
поскольку за выстрел несет ответственность прежде всего Джон.
Вместо этого мы предпочли бы объяснить, а не просто ответить
«Истинно» или «Ложно». Это обычно случается в таких ситуа-
циях, когда понимание событий из-за некоторых отклонений от
прототипа не совпадает с обычным пониманием предложения.
Результаты этого раздела могут быть сформулированы следую-
щим образом:
1. Понимание предложения как истинного в данной ситуации
требует понимания предложения и понимания ситуации.
2. Мы понимаем предложение как истинное, когда понимание
предложения достаточно тесно соотносится с пониманием
ситуации.
3. Достижение такого понимания ситуации, которое соответ-
ствовало бы пониманию предложения, может потребовать:
а. Проецирования способа ориентации на объект, для кото-
рого он не является внутренне присущим свойством
(например, интерпретация горы как сущности, имеющей
переднюю сторону);
б. Проецирования структуры сущности на нечто, не име-
ющее границ в точном смысле (например, на туман,
гору);
в. Обеспечения основания, в терминах которого предложе-
ние получает осмысление, т. е. активизации опытного
гештальта (например, гештальтов СТРЕЛЬБА В КОГО-
ЛИБО, ИСПОЛНЕНИЕ ЦИРКОВОГО НОМЕРА) и по-
нимания ситуации в его терминах;
г. Достижения «нормального» понимания предложения в
терминах его категорий (например, РУЖЬЕ, ВЫ-
СТРЕЛ), определяемых прототипом, и попытки понять
ситуацию в терминах тех же категорий.
ЧТО НУЖНО ДЛЯ ПОНИМАНИЯ КОНВЕНЦИОНАЛЬНОЙ МЕТАФОРЫ
КАК ИСТИННОЙ?
Мы выяснили, что входит в понимание простого (пеметафори-
ческого) предложения как истинного. Теперь мы хотим выдви-
нуть предположение, согласно которому добавление конвенцио-
нальной метафоры ничего не меняет. По существу, предложения
с конвенциональными метафорами понимаются так же. Возьмем
предложение типа Inflation has gone up ‘Инфляция возросла’.
Понимание ситуации, в которой это предложение осмыслялось бы
157
как истиное, включает две проекции. Мы должны выбрать при-
меры инфляции и приписать им вещественный смысл, что затем
позволит определять количество «инфляционного» вещества и
рассматривать его возрастание. Кроме того, мы должны проеци-
ровать на возрастание UP (‘ВВЕРХ’) — ориентацию. Эти два
«способа проецирования определяют две конвенциональных мета-
форы: INFLATION IS A SUBSTANCE ‘ИНФЛЯЦИЯ - ЭТО ВЕ-
ЩЕСТВО’ (онтологическая метафора) и MORE IS UP ‘УВЕЛИ-
ЧЕНИЕ НАПРАВЛЕНО ВВЕРХ’ (ориентационная метафора).
’Существует одно принципиальное различие между проекциями
на ситуацию в этом примере и в примере, приведенном выше, а
именно «Туман лежит перед горой». В случае тумана мы пони-
маем нечто материальное по модели чего-то другого материаль-
ного, но более четко очерченного — ограниченного материального
объекта. В случае передней части мы понимаем физическую
ориентацию горы в терминах другой физической ориентации —
ориентации наших тел. В обоих случаях нечто материальное по-
нимается в терминах чего-то еще, что также материально. Други-
ми словами, мы понимаем одну сущность в терминах чего-то еще
того же рода. Однако в случае конвенциональной метафоры мы
понимаем одну сущность в терминах чего-то еще другого рода.
Например, в предложении «Инфляция возросла» инфляция (яв-
ляющаяся абстрактным понятием) понимается в терминах физи-
ческого вещества, а возрастание инфляции (которое тоже
.абстрактно)—в терминах физической ориентации (up). Таким
образом, единственное различие заключается в том, включает ли
проецирование сущности одного и того же рода или сущности
различных родов.
В процессе понимания предложения «Инфляция возросла» как
истинного мы выполняем следующее:
1. Мы понимаем ситуацию с помощью метафорического прое-
цирования двумя способами:
а. Мы рассматриваем инфляцию как ВЕЩЕСТВО (по-
средством оптологической метафоры).
б. Мы рассматриваем УВЕЛИЧЕНИЕ как направленное
ВВЕРХ (посредством ориентационной метафоры).
2. Мы понимаем предложение в терминах этих же двух мета-
фор.
3. Это позволяет нам совместить понимание предложения с
пониманием ситуации.
Таким образом, понимание истины в терминах метафорическо-
го проецирования не отличается существенно от понимания ее в
терминах неметафорического проецирования. Единственное раз-
2158
личие состоит в том, что метафорическое проецирование сопряже-
но с пониманием сущности одного рода в терминах сущности дру-
гого рода. То есть метафорическое проецирование включает сущ-
ности двух различных родов, а неметафорическое — сущности
только одного рода.
То же имеет место и в случае структурных метафор. Возьмем
предложение типа John defended his position in the argument
‘Джон отстоял свою позицию в споре’. Как мы видели выше, опыт
спора частично структурирован в терминах гештальта ВОЙНА
на основе метафоры СПОР — ЭТО ВОЙНА. Поскольку спор явля-
ется метафорическим видом опыта, структурированным конвен-
циональной метафорой СПОР — ЭТО ВОЙНА, из этого следует,,
что ситуация спора может быть понята в этих же метафорических
терминах. Понимание ситуации спора будет включать одновре-
менно ее интерпретацию и в терминах гештальта БЕСЕДА
(CONVERSATION), и в терминах гештальта ВОЙНА. Если пони-
мание ситуации таково, что какой-то фрагмент беседы сочетается
с успешной защитой в гештальте ВОЙНА, тогда понимание пред-
ложения будет соответствовать пониманию ситуации, и мы посчи-
таем предложение истинным.
В обоих случаях — метафорическом и неметафорическом —
наше мнение о том, как мы понимаем истину, зависит от взгляда
на понимание ситуации. Если мы принимаем точку зрения, со-
гласно которой метафора по своей природе скорее понятпйна,
нежели является принадлежностью «всего лишь языка», то кон-
цептуализация ситуаций в метафорических терминах вполне есте-
ственна. Так как мы можем концептуализировать в метафориче-
ских терминах ситуации, становится возможным рассматривать
и предложения, содержащие метафоры, с точки зрения их соот-
ветствия ситуациям, понимаемым в том смысле, в котором мы их.
концептуализируем.
КАК МЫ ПОНИМАЕМ НОВЫЕ МЕТАФОРЫ КАК ИСТИННЫЕ?
Мы только что установили, что определение соответствия кон-
венциональных метафор нашему представлению об истине проис-
ходит таким же способом, как и в случае неметафорических пред-
ложений. В обоих случаях понимание предложения как истинно-
го в данной ситуации включает согласование понимания предло-
жения с пониманием ситуации. Так как понимание ситуации мо-
жет включать конвенциональные метафоры, предложения с ними
не порождают никаких особенных проблем для нашего представ-
ления об истине. Это наводит на мысль, что то же представление
159>
сб истине должно работать и в примерах с новыми, неконвенцио-
нальными метафорами.
Для того, чтобы убедиться в этом, рассмотрим две связанных
по смыслу метафоры, одну — конвенциональную, а другую —
неконвенциональную:
Tell me the story of your life (конвенциональная метафора).
‘Расскажите мне историю вашей жизни’.
Life’s... a tale told by an idiot, full of sound and fury, signifying
nothing (неконвенциональная метафора).
‘Жизнь...—это сказка, рассказанная идиотом, полная шума и
ярости, не значащая ничего’.
Начнем с примера «Расскажите мне историю вашей жизни»,
содержащего конвенциональную метафору LIFE IS A STORY
‘ЖИЗНЬ — ЭТО НЕКАЯ ИСТОРИЯ’. Эта метафора пустила глу-
бокие корни в нашей культуре. Предполагается, что жизнь каж-
дого структурируется как повествование, и вся биографическая и
автобиографическая традиция основывается на этом предположе-
нии. Допустим, кто-нибудь попросит вас рассказать историю
вашей жизни. Что вы делаете? Вы строите связное повествование,
начинающееся на заре вашей жизни и простирающееся до настоя-
щего. В обычном случае повествование будет иметь следующие
характерные черты:
Участники: Вы и другие люди, «сыгравшие роль» в вашей
жизни.
Компоненты гештальта: Исходные установки, значимые фак-
ты, эпизоды и значимые состояния (включая
настоящее состояние и некоторое исходное со-
стояние) .
Этапы гештальта: Предварительное условие: Исходные уста-
новки для начала.
Начало: Исходное состояние, сопровождаемое
эпизодами из того же временного контекста.
Середина: Различные эпизоды и значимые состо-
яния в их временной последовательности.
Конец: Настоящее состояние.
Линейная последовательность: Различные временные и/или
причинные связи между последовательными эпи-
зодами и состояниями.
Каузация: Различные причинные отношения между эпизода-
ми и состояниями.
Замысел: Цель: Желаемое состояние (которое может быть в
будущем).
160
План: Последовательность эпизодов, к созданию
которой вы приступили и которая имеет
причинную связь с целью.
или: Событие или последовательность событий,
которые приводят вас в значимое состояние,
позволяющее достигнуть цели через ряд
естественных этапов.
Это значительно упрощенный вариант типичного опытного
гештальта, позволяющего придать связность жизненным событи-
ям, представив их как некую ИСТОРИЮ. Мы опустили различ-
ные сложности, например то, что каждый эпизод может сам по
себе быть повествованием более низкого уровня с похожей струк-
турой. Не всякая история жизни будет содержать полный набор
указанных структурных измерений.
Заметьте, что понимание вашей жизни в терминах связного
повествования включает высвечивание одних участников и частей
гештальта и игнорирование или утаивание других. Оно предпола-
гает рассмотрение вашей жизни в терминах этапов, причинных
связей между частями гештальта, а планы подразумевают дости-
жение цели или ряда целей. Вообще история жизни наводит связ-
ную структуру на высвеченные элементы вашей жизни.
Если вы расскажете такую историю и затем скажете: That is
the story of my life ‘Вот история моей жизни’, вы будете законно
считать себя говорящим истину, если вы на самом деле рассмат-
риваете участников и события, которые высвечиваются гешталь-
том, как значимые и действительно воспринимаете их соответ-
ствующими друг другу и взаимосвязанными таким образом, как
это определяется структурой повествованпя. В этом случае про-
блема истины заключается в том, согласуется ли связность собы-
тий, обусловленная повествованием, со связностью, которую вы
видите в своей жизни. И эта связность, обнаруживаемая вами в
вашей жизни, придает ей смысл и значение.
Теперь спросим, что включается в понимание истинности не-
конвенциоиальной метафоры «Жизнь... — это сказка, рассказанная
идиотом, полная шума и ярости, не значащая ничего». Эта некон-
венциональная метафора активизирует конвенциональную метафо-
ру ЖИЗНЬ — ЭТО НЕКАЯ ИСТОРИЯ. Наиболее характерная
особенность историй, рассказываемых идиотами, заключается в
их бессвязности. Они начинаются так же, как и обычные исто-
рии с этапами, причинными связями, далеко идущими целями,
но внезапно рассказ начинает снова и снова перескакивать с
одного на другое, лишая нас возможности установить связь собы-
тий и вообще обнаружить какую-либо связность. Такая история
жизни не была бы для нас связной, и, следовательно, не было бы
11 Язык и моделирование социального взаимодействия
161
никакой возможности придать пашей жизни смысл и значение..
Не было бы способа выделения в нашей жизни событий значи-
мых, т. е. способствующих достижению цели, связанных причинно
с другими значимыми событиями, соответствующих определенным
этапам и т. д. В жизни, рассматриваемой как сказка идиота,
эпизоды «полные шума и ярости» представляли бы периоды
безумия, мучительной борьбы и, возможно, насилия. В обычной
истории жизни такие события рассматривались бы как очень
серьезные— травмирующие, очистительные, губительные или кри-
тические. Однако модификатор «не значащая ничего» сводит на
нет любую возможную значимость событий, указывая вместо это-
го на невозможность интерпретации эпизодов в терминах при-
чинных связей, целей или поддающихся распознаванию этапов в
составе некоторого связного целого.
Если мы действительно так представляем себе пашу жизнь и
жизнь других людей, то мы должны считать эту метафору истин-
ной. А считать ее истинной многим из нас позволяет то, что мы
обычно осознаем события нашей жизни в терминах метафоры
ЖИЗНЬ - ЭТО НЕКАЯ ИСТОРИЯ. Мы постоянно ищем смысл
в нашей жизни, отыскивая связи, которые будут соответствовать
тому или иному виду связности повествования о жизни. И мы
постоянно рассказываем такие истории и живем в соответствии
со словами, которыми при этом пользуемся. Когда жизненные
обстоятельства меняются, мы обязательно пересматриваем исто-
рию пашей жизни, отыскивая в событиях новые закономерности.
Метафора ЖИЗНЬ... - ЭТО СКАЗКА, РАССКАЗАННАЯ
ИДИОТОМ может хорошо подойти тем людям, жизненные обсто-
ятельства которых меняются так радикально, быстро и неожи-
данно, что нельзя даже представить себе никакого связного рас-
сказа о жизни.
Хотя мы установили, что такие новые, некопвенциопальпые
метафоры соответствуют нашему общему представлению об исти-
не, следует вновь подчеркнуть, что проблемы истины находятся
среди наименее существенных и интересных проблем, возникаю-
щих при исследовании метафоры. Реальная значимость метафоры
ЖИЗНЬ... - ЭТО СКАЗКА, РАССКАЗАННАЯ ИДИОТОМ состо-
ит в том, что, пытаясь осознать, каким образом опа могла бы быть
истинной, мы приходим к возможности нового понимания нашей
жизни. Эта метафора высвечивает тот факт, что мы постоянно
живем, ожидая от себя и от других способности соотнести наши
жизни с некоторым связным повествованием, но это представле-
ние часто не соответствует реальности в тех случаях, когда наи-
более важные события пашей жизни — те, которые полны шума
и ярости, — пе соответствуют никакому связному целому и, следо-
162
вательно, ничего пе значат. Функцией метафоры ЖИЗНЬ... —
ЭТО СКАЗКА, РАССКАЗАННАЯ ИДИОТОМ является активиза-
ция метафоры ЖИЗНЬ — ЭТО НЕКАЯ ИСТОРИЯ, которая пред-
полагает повседневную деятельность с постоянной установкой па
соединение важных эпизодов в связное целое — разумное повест-
вование о жизни. Воздействие метафоры заключается в активиза-
ции этой установки и в указании на то, что часто она может
пе выполняться.
ПОНИМАНИЕ СИТУАЦИИ: РЕЗЮМЕ
В этой главе нами разрабатывались элементы эмпирического
представления об истине. Наше представление об истине основы-
вается на понимании. Центральным для этой теории является
анализ процесса понимания ситуации. Вот резюме того, что было
сказано по этому вопросу:
Прямое непосредственное понимание. Существует много таких
вещей, которые мы понимаем сразу благодаря нашей прямой
вовлеченности в материальное — неотъемлемую часть нашего не-
посредственного окружения.
Структура сущности: Мы понимаем самих себя как сущности,
имеющие границы, и так же воспринимаются нами некоторые
объекты, с которыми мы вступаем в прямой контакт.
Структура ориентации: В нашем представлении мы сами и
другие объекты обладают определенной ориентацией относи-
тельно окружения, в котором мы функционируем (вверх-
вниз, в—вне, передняя часть — задняя часть, па—от и т. д.).
Измерения опыта: Существуют измерения опыта, в терминах
которых мы функционируем большую часть времени, осущест-
вляя прямое взаимодействие с другими людьми и непосредст-
венным материальным и культурным окружением. Мы катего-
ризируем сущности, с которыми прямо сталкиваемся, и непо-
средственный опыт, приобретеппый нами, структурируется в
терминах этих категорий.
Эмпирические гештальты: Наши объектные и субстанциональ-
ные категории являются гештальтами, обладающими, по край-
ней мере, следующими измерениями: перцептивным, измере-
нием двигательной активности, измерением часть!целое, функ-
циональным п целевым измерениями. Наши категории
непосредственных действий, деятельности, событий и опыта
представляют собой гештальты, имеющие, по крайней мере,
следующие измерения: участники, части, двигательная актив-
ность, перцепция, этапы, линейная последовательность (час-
11* 163
• тей), причинные отношения, замысел (цели/планы для дей-
ствий и конечные состояния для событий). Они определяют
естественные измерения нашего непосредственного опыта. Не
все из них будут играть роль в каждом виде непосредствен-
ного опыта, но в общем случае большинство так или иначе
участвовать будет.
Фон: Эмпирический гештальт обычно служит фоном для пони-
мания того, что воспринимается нами как некоторый аспект
гештальта. Следовательно, лицо или объект может быть поня-
то как участник гештальта, а действие — как часть гештальта.
Один гештальт может предполагать наличие другого, а тот, в.
свою очередь, может предполагать наличие третьего и т. д.
В результате обычно возникает исключительно богатая фоно-
вая структура, необходимая для полного понимания любой дан-
ной ситуации. Большая часть этой фоновой структуры никогда
не осознается, поскольку ее наличие предполагается в подавля-
ющем большинстве наших повседневных действий и событий.
Высвечивание'. Понимание ситуации как пример использова-
ния эмпирического гештальта включает набор элементов ситу-
ации по критерию соответствия измерениям гештальта — па-
пример, выбор компонентов опыта, являющихся участниками,,
частями, этапами и т. д. гештальта. Тем самым процесс пони-
мания высвечивает те компоненты ситуации, которые соответ-
ствуют гештальту, и скрывает или преуменьшает значимость
тех, которые ему не соответствуют.
Интерактивные свойства: Свойства объектов и событий, кото-
рые мы пепосредствепно узнаем из опыта, являются продук-
том взаимодействия с ними в характерном для нас окруже-
нии. То есть они могут быть не внутренне присущими свой-
ствами объектов, а скорее интерактивными свойствами.
Прототипы: Каждая категория структурируется в терминах
прототипа, и некоторая сущность может считаться представи-
телем категории благодаря тем отношениям, которыми опа
связана с прототипом.
Косвенное понимание. Только что было описано, как мы пони-
маем компоненты ситуации, которые с точки зрения нашего
непосредственного опыта имеют довольно четкие границы. Но на
протяжении всего исследования мы видели, что многие компонен-
ты нашего опыта не могут быть четко очерчены в терминах его
естественно возникших категорий. Это, как правило, присуще
человеческим эмоциям, абстрактным понятиям, мыслительной дея-
тельности, времени, работе, человеческим установлениям, соци-
164
альной практике и т. д. и даже материальным объектам, не име-
ющим внутренне присущих им границ или способов ориентации.
Хотя большинство из этих компонентов допускает непосредствен-
ное восприятие, ни один из них не может быть понят сам по себе.
Мы должны понимать их в терминах других сущностей и собы-
тий, относящихся обычно к другим родам.
Как мы видели, такое понимание ситуации, согласно которо-
му туман находится перед горой, требует от нас интерпретации
тумана и горы как сущностей. Оно принуждает нас также прое-
цировать на гору передне-заднюю ориентацию. Этп проекции
встроены в само наше восприятие. Мы воспринимаем туман и
гору как сущности и наделяем гору передней стороной, перед ко-
торой находится туман. Передне-задняя ориентация, устанавли-
ваемая нами для горы, является, очевидно, интерактивным свой-
ством, что верно и в отношении статуса тумана и горы как сущ-
ностей. Здесь мы встречаемся с примером косвенного понимания,
при котором одни материальные феномены понимаются в терми-
нах других, имеющих более четкие очертания.
В процессе косвенного понимания мы используем ресурсы
непосредственного понимания. В примере с туманом и горой ис-
пользуется структура сущности и структура ориентации. В этом
случае мы остаемся в единой области — области материальных
объектов. Но косвенное понимание по большей части предполага-
ет понимание сущности или опыта одного рода в терминах ана-
логичных категорий другого рода — т. е. понимание посредством
метафоры. Как мы установили, все ресурсы, используемые в пря-
мом, непосредственном понимании, включаются в процесс косвен-
ного понимания посредством метафоры.
Структура сущности: Структура сущности и вещества наво-
дится онтологической метафорой.
Структура ориентации: Структура ориентации наводится ори-
ентационной метафорой.
Измерения опыта: Структурная метафора предполагает струк-
турирование сущности или опыта одного рода в терминах ана-
логичных категорий другого рода, но в обоих случаях исполь-
зуются одни и те же измерения опыта (например, части, эта-
пы, замыслы и т. д.).
Эмпирические гештальты: Структурная метафора предполага-
ет наведение части структуры одного гештальта на другой.
। Фон: Эмпирические гештальты играют роль фона в метафори-
ческом понимании, такая же функция присуща им в немета-
। форическом понимании.
165
Высвечивание: Метафорическое и неметафорическое высвечи-
вание обслуживаются одним и тем же механизмом. То есть
эмпирический гештальт, привнесенный в ситуацию посредст-
вом метафоры, определяет выбор тех элементов ситуации,
которые соответствуют его измерениям — он способствует вы-
бору своих собственных участников, частей, этапов и т. д. Эти
элементы ситуации и высвечиваются метафорой, а то, что не
высвечивается, преуменьшается или скрывается.
Поскольку новые метафоры высвечивают те сущности, которые
обычно игнорируются привычной нам понятийной структурой, эти
метафоры становятся наиболее замечательными примерами высве-
чивания.
Интерактивные свойства: Все измерения нашего опыта по сво-
ей природе интерактивны, и все эмпирические гештальты
включают интерактивные свойства.
ПрсУтотипы: Как метафорические, так и неметафорические ка-
тегории структурируются в терминах прототипов.
Истина основывается на понимании. Мы убедились, что те же
восемь сторон нашей понятийной системы, которые участвуют в
процессе прямого непосредственного понимания ситуации, высту-
пают в аналогичных функциях и в косвенном понимании. Эти
стороны привычной пам понятийной системы используются при
понимании ситуации как в метафорических, так и в неметафори-
ческих терминах. Именно потому, что мы понимаем ситуации в
терминах нашей концептуальной системы, мы можем, используя
эту концептуальную систему, понимать утверждения как истин-
ные, то есть как соответствующие или не соответствующие наше-
му предс! явлению о ситуации. Следовательно, истина является
функцией пашей понятийной системы. Это имеет место потому,
что многие из наших понятий по своей природе метафоричны, и
потому, что мы понимаем ситуации в терминах тех понятий, ме-
тафоры которых могут быть истинными или ложными.
СУЩНОСТЬ ЭМПИРИЧЕСКОГО ПОДХОДА К ИСТИНЕ
Мы понимаем утверждение как истинное в данной ситуации
тогда, когда с точки прения наших целей понимание утверждения
достаточно точно совпадает с пониманием ситуации.
Это основное положение нашей эмпирической теории истины,
имеющей следующие характеристики.
Во-первых, наша теория и корреспондентиая теория истины
имеют некоторые общие элементы. Согласно наиболее простым
представлениям корреспондептной теории, утверждение имеет объ-
166
ективное значение, которое устанавливает его условия истинно-
сти. Истина определяется прямым соответствием (или корреспон-
денцией) утверждения некоторому положению вещей в мире.
Мы отвергаем такую упрощенческую картину прежде всего
потому, что она игнорирует то обстоятельство, что истина в опре-
деленном отношении основывается па понимании. Эмпирический
подход, который мы предлагаем, представляет собой корреспоп-
дептную теорию в следующем смысле:
Теория истины — это теория того, что значит попять утвер-
ждение как истинное или ложное в определенной ситуации.
Всякое соответствие между тем, что мы говорим, и некоторым
положением вещей в мире всегда определяется нашим пони-
манием утверждения и этого положения вещей. Конечно, по-
нимание ситуации является результатом взаимодействия с нею
самой. Однако мы способны осуществлять истинные (или
ложные) высказывания о мире потому, что оказывается воз-
можным соответствие (или несоответствие) нашего понимания
высказывания нашему пониманию ситуации, в которой оно
производится.
Поскольку мы понимаем ситуации и высказывания в терминах
нашей понятийной системы, истина для нас всегда оказывает-
ся связанной с нею. Подобным же образом, поскольку понима-
ние всегда частично, у нас пет доступа ко «всей истине» пли к
какому бы то пи было точному представлению о реальности.
Во-вторых, понимание какой-либо сущности требует ее введе-
ния в связную структуру, соотносимую с понятийной системой.
Следовательно, истина всегда будет частично зависеть от связ-
ности. Это дает нам элементы теории связности.
В-третьих, понимание требует также обоснования в опыте.
Согласно эмпирической точке зрения, понятийная система возни-
кает из нашей постоянной успешной деятельности в определен-
ном материальном и культурном окружении. Наши категории
опыта и организующие их измерения не только берут начало в
нашем опыте, но и постоянно поверяются непрерывной успешной
деятельностью всех представителей пашей культуры. Это дает нам
элементы теории прагматики.
В-четвертых, эмпирическая теория истины и классический
реализм имеют некоторые общие элементы, однако к ппм не от-
носится упорное отстаивание последним понятия абсолютной
истины. Наоборот, принимается как данное, что:
Материальный мир является тем, что он есть. Культуры явля-
ются тем, что они есть. Люди являются тем, что они есть.
167
Люди успешно общаются в их материальном и культурном
окружении. Они постоянно взаимодействуют с реальным
миром.
Присущий человеку процесс категоризации ограничивается
реальностью, поскольку он характеризуется в терминах есте-
ственных измерений опыта, постоянно поверяемых материаль-
ным и культурным взаимодействием. Классический реализм
сосредотачивается, скорее, на физической реальности, чем на
культурной и субъективной реальности. Но социальные, поли-
тические, экономические и религиозные институты и функцио-
нирующие в них человеческие существа не менее реальны,
чем деревья или камни. Поскольку наше представление об ис-
тине распространяется как на социальную и субъективную
реальность, так и на физическую реальность, оно может рас-
сматриваться как попытка расширить реалистическую тенден-
цию.
Эмпирическая теория отличается от классического объектив-
ного реализма в следующем важнейшем отношении: Челове-
ческие понятия соответствуют не внутренне присущим свой-
ствам вещей, а только их интерактивным свойствам. Это есте-
ственно, поскольку понятия могут быть метафоричны по своей
природе и меняться от культуры к культуре.
В-пятых, люди, понятийные системы которых сильно отлича-
ются от нашей собственной, могут понимать мир совершенно не
так, как мы. Следовательно, они могут иметь совершенно иной
набор истин по сравнению с нами и обладать совершенно други-
ми критериями истинного и реального.
Из этого описания должно быть ясно, что в нашем подходе к
истине нет ничего радикально нового. Он включает некоторые
центральные идеи феноменологической традиции, такие, как отказ
от эпистемологического фундаментализма, подчеркивание цен-
тральной роли тела в структурировании опыта и важность этой
структуры для процесса понимания. Наш взгляд на истину соот-
ветствует также ключевым элементам поздней философии Вит-
генштейна: представлению о категоризации как о «семейном сход-
стве», отрицанию рисуночной теории значения, отрицанию ком-
понентной теории значения и упору на зависимость значения от
контекста и от нашей'собственной понятийной системы.
ЭЛЕМЕНТЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОНИМАНИЯ
В ТЕОРИЯХ «ОБЪЕКТИВНОЙ ИСТИНЫ»
Теория истины, основывающаяся на понимании, очевидно, не
является теорией «совершенно объективной истины». Мы не ве-
рим в существование такой сущности, как абсолютная истина, и
168
мы думаем, что бессмысленно пытаться построить для нее тео-
рию. Тем не менее в западной философии традиционно допуска-
ется возможность существования абсолютной истины и предпри-
нимаются попытки ее интерпретации. Нам хотелось бы указать
на то, что большинство известных современных исследований по
этой проблеме основывается на тех сторонах человеческого по-
нимания, на исключение которых они претендуют.
Наиболее ясный случай представлен в той интерпретации ис-
тины, которая дается в модельно-теоретических исследованиях,
например, в традициях Крипке и Монтегю. Модели конструиру-
ются из универсума дискурса, рассматриваемого как множество
сущностей. Относительно этого множества сущностей мы можем
определять состояния мира, в которых устанавливаются все связи
между сущностями и все имеющиеся у них свойства. Предпола-
гается, что понятие состояния мира является достаточно общим
для того, чтобы быть приложимым к любой мыслимой ситуации,
включая реальный мир. В такой системе предложения типа
«Туман лежит перед горой» не представляли бы никакой пробле-
мы, поскольку имелась бы сущность, соответствующая туману,
сущность, соответствующая горе, и отношение «быть перед [чем-
либо]», связывающее эти две сущности. Но такие модели не соот-
носятся с миром самим по себе, свободным от человеческого по-
нимания, поскольку в мире нет четко определенных сущностей,
соответствующих горе и туману, а у горы нет внутренне прису-
щей ей передней стороны. Структура сущности и передне-задняя
ориентация возникают благодаря человеческому пониманию. Лю-
бая попытка дать представление об истинности высказывания
«Туман лежит перед горой» в таких модельно-теоретических тер-
минах не будет представлением об объективной, абсолютной исти-
не, поскольку это предполагает наличие в моделях строевых эле-
ментов человеческого понимания.
То же может быть сказано и о попытках распространить на
теорию истинностного значения ограничений классического опре-
деления истины Тарского:
«S» истинно, если, п только если, S...
или более современные версии типа:
«S» истинно, если, и только если р (где р — утверждение па
некотором универсально применимом логическом языке).
Избитый прототип таких теорий, высказывание «Снег бел»
истинно, если, и только если, снег бел, кажется вполне разум-
ным, поскольку разумно было бы полагать, что существует некий
смысл в том, что снег может быть объективно идентифицирован,
и в том, что он обладает внутренне присущим ему свойством
белизны. А как быть с таким вот случаем:
169
«Туман лежит перед горой» истинно, если, и только если,
туман лежит перед горой.
Поскольку мир не содержит четко идентифицируемых сущно-
стей туман и гора и поскольку горы не обладают внутренне при-
сущими им передними сторонами, теория может работать только
относительно некоторого человеческого понимания того, чем яв-
ляется передняя сторона для горы, и относительно некоторого
способа выявления границ тумана и горы. Проблема даже еще
хитрее, поскольку пе всем человеческим существам присущ одни
п тот же способ проецирования передней стороны на горы. Для
того чтобы определение истины работало, в пего следует ввести
некоторые элементы человеческого понимания.
Имеется и другое важное различие между нашим подходом к
истине в терминах понимания и обычными попытками дать пред-
ставление об истине, свободное от человеческого понимания. Раз-
личные представления об истине приводят к возникновению раз-
личных представлений о значении. С пашей точки зрения, значе-
ние зависит от понимания. Предложение пе может ничего значить
для вас, пока вы его пе поймете. Более того, значение всегда явля-
ется значением для кого-либо. Нет такой сущности, как значение
предложения само по себе, вне зависимости от каких бы то ни
было людей. Когда мы говорим о значении предложения, это всег-
да значение для кого-либо, для реального лица или гипотетиче-
ского типичного представителя языкового сообщества.
Здесь наша теория радикально отличается от стандартных тео-
рий значения. Стандартные теории предполагают, что возможно
дать представление об истине самой по себе, независимо от чело-
веческого понимания, и что теория значения будет основываться
на такой теории истины. Мы не видим никакой возможности для
подобной программы работы и думаем, что единственный выход
заключается в том, чтобы положить в основу обеих теорий — тео-
рии значения и теории истины — теорию понимания. Метафора,
как конвенциональная, так и неконвенциопальпая, играет цен-
тральную роль в такой исследовательской программе. Метафоры
по сути своей являются феноменами, обеспечивающими понима-
ние, и имеют мало общего с объективной реальностью, если тако-
вая существует. Тот факт, что наша понятийная система в своей
основе метафорична, -тот факт, что мы понимаем мир, думаем и
действуем в метафорических терминах, что метафоры не просто
понимаются, по к тому же могут обладать свойствами значимости
и истинности, — все это говорит о том, что адекватный подход
к значению и истине может основываться только на понимании.

Р. Фишер, У. Юри
ПУТЬ К СОГЛАСИЮ
(СОГЛАШЕНИЕ БЕЗ УЩЕРБА
ДЛЯ ДОГОВАРИВАЮЩИХСЯ СТОРОН)
ВВЕДЕНИЕ
Нравится вам это или нет, но вы — договаривающаяся сторо-
на. Переговоры есть житейский факт. Вы обсуждаете с начальни-
ком возможность увеличения вам жалованья. Договариваетесь с
незнакомым человеком о цене продаваемого им дома. Два юриста
стремятся разрешить тяжбу, связанную с автомобильной аварией.
Несколько нефтяных компаний намечают совместную разведку
нефти в открытом море. Муниципальный чиновник встречается с
руководителями профсоюза, чтобы предотвратить забастовку на
городском транспорте. Государственный секретарь США участву-
ет в заседании совместно с другой стороной, Советским Союзом,
желая добиться соглашения об ограничении ядерных вооружений.
И все это переговоры.
Каждый из нас ежедневно о чем-то договаривается. Подобно
мольеровскому господину Журдену, который обрадовался, когда
узнал, что он всю жизнь говорил прозой, люди ведут переговоры,
подчас не осознавая этого. Муж договаривается с женой о том,
куда они пойдут вечером, и с сыном, когда ему нужно лечь спать.
Переговоры — это основное средство добиться желаемого от окру-
жающих. Это взаимообмен сообщениями, цель которого — достичь
соглашения в ситуации, когда ваши интересы в чем-то совпадают,
а в чем-то и не совпадают с интересами другой стороны.
Изо дня в день растет лавина вопросов, требующих перегово-
ров; конфликт становится развивающейся отраслью. Все хотят
участвовать в' решёнйи^аЖнШ: дЖ^их~шроблем/ и все меньше
остается людей, согласных подчиняться чужой воле. Люди расхо-
Roger Fisher, William Ury. Getting to YES. Negotiating Agreement
Without Giving In. Ed. by Bruce Patton. Penguin Books, New York, 1984.
Из данной книги публикуются: Введение, главы 1, 6 и 8.
© by R. Fisher and W. Ury, 1981.
173
дятел друг с другом во мнениях и используют переговоры для
того, чтобы справиться со своими разногласиями. В деловом, госу-
дарственном, семейном кругах люди чаще всего приходят к согла-
сию через переговоры. Даже обращаясь в суд, они всегда стара-
ются предварительно, до судебного разбирательства, урегулиро-
вать спорный вопрос.
И хотя вести переговоры приходится каждый депь, добиться
в них успеха не так-то просто. Общепринятые стратегии часто
оставляют ощущение неудовлетворенности, усталости плп отчуж-
дения.
Люди оказываются перед дилеммой. Известны лишь два спо-
соба вести переговоры: уступчивость и жесткость. Тот, кто выби-
рает путь уступок, стремится избежать личного столкновения и
готов ради согласия поступиться своими выгодами. Он хочет по-
любовного соглашения, однако дело часто кончается тем, что дру-
гая сторона использует его в своих интересах, оставляя на его
долю только горькие сожаления. Участник переговоров, выбира-
ющий жесткий путь, видит в любой ситуации лишь противобор-
ство своей и чужой воли и уверен, что всегда выигрывает тот, кто
занимает более твердую позицию и дольше ее удерживает. Он
хочет победить, однако дело часто кончается тем, что противная
сторона реагирует столь же жестко, изнуряя его самого, истощая
его ресурсы, и это наносит вред взаимоотношениям обеих сторон.
Остальные общепринятые стратегии ведения переговоров распре-
деляются между уступчивостью и жесткостью, но все они подра-
зумевают сделку между , желанием достичь цели и необходимо-
стью ладить с людьми.
Существует третий способ вести переговоры: не жесткий и не
уступчивый, скорее он соединяет в себе особенности и того, и дру-
гого. Этот метод принципиального ведения переговоров, изложен-
ный в Гарвардском проекте, призван решать сложные вопросы
по существу, минуя препирательства, сводящиеся к выяснению
мнения сторон о том, что их устраивает, а что не устраивает.
Проект предлагает там, где это возможно, искать взаимные выго-
ды, а там, где интересы сторон вступают в противоречие, настаи-
вать на решении, основанном па беспристрастных критериях, не
зависящих от воли сторон. Метод принципиального ведения пере-
говоров означает жесткость, когда дело касается существа вопро-
са, и уступчивость, когда речь идет о людях. Он пе содержит
подвохов и блефа. Принципиальное ведение переговоров учпт, как
получить то, что вам причитается по праву, пе теряя при этом
своего достоинства. Оно призывает вас к честности, одновременно
защищая от тех, кто готов ею воспользоваться.
В настоящей книге рассматривается метод принципиального»
174
ведения переговоров. В 1-й главе излагаются проблемы, возникаю-
щие при использовании общепринятых стратегии заключения сде-
лок. Далее рассматриваются четыре принципа предлагаемого
метода. В 6-й, 7-й и 8-й главах даются ответы на самые распро-
страненные вопросы в связи с конкретным использованием мето-
да: что делать, если противная сторона могущественнее вас? Что
делать, если она не захочет играть дальше? Что делать, если
противник пользуется недозволенными приемами?
Метод принципиального ведения переговоров может быть поле-
зен дипломатам США, обсуждающим вопросы контроля пад во-
оружением, юристам с Уолл-стрит, защищающим интересы
500 компании, супружеской чете, решающей различные семейные
проблемы, начиная с вопроса об отпуске п кончая разделом иму-
щества при разводе. Этим методом может воспользоваться любой.
При всем разнообразии переговоров их основные элементы не-
изменны. Метод принципиального ведения переговоров может
быть использован независимо от того, решается ли один или не-
сколько спорных вопросов, участвуют ли в обсуждении две или
несколько сторон, имеет ли место обязательный протокол, как в
многосторонней торговой сделке, или неожиданная ситуация, где
«все можно», как при переговорах с угонщиками самолета. Этот
метод применим, если противная сторона опытнее вас и еслп вы
опытнее ее, оп подходит вне зависимости от жесткости или уступ-
чивости другого участника переговоров. Принципиальное ведение
переговоров — это стратегия, пригодная для любых целей. Еслп
другая сторона овладевает этой стратегией, то переговоры не
осложняются (как это случается при других методах), а стано-
вятся проще. И будет лучше, если ваш противник тоже прочтет
эту книгу.
ГЛАВА 1
НЕ ПРЕПИРАЙТЕСЬ
ПО ПОВОДУ ИСХОДНЫХ ПОЗИЦИЙ
Ведутся ли переговоры по поводу контракта, семейных неуря-
диц или заключения мпрного договора между народами, люди
привычно вступают в препирательства по поводу исходных пози-
ций. Каждая из договаривающихся сторон занимает какую-то
позицию, отстаивает ее и идет на уступки, чтобы достичь ком-
промиссного решения. Классическим примером такого менуэта
договаривающихся сторон служит спор в магазине подержанных
вещей между покупательницей и хозяином.
175
Покупательница. Сколько вы хотите за это медн&е блюдо?
Хозяин. Прекрасная антикварная вещь. Могу уступить ее за 75 долла-
ров.
П окупите льница. Ну что вы! На нем же вмятины. Даю вам 15 дол-
ларов.
Хозяин. Ну нет! 15 долларов — это несерьезно. Не о чем и говорить.
Покупательница. Хорошо, я могу дать 20, но никак не 75. Назо-
вите разумную цену.
Хозяин. Девушка, вы уж очень торгуетесь. Ну хорошо, так и быть —
60 долларов.
Покупательница. 25.
Хозяин. Оно мне самому обошлось намного дороже. Предложите серь-
езную цену.
П окупательнпца. 36—50. И ни центом больше.
Хозяин. Вы обратили внимание на гравировку? В будущем году такое
блюдо будет стоить вдвое дороже...
И дальше в том же духе. Возможно, они договорятся, а воз-
можно, и нет.
Любой метод ведения переговоров можно оценивать по трем
показателям: он должен привести к мудрому соглашению, если
вообще возможно какое-то соглашение. Он должен быть эффек-
тивным. И он должен улучшить или по крайней мере не испор-
тить взаимоотношения сторон. (Мудрым можно назвать такое-
соглашение, которое по мере возможности учитывает законные
притязания каждой стороны, честно примиряет противоборствую-
щие интересы, действует длительное время и принимает во вни-
мание нужды общества в целом.)
Вышеприведенный пример служит иллюстрацией самой рас-
пространенной формы переговоров, связанной с последовательным
принятием, а затем отказом от ряда позиций.
Отстаиваемая позиция, такая, как у покупательницы и хозяи-
на магазина, может способствовать успеху переговоров. Вы пока-
зываете другой стороне, чего именно вы добиваетесь, обеспечивае-
те себе четкий ориентир в нестабильной и напряженной ситуа-
ции, и со временем это может привести к приемлемому соглаше-
нию. Но те же задачи могут решаться и по-другому. Ведь препи-
рательство по поводу позиций не вяжется с основными показате-
лями, которыми определяется мудрое, эффективное и полюбовное
соглашение.
Спор о позициях приводит к неразумным соглашениям. Пре-
пирательство по поводу позиций приводит к тому, что договари-
вающиеся стороны оказываются скованными по рукам и ногам.
Чем определеннее занимаемая вами позиция п чем упорнее вы
ее защищаете, тем больше сами ей подчиняетесь. Чем больше ста-
раний вы прилагаете, чтобы убедить противную сторону в непоко-
176
лебимости ваших исходных позиций, тем труднее их впоследствии
изменить. Ваше «я» отождествляется с вашей позицией. У вас
появляется еще одна задача «сохранить лицо», т. е. согласовать-
будущее действие с заявленной ранее позицией. В результате
резко снижается вероятность разумного соглашения, примиряю-
щего исконные интересы сторон.
Чем больше внимания уделяется отстаиваемым позициям, тем
меньше внимания получают коренные интересы договаривающих-
ся сторон. Соглашение становится менее вероятным. Если оно все-
таки достигается, то скорее отражает механическое распределение
характеристик конечных позиций, чем тщательно выверенное
решение, учитывающее законные притязания партнеров. И ре-
зультат такого соглашения зачастую в гораздо меньшей степени
удовлетворяет каждую из сторон.
Спор о позициях неэффективен. Традиционный метод ведения
переговоров может закончиться либо согласием (как, например,
мог бы закончиться торг относительно цены медного блюда), либо
провалом. И па то, и на другое уходит много времени.
Препирательство по поводу позиции создает преграды, задер-
живающие достижение согласия. Стараясь увеличить шансы на
благоприятный исход позиционной борьбы, вы с самого начала
занимаете крайнюю позицию, упрямо за нее держитесь, скрывае-
те от другой стороны своп истинные намерения и идете на ма-
ленькие уступки, необходимые для того, чтобы переговоры хоть
как-то продвигались. То же самое делает и другая сторона. Любой
из этих факторов препятствует быстрому достижению соглаше-
ния. Заняв крайнюю исходную позицию и идя лишь на очень
мелкие уступки, вы тратите много времени и усилий, необходи-
мых для понимания принципиальной возможности соглашения.
Такой привычный менуэт требует множества индивидуальных
решений, поскольку каждая договаривающаяся сторона решает,
что можно предложить, что отвергнуть и в чем нужно уступить.
Принятие решения в лучшем случае потребует огромных усилий
и времени. Когда каждое решение не только подразумевает
уступки другой стороне, но и, вероятно, ведет к дальнейшим по-
терям, участники переговоров теряют стимул к быстрому продви-
жению. Пускаются в ход волокита, угрозы прекратить перегово-
ры, сопротивление и другие подобного рода тактические приемы.
Все они увеличивают не только затраты времени и других
средств, но и риск окончательного провала переговоров.
Спор о позициях угрожает испортить взаимоотношения сто-
рон. Позиционное препирательство превращается в столкновение
12 Язык и моделирование социального взаимодействия
177
вашей воли с волей вашего противника. Каждый участник пере-
говоров объявляет, что он будет делать, а чего делать пе будет.
Задача совместной разработки приемлемого решения грозит пре-
вратиться в поединок. Каждая сторона путем явного волевого
нажима старается вынудить противника изменить свою позицию.
«Я пе собираюсь сдаваться. Ты хочешь пойти со мной в кино,
тогда пойдем па «Мальтийского сокола», на другое я пе согла-
сен». Раздражение п обида часто закапчиваются тем, что одна
сторона склоняется перед твердой волей другой, а ее собственные
законные притязания остаются без внимания. Позиционное пре-
пирательство обостряет взаимоотношения сторон, а иногда и раз-
рушает их. Могут распасться коммерческие предприятия, которые
вели дела совместно на протяжении многих лет. Соседи переста-
ют разговаривать друг с другом. Чувство горечи, рожденное в од-
ном из таких столкновений, может ощущаться до конца жизни.
При многосторонних переговорах позиционное препирательство
приносит еще худшие плоды. Хотя переговоры удобно рассматри-
вать как встречу двух участников — вас и «другой стороны»,—
на самом деле почти все переговоры ведутся между более чем
двумя лицами. За столом переговоров могут присутствовать не-
сколько договаривающихся сторон; кроме того, каждая сторона
может иметь сложный состав, которым управляет вышестоящая
организация, совет директоров или комитет, и с ними необходимо
считаться. Когда в переговоры вовлекается множество люден,
отрицательные последствия позиционного препирательства стано-
вятся еще серьезнее.
Если в переговорах участвует 150 стран, как это бывает на
заседаниях ООН, то спор по поводу позиций невозможен. Чтобы
договориться, все должны сказать «да», но достаточно только од-
ного голоса «пет», чтобы пе договориться. Взаимные уступки в
этом случае затруднительны: кому уступить? Даже тысячи дву-
сторонних сделок пе составят вместе многостороннего соглашения.
В таких ситуациях позиционное препирательство ведет к образо-
ванию коалиций, чьи взаимные выгоды часто носят скорее сим-
волический, чем реальный характер. В ООН такие коалиции по-
рождают переговоры между Севером и Югом пли между Восто-
ком и Западом. Когда группа состоит пз многих представителей,
выработать общую позицию сложнее. Хуже всего, когда группа,
с трудом отыскав общую позицию, твердо стоит па пен, не допус-
кая никаких изменений. Столь же трудно изменить позицию, ког-
да в качестве дополнительного участника выступает высокое
начальство, с мнением которого необходимо считаться даже в его
отсутствие.
.178
Таблица I
Позиционное препирательство: Какой путь вы выберете?
Уступчивый
Участники находятся в дружеских
отношениях
Цель — соглашение
Уступать ради сохранения и разви-
тия отношений
Быть терпимым к людям и постав-
ленной задаче
Доверять другим
Легко менять позицию
Выдвигать предложения
Открыть свою «нижнюю границу» *
Мириться с потерями ради дости-
жения соглашения
Искать единственное решение,
удобное для противоположной,
стороны
Настаивать па соглашении
Стремиться избежать столкновения
своей воли с волей противника
Уступать нажиму
Жесткий
Участники являются противниками
Цель — победа
Требовать уступок в качестве ус-
ловия продолжения отношений
Быть требовательным к людям и
поставленной задаче
Не доверять другим
Твердо стоять на своем
Угрожать
Скрывать свою «нижнюю границу»
Требовать преимуществ в награду
за соглашение
Искать единственное решение,,
удобное для вас
Настаивать на своей исходной по-
зиции
Стремиться одержать победу в борь-
бе своей воли с волей противни-
ка
Прибегать к нажиму
* См. с. 186, где объясняется смысл понятия «нижняя граница».
Любезность — не выход из положения. Многие понимают, что
жесткая позиционная борьба обходится дорого, особенно сказы-
ваясь на взаимоотношениях сторон. Участники переговоров стре-
мятся избежать осложнений с помощью мягкой манеры ведения
переговоров. Они предпочитают видеть в другой договаривающей-
ся стороне соратников, а не противников. Они делают упор не на
торжество победы, а на необходимость договориться. Типичные
ходы в мягкой игре — это предложения и уступки, взаимное дове-
рие, дружелюбие и сговорчивость во избежание столкновения.
Приводимая ниже таблица иллюстрирует два стиля позицион-
ного спора — уступчивый и жесткий. Большинство людей счита-
ют, что можно выбирать стратегию ведения переговоров лишь из
этих двух вариантов. Посмотрите выше на табл. 1, представ-
ляющую возможности выбора. Какое решение вы примете? Буде-
те ли вы уступчивы или тверды? Или, может, вы предпочтете
стратегию, находящуюся где-нибудь посередине?
Уступчивая игра подчеркивает важность установления и под-
держания отношений. Именно так проходят многие переговоры в
12* 179
<семейном и дружеском кругу. Этот подход в общем эффективен,
во всяком случае он быстро приносит плоды. Поскольку стороны
состязаются друг с другом в благородстве и готовности пойти
навстречу, вероятность соглашения очень высока. Но оно может
оказаться неразумным. Конечно, дело не обязательно оборачива-
ется драмой, как в рассказе О’Генри о бедных супругах: жена
продает свои волосы, чтобы купить приличную цепочку для ча-
сов мужа, а ничего не подозревающий супруг продает свои часы,
чтобы купить красивый гребень для жены. Однако есть риск, что
любые переговоры, в первую очередь затрагивающие взаимоотно-
шения сторон, могут привести к непродуманному соглашению.
Если говорить серьезно, мягкая и дружелюбная форма позици-
онного спора делает вас более уязвимыми по сравнению с теми,
кто ведет жесткую игру. В позиционном препирательстве жесткая
игра дает преимущество. Если участник переговоров, выбрав-
ший жесткий стиль, требует уступок и угрожает, а участник
переговоров, избравший уступчивый стиль, поддается нажиму в
попытке избежать столкновения и настаивает на соглашении, то
игра поворачивается в пользу жесткого игрока. Такая процедура
приводит в итоге к решению, хотя и не всегда разумному. Оно,
конечно, более выгодно жесткому противнику, чем уступчивому.
Если все время уступать нажиму, то можно потерять все до
нитки.
Существует другая возможность. Если вас не устраивает выбор
только из двух возможностей — жесткого и уступчивого спора
относительно позиций, — вы можете сменить правила игры.
На переговорах игра ведется сразу на двух уровнях. На одном
уровне переговоры нацелены на существо дела, на другом —
сосредоточены, хотя и неявно, на процедуре подхода к существу
дела. На первом уровне речь может идти о зарплате, об условиях
аренды или о цене на какой-нибудь товар. Второй уровень опре-
деляет ваш подход к ведению переговоров: станете ли вы жестко
отстаивать свои позиции, пойдете на уступки или изберете какой-
нибудь другой метод. Второй уровень представляет собой игру в
игре — т. е. «мета-игру». Всякий шаг в ходе переговоров ведет не
только к решению вопросов ренты, заработной платы и других
существенных проблем, он также способствует выработке правил
той игры, в которой вы участвуете. Любой ваш шаг может удер-
живать переговоры в прежнем русле, а может и преобразовать
всю игру.
Второй уровень обычно проходит незамеченным, потому что
он, по всей видимости, не требует сознательного решения. Вы
испытываете потребность в определении самой процедуры, только
180
когда имеете дело с представителем другой страны, особенно если
•ого культурные навыки заметно отличаются от ваших. Правила
процедуры сознательно или безотчетно определяются каждым
вашим шагом, даже если он направлен исключительно на суще-
ство дела.
Если вы спросите, как лучше держаться—уступчиво или твер-
до, мы ответим: ни так, ни этак. Смените игру. В гарвардском
методе ведения переговоров мы предлагаем альтернативу позици-
онному препирательству, способ ведения переговоров, открыто
предназначенный для быстрого и согласного достижения разум-
ных решений. Этот метод, называющийся «принципиальным веде-
нием переговоров», или «переговорами по существу дела», можно
свести к четырем основным пунктам.
Эти четыре пункта определяют честный метод ведения пере-
говоров, пригодный почти во всех обстоятельствах. Каждый пункт
относится к одному из основных элементов переговоров и объяс-
няет, как с ним обращаться.
Люди: Отделите споры между партнерами от задачи, которую нужно
решить.
Выгоды: Сосредоточьтесь на выгодах, а не на позициях.
Выбор: Прежде чем решить, как вы поступите, обдумайте ряд различ-
ных возможностей.
Крите- Настаивайте на том, чтобы результат основывался на объек-
рии: тивной норме.
В первом пункте учитывается тот факт, что человеческие су-
щества — не компьютеры. Мы подвержены сильным чувствам,
часто совершенно по-разному воспринимаем одни и те же явле-
ния, испытываем трудности, пытаясь быть предельно четкими в
высказываниях. Обычно к объективным оценкам спорного вопро-
са подмешиваются эмоции. Если мы цепляемся за исходные пози-
ции, то ситуация ухудшается, потому что «я» человека отождеств-
ляется с его позицией. Следовательно, прежде чем решать
существенный вопрос, необходимо высвободить его из пут «чело-
веческой проблемы» и рассматривать отдельно. В переносном, а
может быть, и буквальном смысле партнеры по переговорам дол-
жны научиться видеть в себе соратников, стремящихся разрешить
спорный вопрос, а не оскорблять друг друга. Отсюда первое
утверждение: отделите споры между партнерами от задачи, кото-
рую нужно решить.
Второй пункт направлен на преодоление другого препятствия:
заострения внимания на объявленных позициях, тогда как под-
181
линная цель переговоров — соблюсти исконные интересы сторон.
Обсуждение позиций часто заслоняет истинные нужды спорящих.
Позиционный компромисс вряд ли поможет выработать соглаше-
ние, способное успешно учитывать человеческие потребности,
которые и привели к этим позициям. Второй основной элемент
метода гласит: сосредоточьтесь на выгодах, а не на позициях.
Третий пункт связан с трудностями выработки наплучшпх
решений, когда стороны находятся под нажимом. Попытка при-
нять решенпе в присутствии противной стороны сковывает мыш-
ление. Когда многое ставится на карту, творческая способность
падает. То же самое происходит при поиске одного правильного
решения. Вы можете раскрепостить себя, продумав заранее, спе-
циально выделив для этого время, широкий спектр возможных
решений, в которых подчеркивались бы общие выгоды и творче-
ски примирялись различные интересы. Отсюда третий основной
пункт: прежде чем пытаться достичь соглашения, продумайте
несколько его вариантов, направленных ко взаимной выгоде
сторон.
Если же интересы диаметрально противоположны, договари-
вающаяся сторона может полутить благоприятные результаты с
помощью простого упорства. Такой метод предполагает возна-
граждение за непреклонность и достижение произвольных резуль-
татов. Однако даже такому противнику можно противостоять,
настойчиво подчеркивая, что простого «я так сказал» недостаточ-
но и что соглашение должно отражать общепринятые нормы, не
зависящие от грубой воли той или другой стороны. Это пе зна-
чит, что условия соглашения будут основываться на нормах, кото-
рые вы сами установили: конечный результат непременно должен
определяться какой-нибудь справедливой нормой, например ры-
ночной стоимостью, оценкой эксперта, обычаем или законом. Если
стороны больше внимания уделяют обсуждению именно таких
критериев, а не желанию или. нежеланию поступать так плп ина-
че, то отпадет необходимость идти па серьезные уступки и каж-
дый из партнеров сможет рассчитывать па справедливое решение.
Отсюда четвертый основной пункт: настаивайте на использовании
объективных критериев.
В нижеприведенной таблице 2 метод принципиального подхо-
да к переговорам сравнивается с жестким и уступчивым способом
ведения позиционного спора. Четыре основных пункта нашего
метода выделены курсивом.
Эти четыре постулата принципиального ведения переговоров
следует учитывать сразу же, как только вы начинаете подумы-
вать о переговорах, и не упускать их из виду до тех пор, пока
цель не достигнута или пока вы пе решите прекратить попытки.
182
Таблица 2
Задача
Позиционное препирательство:
Какую игру вы предпочтете?
Решение
Смените игру — ведите переговоры по
существу дела
Уступчивость
Жесткость
Принципиальность
Участники перего- воров — друзья Участники перего- Участники переговоров решают за- воров — против- дачу совместно ники
Цель — соглаше- ние Цель — победа Цель — разумное решенпе, полу- ченное быстро п в полном согла- сии
Уступать радп со- хранения отно- шении Требовать уступок Отделить спор между людьми от в качестве уело- задачи вия продолже- ния отношении
Быть нетребова- тельным к лю- дям и задаче Требовательно Быть мягким с людьми и требова- подходить к лю- тельным к задаче дям и задаче
Доверять другим людям Не доверять дру- Действовать независимо от доверия гим людям или недоверия
Легко менять по- зицию Твердо придержи- Сосредоточиться на выгодах, а не на ваться позиции позициях
Выдвигать предло- Прибегать к угро- Изучать интересы сторон
женин зам
Открыть свою «пижшою гра- ницу» Скрывать свою Не устанавливать «нижней границы» «нижнюю грани- цу»
Примириться с од- носторонними потерями ради достижения со- глашения Требовать одно- Продумать возможность взаимной сторонних пре- выгоды имуществ в на- граду за согла- шение
Стремиться к единственному ответу, приемле- мому для ПИХ Стремиться к Представить множество вариантов на единственному выбор, решение принять позже ответу, приемле- мому для вас
Настаивать па со- Настаивать на сво-
глашении ем
Настаивать на использовании объек-
тивных критериев
183
Продолжение
Задача Решение
Позиционное препирательство: Какую игру вы предпочтете? Смените игру — ведите переговоры пег существу дела
Уступчивость Жесткость Принципиальность
Стараться избе- Стараться одер- жать столкнове- жать победу в Стараться достичь результата, осно- ванного па нормах, не зависящих.
пия своей и чу- волевом проти- жой воли воборстве от воли
Поддаваться на- Прибегать к па- жиму жиму Рассуждать и прислушиваться к до- водам, уступать принципам, а не нажиму
Этот период можно разделить на три этапа: анализ, планирова-
ние и обсуждение.
В течение аналитического этапа вы просто пытаетесь поста-
вить диагноз — собрать информацию, организовать и продумать
ее. Вам следует учесть п чисто человеческие факторы: предвзя-
тое восприятие, враждебные эмоции и нечеткие высказывания, а
также выявить выгоды обеих сторон. Вы должны предварительно'
наметить возможные варианты и выяснить, какие из критериев
могут лечь в основу соглашения.
На этапе планирования, т. е. когда вынашиваете пдеи и ре-
шаете, как поступить, вы во второй раз руководствуетесь теми же-
четырьмя пунктами. Как вы намерены справиться с человечески-
ми проблемами? Какие из ваших интересов самые важные? Какие
цели реально достижимы? Вам придется сформулировать допол-
нительные варианты и найти дополнительные критерии паплуч-
шего выбора.
На этапе обсуждения, когда договаривающиеся стороны, стре-
мясь к соглашению, обмениваются высказываниями, наиболее’
подходящими темами для обсуждения опять окажутся те же че-
тыре пункта. Различия в восприятии, чувство разочарования и
гнева, трудности общения могут учитываться и направляться в.
нужное русло. Обе стороны должны прийти к пониманию инте-
ресов друг друга. Они могут совместно разрабатывать взаимовы-
годные варианты и добиваться соглашения, основанного на объек-
тивных нормах, пригодных для примирения противоборствующих
интересов.
Итак, метод принципиального ведения переговоров в противо-
положность позиционному препирательству заостряет внимание*
184
на основных интересах, удовлетворительных для обеих сторон
вариантах решения и справедливых критериях. Этот метод по-
зволяет постепенно достичь договоренности и выработать совмест-
ное решение, не сосредоточивая внимания на позициях, сдача
которых ради продолжения взаимодействия дается очень тяжело.
Поставленная задача отделяется от человеческих взаимоотноше-
нии, что позволяет нам обращаться к другой договаривающейся
стороне именно как к человеку и способствует таким образом
достижению дружеского согласия.
ГЛАВА 6
ЧТО ДЕЛАТЬ,
ЕСЛИ ПРОТИВОПОЛОЖНАЯ СТОРОНА
МОГУЩЕСТВЕННЕЕ ВАС?
(Создайте свою Наилучшую альтернативу
предполагаемому соглашению — НАНС.)
Стоит ли рассуждать об интересах, вариантах, общепринятых
нормах, если у другой стороны более сильная позиция? Что мож-
но предпринять, если одна из договаривающихся сторон превос-
ходит другую богатством, связями, числом сотрудников, средства-
ми борьбы?
Никакой метод не может гарантировать успех, когда все пре-
имущества на другой стороне. Ни одна книга по цветоводству
не сможет научить выращивать лилии в пустыне или кактусы в
болоте. Если вы, допустим, зайдете в антикварный магазин и
пожелаете купить серебряный чайный сервиз времен Георга IV
стоимостью в несколько тысяч долларов, располагая при этом
лишь одним сотенным билетом, то вряд ли можно расчитывать,
что даже самые умелые переговоры преодолеют такой разрыв.
Любым переговорам всегда сопутствуют реальные обстоятельства,
которые трудно изменить. Самый эффективный метод ведения
переговоров может противопоставить силе лишь решепие двух
задач: во-первых, предостеречь от такого соглашения, которое вас
на самом деле не устраивает, и, во-вторых, помочь максимально
использовать ваш актив, с тем чтобы достигнутое соглашение
настолько учитывало ваши интересы, насколько это вообще воз-
можно. Рассмотрим по очереди каждую из целей.
ПРЕДОХРАНЯЯ СЕБЯ
Вы спешите на самолет, считая для себя крайне важным
успеть вовремя, но потом, оглядываясь назад, понимаете, что
вполне можно было бы улететь и следующим рейсом. Переговоры
185
часто будут ставить вас в подобное положение. Например, у вас
вызывает тревогу безрезультатность переговоров по важному
деловому вопросу, которому уже отдано много сил. Здесь возни-
кает опасность, что вы поторопитесь и пойдете па поводу у дру-
гой стороны. Звучит соблазнительный напев сирен: «Давайте
договоримся и покончим с этим». И вы готовы «покончить с этим»
такой сделкой, которая вас не устраивает.
Цена нижней границы. Договаривающиеся стороны обычно
стараются предотвратить подобные результаты, заранее опреде-
ляя худший из допустимых вариантов, то есть свою «нижнюю
границу». Если вы покупатель, то нижняя граница — это самая
большая сумма, которую вы можете заплатить. Если вы прода-
вец, то нижняя граница — это самая маленькая сумма, которую
вы согласны получить. Супруги, например, могут запрашивать за
свой дом 100 тысяч долларов и договориться между собой не усту-
пать его меньше чем за 80 тысяч.
Нижняя граница помогает сопротивляться нажиму и сиюми-
нутным искушениям. В примере с домом покупатель в состоя-
нии, скажем, уплатить не более 72 тысяч: окружающие вас заин-
тересованные лпца могут быть прекрасно осведомлены, что в про-
шлом году вы купили этот дом всего за 50 тысяч. В ситуации,
когда заключение сделки зависит от вас, а покупатель ждет реше-
ния, па вас могут оказать давление маклеры пли другие лица,,
присутствующие па переговорах. Заранее установленная нижняя
граница способна удержать от решения, вызывающего запозда-
лые сожаления.
Если же на вашей стороне больше одного человека, совместно
принятая нижняя граница поможет создать такую ситуацию, ког-
да другая сторона п не догадывается, что вы согласились бы па
меньшее. Сразу ограничивается влияние юриста, маклера или
другого посредника. «Продайте по возможности дороже, по не
меньше чем за 80 тысяч», — говорите вы. Еслп вы входите в сво-
бодную коалицию газетных профсоюзов, ведущую переговоры с
ассоциацией издателей, соглашение о нижней границе уменьшает
шансы противника внести раскол в коалицию.
Но, обеспечив себе защиту с помощью пижпей границы, вы
платите за это дорогой ценой. Она мешает вам использовать в.
своих интересах то, что становится известным в ходе переговоров.
Нижняя граница — такая позиция, которая, по определению, не
должна меняться. И здесь уж вы затыкаете себе уши, заранее
приготовившись отвергнуть все, что может ее затронуть.
Нижняя граница сковывает воображение. Она ослабляет жела-
ние придумать решение «по мерке», примиряющее различные
186
интересы так, чтобы это было выгодно и вам, и им. Почти всякие
переговоры подразумевают более чем одну переменную. Вместо
того чтобы просто продать дом за 80 тыс. долларов, вы можете
еще успешнее соблюсти свои интересы, продав его за 67,5 тыс.
долларов, но зато с правом выступить первым покупателем, ес-
ли дом снова будет продаваться, с правом пролонгировать окон-
чательную выплату, с правом в течение двух лет пользоваться
сараем для хранения своих вещей, с правом выкупить два акра
пастбищных земель.
Если вы будете настаивать на нижней границе, то вряд ли
сумеете придумать такое творческое решение. Нижняя граница—
жесткая по своей природе — очень часто оказывается слишком
жесткой.
Более того, нижняя граница часто бывает слишком высокой.
Предположим, вы сидите со своей семьей за завтраком и пытае-
тесь договориться о минимальной цене, за которую готовы про-
дать ваш дом. Кто-то из домашних предлагает 50 тысяч долла-
ров. Другой отвечает: «Не меньше 70 тысяч». В разговор вступа-
ет третий: «70 тысяч за наш дом? Да мы себя обкрадываем. Он
стоит пе меньше 100 тысяч». Кто из собравшихся за столом воз-
разит? Ведь всем выгодно назначить высокую цену. Раз и на-
всегда установленная нижняя граница слабо поддается изменени-
ям и мешает продать дом, когда это необходимо сделать. В других
обстоятельствах нижняя граница может оказаться чересчур низ-
кой, и лучше было бы сдать дом в аренду, чем продавать за та-
кую цену.
Короче говоря, установленная нижняя граница, хотя и предот-
вращает заключение слишком неудачного соглашения, все же
препятствует как разработке оригинального решения, так и согла-
сию на разумные предложения другой стороны. Произвольно вы-
бранная цифра не может быть мерилом ваших решений.
Есть ли альтернатива установленной нижней границе? И су-
ществует лп такое правило, которое помогло бы не принимать
того, от чего следует отказаться, и не отказываться от того, что
следует принять? Такое правило есть.
Знайте нашу НАПС. Решая в кругу семьи проблему мини-
мальной цены дома, следует задавать себе вопрос не о том, сколь-
ко «нужно» выторговать, а о том, что произойдет с домом, если он
за известный срок не будет куплен. Можно ли продавать его без
конца? Сдать ли его в аренду? Разрушить, превратить землю в
автомобильную стоянку, разрешить кому-то жить в нем бесплат-
но при условии, что дом будет заново окрашен, н тому подобное?
Какой из этих вариантов предпочтительнее, учитывая все обстоя-
187
тельства? А если сравнить эти возможности с той суммой, кото-
рую предлагают за дом? Может, один из этих вариантов лучше,
чем продажа дома за 80 тыс. долларов? С другой стороны, не
лучше ли продать дом даже за 62 тыс., чем без конца с ним во-
зиться? Произвольно выбранная нижняя граница вряд ли отразит
подлинные интересы семьи.
Смысл переговоров состоит в том, чтобы с их помощью улуч-
шить положение дел, существовавшее до переговоров. Каково же
это положение дел? В чем заключается альтерна!ива? Что пред-
ставляет собой ваша НАПС — наилучшая альтернатива предпола-
гаемому соглашению? Именно такими критериями измеряется
любое возможное соглашение. И только эти критерии могут пре-
достеречь вас как от слишком неблагоприятного договора, так и
от упрямого отказа от условий, принять которые в ваших же ин-
тересах.
НАПС позволяет не только лучше оценить все факторы, но и
проявить достаточную гибкость при анализе возможных реше-
ний. Вместо того чтобы отвергать любой вариант решения, иду-
щий вразрез с вашей нижней границей, вы можете сопоставить
его со своей НАПС и решить, чтэ вам выгодней.
Опасно не знать свою НАПС. Если вы со всей тщательностью
не продумали вопрос о том, как поступить, если не удается прий-
ти к соглашению, значит, вы ведете переговоры с закрытыми гла-
зами. Например, вы настраиваетесь слишком оптимистически и
считаете, что у вас много- других возможностей: найдутся другие
дома на продажу, другие покупатели на подержанную машину,,
другие водопроводчики, сколько угодно другой работы, другие оп-
товики и тому подобное. Даже четко зная альтернативу, можно
видеть последствия провала переговоров в розовом свете. Ведь вы
можете недооценить весь ужас судебного процесса, расторжения
брака, забастовки, гонки вооружений, войны.
Люди часто допускают одну психологическую ошибку — рас-
сматривают все альтернативные варианты как сосуществующие.
Вы говорите себе, что, если переговоры об удовлетворительной
оплате вашего труда закончатся неудачно, всегда есть возмож-
ность уехать в Калифорнию, или на Юг, или вернуться в школу,
пли писать, или работать на ферме, или жить в Париже и так да-
лее в том же духе. В вашем воображении сумма всех этих воз-
можностей выглядит более привлекательной, чем конкретная
работа за конкретную плату. Но дело-то в том, что, провалив пе-
реговоры, вы получаете не сумму всех вариантов, а становитесь
перед необходимостью выбрать только один из них.
Однако опасность зачастую кроется в другом — вы слишком
188
заинтересованы в достижении соглашения. Не выработав вооб-
ще никакой альтернативы предполагаемому соглашению, вы не-
оправданно пессимистически воспринимаете возможную неудачу
переговоров.
Сознавая ценность НАПС, вы тем не менее оттягиваете ее
разработку. Надеетесь, что тот пли иной покупатель предложит
за дом хорошую цену. Вы уклоняетесь от ответа на вопрос: «Что
же случится, если соглашение не будет достигнуто?» — и думае-
те про себя: «Вот поговорим и увидим, что получится. Если дело
не пойдет на лад, тогда я придумаю, что предпринять». Чтобы
вести переговоры разумно, вам следует запастись хотя бы пред-
варительным ответом на этот вопрос. Соглашаться или не согла-
шаться в ходе переговоров на тот или иной вариант, полностью
зависит от того, насколько вам нравится лучшая из возможных
альтернатив.
Сформулируйте контрольный вариант. Хотя НАПС и является
истинным критерием оценки любого соглашения, вам может по-
требоваться также какой-нибудь дополнительный критерий. Еще
на раннем этапе вам нужно предусмотреть неблагоприятное раз-
витие переговоров, а для этого полезно определить иной вариант
соглашения, пусть далекий от идеального, но тем не менее превос-
ходящий вашу НАПС. Прежде чем согласиться на какое-нибудь
предложение, не дотягивающее даже до этого контрольного уров-
ня, остановитесь и заново взвесьте ситуацию. Контрольный ва-
риант наравне с нижней границей ослабляет влияние посредника.
«Без моего ведома дом нельзя продать менее чем за 79 тыс. — це-
ну, которую я сам заплатил, плюс проценты».
Контрольный вариант даст вам дополнительный резерв. Пред-
положим, что, достигнув уровня контрольного варианта, вы ре-
шили пригласить посредника — теперь он имеет некоторые преи-
мущества. И, кроме того, вы сохраняете возможность дальнейших
действий.
ПАПЛУЧШЕЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ВАШИХ ПРЕИМУЩЕСТВ
Принять меры предосторожности против неудачного соглаше-
ния — это половина дела. Вторая половина — это наплучшее ис-
пользование ваших преимуществ для достижения хорошего ре-
зультата. Как это сделать? Ответ снова следует искать в НАПС.
Чем совершеннее альтернатива, тем вы влиятельнее. Принято
думать, что влиятельность в переговорах определяется богатством,
политическими связями, физической силой, друзьями и военной
189-
мощью сторон. На самом же деле относительная влиятельность
сторон в первую очередь зависит от отношения каждого из участ-
ников к возможности провала переговоров.
Представьте себе богатого туриста, который хочет за скром-
ную сумму купить на вокзале в Бомбее маленький медный гор-
шочек. Даже самый бедный торговец знает рыночную конъюнк-
туру- Он продаст горшочек не этому, так другому туристу. Он
взвешивает, исходя из опыта, когда и за сколько он может про-
дать свой товар кому-то еще. Каким бы богатым и могуществен-
ным турист ни был, но в этих переговорах он «слабая» сторона,
поскольку он не знает, встретится ли ему подобный горшочек в
другом месте и во сколько он обойдется. Он почти наверняка
либо упустит случай, либо переплатит. Богатство путешествен-
ника пе придает ему веса в этих переговорах. Если оно бросается
в глаза, то даже уменьшает шапсы па дешевую покупку. Чтобы
превратить богатство в преимущество, турист должен был бы
запяться изучением существующих рыночных цеп па подобные
или лучшие медные горшочки.
Представьте па минуту свое состояние во время беседы, пред-
варяющей поступление на работу, если у вас нет других конкрет-
ных предложений. Подумайте, во что выльется обсуждение зара-
ботной платы. А теперь сравните такую ситуацию с другой — у
вас в запасе есть еще два места. Как будет выглядеть обсужде-
ние заработной платы? Этим различием п определяется влиятель-
ность.
Ситуация, характерная для переговоров между отдельными
людьми, сохраняется п в переговорах между организациями. От-
носительная влиятельность большого промышленного комплекса
и маленького городка, борющегося за увеличение налога на пред-
приятие, определяется не относительным размером их бюджета
или весомостью политических лозунгов, а тем, насколько хороша
альтернатива каждой из сторон. Известно, что маленький город
на переговорах с промышленной компанией, чье предприятие на-
ходилось непосредственно за городской чертой, сумел поднять
причитающийся ему от фирмы ежегодный «добровольный» налог
с 300 до 2300 тыс. долларов. Каким образом?
Город точно знал, что он предпримет, если соглашение не со-
стоится: он расширит свою территорию и включит промышленное
предприятие в своп пределы, и тогда компания будет выплачи-
вать полный налог на размещение в черте города, равный
2500 тыс. долларов в год. Корпорация намеревалась сохранить
предприятие, у нее не было альтернативы. На первый взгляд кор-
порация обладала большой мощью. Она обеспечивала работой
большинство жителей города, переживавшего экономические
190
трудности. Закрытие пли перемещение предприятия означало бы
для города полное разорение. И та сумма, которую предприятие
до сих пор выплачивало, шла на выплату жалованья городским
властям, потребовавшим теперь ее увеличения. И вся эта мощь
оказалась бесполезной, поскольку она не была обращена на созда-
ние наплучшей альтернативы предполагаемому соглашению —
НАПС. Располагая удачной НАПС, маленький городок сумел бо-
лее эффективно воздействовать на результат переговоров, чем
одна из крупнейших в мире корпораций.
Развивайте вашу НАПС. Энергичная подготовка запасного ва-
рианта на случай провала переговоров значительно укрепляет
ваши позиции. Хорошие альтернативы пе валяются на дороге, их
нужно создавать. Создание наилучшей альтернативы предпола-
гает три стадии: (1) составление списка возможных действий на
случай провала переговоров; (2) разработку многообещающих
идей и превращение их в практические возможности; (3) предва-
рительный выбор лучшего на данный момент варианта.
Первая стадия — составление списка. Если к концу месяца
компания X не предложит вам удовлетворительной работы, что
вы можете сделать? Припять предложение компании У? Поискать
работу в другом городе? Организовать собственное дело? Что еще?
Для профсоюза альтернативы предполагаемому соглашению
выльются в призывы к забастовке, работу без договора, предва-
рительное, за два месяца, предупреждение о начале стачки, по-
иски посредника или агитацию членов профсоюза в пользу замед-
ления темпа работы в знак протеста.
Вторая стадия — усовершенствование лучших из ваших идей
и превращение самых многообещающих замыслов в реальные воз-
можности. Если вы подумываете о работе в Чикаго, постарайтесь
заручиться там хотя бы одним предложением. Получив надежду
на работу в Чикаго (или даже узнав, что вам не удастся устро-
иться там на работу), вы будете лучше подготовлены к правиль-
ной оценке выгод предложенного вам места в Нью-Йорке. В ходе
переговоров профсоюз должен превратить соображения об ис-
пользовании посредника пли о начале забастовки в план соот-
ветствующих оперативных мероприятий, которые можно осущест-
вить в любой момент. Скажем, собрать подписи члепов профсоюза
под призывом к забастовке, если по истечении срока контракта
соглашение пе будет достигнуто.
И последний шаг в разработке наилучшей альтернативы —
выбор самого удачного варианта. Какая из созданных практиче-
ских возможностей вам кажется предпочтительной, еслп перего-
воры не приведут к соглашению?
1911
Сделав это последнее усилие, вы получаете НАПС. Сопоставь-
те с ней сделанные вам предложения. Чем лучше ваша НАПС,
тем успешнее вы проведете любые переговоры. Запасной вариант
на случай провала переговоров придаст вам уверенности в себе.
Хорошо зная о том, что делать дальше, вы легко сможете пре-
кратить неблагоприятно складывающиеся переговоры. Чем пол-
нее ваша решимость отказаться от дальнейших переговоров, тем
успешнее вы отстаиваете собственные интересы и создаете ту ос-
нову, на которой, по вашему мнению, возможно заключение согла-
шения.
Открывать ли свою НАПС другой договаривающейся сто-
роне, зависит от вашей оценки замыслов противника. Если ва-
ша альтернатива очень хороша — например, в соседней комнате
ждет другой покупатель, — в ваших интересах дать это понять
другой стороне. Если же другая сторона думает, что у вас пет
достойной альтернативы, а она у вас есть, тогда тем более ей
следует об этом сообщить. Однако если ваша альтернатива гото-
вящемуся соглашению хуже, то ее раскрытие скорее ослабит,
чем укрепит вашу позицию.
Изучите НАПС вашего противника. Следует также подумать
о тех альтернативах предполагаемому соглашению, которыми рас-
полагает другая сторона. Ваши противники могут слишком опти-
мистично расценивать свои возможности в случае провала пе-
реговоров. Им, возможно, представляется большой выбор вариан-
тов, которые в совокупности оказывают па них влияние.
Чем полнее вы познакомитесь с возможностями другой сто-
роны, тем лучше подготовитесь к переговорам. Зная их альтерна-
тивы, легче трезво оценить надежды, возлагаемые на исход пере-
говоров. Если другая сторона переоценивает свою НАПС, то стоит
понизить ее притязания.
НАПС ваших противников может оказаться намного выгод-
нее любого соглашения, которое кажется вам справедливым.
Предположим, вы принадлежите к группе населения, обеспокоен-
ной возможностью того, что строящаяся тепловая электростанция
будет отравлять атмосферу. НАПС электрокомпании состоит в
том, чтобы решительно отмахнуться от ваших протестов либо
терпеливо выслушивать претензии, завершая тем временем строи-
тельство станции. Если же вы подадите жалобу с просьбой пере-
смотреть разрешение на строительство станции, то тогда они при-
мут ваши тревоги всерьез. Другими словами, если их НАПС на-
столько прочна, что им нет надобности вступать в переговоры,
подумайте, как можно поколебать ее.
Если обе стороны располагают хорошими альтернативами, то
Я 92
для них лучше всего, вероятно, было бы не заключать никакого
-соглашения. В этом случае успешными можно считать такие пе-
реговоры, когда обе стороны спокойно и по-дружески решат, что
лучший способ соблюсти свою выгоду — не пытаться достичь со-
глашения и обратиться к другим делам.
КОГДА ДРУГАЯ СТОРОНА
ОБЛАДАЕТ БОЛЬШИМ МОГУЩЕСТВОМ
Если вам противостоит тяжелая артиллерия, вы не захотите
превратить переговоры в перестрелку. Чем сильнее выглядят ва-
ши противники в экономическом и физическом отношении, тем
больше вы выигрываете, ведя переговоры на объективной основе.
Если на их стороне физическая сила, а на вашей — принципы, то
следует придать принципам особое значение, и чем успешнее вы
это осуществите, тем лучше будет результат.
НАПС поможет вам вести переговоры на объективной основе.
Вы имеете возможность эффективно влиять на ход переговоров,
развивая и совершенствуя свою НАПС, подключив все свои ре-
сурсы. Используйте ваши знания, время, деньги, связи и наход-
чивость для того, чтобы придумать наилучшее решение. Чем лег-
че и спокойнее вы можете отказаться от переговоров, тем более
значительным станет ваше влияние на их результат.
Таким образом, совершенствуя НАПС, вы не только устанав-
ливаете для себя нижнюю границу приемлемого соглашения, но
и даже способны поднять ее. Совершенствование НАПС — это, ве-
роятно, наиболее эффективный способ ведения дел с противни-
ком, на первый взгляд превосходящим вас в силе.
ГЛАВА 8
ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ ДРУГАЯ СТОРОНА
ПОЛЬЗУЕТСЯ НЕДОЗВОЛЕННЫМИ ПРИЕМАМИ?
(Укрощение жесткого противника.)
Принципиальное ведение переговоров — дело, конечно, хоро-
шее, но как быть, если другая сторона обманывает или сбивает
вас с толку? Что делать, если противник выдвигает накануне со-
глашения какие-то дополнительные требования?
Существует множество хитроумных способов добиться превос-
ходства над противником. Некоторые из них всем знакомы. Шка-
ла подвохов охватывает самые разнообразные приемы, начиная
со лжи и оскорблений и кончая всякого рода нажимом. Такие
приемы могут быть противозаконными, безнравственными или по-
13 Язык и моделирование социального взаимодействия
193
просту неприятными. Их цель — помочь «одержать верх» в бес-
принципном волевом противоборстве. Такую тактику можно на-
звать нечестным ведением переговоров.
Большинство людей, обнаружив, что противник использует
тактику нечестных переговоров, реагирует одним из двух спосо-
бов. Первая характерная реакция — примириться с таким поло-
жением. Неприятно ставить свои надежды под удар. Вы можете
позволить противнику издеваться над вами или рассердиться и
обещать себе никогда больше с ним не связываться. А пока вы
надеетесь на лучшее и молчите. Большинство людей поступает
именно так. Уступив один раз, они надеются, что противник сми-
лостивится и не потребует большего. Иногда такая тактика сра-
батывает, но гораздо чаще она не приносит желаемых плодов.
Именно так в 1938 году реагировал Н. Чемберлен, тогдашний
британский премьер-министр, на используемую Гитлером такти-
ку переговоров. Когда Чемберлен решил, что они договорились,
Гитлер повысил свои притязания. В надежде избежать войны
Чемберлен в Мюнхене вновь пошел на уступки Гитлеру. Год
спустя все же началась вторая мировая война.
Другая; общепринятая реакция — ответить ударом на удар.
Если противник начинает говорить оскорбительно громко, вы на-
чинаете говорить оскорбительно тихо. Если противник хитрит, то
и вы хитрите. Он угрожает, и вы угрожаете. Он упорствует, и вы
еще тверже стоите на своем. В конце концов одна сторона или
сдает позиции, или, как чаще всего бывает, переговоры прекра-
щаются.
Такие нечистоплотные приемы незаконны — они не выдержи-
вают проверки на взаимность. Они предназначены только для од-
ной стороны; при этом предполагается, что другая сторона ни-
чего не подозревает или будет покорно терпеть, даже зная, что ее
обманывают. Выше утверждалось, что намерению решить вопрос
односторонне можно эффективно воспрепятствовать, проанали-
зировав законность принципа, отраженного в этом намерении.
Нечистоплотные приемы ведения переговоров — это, в сущности,
односторонние предложения в отношении процедуры перегово-
ров, т. е. той самой игры, в которой договаривающиеся стороны
собираются участвовать. Противодействуя таким приемам, вы
пойдете по пути принципиального обсуждения самого процесса
переговоров.
КАК ОБСУЖДАТЬ ПРАВИЛА ИГРЫ
Есть три подхода к правилам игры на переговорах, если дру-
гая сторона применяет, по вашему мнению, нечистоплотные при-
194
емы: распознать тактику противника; открыто поставить о ней
вопрос; подвергнуть сомнению законность и желательность такой
тактики, т. е. обсудить ее.
Для того чтобы принять какие-то меры, нужно знать, что
происходит. Научитесь видеть уловки другой стороны — обман,
обивание вас с толку или укрепление занимаемых позиций. Ча-
сто одно лишь понимание тактики противника нейтрализует ее.
Например, сознание того, что другая сторона использует личные
выпады, чтобы лишить вас уверенности, может ослабить ее воз-
действие.
Распознав тактику противника, доведите до его сведения, что
вы все понимаете. «Знаешь, Джо, может, я ошибаюсь, но у меня
такое чувство, что вы с Тедом разыгрываете тривиальный спек-
такль на тему «он плохой, я хороший». Если вам нужно время,
чтобы выяснить ваши разногласия, пожалуйста, выясняйте, я
подожду». Обсуждая тактику другой договаривающейся стороны,
вы не только лишаете ее действенности, но и вызываете у про-
тивника тревогу, что вы от него окончательно отвернетесь. Иног-
да достаточно только поднять вопрос о тактике, чтобы противник
перестал ею пользоваться.
Однако самой важной задачей открытого обсуждения такти-
ки является возможность установления правил игры. В этом за-
ключается третий подход. Внимание переговоров фокусируется
на процедуре, а не на существе дела, но цель остается прежней —
достичь разумного соглашения (на этот раз по процедуре) быстро
и на дружеской основе. И неудивительно, что метод остается
прежним.
Не смешивайте человеческие отношения и спорные вопросы.
Считая, что противник пользуется незаконными приемами, не
прибегайте к личным выпадам. Если он уйдет в глухую защиту,
это затруднит отказ от таких приемов и оставит болезненный
след, который долго будет отравлять отношения, даже при реше-
нии других вопросов. Критикуйте тактику, а не личную честность
противника. Вместо того чтобы сказать: «Вы нарочно посадили
меня против солнца», выскажитесь против самого обстоятельст-
ва: «Солнце бьет мне в глаза и мешает сосредоточиться. Если мы
не можем сейчас решить наш вопрос, то я бы хотел уйти рань-
ше — мне нужно отдохнуть. Может быть, встретимся в другой
раз?» Легче изменить процедуру переговоров, чем людей, с ко-
торыми вы имеете дело. Вас не должно отвлекать от цели же-
лание проучить их.
Заостряйте внимание на выгодах, а не позициях. «Почему вы
так упорно настаиваете в прессе на крайней точке зрения? Пы-
13* 195
таетесь защититься от критики? Или вы хотите во что бы то ни
стало в неизменном виде сохранить первоначальную позицию?
Отвечает ли нашим общим интересам такая тактика?»
Найдите взаимовыгодные варианты. Предложите другую игру.
«Как вы относитесь к тому, чтобы нам не делать заявлений в
прессе, пока мы не достигнем соглашения или не прекратим пере-
говоры?»
Настаивайте на использовании объективных критериев. Преж-
де всего будьте строго принципиальны: «На каком основании я
должен сидеть в низком кресле спиной к открытой двери?» Ис-
пытайте на противнике принцип взаимности: «Я полагаю, что зав-
тра в этом кресле будете сидеть вы?» Обозначайте мотив каждо-
го тактического хода как предположительное «правило» игры:
«Давайте обливать друг друга кофе по очереди: день — вы,
день — я».
Обратитесь к своей НАПС как к последнему средству и выхо-
дите из игры: «У меня такое впечатление, что вы пе слишком
заинтересованы в том, чтобы переговоры дали какие-то резуль-
таты. Вот номер моего телефона. Если я ошибся, то продолжу
переговоры, как только вы будете к этому готовы. А пока разой-
демся с миром». Если вы выходите из игры на совершенно закон-
ном основании, потому что другая сторона, скажем, намеренно
вводит вас в заблуждение относительно своих полномочий, и если
ваши противники действительно заинтересованы в соглашении,
они, по всей вероятности, вновь пригласят вас к столу перего-
воров.
НЕКОТОРЫЕ РАСПРОСТРАНЕННЫЕ ПРИЕМЫ НЕЧЕСТНОЙ ИГРЫ
Нечистоплотные приемы можно разделить на три категории:
намеренный обман, психологическая война и тактика позицион-
ного нажима. Вы должны быть заранее готовы ко всем трем. Ни-
же приводится ряд примеров каждого типа. Мы в свою очередь
покажем, как метод принципиального ведения переговоров может
помочь противостоять таким приемам.
НАМЕРЕННЫЙ ОБМАН
Возможно, наиболее распространенный тип нечистоплотных
приемов — это внушение ложного представления о фактическом
положении дел, полномочиях или намерениях ваших против-
ников.
«Липовые факты». Самым известным трюком является заве-
домо ложное утверждение: «Эта машина прошла только 5 тысяч
196
миль, причем ее водила маленькая старушка из Пасадены со ско-
ростью не выше 35 миль в час». Велика опасность попасться на
удочку лжи. Что вы можете сделать?
Отделите человеческие проблемы от деловых. Доверяйте про-
тивнику только в том случае, если у вас есть серьезные основа-
ния. Это не значит, что нужно называть других лжецами; просто
нужно вести переговоры вне зависимости от доверия или недове-
рия] к другой стороне. Никому не позволяйте расценивать ваши
сомнения как личный выпад. Продающий часы или автомобиль
едва ли отдаст вам их в обмен на простое заявление, что у вас
есть счет в банке. Как продавец в установленном порядке прове-
рит вашу кредитоспособность («Скольким людям приходится не
доверять!»), так и вы можете проверить утверждения другой сто-
роны. Практика проверки фактических заявлений лишает обман
всякого мотива и уменьшает риск быть обманутым.
Двойная игра на полномочиях. Другая сторона может оста-
вить вас в заблуждении относительно полноты своих полномочий
и права идти на уступки. Вы считаете, что выработана твердая
договоренность, ради которой велась упорная борьба, а они объ-
являют, что должны теперь получить одобрение какого-то другого
лица. Такой прием дает противнику возможность «второго за-
хода».
В эту ловушку не следует попадаться. Если право идти па
уступки есть только у вас, то вы на них и пойдете.
Не думайте, что другая сторона имеет все полномочия толь-
ко потому, что в данный момент ведет переговоры. Агент страхо-
вой компании, юрист, продавец могут делать вид, что вашей гиб-
кой тактике соответствует на переговорах и их гибкая позиция.
Впоследствии может обнаружиться, что соглашение, которое вы
считали окончательным, расценивается вашими противниками
только как почва для дальнейших переговоров.
Прежде чем приступить к любому договору типа «вы — нам,
мы — вам», выясните, имеет ли ваш противник соответствующие
полномочия. У вас есть законное право узнать: «А какими именно
полномочиями вы располагаете в данном конкретном случае?»
Если вы получите уклончивый ответ, то сможете либо потребо-
вать беседы с лицом, обладающим реальными правами, либо объ-
явить, что оставляете за собой равное право пересмотреть любой
пункт договора.
Если другая сторона все-таки заявит, что рассматривает до-
говор, который вы считаете окончательным, только как основу
для последующих переговоров, настаивайте на гаком же праве
197
и для себя: «Хорошо, мы будем рассматривать договоренность как
совместный проект, ни к чему нас не обязывающий. Обсуждайте
его с вашим начальством, а я положу его под подушку, и, быть
может, к утру мне придет в голову какое-нибудь новое соображе-
ние». Можно сказать иначе: «Если ваше начальство завтра
одобрит этот проект, будем считать, что мы договорились. В про-
тивном случае каждый из нас волен вносить в проект любые из-
менения».
Сомнительность намерений. Когда речь идет о возможности
скрытого намерения другой стороны отказаться в будущем от ус-
ловий договора, то обычно вы можете внести пункты, предусмат-
ривающие выполнение условий, в сам договор.
Предположим, что вы юрист, представляющий в бракоразвод-
ном процессе интересы жены. Ваша клиентка не уверена, что
муж будет платить алименты, даже если он сейчас на это согла-
шается. Предвидя, что для ежемесячного получения алиментов
по суду понадобится много времени и сил, жена может вообще
отказаться от денег. Чем вы ей поможете? Открытым высказыва-
нием своих сомнений и использованием протестов другой сторо-
ны для получения гарантий. Вы можете сказать поверенному в
делах мужа: «Видите ли, моя клиентка боится, что алименты не
будут выплачиваться. А что, если ей отказаться от ежемесячных
выплат, а вместо этого стать совладелицей дома?» Поверенный в
делах мужа ответит: «Мой клиент заслуживает полного доверия.
Мы запишем в договоре пункт о регулярной выплате алиментов».
На это вы возражаете: «Не будем строить деловые отношения на
доверии. Вы твердо знаете, что ваш клиент будет платить?» —
«Конечно». — «На сто процентов?» — «Разумеется, на все сто про-
центов». — «Тогда вы не будете возражать против дополнитель-
ного условия, учитывающего непредвиденный случай. Ваш клиент
согласен платить алименты. Мы условимся, что если по какой-то
необъяснимой причине, вероятность которой вы считаете равной
нулю, ваш клиент пропускает две выплаты, то моя клиентка ста-
новится совладелицей дома, за вычетом, конечно, той суммы али-
ментов, которую она уже получила, а ваш клиент уже не должен
будет платить». Не так-то легко ваш противник сумеет найти
возражения.
Быть не вполне откровенным — не значит обманывать. Одно
дело преднамеренная подтасовка фактов или замыслов, а другое—
частичное утаивание некоторых соображений. Переговоры, осно-
ванные на доверии, вовсе не предполагают предельной откровен-
ности. Если бы вам пришлось отвечать на вопрос: «Сколько бы
198
вы заплатили в случае необходимости?», то, пожалуй, лучше все-
го было бы сказать примерно следующее: «Давайте не будем ис-
кушать друг друга возможностью солгать. Если вы считаете, что
мы зря; теряем время, что соглашение невозможно, попробуем
довериться надежному третейскому судье, который и скажет нам,
есть ли у нас вообще почва для соглашения». Таким образом, вы
сможете быть искренним, не раскрывая своих карт.
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ БОРЬБА
Цель приемов психологической борьбы — смутить вас, вну-
шив безотчетное желание поскорей покончить с переговорами.
Напряженные ситуации. Психологическая обстановка на пере-
говорах неоднократно описывалась. Планируя переговоры, не сле-
дует пренебрегать такими мелкими вопросами, как место прове-
дения встречи — у вас, у них или на нейтральной территории. Во-
преки распространенному мнению иногда имеет смысл принять
приглашение другой договаривающейся стороны. Это может бла-
готворно на них подействовать и заставит прислушаться к вашим
предложениям. В случае необходимости вам легче будет прервать
переговоры. Однако, позволив противнику самому выбрать физи-
ческую среду переговоров, четко представьте себе, что это ознгн
чает и к каким последствиям ведет.
Спросите себя, ощущаете ли вы дополнительную нагрузку и
по какой причине. Если комната слишком шумная, если в ней
жарко или холодно, если нет возможности посовещаться с колле-
гой наедине, знайте, что такое неудобное помещение выбрано,
быть может, намеренно, чтобы вы стремились побыстрей закон-
чить переговоры и были готовы уступить по первому требованию.
Если вы считаете, что физическое окружение работает против
вас, скажите об этом без колебаний. Вы можете предложить по-
менять стулья, устроить перерыв, перейти в другое помещение
или встретиться в другое время. В любом случае ваша задача —
понять, в чем дело, поставить вопрос перед другой договариваю-
щейся стороной и затем принципиально и объективно обсудить
возможность улучшить физические условия переговоров.
Личные выпады. Разные ухищрения с физической средой — не
единственный способ вывести вас из равновесия; другая догова-
ривающаяся сторона может смутить вас также вербальными и
невербальными приемами общения. Например, замечаниями по
поводу вашего внешнего облика и одежды. «Похоже, вы не спали
всю ночь. Плохо идут дела?» Они могут пренебрежительно отне-
199
стись к вашему общественному положению, заставив ждать себя
или прерывая переговоры для других дел. Они могут дать понять,
что вы невежественны. Могут не слушать и заставлять повторять
только что сказанное. Могут намеренно не смотреть вам в глаза.
XПростые эксперименты со студентами подтвердили, что в таких
ситуациях многие люди испытывают неловкость, но не способны
понять ее причину.) В каждой из перечисленных ситуаций осо-
знание приемов психологической борьбы помогает свести на нет
их действие; открытое же обсуждение поможет, кроме того, пред-
отвратить повторение одних и тех же приемов.
Тактика «он плохой, я хороший». Одной из форм психологи-
ческого давления, включающей еще и обман, является тактика
«он плохой, я хороший». В наиболее ярком виде этот прием вы-
ступает в старых кинофильмах про полицию. Один следователь
угрожает арестованному суровым наказанием за многочисленные
преступления, направляет ему в глаза яркий свет, бьет его и, на-»
конец, уходит передохнуть. На его место приходит второй, «хоро-
ший», следователь. Он выключает лампу, предлагает подследст-
венному сигарету и просит прощения за грубость первого. Гово-
рит, что хотел бы положить конец такой жестокости, но для этого
необходимо сотрудничество подследственного. И в результате до-
прашиваемый рассказывает все, что знает.
Точно так же могут поступить ваши противники, инсценируя
во время переговоров междоусобную ссору. Один занимает жест-
кую позицию: «Эти книгц стоят 4 тысячи долларов, и я не уступ-
лю ни пенса». Его партнер будто бы нервничает и смущается.
Наконец он вмешивается: «Фрэнк, это неразумно. Хотя книгами
почти не пользовались, но все-таки им уже два года». И, обра-
щаясь к покупателю, он рассудительно заявляет: «Вы могли бы
заплатить 3 тыс. 800 долларов?» Уступка очень невелика, но она
выглядит почти как любезность.
Тактика «он плохой, я хороший» — это форма психологиче-
ской обработки. Если вы ее распознаете, то сможете ей противо-
стоять. Когда «хороший» партнер подает свою реплику, задайте
ему тот же вопрос, что и «плохому»: «Я ценю ваше стремление
к разумному соглашению, но по-прежнему хочу знать, почему
вы считаете эту цену , справедливой? Каковы ваши основания?
Я готов заплатить и 4 тысячи долларов, если вы убедите меня,
что это самая справедливая цена».
< Угрозы. Угрозы — это самая распространенная тактика злона-
меренного подхода к переговорам. Угрожать вроде бы очень лег-
ко, гораздо легче, чем вносить, предложения. Достаточно произ-
200
нести несколько слов, и, если угроза подействовала, вам не пона^
добится ее выполнить. Но угрозы могут привести к ответным
угрозам, возрастая по спирали, что наносит ущерб переговорам и
даже полностью разрушает взаимоотношения сторон.
Угрозы — прием нажима. Он часто достигает цели, противо-
положной той, что задумана; он вызывает ответное сопротивле-
ние. Вместо того чтобы быстрее вынести решение, другая догова-
ривающаяся сторона замедляет этот процесс. В ответ на внешнее
давление союз, комитет, компания или правительство могут спло-
тить свои ряды. Умеренные люди и сторонники жесткого курса
в этом случае объединяются, чтобы противостоять незаконной,
с их точки зрения, попытке принудить их к уступкам. Вопрос:
«Следует ли принять предложение?»—превращается в вопрос:
«Стоит ли поддаваться внешнему давлению?»
Толковые люди редко прибегают к угрозам. Они не испыты-
вают в них нужды, ведь существуют другие способы сказать та
же самое. Если пришло время обрисовать последствия поступков
другой договаривающейся стороны, укажите на те из них, которые
наступят помимо вашей воли, не подчеркивая неприятностей,
которые вы сами способны причинить. Предупреждения — более-
законная форма воздействия, чем угрозы, и не вызывает ответ-
ного потока угроз: «Если мы не сумеем договориться, то пресса,
как мне кажется, ринется публиковать материалы об всей: этой;
неприглядной истории. Вызвав такой общественный интерес, мщ
вряд ли найдем законное основание утаить какие-нибудь факты*
вы согласны?»
Только убедительно преподнесенные угрозы оказывают воздей-
ствие на противника. Иногда удается помешать их высказыванию.
Угрозы можно не замечать, считать неправомочными, опрометчи-
выми или не относящимися к делу. Вы можете также подчеркнуть;
рискованность их высказывания. На предприятие, где один из
авторов этой книги недавно выступал посредником, вдруг кто-то
стал звонить и угрожать готовящимися взрывами. Угрозы оказа-
лись ложными. Когда же секретарша компании стала отвечать нц
телефонные звонки фразой: «Ваш голос записывается на пленку.
Куда вы звоните?», результат оказался поразительным — угрозьъ
немедленно прекратились.
Иногда можно превратить угрозы в политическое преимуще-
ство. Профсоюз может сделать заявление в печати: «Администра->
ция находится в столь плачевном положении, что вынуждена
прибегать к угрозам». Лучшим ответом на угрозу является, одна-
ко, принципиальный подход. «Мы подготовили ряд ответных мер
в связи с каждой угрозой администрации. Однако мы откладываем
их проведение, надеясь уговорить противника, что угрозы сейчас-
20 Ь
не самое конструктивное средство решения наших проблем». Или:
«Я опираюсь только на объективные параметры. Известно, что я
не отвечаю на угрозы».
ТАКТИКА ПОЗИЦИОННОГО НАЖИМА
Этот прием нацелен на создание такой ситуации, когда усту-
пить может только одна договаривающаяся сторона.
Отказ от переговоров. Когда в ноябре 1979 года в Тегеране
были захвачены в качестве заложников американские дипломаты
и сотрудники посольства, иранское правительство предъявило
свои требования и отказалось вести переговоры. Юристы часто так
поступают, просто сообщая оппоненту: «Встретимся в суде». Что
можно сделать, если ваши противники категорически отказыва-
ются от переговоров?
Во-первых, решить, не является ли эта тактика просто улов-
кой — попыткой использовать само согласие вести переговоры
как средство принудить другую сторону к существенной уступке.
Один из вариантов такой уловки — выдвинуть предварительные
условия еще до начала переговоров.
;♦ Во-вторых, обсудить отказ от переговоров. Вступить с против-
ником в контакт прямо или через посредника. Не нападать сразу,
а выяснить, почему они не заинтересованы в переговорах. Может
быть, ваш противник тревожится, что, вступая с вами в контакт,
он тем самым признает ваш общественный вес? Возможно, его
осудят за чрезмерную «мягкость», если он станет с вами говорить?
Считает ли другая сторона, что переговоры разрушат ее непроч-
ное внутреннее единство? Или она просто не верит, что можно
договориться?
Предложите им несколько различных решений, как, напри-
мер, переговоры через третье лицо или в письменной форме, по-
пробуйте подтолкнуть частных лиц, скажем журналистов, к пуб-
личному обсуждению этих вопросов (как это произошло в Иране).
И наконец, займите принципиальную позицию. Таким ли спо-
собом вы хотели бы вести переговоры? Можно ли и вам ставить
предварительные условия? А что, если другие откажутся вступать
с вами в переговоры? Йа каких принципах вы хотите строить
свое поведение в данной ситуации?
Крайние требования. Участники переговоров часто начинают
обсуждение с крайних предложений, типа 25 тысяч долларов за
дом, который, очевидно, стоит 100 тысяч. Цель этого приема —
понизить ваши ожидания. Считается также, что крайняя началь-
202
ная позиция даст лучший конечный результат в соответствии с
представлением, что договаривающиеся стороны в конце концов
придут к какому-то среднему решению. Эта тактика имеет свои
недостатки, даже для тех, кто ведет нечестную игру. Обоим уча-'
стникам переговоров изначально известно, что крайнее требова-
ние пе может долго продержаться, а это подрывает доверие к тем,
кто такие требования выдвигает. Плохое начало может, кроме’
того, погубить все дело; если они предлагают слишком мало, вы
сочтете, что с ними не стоит возиться.
В этом случае срабатывает прием открытого разглашения их>
тактики. Спросите, на чем основана их позиция, тогда они сами
убедятся в ее смехотворности.
Усиление требований. Участник переговоров, уступив в одном
пункте, может поднять требования в другом. Он может также
вновь поставить вопросы, которые вы считаете решенными. Эта
тактика имеет то преимущество, что уменьшается общая сумма
уступок, и вы начинаете ощущать психологическую потребность
побыстрее прийти к соглашению, пока противник не поставил еще
какие-нибудь условия.
Премьер-министр Мальты воспользовался такой тактикой на
переговорах с Великобританией в 1971 году по вопросу о стоимо-
сти размещения па Мальте военно-морских и воздушных баз.
Всякий раз, когда англичане думали, что договор состоялся, пре-
мьер-министр Мальты заявлял: «Согласен, но остался еще один
маленький нерешенный вопрос». И этот маленький вопрос обора-
чивался 10 миллионами фунтов стерлингов аванса или обеспече-
нием заказами рабочих судоверфи па все время действия до-
говора.
Когда вы поймете, что противником используется такая так-
тика, доведите это до его сведения, а затем прервите переговоры
до тех пор, пока пе решите, па какой основе вы согласны их про-
должить. Таким образом вы предотвратите импульсивную реак-
цию, указывая в то же время вашим противникам на серьезные
последствия их поведения. Здесь также нужно придерживаться
принципиального подхода. Когда вы вновь начнете переговоры,
все заинтересованные лица будут вести себя ответственнее.
Тактика сжигания мостов. Ее суть можно показать на знаме-
нитом примере, приводимом Томасом Шеллингом, когда два гру-
зовика с динамитом едут навстречу друг другу по дороге с одно-
сторонним движением. Встает вопрос, которому из грузовиков
съехать на обочину, чтобы избежать аварии. Грузовики продол-
жают сближаться, и вдруг один из водителей выдергивает руль
203
и на глазах водителя другой машины выбрасывает его в окно.
Последнему остается теперь выбор между взрывом и спуском в
кювет. Это крайний пример тактики самообязывания, предназна-
ченной полностью исключить возможность какой-либо уступки.
Ослабляя контроль над ситуацией, вы парадоксальным образом
усиливаете свою позицию.
В производственных конфликтах и международных перегово-
рах такая тактика общепринята. Руководитель профсоюза высту-
пает перед его членами с зажигательной речью, заверяя, что он
никогда не согласится, чтобы заработную плату повысили меньше
чем на 15%. Поскольку ему грозит утрата престижа и доверия,
он не может согласиться на меньшее и поэтому изо всех сил бу-
дет стараться склонить администрацию повысить заработную
плату членам профсоюза на 15%.
Но тактика сжигания мостов является по существу азартной
игрой. Вы можете вывести противника на чистую воду и выну-
дить пойти на уступки, которые впоследствии ему трудно будет
объяснить другим членам организации.
Тактика сжигания мостов, так же как и тактика угроз, зави-
сит от способа ее осуществления. Если водитель грузовика не
заметит руля, вылетающего из окна кабины мчащейся навстречу
машины, или подумает, что та снабжена запасным механизмом
управления, то акция выбрасывания руля из окна не произве-
дет должного впечатления. Тогда оба водителя будут поставлены
перед необходимостью принимать меры во избежание столкно-
вения.
Следовательно, в ответ на тактику самообязывания вы може-
те прервать общение. Вы можете так истолковать обязывание,
что его действие будет существенно ослаблено. «Я понимаю. Вы
сообщили в прессе, что ваша цель — 200 тысяч долларов. Что ж,
я полагаю, что каждый может надеяться. А вы хотите узнать,
на что я рассчитываю?» Вы можете, кроме того, отпустить шутку
и не принять сжигания мостов всерьез.
Вы можете к тому же противостоять тактике сжигания мос-
тов на принципиальной основе: «Хорошо, Боб, я вижу, ты объ-
явил это публично. Но не в моих правилах уступать нажиму, я
признаю только разумные доводы. Давай поговорим по существу
дела». Что бы вы ни предприняли, избегайте ставить обязыва-
ние в центр обсуждения. Не придавайте ему большого значения,
тогда другой стороне будет легче отступить.
Непреклонный партнер. Наиболее распространенной представ-
ляется тактика, используемая для оправдания неуступчивости,
когда один участник переговоров утверждает, что он согласен о
204
вашими требованиями, но его непреклонный партнер не позво-
ляет ему идти на уступки. «Я считаю, что ваше требование впол-
не разумно. Однако моя жена категорически отказывается пойти
вам навстречу».
Раскусите эту тактику. Не пытайтесь обсудить ее с против-
ником, а постарайтесь получить от него принципиальное согласие
в письменном виде, если это вам удастся. Потом поговорите не-
посредственно с «непреклонным партнером».
Рассчитанная отсрочка. Часто одна сторона старается отсро-
чить решение вопроса, дожидаясь более благоприятного момента.
Профсоюзные лидеры тянут время вплоть до последних часов
перед забастовкой, чтобы с помощью психологического эффекта
решающей минуты сделать администрацию более податливой на
уступки. К сожалению, такие расчеты часто оказываются оши-
бочными, и решающая минута начала забастовки наступает.
А если уж забастовка начинается, администрация в свою очередь
может занять выжидательную позицию в расчете на благоприят-
ный момент, когда, например, забастовочный фонд профсоюза ис-
сякнет. Выжидание — дорогостоящая игра.
Помимо выявления и обсуждения тактики отсрочек, рассмот-
рите возможность отодвинуть вашего противника в тень. Если вы
представитель компании, обсуждающей условия слияния с дру-
гой компанией, начните переговоры с третьим кандидатом отно-
сительно возможности слияния с ним, а не с первым. Найдите
объективные факторы для установления крайних сроков, такие,
как срок выплаты налогов, ежегодное собрание пайщиков, окон-
чание срока действия контракта или прекращение полномочий
правления.
«Это ваше дело». По существу, нет ничего плохого в том, что-
бы жестко поставить другую договаривающуюся сторону перед
необходимостью выбора. И действительно, большая; часть сделок
проходит в Америке именно так. Если вы пришли в универсам и
увидели банку бобов за 59 центов, вы не станете торговаться с
администратором. Такой метод деловых отношений эффективен,
но он не относится к сфере переговоров. Здесь мы не сталкиваем-
ся с проблемой решения в условиях взаимодействия. Нет также
ничего предосудительного в том, чтобы с чистым сердцем сказать
противнику после длительных переговоров: «Это ваше дело», хотя,
возможно, следовало бы высказать это в более вежливой форме.
В качестве альтернативы открытого признания и обсуждения
такой тактики попробуйте сначала не замечать ее. Продолжайте
беседу, как будто вы ничего не слышали, или перемените тему,
205
предложив, быть может, другие выходы из положения. Если же
вы специально завели разговор об этой тактике, дайте пм понять,
что они останутся в проигрыше, если соглашение не состоится, и
предусмотрите какой-нибудь пристойный способ, вроде ссылки на
изменившиеся обстоятельства, чтобы противник мог выбраться па
этого положения, не теряя лица. Если, допустим, администрация
сказала свое последнее слово, профсоюз может ответить: «Прибав-
ка в 1 доллар 69 центов к заработной плате была вашим послед-
ним словом еще до того, как мы рассмотрели возможность выра-
ботать совместными усилиями более продуктивную почву для
соглашения»..
ВЫ НЕ ЖЕРТВА
Часто трудно решить, что значит вести переговоры «честно».
Границу дозволенного можно провести в разных местах. Задайте
себе вопросы: «Поступил бы я так с другом или членом семьи?»,
«Если бы полный отчет о моих словах и поступках появился в га-
зете, было бы мне неловко?», «Какому литературному персонажу
больше подошло бы такое поведение — герою пли злодею?» Эти
вопросы не сводятся к тому, чтобы поднять внешнее мнение на
высоту, проливающую свет на ваши внутренние ценности. Вы
должны собственными силами решить, будете ли вы использо-
вать неподобающую и нечестную, по вашему разумению, тактику,
если опа применяется вашим противником.
В самом начале переговоров полезно сказать: «Послушайте,
возможно, это и неприятно’ но я хотел бы знать, по каким прави-
лам мы будем играть. Хотим ли мы прийти к разумному согла-
шению как можно быстрее и легче? Или мы будем изображать
из себя «крепких парней», и победит самый упрямый?» Но как
бы вы ни поступили, будьте готовы противостоять нечистоплот-
ным приемам ведения переговоров. Вы способны на такую же,
если пе большую, твердость, что и они. Легче отстаивать прин-
ципы, чем незаконные методы. Вы не жертва.
X. Перельман, Л. Олбрехт-Тытека
ИЗ КНИГИ «НОВАЯ РИТОРИКА:
ТРАКТАТ ОБ АРГУМЕНТАЦИИ»
(ЧАСТЬ 3, ГЛАВА III. АРГУМЕНТАЦИЯ,
ОБОСНОВЫВАЮЩАЯ СТРУКТУРУ РЕАЛЬНОГО)
А. ОБОСНОВАНИЕ ПОСРЕДСТВОМ АПЕЛЛЯЦИИ
К ЧАСТНОМУ СЛУЧАЮ
§ 78. АРГУМЕНТАЦИЯ С ПОМОЩЬЮ ПРИМЕРА
В нижеследующих параграфах мы будем анализировать свя-
зи, которые обосновывают структуру реального посредством
апелляции к частному случаю. Последний может исполнять
самые различные роли: выступая в качестве примера, частный
случай делает возможным обобщение, в качестве иллюстрации он
может подкрепить уже установленное правило, в качестве об-
разца — побудить к подражанию. Рассмотрим по порядку эти три
типа аргументов.
Аргументация с помощью примера — постольку, поскольку к
ней обращаются, — предполагает наличие некоего разногласия в
отношении того конкретного правила, которое призван обосно-
вать пример, однако она предполагает также и наличие предва-
рительного соглашения относительно самой возможности делать
«обобщения, исходя из частных случаев, или, по крайней мере,
соглашения относительно действия инерции. Это последнее со-
глашение в принципе можно поставить под сомнение, но на дан-
ном этапе обсуждения мы не станем его оспаривать. Философская
проблема индукции также не имеет отношения к нашему тепе-
решнему предмету.
В каком случае явление вводится в изложение в качестве
примера, то есть как заготовка для дальнейшего обобщения?
В пользу какого правила служит аргументом приводимый при-
мер? Вот два вопроса, встающие сами собой.
Не следует считать, что любое описание явления должно опи-
раться на примеры. По мнению некоторых теоретиков истории,
отличительным свойством этой науки является как раз внимание
Ch. Perelman, L. Olbrechts-Tyteca. Le nouvel rhetorique: Trai-
te de 1’argumentation. Paris, Presses Universitaires de France, 1958, p. 471—
549.
207
к тому, что при данных обстоятельствах уникально в силу особо-
го места, занимаемого этими обстоятельствами в цепи событий,
совокупность которых образует непрерывный процесс, характери-
зуемый самими этими обстоятельствами.
В естественных науках частные случаи используются либо как
примеры, которые должны привести к формулировке некоего за-
кона или к определению некоей структуры, либо как своего рода
образчики, то есть как иллюстрация к уже известному закону
или структуре. В области права сослаться на прецедент означает
привести его как пример, обосновывающий правило, новое по
крайней мере в некоторых своих аспектах. В других случаях
юридическое установление часто рассматривается как пример
общих принципов, опознаваемых в дальнейшем на основании дан-
ного установления.
Во многих случаях оратор открыто заявляет о своем наме-
рении излагать факты в качестве примеров чего-либо, но это не
всегда так. Некоторые американские журналы любят публико-
вать рассказы о карьере того или иного крупного промышленни-
ка, политика или кинозвезды, не выводя эксплицитно из них ни-
какой морали. Факты, приводимые в этих рассказах, можно рас-
сматривать либо как вклад в историю (всеобщую или частную),
либо как примеры для произвольного обобщения, либо как ил-
люстрацию к одному из рецептов общественного успеха; причем
герои подобных рассказов предлагаются в качестве образцов
преуспевания, а сами рассказы призваны воспитывать читающую
публику. Ничто пе позволяет судить о цели изложения с полной
определенностью; по всей вероятности, такой рассказ должен
выполнять и успешно выполняет одновременно все эти роли„
ориентируясь на различные категории читателей.
При всем том, в тех случаях, когда определенные явления
упоминаются вслед за другими, в особенности им до некоторой
степени подобными, мы склонны видеть в них примеры, тогда
как описание изолированного явления будет воспринято скорее
как простая информация. Некий прокурор, выведенный в пьесе
в качестве персонажа, может сойти просто за частное лицо; если,
однако, в той же пьесе выведены два прокурора, то их поведение
будет восприниматься как типичное именно для лиц данной про-
фессии !. В этом отношении бывает знаменательно уже одно обо-
значение некоторого события с помощью формы множественного
числа: «Именно благодаря ему [т. е. множественному числу] осу-
ществляется поэтическое выдвижение па первый план, обобще-
ние, которое, придавая воображаемому событию значение архе-
типа, позволяет ему занять место в анналах истории человечества*
Именно так поступает автор, когда говорит о колизеях, касти-
208
лиях или флоридах, когда он пишет, что «земля рассказывала пре-
дания о своих королях Рене» («Ветра», IV, 5), или когда он умно-
жает в числе единственный в своем роде остров Пасхи, не назы-
вая его («Ветра», IV, 2)»2.
В наиболее явном, даже утрированном виде аргументация с
помощью примера предстает в пятичленном умозаключении древ-
них индийских логиков3:
Гора пылает,
Потому что дымится;
Все, что дымится, пылает так же, как очаг,
Такова и гора,
Следовательно, это так.
Если же, напротив, оратор не делает никакого заключения и?
приводимых пм фактов, то мы никак не можем быть полностью
уверены в том, что он желает, чтобы его высказывания рассматри-
вались как примеры. У Шопенгауэра есть рассуждение об одной
хитрости, состоящей в том, чтобы извлекать из высказываний ора-
тора заключения, противоречащие его мысли4: сочтя примером
то, что автор вовсе не подразумевал таковым, можно ввести его
в сильное замешательство.
Использование аргументации с помощью примера, хотя бы
даже объявленное открыто, зачастую склоняет нас перейти от
примера к столь же частному заключению, не формулируя како-
го-либо правила, — это то, что называют аргументацией от
частного к частному. «Нужно готовиться к войне против
персидского царя и не позволять ему захватить Египет, ибо преж-
де Дарий перешел [в Грецию] не раньше, чем захватил Египет,
а захватив его, переправился. Точно так же и Ксеркс двинулся
[на Грецию] не прежде, чем взял [Египет], а взяв его, переправил-
ся, так что и этот [то есть царствующий ныне], переправится [в
Грецию], если захватит [Египет], поэтому нельзя ему этого позво-
лять» 5. Подобно переходу от примера к правилу, эта форма рас-
суждения опирается на инерцию. Понятия, используемые для
описания частного случая с помощью примера, имплицитно иг-
рают при этом роль правила, позволяющего переход от одногп
частного случая к другому. Пояснить нашу мысль может любо-
пытное рассуждение С. Вейль: «Так же как единственный спо-
соб изъявить уважение к голодающему — это дать ему поесть,
единственный способ изъявить уважение к человеку вне закона —
это вернуть его под сень закона, подвергнув его тому наказанию,
которое предписано законом»6.
Правило, подразумеваемое в этом рассуждении, заключается
14 Язык и моделирование социального взаимодействия 20SX
в том, что единственный способ выразить уважение к человеку —
это дать ему то, чего ему недостает; но в то время как пример с
голодающим не Вызывает возражений, поскольку объективная и
•субъективная точки зрения тут совпадают (разумеется, если при-
нять, что голодающий страдает от голода), применение этого пра-
вила к случаю с преступником вызывает перевес объективной
точки зрения, не учитывающей собственные желания того, на
кого забота направлена.
Критика характерной для сократических диалогов аргумен-
тации от частного к частному должна быть сосредоточена на том
концептуальном аппарате, благодаря которому производится пе-
реход от одной рассматриваемой ситуации к другой.
В чем бы ни состоял способ подачи примера, к какой бы обла-
сти ни относилось рассуждение, приведенный пример должен —
для того, чтобы он был воспринят в таковом качестве — обладать
статусом факта, хотя бы предварительно; обращая внимание пуб-
лики на этот статус, оратор получает большое преимущество. Так,
Ален в большинстве своих речей отталкивается от конкретного
события, сомневаться в котором у слушателей нет никаких осно-
ваний 7. Несогласие с примером,— оттого ли, что предлагаемому
обобщению можно противопоставить столь же убедительные воз-
ражения,— сильно ослабляет в глазах публики пропонируемый
оратором тезис. В самом деле, выбор примера в качестве элемен-
та доказательства налагает на оратора обязательства, подобно
своего рода обету. Публика вправе полагать, что весомость глав-
ного тезиса напрямую зависит от той аргументации, которая пре-
тендует на его обоснование.
Какого рода обобщение можно извлечь из примера? К этому
вопросу тесно примыкает другой: какие явления можно рассмат-
ривать как примеры одного и того же правила? В самом деле, яв-
ления взаимозаменяемы в том случае, если они относятся к од-
ному и тому же правилу, а с другой стороны, перечисление
подобных явлений позволяет выявить ту точку зрения, исходя
из которой они уподобляются друг другу. Именно по этой причи-
не, когда речь идет о разъяснении правила, применимого к раз-
нородным случаям, бывает полезно снабдить его как можно бо-
лее разнообразными примерами, ибо это способ указать на то,
что в данном случае различия несущественны. Таков следующий
отрывок из Беркли: «Далее я говорю, что грех или моральная ис-
порченность состоят не во внешнем физическом действии или
движении, но во внутреннем отклонении воли от законов разума
и религии. Ведь убиение врага в сражении или приведение в ис-
полнение смертного приговора над преступником, согласно зако-
210
ну, не считаются греховными, хотя внешнее действие здесь то
же, что в случае убийства» 8.
Приводя примеры один за другим, Беркли уточняет свою
мысль, как бы комментируя ее. Систематизация этого приема
приводит нас к классическому правилу вариации посылок в ин-
дукции, применение которого позволяет выявить принципы с са-
мой общей сферой действия. Так, принцип рычага может быть
применим в таком множестве случаев, что вряд ли возможно най-
ти единую для всех них физическую характеристику9.
Вместо того чтобы просто умножать число примеров, аргумен-
тацию с помощью примера иногда усиливают посредством аргу-
ментов с двойной иерархией, что позволяет рассуждать a fortiori.
Это мы будем называть обращением к иерархизованному при-
меру: «...Все почитают мудрецов: паросцы почитали Архилохаг
хотя он был клеветник, хиосцы — Гомера, хотя ои не был их со-
гражданином, митиленцы — Сафо, хотя она была женщина, лаке-
демоняне избрали Хилона в число геронтов, хотя чрезвычайно*
мало любили науки...» 10. Похоже, что и рекомендуемый Уэйт ли
«прогрессивный подход» при аргументации есть не что ппое, как
обращение к иерархизованному примеру и.
Выбор примера наиболее доказательного постольку, посколь-
ку его осуществление наиболее затруднено, может послужить по-
водом к карикатуре. Если для доказательства того, что из-за не-
взгод иные несчастные могут поседеть за одну ночь, приводится
рассказ о том, как этот незаурядный случай произошел с одним
торговцем, который так горевал по поводу пропажи своих това-
ров во время кораблекрушения, что внезапно поседел... его парикг
то этим достигается эффект, придающий комизм аргументации 12.
Большинство марсельских анекдотов — это всего лишь иерархизо*
ванные примеры, чересчур убедительные по замыслу.
Отметим в этой связи, что примеры взаимодействуют в том
смысле, что упоминание нового примера модифицирует значение-
уже известных; оно позволяет уточнить ту точку зрения, в рам-
ках которой следует рассматривать предыдущие факты. А именно*
в области права, несмотря на то, что прецедент иногда упомина-
ется при первом решении суда, принятом в соответствии с неко-
торой интерпретацией закона, окончательное решение приговора
выявляется лишь постепенно, в ходе последующих решений. Так-
же тот факт, что автор при аргументации ограничился одним-
единственным примером, по-видимому, указывает на то, что спо-
соб обобщения этого примера представляется автору самооче-
видным. Почти такая же ситуация возникает, когда автор упоми-
нает многочисленные примеры скопом, с помощью единой фор-
мулы, например такой, как «часто мы видим, что...». Без сомне-
14*
211
ния, чем-то эти примеры отличаются один от другого, но в свете
конкретного обобщения они рассматриваются как единый при-
мер. Увеличение числа недифференцированных примеров стано-
вится важным, когда, не стремясь к обобщению, автор хочет оп-
ределить частоту события; и сделать заключение о вероятности
встретиться с ним в будущем. И здесь, впрочем, недифференци-
рованный характер событий предполагает тем не менее разнооб-
разие условий; кроме того, выбор примеров должен производиться
таким образом, чтобы убедить читателя в их репрезентативности.
Во многих высказываниях, например в цитированном выше
отрывке из Беркли, столь же существенная роль отводится и про-
тиворечащему примеру (exemplum in contrarium), который пре-
пятствует неправомерному обобщению, демонстрируя свою с ним
несовместимость и указывая на то единственное направление, в
котором может идти обобщение.
Именно отмена правила с помощью противоречащего ему при-
мера и последующая его модификация обеспечивает, согласно
Карлу Попперу, тот единственный критерий, который делает воз-
можным эмпирический контроль над законом природы 13.
Однако всегда ли противоречащий пример, пусть даже неос-
поримый, приводит к отмене закона? Без сомнения, да, в том слу-
чае, если речь идет о высказывании, применимом к ряду случаев,
который включает в себя и противоречащий случай. Это в прин-
ципе предполагает, что последний был предусмотрен до форму-
лировки правила, но это лишено смысла. В действительности
отдельный случай никогда не может вступить в абсолютное про-
тиворечие с законом, универсальность которого доказана эмпири-
чески. Он может только усилить или ослабить закон14. Закон
останется таковым и далее, но сфера его действия с учетом но-
вого случая слегка изменится.
Равным образом можно ограничить сферу применения зако-
на, прибегнув к понятию исключения; при этом связь между со-
бытиями, определяемая законом, перестает, как это имеет место
в лингвистике, быть абсолютной. Иногда детерминистский закон
стараются заменить более или менее строгой корреляцией.
Эти два подхода предполагают, что события, требующие уси-
ления или ослабления закона, общепризнанны и теоретически пе-
речислимы. В противном случае следует искать другие решения.
Зачастую закону оставляют право на существование, но уточняют
при этом категории событий, к которым он неприменим. В ка-
честве приема подобного рода надо упомянуть обращение к по-
нятию чуда. Существование чудесного факта не влечет за собой
модификацию закона природы. Как раз наоборот: чтобы «чудо»
имело место, оно п закон должны сосуществовать каждый в сво-
212
ей области. Другой способ состоит в переводе правила, вызываю-
щего сомнения, в разряд условных. Это то, что пытаются делать,
когда детерминизм объявляют методическим, а не научным за-
коном 15 или когда в юриспруденции устанавливают презумпции.
Зачастую аргументация состоит в подведении аудитории к
осмыслению противоречащего факта, т. е. к осознанию того, что
признаваемые ею факты нарушают признаваемые ею правила.
Опыты Элиасберга убеждают нас в том, что существует взаимо-
связь между восприятием противоречащих фактов и осознанием
правила. Ребенок должен найти конфеты, лежащие под некото-
рыми из карточек (синими); когда вырисовывается тенденция к
выбору им синих карточек, вводят новый опыт, в котором под од-
ной из синих карточек конфет не оказывается. Именно в этот мо-
мент правило выводится на уровень ясного его осознания, и ре-
бенок незамедлительно его формулирует 16. Таким образом, неуди-
вительно, что при аргументации бывает возможно использовать
противоречащие примеры с целью не только отмены правила, но
и его выявления. Как раз сюда относятся те случаи в юриспру-
денции, когда закон, касающийся исключения, выступает един-
ственным средством обнаружения правила, которое до этого ниг-
де сформулировано не было.
При аргументации с помощью примера существенную роль
играют языковые средства. Когда два явления подводятся под
одно понятие, их уподобление воспринимается как вытекающее
из самой природы вещей, тогда как их различие представляется
требующим некоторого обоснования. Вот почему — за исключе-
нием тех дисциплин, где употребление понятий с необходимостью
сопровождается особым способом уточнения сферы их примене-
ния, — тот, кто выстраивает аргументацию, зачастую приспосаб-
ливает используемые им понятия к нуждам своего изложения.
Аргументация посредством примера представляет собой тот заме-
чательный случай, когда на смысл и расширенное толкование по-
нятий оказывает непосредственное влияние динамическая сторо-
на их употребления. Впрочем, это приспосабливание, эта моди-
фикация понятий чаще всего кажутся столь естественными, столь
соответствующими нуждам данной ситуации, что остаются почти
совершенно незамеченными.
Использование языковых средств для уподобления различных
случаев играет тем более важную роль, чем более настоятельна
потребность подвести примеры под одно и то же правило без
изменения оного. Сюда, несомненно, относится случай из юрис-
пруденции. Подведение новых случаев под какое-либо юридиче-
ское установление — это не просто переход от общего к частному,
ибо уподобление, имеющее при этом место, равным образом вно-
213
сит вклад в формирование юридической реальности, т. е. норм
права, а как мы уже знаем, новые примеры воздействуют на ста-
рые, изменяя их значение. Другими авторами уже не без основа-
ния подчеркивалось, что благодаря тому, что называют проек-
ц и е й, уподобление новых случаев, не предусмотренных или не
принятых во внимание в момент выработки закона, некоторым
уже известным случаям может совершаться само собой без ис-
пользования каких-либо приемов юридического обоснования17.
Язык зачастую опережает юриста; в свою очередь, решение юри-
ста — постольку, поскольку язык всего лишь облегчает задачу
последнего, но решений ему не навязывает, — может воздейство-
вать на язык таким образом, что два слова, которые в иных си-
туациях рассматривались бы как омонимы, будут интерпретиро-
ваны как относящиеся к одному и тому же понятию.
§ 79. ИЛЛЮСТРАЦИЯ
От примера иллюстрацию отличает статус того правила, ко-
торое она подкрепляет.
В то время как пример призван обосновать правило, назначе-
ние иллюстрации — укрепить убежденность слушающего в пра-
вильности уже известного и принятого правила путем приведе-
ния частных случаев, которые проясняют общее изложение, де-
монстрируют его значение с помощью целого ряда возможных
применений, усиливают эффект его присутствия в созпапии слу-
шающего. Хотя встречаются такие ситуации, когда определить
функцию, выполняемую приведенным при аргументации частным
случаем, может оказаться затруднительно, предложенное разли-
чение (примера и иллюстрации) представляется нам, однаког
важным и значащим, ибо выбор иллюстрации, поскольку ее роль
отлична от роли примера, подчиняется другим критериям. Тогда
как пример должен выглядеть неоспоримым фактом, иллюстра-
ция вправе вызывать сомнения, но она должна живо воздейство-
вать па воображение, чтобы завладеть вниманием слушающего.
Уже Аристотель различал два типа употребления примера,
смотря по тому, имеются у оратора пли нет какие-либо общие прин-
ципы (использование примера в качестве свидетельства либо в
качестве элемента индукции). Согласно ему, роль частных слу-
чаев бывает различна в зависимости от того, предшествуют они
тому правилу, к которому относятся, или следуют после него:
«...необходимо бывает привести много примеров тому, кто поме-
щает их в начале, а кто помещает их в конце, для того достаточно
одного [примера], ибо свидетель, заслуживающий веры, бывает
полезен даже в том случае, когда он один» 18.
214
Порядок изложения, однако, не является существенным фак-
тором. И примеры могут следовать за правилом, которое они при-
званы доказать, и иллюстрации общепринятого правила могут
предшествовать его изложению; порядок изложения самое боль-
шее может побудить слушающего рассматривать факт либо как
пример, либо как иллюстрацию, и Аристотель вполне справед-
ливо предупреждает, что требовательность слушающего будет при
первой интерпретации выше.
Бэкон, отмечая, что существен не порядок изложения, но его
содержание, утверждает, что в случае индуктивного употребле-
ния примеры должны описываться детально, так как обстоя-
тельства могут играть значительную роль в рассуждении, в то
время как в случае «вспомогательного» употребления они могут
быть упомянуты лишь вкратце 19. В этом месте мы не согласимся
с Бэконом, ибо иллюстрацию, целью которой является эффект
присутствия, иногда бывает необходимо развернуть с помощью
конкретных, задерживающих внимание деталей, тогда как пример,
напротив, следует предусмотрительно «ощипать» во избежание
рассеивания мысли или ее отклонения от цели, намеченной
оратором. Иллюстрация в гораздо меньшей степени, чем
пример, рискует быть неверно интерпретированной, так как нас
при этом ведет правило известное и зачастую вполне при-
вычное.
Уэйт ли весьма определенно говорит о том, что иные примеры
вводятся в изложение не ради доказательства, а ради пояснения,
«для иллюстрации»20. В этой связи он обсуждает отрывок из
трактата «Об обязанностях» Цицерона, где тот утверждает, что
ничто бесчестное не может быть полезным, и в пример приводит
план сожжения флота союзников, приписываемый Фемистоклу,
план, который, согласно Цицерону и в противоположность мне-
нию Аристида, не принес пользы, ибо был неблагородным2 Ч Уэйт-
ли замечает, что это последнее утверждение было бы логической
•ошибкой, если видеть в нем пример, долженствующий обосновать
правило, — поскольку это утверждение полагает правило уже
данным, — но это будет не так, если речь идет об одном из про-
явлений правила, преследующем цель проиллюстрировать сферу
его действия.
Хотя различие между примером и иллюстрацией достаточно
тонкое, им нельзя, однако, пренебречь, ибо оно позволяет уяснить,
что не только частный случай отнюдь не всегда служит для обос-
нования правила, но и правило иногда излагается с опорой на
подкрепляющие его частные случаи. Свои фантастические рас-
сказы Э. По и Вилье де Лиль-Адан часто начинают с изложения
некоего правила, иллюстрацией которого, и не более чем иллю-
215
страцией, является следующий за этим рассказ; такое построе-
ние преследует цель усилить правдоподобность событий.
Когда в начале второй части «Рассуждения о методе» Декарт
отмечает, что «...часто работа, составленная из многих частей и
сделанная руками многих мастеров, не имеет такого совершен-
ства, как работа, над которой трудился один человек» 22, то это
высказывание он затем подкрепляет перечислением конкретных
примеров. Здание, построенное одним архитектором, прекраснее^
а город правильнее спланирован; конституция, творение одного
законодателя, подобно истинной религии, в которой «один господь
бог отдает распоряжения», бывает несравненно лучше продума-
на; умозаключения здравомыслящего человека о предметах не-
более чем вероятных ближе к истине, чем книжная паука; суж-
дения тех, кто с рождения ведом единственно разумом, более-
четки и устойчивы, чем суждения людей, руководимых разными
учителями. По мнению Э. Жильсона, Декарт приводит эти при-
меры (в подтверждение своему высказыванию о превосходстве
того, что сотворено одним человеком) с целью обосновать свой
замысел перестройки, ввиду изложенных им причин, всего зда-
ния науки. Но все ли вышецитированные случаи являются при-
мерами? Если приглядеться, то последние два из них покажутся
скорее иллюстрациями правила, уже установленного при помо-
щи предыдущих примеров; в самом деле, если представление о>
прекрасном, упорядоченном, систематичном пе мешало современ-
никам Декарта согласиться с его рассуждениями касательно зда-
ния, города, конституции или религии, то два последних утверж-
дения совершенно парадоксальны и могли быть восприняты с
определенной благосклонностью лишь в том случае, если видеть
в них иллюстрации к уже установленному правилу, ибо они
предполагают концепцию и критерий истины и метода, характер-
ные только для картезианской мысли. При перечислении не все-
частные случаи, призванные подкрепить правило, играют одну
и ту же роль, ибо в то время как первые из них должны быть
неоспоримыми, вескими, следующие за ними уже пользуются до-
верием, достигнутым первыми, а последние могут служить всего
лишь иллюстрациями. Это объясняет не только то, почему все
частные случаи получают в изложении разные акценты и поче-
му порядок их предъявления значим, по и то, почему переход от
примера к иллюстрации подчас происходит незаметно, и возмож-
ны разногласия относительно того, каким образом следует пони-
мать и квалифицировать употребление каждого частного случая
и его соотношение с правилом.
Поскольку цель иллюстрации — усилить эффект присутствия^
конкретизируя с помощью частного случая абстрактное правило^
2ia
иные склонны видеть в ней образ, «живую картинку абстрактной
вещи» 23. Однако иллюстрация не преследует цели заменить аб-
страктное конкретным или перенести изложение в другую об-
ласть, как это делает аналогия. Она воистину является не более
чем частным случаем, подкрепляющим или даже изъясняющим
правило. Правда и то, что иллюстрация часто выбирается с уче-
том того эмоционального резонанса, который она может вызвать.
Именно такова иллюстрация, использованная Аристотелем в ни-
жеследующем отрывке, где идет речь о противопоставлении сти-
ля периодического стилю связному, неудобному в силу отсутствия
у него ясно зримого конца: «...Потому что всякому хочется видеть
конец; по этой-то причине [состязающиеся в беге] задыхаются и
обессиливают на поворотах, между тем как раньше они не чув-
ствовали утомления, видя перед собой предел бега» 24.
Очень часто задачей иллюстрации является облегчить пони-
мание правила при помощи неоспоримого случая. Именно эту
роль опа нередко выполняет у Лейбница, как, например, в сле-
дующем отрывке: «[Нравственное зло] можно допустить или раз-
решить лишь постольку, поскольку оно рассматривается как обя-
зательное следствие необходимого долга: как если бы тот, кто,
не желая допустить другого до греха, сам пренебрег бы своим
долгом, подобно тому, как офицер, стоящий на ответственном по-
сту, особенно в период опасности, покинул бы его, чтобы предот-
вратить драку двух солдат гарнизона, собирающихся застрелить
ДРУГ друга» 25.
Как и в случае с иерархизованным примером, нам может
встретиться иллюстрация эффектная, неожиданная, такая, кото-
рая уже сама по себе достаточна для того, чтобы оценить сферу
действия правила. Вот как шевалье де Мерэ иллюстрирует утвер-
ждение, что любим только тот, кто умеет нравиться: «Когда я ду-
маю, почему Господь любит одного и не любит другого, то я не
нахожу никакой иной причины, кроме обаяния, которое видят
в одном и не находят в другом, и я убеждаюсь, что лучшее и,
возможно, единственное средство достичь спасения — это уметь
Ему нравиться»26.
Неадекватная иллюстрация не играет той же роли, что проти-
воречащий случай, поскольку в данном случае правило не под-
вергается сомнению, и обращение к неадекватной иллюстрации
плохо характеризует скорее того, кто ее приводит, свидетельствуя
о его непонимании и незнании смысла правила.
При всем том умышленно неадекватная иллюстрация может
являть собой форму иронии. Когда говорят: «Надо уважать
своих родителей; когда один из них вас бранит, живо ему возра-
жайте»,— то сомнению подвергается серьезность правила.
217
Это ироническое использование иллюстрации бывает особенно
разительно при характеристике определенного лица. По этому
поводу следует заметить, что «правило» в понимаемом нами смыс-
ле — это любое высказывание, общее по отношению к тому, что
входит в область его применения. Характеристику определенного*
лица можно рассматривать как правило, и тогда поступки этого-
лица будут иллюстрациями этого правила. Антоний умышленно
использует неправомерные иллюстрации, когда, не переставая
повторять, что Брут честный человек, приводит одно за другим
свидетельства его неблагодарности и предательства27. Монтерлан
в своем романе «Девушки», утверждая устами Костальса, что
Андре Акбо умна, не устает убеждать нас на каждой странице в.
ее глупости28. Некоторые классические приемы, такие, как анти-
фразис, зачастую являются не чем иным, как применением той
же самой методики.
Подобно тому как пример позволяет не только обосновать
правило, но и сделать переход от одного частного случая к дру-
гому, сравнение, если оно не является оценочным, есть нередко
иллюстрация одного случая посредством другого, из которых оба
рассматриваются как проявления одного и того же правила. Вот
типичный пример использования сравнения: «Людей показывают
обстоятельства. Стало быть, когда тебе выпадет какое-то обстоя-
тельство, помни, что это бог, как учитель гимнастики, столкнул
тебя с грубым юнцом» 29.
Ссылка па правило, хоть и имплицитное, присутствует также
в следующем отрывке, где мы, несомненно, имеем дело с иллю-
страцией: «Ни мертвых, ни умирающих, — это участок поля бит-
вы вблизи от полевого госпиталя, который убирают ради чистоты.
Первые метры вокруг госпиталя свободны от раненых, как сво-
бодны от плодов нижние ветки во фруктовом саду» 30.
Некоторые сравнения иллюстрируют общую характеристику
при помощи конкретного случая, хорошо известного слушателям:
мы имеем здесь в виду такие выражения, как гордый, как А рта-
бан, богатый, как Крез.., Эти выражения должны были бы пере-
носить на того, к кому они относятся, какие-то черты знаменитых
персонажей, но они быстро превращаются в клише, сужая свое
значение до значения суперлатива.
Какую роль играют в аргументации вымышленные частные
случаи, плоды умственных упражнений? Когда правило достаточ-
но хорошо известно, то ничего не стоит придумать иллюстрирую-
щую его ситуацию; такова, например, притча, призванная про-
иллюстрировать правило, которое предписывает назначать ответ-
ственных руководителей по велению судьбы, — притча о матросах,
выбирающих капитана корабля с помощью жребия31. Кстати, не
218
надо путать случаи полностью вымышленные и случаи, приду-
манные автором ради интересов повествования и, однако, при
этом вполне вероятные .
Автор «Риторики к Гереннию» объясняет, почему он предпо-
читает сам сочинять тексты, служащие иллюстрациями его пра-
вил риторики, нежели заимствовать их у великих писателей, как
это делали греки32. Выдуманный случай связан с правилом тес-
нее, чем случай наблюденный; он нагляднее демонстрирует, в
чем состоит успех деятельности, а также то, что этот успех воз-
можен, только если придерживаться данного правила. Впрочем,
это препмущество частично иллюзорно. Выдуманный случай по-
добен научному опыту, проводимому в стенах лаборатории: мо-
жет статься, что он выдуман исходя, скорее, из некоего автори-
тетного образца, чем из того правила, иллюстрацией которого он,
по замыслу, является.
§ 80. ОБРАЗЕЦ и АНТИОБРАЗЕЦ
Когда речь идет о поведении, то отдельный поступок может
не только послужить обоснованием или иллюстрацией, но и побу-
дить к определенному действию.
Существует спонтанный имитирующий тип поведения. Тенден-
ция к имитации часто рассматривается как инстинкт и, по мне-
нию социологов, имеет большое значение33. Известно также,
сколь важное место уделяется в современной психологии процес-
сам распознавания34. Мы сами уже настаивали на важности инер-
ции, на том, что повторение одного и того же поведения, в отли-
чие от изменения или отклонения от него, не нуждается в обос-
новании, — настаивали тем самым на важности прецедента.
Однако имитация поведения не всегда бывает спонтанной.
Случается, что к ней приглашают заранее. Аргументация при
этом будет основываться либо на юридическом законе, либо на
некоем образце, которого следует придерживаться, как это мы
видим у Аристотеля: «...даже Евмениды соблаговолили явиться в
суд Ареопага, а Миксидемид — нет»35.
Образцами могут служить лица или группы лиц, обществен-
ный престиж которых повышает значимость их поступков. Авто-
ритет лица, признаваемый априори, составляет ту предпосылку,
на основе которой будет сделано заключение, рекомендующее
поведение определенного типа. Неизвестным лицам не подра-
жают; чтобы стать образцом, надо обладать минимумом прести-
жа. Как сказал Руссо; «обезьяна подражает человеку, которого
юна боится, и не подражает презираемым ею животным; она на-
219
ходит правильным то, что делает высшее по сравнению с ней су-
щество» 36.
Если некто послужил образцом, то, стало быть, этот некто»
обладает определенным престижем, доказательством чего являет-
ся как раз сам факт подражания: «...Сделай собственную скром-
ность примером для других, памятуя о том, что нравственный об-
лик всего государства всегда схож с характером правителей.
Пусть будет для тебя признаком успешного царствования, если
ты увидишь, что благодаря твоим стараниям подданные твои все
более преуспевают в богатстве и благоразумии» 37.
Знаменитые образцы обыкновенно предназначены для всеоб-
щего подражания, в других случаях такой образец рассчитан на
узкий круг людей или даже только на одного автора, а иногда
мы имеем дело с моделью, применимой только в определенных об-
стоятельствах: веди себя как примерный отец семейства, люби
ближнего, как самого себя, считай истинными только выска-
зывания, сформулированные так же ясно и четко, как высказы-
вание «я мыслю, следовательно, я существую».
Человек, общество, эпоха характеризуются теми образцами,,
которым они следуют, а также тем, как, каким способом они эти
образцы понимают. Если говорить, к примеру, о революции в об-
щественном сознании, происшедшей во Франции на рубеже XVII
и XVIII веков, то немаловажно будет упомянуть о том, что Пьер
де ла Раме, разрабатывая свою диалектику, искал образцы в об-
ласти поэзии, риторики, философии и юриспруденции38, тогда как
Декарт в качестве образца предлагал читателям самого себя39.
Образец указывает на поведение, которому надо следовать, а
также служит порукой выбранному типу поведения. Для оправ-
дания своих саркастических выпадов в адрес иезуитов Паскаль
ссылался на отцов церкви и на самого бога, которые бичевали за-
блуждения без всяких колебаний 40.
Следование общепризнанному образцу, принуждение себя к
этому гарантирует высокую оценку поведения в глазах общества;
деятель, повышающий таким способом свой авторитет, сам уже-
может послужить образцом: философ являет собой образец для
своих сограждан постольку, поскольку для него самого образцом
выступают боги41; пример святой Терезы воодушевляет христиан,,
поскольку для нее самой образцом являлся Иисус42.
Добавим, однако, что безразличие к образцам может само по
себе выглядеть как образец: в пример иногда ставится тот, кто-
умеет избежать соблазна подражания. Тот факт, что аргумента-
ция посредством обращения к образцу действенна также и в этом
нетипичном случае, убедительно показывает нам, что способы
аргументации применимы в самых различных обстоятельствах,
220
то есть техника аргументации не связана с какой-либо опреде-
ленной общественной ситуацией или с приверженностью таким-
то, а не каким-либо иным ценностям.
Подчас на того, кто для других является образцом и вдохно-
вителем, налагаются обязательства, которые и определяют его
поведение. Именно этим аргументом, как мы уже видели, пользу-
ется Исократ, наставляя Никокла. Тот же самый мотив лежит в
основе одной современной пьесы, герой которой — старший из:
двух братьев, являющийся образцом для младшего, — рассматри-
вает свое поведение как внушенное ему его братом: «Именно че-
рез его посредство я сличаю образ меня, который есть во мне, с
тем, который образовался в нем, и строю первый по образцу вто-
рого. Без него я ничто, ибо именно по нему я поверяю себя» 43.
Выступающий в роли образца должен следить за своим пове-
дением, ибо малейшее отклонение в сторону может послужить
оправданием для тысячи других зачастую благодаря аргументу
a fortiori. Не без основания Паскаль утверждал, что «пример чи-
стоты нравов Александра Великого куда реже склоняет людей к
воздержанности, нежели пример его пьянства — к распущенно-
сти. Совсем не зазорно быть менее добродетельным, чем он, и
простительно быть столь же порочным» 44.
Авторитетное лицо, как правило, описывается сообразно своей
роли образца, для убедительности приводятся те или иные его
черты или поступки, имитируются даже его образ или положе-
ние в обществе для того, чтобы легче было руководствоваться его-
поведением. «Достойный человек, — пишет шевалье де Мерэ, —
должен жить подобно принцу, оказавшемуся в чужой стране без:
подданных и без свиты и принужденному судьбой вести себя как
частное лицо» 45.
Приписывание высшим существам некоего свойства позво-
ляет, в том случае, если наличие этого свойства у них признается,,
аргументировать посредством апелляции к образцу; если же на-
личие свойства оспаривается, то его ценность как свойства — во*
всяком случае, достойного существа образцового — возрастает.
Так, у Исократа: «...Говорят, и боги тоже подчиняются Зевсу, как
своему царю. Если предание об этом говорит правду, то очевид-
но, что п боги предпочитают такое устройство; если же допустить,,
что никто не знает об этом наверняка и судим мы так о богах на*
основании своих собственных предположений, то и тогда это при-
знак того, что все мы отдаем предпочтение монархии...» 46. О том.
же говорит Монтескье устами Узбека: «Следовательно, если бы
бога не было, мы все же должны были бы всегда любить спра-
ведливость, то есть напрягать все усилия к тому, чтобы похо-
дить на то существо, которое мы представляем себе столь совер-
221
шейным и которое, если бы существовало, было бы по необходи-
злости справедливым» 47.
Хотя служить образцом престижно, но вызванное имитацией
сближение между образцом и тем, кто ему следует и кто почти
всегда ниже его, может несколько обесценить образец. Мы уже
ззидели, что любое сравнение влечет взаимодействие между его
членами. Более того, вульгаризуя образец, мы лишаем его той
ценности, которой он обладал благодаря своему своеобразию: фе-
номен моды во всех ее ипостасях объясняется, как известно, свой-
ственным толпе желанием приблизиться к тем, кто задает тон,
равно как и желанием последних выделиться из толпы и бежать
от нее. Тот же самый Исократ, который советует Никоклу слу-
жить образцом для толпы, требует от него также отличаться от
толпы: «...Тебе, — коль скоро ты не один из многих, а тиран над
многими, — не пристало держаться мнения, одинакового с други-
ми: ты не должен судить о значении вещей или о рассудитель-
ности людей, применяясь к собственным удовольствиям, а обязан
оценивать их в соответствии с понятиями о пользе»48. Толпа здесь
превратилась в антиобразец.
Еслп указание на образец позволяет рекомендовать определен-
ное поведение, то указание на отталкивающий пример, на анти-
образец, позволяет от него отвратить. Для некоторых умов, таких,
например, как Монтень, наиболее эффективным представляется
как раз воздействие посредством антиобразца: «Есть, может быть,
п другие люди, вроде меня, которые полезный урок извлекут ско-
рее пз вещей неблаговидных, чем из примеров, достойных подра-
жания, п скорее отвращаясь от чего-то, чем следуя чему-то. Этот
род наукп имел в виду Катон Старший, когда говорил, что мудрец
большему научится от безумца, чем безумец от мудреца, а также
упоминаемый Павсанием древний лирик, у которого в обычае
было заставлять своих учеников прислушиваться к игре живше-
го напротив плохого музыканта, чтобы на его примере учились
они избегать неблагозвучия и фальши» 49.
Достигается ли эффект отталкивания благодаря приведению
антиобразца в качестве аргумента либо же в силу того, что дей-
ствие оценивается по тем плачевным последствиям, к которым
юно приводит? Здесь мы имеем два различных типа аргументации,
хотя взаимодействие между ними и неизбежно: судят ли о дея-
теле по его поступкам или наоборот? Лишь во втором случае мы
сталкиваемся с эффектом антиобразца в том виде, как его описы-
вает шевалье де Мерэ: «Я замечаю также, что тех, кто неприятен,
не просто избегают, но ненавидят всё, принадлежащее им, и хотят
сколь можно меньше походить на них. Если они восхваляют мир,
то тем самым понуждают других возжелать войны; если они
222
благочестивы и добродетельны, то это вызывает в других желание
быть вольнодумцами и людьми распущенными»50.
На первый взгляд все, что мы уже сказали об образце, можно
приложить mutatis mutandis и к антиобразцу. При размышлении
порой приходят к выбору определенного поведения только пото-
му, что оно противоположно поведению антиобразца; отталкива-
ние бывает столь сильно, что приводит к изменению ранее при-
нятого поведения лишь по той причине, что оно идентично пове-
дению антиобразца51. Однако одна важная черта отличает эту
форму аргументации от аргументации с помощью образца: тогдеь
как в последнем случае предлагается вести себя пусть даже не-
умело, но подобно лицу, чья манера поведения относительно хо-
рошо известна, аргументация с помощью антиобразца побуждает
к отталкиванию от некоего лица при том, что отнюдь не всегда^
его поступки бывают с точностью предсказуемы. Их определение
зачастую становится возможным только благодаря имплицитной
отсылке к некоторому образцу: что значит отстраниться в своем;
поведении от Санчо Пансы, понятно лишь тому, кому знакомь
фигура Дон Кихота; образ раба-илота означает определенный тип
поведения лишь для того, кому знакомо поведение воина-спар-
танца.
! Отталкивая от себя, антиобразец вольно пли невольно пароди-
рует свое собственное поведение, а иногда даже обращает его в
провокацию. Сюда относится пример демонов, о котором говорит
Боссюэ: «Я узнаю также от Тертуллиана, что демоны не только-
приносили своим идолам обеты и жертвоприношения — дань, по
праву предназначенную Богу, — но и позволяли себе надевать на-
них одежды и украшения, которые носили магистраты, и клали
перед ними фасции, судейские жезлы и другие атрибуты госу-
дарственной власти; ибо, по сути дела, говорит этот великий дея-
тель, „демоны — это магистраты века“ ... А до какой дерзости, бра-
тья мои, не доходил этот соперник Бога? Он всегда стремится
i делать то, что делает Бог, не для того чтобы как-то приблизиться
J к святости — она его заклятый враг, — но действуя подобно непо-
j корному подданному, который из неуважения или из дерзости на-
J пускает на себя важный вид, подражая своему суверену» 52.
о Имел ли Боссюэ в виду Фронду в этом отрывке? Это не столь
существенно. Важнее другое: здесь отчетливо демонстрируется
механизм аргументации с помощью антиобразца.
В силу эффекта отталкивания, производимого аптиобразцомг
последний предстает зачастую в условном или намеренно иска-
женном виде. Так, условность образа сарацина во французском
средневековом эпосе не следует относить на счет незнания му-
сульманского общества53.
22$
При всем том введение антиобразца, вместо того чтобы про-
изводить чисто отталкивающий эффект, может служить затрав-
кой для аргументации a fortiori, так как антиобразец представ-
ляет собой тот этический минимум, ниже которого опускаться
негоже. Впрочем, поскольку антиобразец нередко выступает как
«соперник, с которым надлежит сражаться, роль ненавистного су-
щества при аргументации будет весьма сложна. Известно, что
•соревнование развивает схожие черты в соперниках-антагони-
стах54, которые постепенно заимствуют друг у друга эффектив-
ные приемы: иной образ действий бывает превозносим именно
-за то, что это образ действий противника. Однако если последний
является к тому же антиобразцом, то весьма часто предпринима-
ются особые усилия для разграничения средств и целей, а также
для различения вечного и преходящего, необходимого и излишнего,
законного и противозаконного55.
Предлагая другому образец или аптиобразец и ограничивая
«го роль разве что конкретными обстоятельствами, мы подразуме-
ваем, что сами равным образом стараемся приблизиться или, на-
оборот, отдалиться от него. Отсюда возникают комические диало-
ги наподобие следующего: отцу, который говорит своему сыну-
двоечнику, что «в твоем возрасте Наполеон был первым учеником
в классе», ребенок дерзко отвечает: «А в твоем возрасте он был
императором».
Аргументация с помощью образца или антиобразца может
самопроизвольно переноситься на самого говорящего: оратор,
толкующий о своей вере во что-либо, подкрепляет свои слова не
только силой своего авторитета. Его собственное поведение мо-
жет либо служить образцом, побуждая вести себя так, как это
делает он, либо, напротив, отвращать от его образа действий, если
•он является антиобразцом.
§ 81. СОВЕРШЕННОЕ СУЩЕСТВО В КАЧЕСТВЕ ОБРАЗЦА
Неудобства аргументации с помощью образца или антиобразца
проявляются тогда, когда лицо, служащее образцом, ведет себя
небезупречно, либо когда антиобразец демонстрирует в своем по-
ведении черты, достойные подражания. Действительно, любая
дискредитация поступков образца или антиобразца предполагает
эталон иной, нежели то лицо или группа лиц, которых восхваляют
или же презирают, — эталон, который делает аргументацию с по-
мощью образца непригодной в силу ее бесполезности и даже
вредности.
Во избежание этих неудобств авторы прибегают к приукра-
шиванию или, наоборот, к очернению действительности, к созда-
224
нию образов героев или чудовищ, безоговорочно хороших или
безоговорочно плохих, к преобразованию истории в миф, в леген-
ду, в лубок. Но даже и в этом случае множественность образцов
и антиобразцов не позволяет извлечь из их поведения единое и
четкое правило. По этой причине объекты, заимствованные из
личного опыта, не могут, согласно Канту, рассматриваться как
образцы (или архетипы): «Тот, кто (как это многие на деле и
делают) пожелал бы в качестве архетипа привести то, что может
служить лишь примером, — тот превратил бы добродетель в сом-
нительный призрак, меняющийся в зависимости от времени и об-
стоятельств и совершенно неспособный служить правилом»56.
Напротив, любое существо во плоти должно быть сопостав-
лено, согласно Канту, не только с идеей добродетели, но и с идеа-
лом, каким является образ мудреца-стоика: «...Человек, который
существует только в мысли, но который полностью совпадает с
идеей мудрости. Как идея дает правила, так идеал служит в та-
ком случае прообразом #л.я. полного определения своих копий, и
у нас нет иного мерила для наших поступков, кроме поведения
этого божественного человека в нас, с которым мы сравниваем
себя, оцениваем себя и благодаря этому исправляемся, никогда,
однако, не будучи в состоянии сравняться с ним. Хотя п нельзя
допустить объективной реальности (существования) этих идеа-
лов, тем не менее нельзя на этом основанип считать их химера-
ми: они дают необходимое мерило разуму, который нуждается
в понятии того, что в своем роде совершенно, чтобы по нему оце-
нивать и измерять степень и недостатки несовершенного» 57.
Кант отдает себе отчет в важности образца для поведения, но
считает, что этот образец не более чем идеал, который каждый
носит в себе и который в естественных условиях ни в каком са-
мом исключительном случае реализоваться не может.
Этот архетип, который Кант находит в «божественном чело-
веке в нас», религии предоставляют людям в виде пдеи или об-
раза Бога, или совершенного существа, или по мепьшей мере его
наместника либо пророка на земле. Тард уже однажды показал
важность роли Иисуса, Магомета, Будды в качестве общечелове-
ческих образцов58. Исполнение этой роли облегчается тем, что
эти персонажи при всех своих сверхъестественных свойствах тем
не менее ведут себя с другими людьми как живые люди. С опре-
деленной точки зрения, воплощение божества само по себе уже
есть коррекция образца, направленная на то, чтобы приблизить
его к тем, кто нуждается в наставлении. И тем пе хмепее псполга-
зующие эту форму аргументации иной раз, как мы замечаем, еще
более непосредственно приспосабливают образец к пропонируе-
мым ими выводам.
15 Язык п моделирование социального взаимодействия
225
Аргументация с помощью образца, даже будучи сведенной к
прославлению одного-едипственного существа, допускает самые
разнообразные адаптации и применения в зависимости от того,
какой аспект совершенного существа выводится на первый план
и предлагается людям для подражания.
Совершенное существо более чем какой-либо другой образец
подходит для адаптации, потому что оно по самой своей природе
и свойствам обладает чем-то неуловимым, неведомым и потому
что его образ годится для разных мест и разных времен. Таким
образом, постольку, поскольку образец может быть использован
независимо от обстоятельств, поскольку он представляет собой
нечто большее, нежели модель (pattern) с ограниченной сферой
действия, обвинять его в анахронизме становится неправомерно.
Существенна при этом роль интерпретатора: ведь именно он спо-
собствует тому, чтобы неоспоримый образец служил пам путево-
дителем во всех жизненных перипетиях.
Б. РАССУЖДЕНИЕ ПРИ ПОМОЩИ АНАЛОГИИ
§ 82. ЧТО ТАКОЕ АНАЛОГИЯ
Никем еще не отрицалась важность той роли, которую ана-
логия играет в формировании интеллекта. И однако, будучи при-
знанной всеми как существенный фактор творчества, она вызы-
вала недоверие, как только пз псе пытались делать средство до-
казательства. Правда, некоторые философские учения, а именно
учения Платона, Плотина и Фомы Аквинского, благодаря внушае-
мому ими мировоззрению, оправдывали использование аналогии
при аргументации, однако это использование ассоциировалось с
метафизикой. Фплософы-эмпприкп, напротив, видят в аналогии
зачастую лишь сходство низшего порядка, слабое и ненадежное59.
Более или менее эксплицитно признается, что аналогия есть часть
ряда «тождество — сходство — аналогия», причем часть наименее
значимая. Единственная ее цеппость состоит в том, что опа
позволяет сформулировать гипотезу, подлежащую проверке спо-
собом ппдукцпп60.
Мы далеки от мысли, что аналогия пе может служить отправ-
ной точкой для позднейшей проверки; ио в этом она не отлича-
ется от любого другого способа рассуждения, ибо вывод любого
из них всегда может быть подвергнут еще одному новому испы-
танию опытом. И вправе ли мы отказывать аналогии в какой бы
то ни было доказательной силе, если один только тот факт, что
она способна заставить нас предпочесть одпу гипотезу другой,
226
уже указывает на то, что она обладает силой аргумента? Любое
полное исследование аргументации должно, следовательно, уде-
лить ей место как элементу доказательства.
Нам кажется, что доказательная сила аналогии очевиднее
всего предстает в виде структуры со следущей самой общей фор-
мулой: «Л относится к В так же, как С к Р». Такое понимание
аналогии связано с очень древней традицией, использовавшейся
еще Кантом61, Уэйтли62, Курно63. Оно и сейчас не совсем забыто,
о чем свидетельствует мнение Казальса, цитируемое Полем Гре-
не в его недавней работе: «Своеобразие аналогии и то. что ее
отличает от частичного тождества, то есть от несколько баналь-
ного понятия сходства, состоит в том, что опа является пе отно-
шением сходства, а сходством отношений. II это пе простая игра
слов, ибо самый чистый вид аналогии представлен в математиче-
ской пропорции» 64. Мы вполне согласны с этими строками, за
исключением' последнего утверждения. Еслп соображения этимо-
логии и побуждают видеть прототип аналогии в математической
пропорции65, то эта последняя является, по нашему мнению,
всего лишь частным и отнюдь не самым значительным случаем
сходства отношений. Действительно, в ней не видно того, что наи-
более точно характеризует аналогию и что относится к различе-
нию сопоставляемых отношений.
Чтобы это пояснить, будем исходить из довольно простой и
типичной аналогии, взятой у Аристотеля: «...каков дневной свет
для летучих мышей, таково для разума в нашей душе то, что по
природе своей очевиднее всего» 66. Мы предлагаем называть т е-
м о й совокупность членов А и В, на которых держится заключе-
ние (разум души, очевидное), и ф ор ой — совокупность членов
С и D, служащих для подкрепления рассуждения (летучие мыши,
дневной свет). Обычно фора известна лучше, чем тема, структу-
ру пли значение которой (значение совокупное либо значение
отдельных ее членов) фора как раз должна прояснить. Однако
это не всегда так: Екатерина Генуэзская в конце своего «Трак-
тата о чистилище» пытается разъяснить свое душевное состоя-
ние, прибегая к аналогии с душами чистилища, о котором, конеч-
но, трудно сказать, чтобы оно было так уж хорошо известно, но
описанию которого она посвятила перед этим длинное изложе-
ние: «Эту очистительную форму, которую я вижу в душах чисти-
лища, я чувствую и в своей душе, в особенности последние два
года, и с каждым днем я чувствую и вижу ее все яснее. Моя душа
пребывает в сем теле, как в чистилище...»67
В любом случае между темой и форой имеет место отношение
асимметрии, порождаемое теми соотносительными ролями, кото-
рые они занимают в рассуждении.
15
227
Помимо всего прочего, для того чтобы состоялась аналогия,,
тема и фора должны принадлежать к различным предметным об-
ластям (domaines): в том случае, если оба сопоставляемых отно-
шения; принадлежат к одной области и могут быть классифици-
рованы в рамках одной общей структуры, аналогия уступает ме-
сто рассуждению с помощью примера или иллюстрации; при этом
тема и фора являют собой два частных случая одного и того же
правила. К тому же, в то время как одни рассуждения представ-
ляются бесспорными аналогиями (это часто бывает тогда, ког-
да фора берется из области материально-чувственной, а тема из
области духовной), некоторые другие в этом отношении вызы-
вают сомнение; таков следующий отрывок из Колетт, в котором
автор касается своих взаимоотношений со стайкой воробьев:
«...недалеко то время, когда в толпе безликих людей я торопи-
лась обнаружить личность, единственную, избранную, которая
избрала бы и меня. Каждая встреча с животным производит в
пас то же самое. Избрать, быть избранным, любить; и сразу после
этого тревога, страх перед потерей, боязнь посеять разочарова-
ние. И столь высокие слова — о каком-то воробье? Да, о воробье.
В любви не бывает малых предметов» 68. Идет ли здесь речь об
аналогии с человеческой любовью? Или о примере, ведущем к
обобщению? Последние слова заставляют предпочесть скорее вто-
рую интерпретацию. Без них мы были бы вынуждены видеть в
этом отрывке развертывание аналогии, где темой была бы чело-
веческая любовь. Впрочем, смешение этих двух форм рассужде-
ния в иных случаях может приносить известные результаты.
Впечатление, что мы' имеем дело с двумя различными пред-
метными областями, может зависеть от установки слушателя. Од-
нако уподобление или расподобление областей зачастую бывает
подготовлено самим изложением: немаловажен выбор соотноси-
мых членов. Все то, что несет различие в природе, в категории
(а не в степени) имеет тенденцию образовывать раздельные об-
ласти, к которым могут быть отнесены соответственно тема и
фора: так, противопоставление между конечным и бесконечным
есть различие в категории, способствующее рассуждению по ана-
логии.
Можно задаться вопросом, встречаются ли истинные аналогии
в рамках одной научной дисциплины? На этот вопрос следует,
как нам думается, ответить утвердительно, хотя он весьма дели-
катен. В биологии бытуют два понятия, способные прояснить эту
проблему: гомология (например, рука и крыло) и аналогия (на-
пример, сходства, обусловленные водным образом жизни, у особей
различных видов). В первом случае мы имеем дело со структур-
ным сходством, которое образует естественную систему, охваты-
228
вающую и подразделяющую частные родственные случаи, систе-
му, обусловленную одновременно анатомическими, эмбриологиче-
скими и палеонтологическими признаками и объединяющую
индивидов в одну область. Во втором случае мысль переходит
от одного вида животных к другому, рассматривая их в относи-
тельной обособленности.
В юриспруденции рассуждение по аналогии в собственном
смысле слова ограничивается, похоже, сопоставлением по отдель-
ным пунктам правовых систем, относящихся к различным време-
нам, географическим регионам и предметам обсуждения. Наобо-
рот, всякий раз, когда между двумя системами ищут сходство, то
их рассматривают как примеры всеобщего права; также всякий
раз, когда приводится аргументация в пользу применения опре-
деленного правила к новым случаям, то тем самым утверждается,
что мы находимся в пределах одной предметной области. Поэто-
му реабилитация аналогии в качестве приема расширительного
истолкования (что отвечает желанию некоторых юристов впдеть
в ней нечто иное, нежели способ дисквалифицировать приводи-
мые оппонентом примеры), — такая реабилитация станет возмож-
ной, только если придавать аналогии значение, отличное от пред-
ложенного нами69.
§ 83. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ЧЛЕНАМИ АНАЛОГИИ
Говоря, что в любой аналогии установлены отношения между
четырьмя членами, мы, очевидно, представляем схематичный
взгляд на вещи. Каждый из этих членов может в действитель-
ности соответствовать некоторой сложной ситуации, и это имен-
но то, что характеризует богатую аналогию.
Тот факт, что речь идет о подобии отношений, допускает меж-
ду членами темы и членами форы различия столь существенные,
сколь пожелает автор. Природа членов, по крайней мере на пер-
вый взгляд, представляется вторичной. Очень часто единственное,
что уточняет их значение, — это роль, которую они пграют в ана-
логии. Когда Иезекииль восклицает: «...и дух новый вложу в них,
и возьму из плоти их сердце каменное, и дам им сердце плотя-
ное» 70, — то плоть у него относится к камню так же, как благо-
честие к непокорству, тогда как во многих других аналогиях
плоть относится к духу так же, как грех к благодати. Один и тот
же член, таким образом, может пониматься совершенно по-раз-
ному, будучи включенным в аналогии с подчас противополож-
ными смыслами.
Хотя в типичном случае аналогия состоит из четырех членов,
довольно часто их число сокращается до трех: один из нпх фи-
229
гурирует в аналогии дважды, так что паша схема приобретает
вид «В относится к А, так же, как С к В».
Вот пример этого, почерпнутый у Лейбница: «Все другие суб-
станции зависят от Бога, как наши мысли исходят из нашей суб-
станции»71. А вот другой пример, приписываемый Гераклиту: «Че-
ловек по сравнению с божеством так же ребячлив, как ребенок по
сравнению с человеком»72. Общий член «субстанция», «человек»
позволяет расположить тему в продолжении форы и их иерархп-
зовать. Но различие предметных областей, необходимое для ана-
логии, здесь тем пе менее сохраняется, ибо общий член, будучи
формально одним и тем же в теме и в форе, распадается в соответ-
ствии с двумя различными употреблениями, делающими его дву-
смысленным. На самом деле можно было предвидеть, что общий
член — постольку, поскольку его положение в форе и в теме связы-
вает его с членами, принадлежащими к двум разным областям, —
приобретает тем самым более или мепее отличные друг от друга
значения.
Из этого можно заключить, что любая трехчленная аналогия
может быть сведена к четырехчленной. Полезно, однако, отличать
аналогии, где тема и фора в некотором смысле продолжают друг
друга, от аналогий, где акцепт делается скорее на их параллелиз-
ме. В самом деле, аргументатпвпые функции тех и других могут
сильно различаться. Это демонстрируют две аналогии, заимство-
ванные нами из работы Жильсона о томизме. Вот первая: «Когда
учитель наставляет ученика, то необходимо, чтобы познания учи-
теля содержали то, что он пытается вложить в душу своего учени-
ка. Ведь наше природное знание принципов приходит к нам от
Бога, поскольку Бог является творцом нашей натуры. Таким обра-
зом, п сами эти принципы содержатся в мудрости Бога. Откуда
следует, что все то, что противоречит этим принципам, противо-
речит мудрости Божьей и, значит, пе может исходить от Бога»73.
А вот вторая: «Подобно тому как ребенок постигает то, что он сам
бы не мог обнаружить, но чему его учит учитель, так и человече-
ский разум без труда овладевает учением, истинность которого га-
рантирована ему авторитетом сверхчеловеческим»74. В обоих слу-
чаях фора взята из повседневной жизни, из области просвещения;
в обоих случаях налицо серьезное различие в значении как между
членами каждой области, так и между обеими рассматриваемыми
областями. Но в первом случае не это различие особо значимо. Мы
замечаем скорее параллелизм между двумя отношениями (муд-
рость бога относится к природному значению так же, как позна-
ния учителя к познаниям ученика). Во втором случае, наоборот,
важнее всего оказываются различия в значении. И мы замечаем
скорее аналогию с тремя иерархизованными членами (авторитет
230
бога относится к человеческому разуму так же, как учитель к ре-
бенку), и это несмотря на то, что общий член формально здесь
не идентичен («учитель», «человеческий разум»).
Добавим, что, помимо аналогий с тремя иерархизованными чле-
нами, встречаются аналогии, отвечающие схеме «Л относится к В
так же, как А к С». Вот хороший пример такой аналогии, взятый
у Демосфена: «А когда на одну сторону, как на чашку весов, при-
ложишь деньги, они сейчас же потянут книзу и увлекут за собой
здравый смысл, и тогда уж тот, кто это допустит, ни о чем не бу-
дет в состоянии правильно и здраво рассуждать»75. Деньги, хоть
и понимаемые в чисто материальном смысле, выполняют здесь две
различные функции. Оратор использует в некотором роде счастли-
вое совпадение, именно оно делает возможным слияние одного из
членов форы с одним из членов темы. Позже мы увидим, чем по-
добная аналогия близка некоторым метафорам.
Основное в аналогии — это сопоставление темы с форой, но
такое сопоставление вовсе не предполагает предварительного на-
личия отношения между их членами. Однако, когда между А и В,
С п D существует некоторое отношение, аналогия поддается разви-
тию во многих смысловых направлениях, что и является одним из
свойств богатой аналогии. Тард любил развивать удивительно ши-
рокие аналогии, в которых отношения между подобными (гомоло-
гичными) членами ни в чем не уступали отношениям внутри темы
пли форы76. Отношения между подобными членами иногда даже
выступают на первый план: аналогия при этом мыслится прежде
всего как родство между членами темы и форы, а между их пред-
метными областями подразумевается наличие структурного сход-
ства.
Двойные иерархии с характерными для них сложными связя-
ми — горизонтальными, вытекающими из структуры действитель-
ности, и вертикальными, иерархическими, — особенно хорошо под-
ходят для преобразования в богатые аналогии. По нашему мнению,
различие между двойной иерархией и аналогией довольно глубо-
кое: первая основывается на связях действительности, вторая же
предполагает сопоставление отношений, расположенных в различ-
ных областях. Бывает, однако, возможно аргументировать с по-
мощью аналогии, распределяя следующие один за другим члены
двойной иерархии между темой и форой. Так, двойная иерархия,
которая из превосходства бога пад людьми делает вывод о пре-
восходстве божьего правосудия над человеческим, может уступить
место аналогии, согласно которой божье правосудие относится к
богу так же, как человеческое правосудие к людям. II обратно,
если аналогия развивает две длинные иерархии, относящиеся одна
к форе, а другая к теме, и если их предметные области по значе-
231
нию неравноценны, то аналогия легко может уступить место серпп
двойных иерархий.
Это именно тот случай, когда Плотин из иерархического пост-
роения королевского кортежа делаел умозаключение о том, что
зависит от Единого и от тех, кто к нему более или менее прибли-
жен77.
Хотя аналогия есть рассуждение, имеющее дело с отношения-
ми, — теми, которые существуют внутри форы и внутри темы, —
от простой математической пропорции она сильно отличается тем,
что в ней природа членов никогда не бывает безразличной. Дейст-
вительно, между Л и С и между В и D, благодаря самой аналогии,
происходит сближение, которое приводит к взаимодействию, а
именно: либо к возвышению, либо к принижению значения членов
темы.
Вот пример, поясняющий механизм этого взаимодействия:
«...И это избрание Эме [герцога Савойского], торжественно за-
крепленное авторитетом священного и высшего совета, кончилось
ничем, разве что упомянутый Эме был умиротворен кардиналь-
ской шапочкой, как лающий пес куском хлеба»78. Обесценивание
членов темы обусловлено природой членов форы, но значение этих
последних вытекает, по крайней мере частично, из характера их
использования в аналогии: поведение лающей собаки необязатель-
но должно быть объектом уничижительного суждения.
Когда нить взаимодействия теряется из виду, это приводит к
комическим эффектам, которыми так увлекался Стерн: «Храбрец
[король Вильгельм]! — воскликнул дядя Тоби, — клянусь небом,
он заслуживает короны. — Вполне — как вор веревки, — радост-
ным возгласом поддержал дядю Трим [прямодушный капрал]»79.
Взаимодействие между членами аналогии нередко приводит к
включению в состав форы элементов, которые не имели бы никако-
го значения, если бы не тема, присутствие которой наделяет их
смыслом. Так, Локк при описании пути к спасению использует
фору, изображающую прямую дорогу в Иерусалим, и спрашивает
себя, почему с паломником надо неуважительно обращаться: то ли
оттого, что он не так обут, то ли оттого, что у него не такая стриж-
ка, то ли оттого, что его сопровождает либо пе сопровождает оде-
тый в белое и увенчанный митрой провожатый80,— все эти детали
имеют здесь значение лишь постольку, поскольку они напоминают
о конфликтах между адептами различных христианских церквей..
Иногда в результате влияния темы на фору некоторые элемен-
ты последней модифицируются. Таким образом, например, транс-
формируются детали, относящиеся к персонажам Ветхого Завета,
Адаму и Моисею, с тем чтобы эти последние могли быть истолко-
ваны как прообразы Христа. Об этом приеме свидетельствует Рео:
232
«В противоположность тексту Исхода, где говорится, что Моисей,
возвращаясь в Египет, посадил свою жену и ребенка на осла, на
одном из эмалевых панно на алтаре собора в Клостернойбурге
(XII век) мы видим Пророка верхом на осле, тогда как его жена
Сефора следует за ним пешком... Этот вариапт очень просто объ-
ясняется типологическими мотивами, ибо здесь идет речь о прове-
дении параллели со въездом Христа в Иерусалим. Моисея нужно
было посадить на осла, чтобы уподобить его Иисусу, чьим прооб-
разом он является»81.
Члены форы часто наделяются свойствами фантастическими,
но приближающими их к теме; такова, например, человеческая
речь в устах сказочных персонажей-зверей.
Модификация, которая вносится в фору исходя из потребностей
темы, очень хорошо видна в следующей аналогии Боссюэ: «Оста-
валась еще грозная инфантерия испанской армии, чьи большие
сомкнутые батальоны, так похожие на башни, — но на такие баш-
ни, которые умеют заделывать свои бреши, — пребывали непоко-
лебимыми посреди бегства всех остальных...»82. Это описание, срав-
нивая батальоны с башнями осажденной крепости, преследует
цель охарактеризовать их роль в бою, не упуская, однако, из виду
того, что составляет их превосходство.
Существует прием (нередко используемый Плотином) сближе-
ния форы и темы, — прием, на который обратил внимание
Э. Брейе, определив его как «коррекцию образов»83; имеется в виду
не что иное, как пурификация (очищение) форы, ее модификация
в сторону усовершенствования после предварительной подготовки.
Вот один из многих примеров этого своеобразного приема:
«Так, человек входит в богато убранный дом, смотрит и восхища-
ется всеми богатствами прежде, чем он увидит хозяина дома, но
как только он его увидит, как только этот хозяин, нисколько не
похожий на холодную статую, по воистину достойный созерцания,
расположит его к себе, он оставляет все остальное, чтобы смотреть
единственно на него... Аналогия, возможно, лучше бы сохранилась,
если бы мы сказали, что перед посетителем предстает уже не чело-
век, а бог, который телесным очам не явлен и который наполняет
душу своим присутствием»84. Модифицированная таким образом
фора продолжает тем не менее оказывать желаемое воздействие,
и правдоподобность темы от этого нисколько не теряется. Такое
очищение часто вводится в качестве гипотезы, и Плотин предва-
ряет его в вышеприведенном примере условным предложением
«если бы мы сказали, что...».
Кант в своей знаменитой аналогии с голубем также пользуется
гипотезой: «Рассекая в свободном полете воздух и чувствуя его
противодействие, легкий голубь мог бы вообразить, что в безвоз-
233
душном пространстве ему было бы гораздо удобнее летать. Точно
так же Платон покинул чувственно воспринимаемый мир, потому
что этот мир ставит узкие рамки рассудку, и отважился пуститься
за пределы его на крыльях идей в пустое пространство чистого
рассудка. Он не заметил, что своими усилиями он не пролагал до-
роги, так как не встречал никакого сопротивления, которое служи-
ло бы как бы опорой для приложения его сил, дабы сдвинуть рас-
судок с места»85. Усилия Платона уподобляются усилиям голубя и
описываются в схожих терминах. Но взаимодействие схвачено, так
сказать, на лету, потому что поведение голубя само по себе пе
более чем гипотеза, обусловленная темой.
Тем не менее случается, что пурпфикация форы приводит к
нелепости, к полной несовместимости ее с действительностью.
Квинтиллиан цитирует выражения, которые он в молодости слы-
шал вокруг: «Даже истоки великих рек судоходны» и «Истинно
плодородное дерево начинает приносить плоды сразу после посад-
ки»86. Что это, как не аналогии, в которых тема воздействует на
фору неправомерным образом? Желание приблизить фору к теме
вместо того, чтобы сделать аналогию более убедительной, обраща-
ет ее против самого оратора. При модификации форы необходима
осторожность, ибо при этом есть риск сделать ее чересчур фанта-
стичной, а ведь даже в виде гипотезы нельзя утверждать то, что
противоречит истине. В подобном случае лучше бывает, продол-
жая использовать члены форы, четко дать понять, что модифика-
ция касается только темы, как это делает Боссюэ в отрывке, где
раскаяние описано по аналогии с родами: «В трудах раскаяния
представляйте, братья мои, что вы рожаете, и рожаете вы самих
себя. Произвести на свет другого и дать ему жизнь — это такое
ощутимое утешение, что оно изглаживает все дурное прошлое; и
какой же восторг должен испытать тот, кто просветит сам себя и
родит самого себя для бессмертной жизни!»87
§ 84. ДЕЙСТВИЕ АНАЛОГИИ
Взаимодействие между темой и форой, которое является ре-
зультатом аналогии (при том, что воздействие на тему более мар-
кировано; однако и обратным воздействием, как мы только что
видели, также не следует пренебрегать), проявляется двояко — в
перестройке и в вытекающем из нее переносе значений (перенос
значения форы на тему и, в свою очередь, перенос соотноситель-
ных значений обоих членов форы па оба члена темы).
Вот знаменитая аналогия Эпиктета: «Вот это бывает с детьми,
когда они запускают руку в узкогорлый кувшин п пытаются вы-
тащить из него сушеные фиги с орехами: если они наполнят руку,
234
то не могут вытащить и тогда начинают плакать. Убавь их немно-
го, и вытащишь. И ты, убавь свое стремление: не жажди многого,
и получишь»88. Морализующий вывод о поведении того, кто жела-
ет большего, чем сам в состоянии реализовать, есть не что пное,
как перенос суждения о наивности ребенка, старающегося вынуть
из сосуда руку, полную орехов, на случай себя самого. Этот пере-
нос — результат того, что поведение взрослого реконструируется
исходя из темы. В данном примере, как и во всех тех, где фора
взята из материальной сферы, а тема из духовной, аналогия по-
зволяет произвести вполне правдоподобную реконструкцию темы,
реконструкцию тем более полезную, что она прямо нам не явлена.
Так, в извечном споре о соотношении между свободной волей че-
ловека и божьей милостью в качестве форы выступает видение,
нуждающееся в зрительных органах, а также в источнике света:
«Воистину, как человек, окруженный густым мраком, хотя и обла-
дает способностью видеть, но ничего не видит, потому что не мо-
жет ничего увидеть, покуда не прольется свет извне, который он
чувствует даже с закрытыми глазами и который, как и все то, что
его окружает, он замечает, открыв глаза, — так и воля человека,
доколе он находится в тени первородного греха и своих собствен-
ных грехов, скована его собственной темнотой. Но когда является
свет Божьего милосердия, он не только рассеивает тьму грехов и
вину за них, но и исцеляет больную волю, открывает ей глаза и
наделяет способностью созерцать свет, очищаясь посредством доб-
рых деяний»89. Аналогия позволяет тут лучше понять связь между
божьей милостью и свободной волей, а также соотносительные ро-
ли человека и бога в грехе и в спасении.
Значение членов очень часто определено самой структурой ана-
логии. Так, аналогия, где в качестве трех членов выступают теат-
ральная драма, земная жизнь и жизнь загробная, направлена на
то, чтобы вполне всерьез обесценить земную жизнь по сравнению
с потусторонней, превратив ее в подобие игры, спектакля, в
котором каждый играет свою роль в ожидании настоящей
жизни 90.
Некоторые термины — такие, как свет, вышина, глубина, пол-
нота, пустота, полость, — хотя и относятся к материальной сфере,
обладают, по-видимому, априорным значением. Это, возможно, и
так, но возможно также, что они столько раз служили элементами
форы в аналогиях с темой, относящейся к духовной сфере, что их
уже невозможно отделить от того значения, которое они приобре-
ли вследствие взаимодействия с определенными членами темы.
Иногда кажется, что мы вот-вот познаем тот прием, с помощью
которого совершается перенос значения, однако в этом никогда
нельзя быть уверенным.
235
Притчи, поучения, которыми так изобилует Библия и сочине-
ния платоников, не обязательно заимствуются из материальной
сферы. Они могут быть заимствованы из повседневной жизни, с
тем чтобы осветить некоторые стороны общественной, политиче-
ской пли нравственной жизни, придать им определенную структу-
ру и значение. Вот аналогия такого рода, почерпнутая нами из
одной пз речей Демосфена: «При этом вы знаете также и то, что
если греки терпели какие-нибудь обиды от лакедемонян или от
пас, то они переносили эти обиды все-таки от истинных сынов Гре-
ции, и всякий относился тогда к этому таким же точно образом,
как если бы, например, законный сын, вступивший во владение
большим состоянием, стал распоряжаться чем-нибудь нехорошо и
неправильно: всякий почел бы его заслуживающим за это самое
порицания и осуждения, но никто не решился бы говорить, что он
не имел права это делать, как человек посторонний или не являю-
щийся наследником этого имущества. А вот если бы раб или ка-
кой-нибудь подкидыш стал расточать и мотать достояние, на ко-
торое не имел права, тогда — о Геракл! — насколько же более воз-
мутительным и более достойным гнева признали бы это вы все! Но
о Филиппе и о том, что он делает сейчас, не судят таким образом,
хотя он не только не грек и даже ничего общего не имеет с грека-
ми, но и варвар-то он не из такой страны, которую можно было бы
назвать с уважением...»91. При том, что данная аналогия определи-
ла место Филиппа в древнегреческом мире, чувства презрения и
негодования по поводу его поведения могли быть ею только уси-
лены, но при одном очевидном условии: слушатели должны быть
предварительно убеждены в том, что Филипп даже в минималь-
ной степени не является греком.
С этой точки зрения, все аналогии можно было бы подразде-
лить на группы в зависимости от степени их предварительного
соответствия теме. Одни аналогии исполняли бы роль подкрепления
темы, как в случае иллюстрации; другие, долженствующие обла-
дать большей силой убеждения, приняли бы на себя роль, более
близкую к роли примера. Не будем, однако, забывать, что это сбли-
жение с иллюстрацией и примером есть само по себе лишь анало-
гия.
Одна из задач аналогии состоит в том, чтобы способствовать
определению одного или’обоих членов темы. Подобное употребле-
ние аналогии чаще всего встречается в случае трехчленных анало-
гий следующей структуры: В относится к X так же, как С к В.
Вот к какой аналогии прибегает Плотин для объяснения природы
божьего слова: «Как разговорная речь по сравнению с внутренней
речью души распадается на слова, так и речь души, переводя
речь Божью, распадается при сравнении с нею»92.
236
Случается, что неизвестны оба члена темы, и тогда структуру
темы помогают уточнить только отношения, подразумеваемые
между предметной областью темы и областью форы.
Случается, впрочем, что тему приходится изобретать, когда,
будучи не в состоянии понять термины изложения в их букваль-
ном смысле, им начинают придавать переносное значение, чтобы
тем самым отыскать тему и породить аналогию, которая сообщила
бы речи ее истинный смысл.
Надо отметить, что даже если буквальная интерпретация не-
удовлетворительна, то этим вовсе не обязательно отрицается фи-
зическая пли историческая реальность форы.
Действительно, мы знаем, что фора зачастую берется из обла-
сти реального, и в то же время творение фантазии может иметь
или не иметь смысла аналогии. Так, любовная поэма Чосера для
одних будет исповедью, завуалированным воспеванием вполне ре-
альной любви, для других — аналогическим сочинением, где в ка-
честве темы выступает смерть принцессы03.
Поиск аналогического, более глубокого смысла, объясняется
подчас не тем, что буквальный смысл ложен или малоинтересен,
но причинами другого характера — условностями жанра, эпохи,
чем, что известно о намерениях автора из других источников.
85. УПОТРЕБЛЕНИЕ АНАЛОГИИ
Аналогии играют важную роль в творчестве и в аргументации,
в основном благодаря тому, что они способствуют развитию и раз-
вертыванию мысли, позволяют, исходя из форы, достроить тему,
помещаемую ими в определенные концептуальные рамки. Так,
говорит нам Т. С. Хардинг (который, впрочем, имел здесь в виду
прежде всего роль языка), «ученые, первыми обозначившие элект-
ричество словом «ток», навсегда задали определенную форму на-
учным исследованиям в этой области»94. Эта форма обусловлена
чем, что сближение между электрическими и гидравлическими яв-
лениями дает повод к дальнейшему уточнению, дополнению и раз-
вертыванию исходной аналогии. Но до каких пор допустимо раз-
вертывание аналогии?
Развитие аналогии во всех областях есть явление нормальное
в той мере, в какой в этом есть необходимость, и пока к этому не
возникает никаких препятствий. Как совершенно справедливо
замечает Ричардс, аналогия никогда не бывает завершенной, мы
можем использовать ее столько, сколько нужно, правда, с риском,
что в какой-то момент она станет несостоятельной и распадется95.
Именно на этапе развертывания аналогии ее творческая функ-
ция отделяется от доказательной: ибо если при вынесении анало-
237
гии на первый план ничто не мешает развертывать ее сколь угодно
долго (с целью посмотреть, к чему это может в итоге привести),
то, с точки зрения своей доказательной силы, аналогия не может
выходить за определенные рамки без риска для доказательства,
которое ею желают подкрепить. Порой развернуть аналогию озна-
чает не только подтвердить ее обоснованность, но одновременно п
вызвать возражения со стороны собеседника.
Иногда аналогия развертывается таким образом, что граница
между нею и ее продолжением оказывается стертой; такова ана-
логия, где Кант сравнивает свою философию с философией Юма:
«...но и Юм не подозревал, что возможна подобная настоящая нау-
ка: он лишь сумел для безопасности посадить свой корабль па
мель скептицизма, где этот корабль мог бы остаться и сгнить, тог-
да как у меня речь идет о том, чтобы дать этому кораблю корм-
чего, который на основе верных принципов кораблевождения, по-
черпнутых из познания земного шара, снабженный самой подроб-
ной морской картой и компасом, мог бы уверенно привести корабль
к цели»96. Фора и тема развиваются здесь параллельно таким обра-
зом, что последовательно вызываемые в представлении читателя
отношения оказываются ничем не разделенными. Более поздние
моменты, однако, усиливают исходную аналогию; так происходит
с аналогией всегда в том случае, если на ее развитие автор рассчи-
тывал заранее.
Иные аналогические аргументы расчленяются на две фазы, из
которых вторая содержит в себе основной вывод, как в следующем
отрывке из Лабрюйера: «Взгляните на часы: колесики, пружины,
словом, весь механизм, скрыты; мы видим только стрелку, которая
незаметно совершает свой круг и начинает новый, — таков и образ
придворного, тем более совершенный, что нередко, продвинувшись
довольно далеко, он оказывается у отправной точки»97. Обратим
внимание на выражение «тем более совершенный» — оно указы-
вает на то, что аналогия оказалась более точной, нежели это пред-
полагал сам автор; такое развитие сопровождается подчас — равно
как и в данном случае — неожиданным и даже комическим эф-
фектом.
Иногда фазы аргументации проявляются в использовании авто-
ром того факта, что признание аналогии предполагает и признание
ее продолжения. В своем исследовании о генетической эпистемоло-
гии Пиаже, показав, что существует аналогия между идеями уче-
ния об эволюции и положениями теории познания, добавляет:
«Если между ламаркистскими и ассоциационистскими или эмпири-
цпстскими тезисами имеется точное терминологическое соответ-
ствие, то следует его ожидать и между контрдоводами, обращен-
ными против двух видов интерпретации»98 — и удивляется тому,
238
что биологи-ламаркисты могут поддерживать идеи радикального
эмпирицизма, «как если бы ум мог в отличие от остального орга-
низма не иметь никакой способности к внутренней деятельно-
сти...»99. Именно продолжение аналогии обладает тут доказатель-
ной силой и позволяет сформулировать возражение на взгляды
эмпирицистов.
Случается, что аналогия бывает продолжена не самим автором,
а его критиком, который извлекает пз нее средство опровержения
тем более эффективное, что его концептуальный аппарат оказы-
вается при этом заимствованным из самого оригинала. Так, Бер-
риа Сент-При в полемике с одним юристом, который, пренебрегая
в своем труде о гражданском кодексе какими бы то ни было ссыл-
ками на римское право и античную юриспруденцию, претендовал
тем не менее на описание «вен, мускулов, лица и души закона»,
высказывает сожалеппе по поводу того, что «автор пошел не до
конца в своей метафоре»: «...он бы при этом сразу заметил, что
любое живое существо получает свой организм от предшественни-
ка, породившего его»100.
Этот способ опровержения предполагает, что продолжение ана-
логии за пределы исходного утверждения всегда правомерно и что
если вследствие этого продолжения аналогия обращается против
своего автора или становится неадекватной, то это происходит
потому, что так оно и было с самого начала101. Подобное опровер-
жение бывает возможно почти всегда, но в чем тогда его ценность?
Оно никогда не безусловно, поскольку продолжение аналогии мож-
но отказаться признать правомерным; однако оно подчеркивает
шаткость и произвольность исходной аналогии, и именно в этом
его основная польза.
Случается, впрочем, что автор, проявляя предусмотритель-
ность, показывает, что в его аналогии есть неадекватного, и раз-
вивает далее свой тезис в противопоставлении с возможным про-
должением аналогии. При таком изложении используется прием,
в античности называвшийся сходством через противопо-
ложность и отнюдь не являющийся чисто декоративным эле-
ментом, без которого можно легко обойтись, как это утверждается
в «Риторике к Герепнию». В этом убеждает пример, взятый из са-
мого этого сочинения: «Нет, по правде говоря, это совсем не так,
как это бывает в состязаниях по бегу, когда тот, кто получает по
эстафете горящий факел, более проворен, нежели тот, кто его пе-
редает; новый полководец, принимающий армию, не превосходит
того, который уходит в отставку; ибо факел передает свежему бе-
гуну бегун усталый, а армию передает неопытному полководцу
полководец, умудренный опытом» 102.
Показывая, в чем ложность той мысли, которая могла бы са-
239
мопроизвольно возникнуть у слушающего, автор мгновенно окку-
пирует (в военном смысле слова) его сознание. Возникает вопрос,
уместно ли здесь было акцентировать внимание собеседника на ар-
гументе, еще им не сформулированном. Да, без сомнения, уместно
в той мере, в какой автору удалось при этом внушить своему слу-
шателю, что оспариваемый тезис основан не на чем ином, как на
рассуждении по аналогии, которое автором старательно опровер-
гается.
Иногда, желая опровергнуть аналогию, автор начинает ее ис-
правлять, рассматривая ее со всех сторон, описывая, какой была
бы фора, если бы тема была осмыслена надлежащим образом. Речь
идет не только о коррекции форы, имеющей целью сделать ее бо-
лее соответствующей теме (с риском удалить ее при этом от дей-
ствительности)103,— исправлению подвергается аналогия в целом.
Роль членов форы становится между тем особенно важной, ибо
выбор их более не свободен и именно они определяют те отноше-
ния, которые могут выявиться в процессе исправления аналогии.
В действии этот прием мы видим у Милля — в его рассуждении па
поводу отрывка из Маколея, который умалял роль велпкпх людей
в истории, прибегая при этом к следующей аналогии: «Солнце ос-
вещает холмы, когда оно находится еще ниже горизонта; так и ве-
ликие умы открывают истину несколько раньше того, как она
станет очевидной для толпы. Вот чем ограничивается их превос-
ходство. Они первые воспринимают и отражают свет, который и
без их помощи в скором времени должен стать видимым для техг
кто находится далеко ниже их»104. Милль придерживается проти-
воположного мнения и, чтобы лучше донести свою мысль до чита-
теля, исправляет аналогию Маколея: «Если эту метафору провести
дальше, то выйдет, что у нас и без Ньютона не только была бы
ньютоновская система, но даже мы получили бы ее в то же самое
время, в какое получили ее от Ньютона, так же как для наблюда-
телей, живущих в долине, солнце должно взойти в определенное
время, — все равно, имеется ли гора для восприятия лучей, раньше
чем они достигнут долины, или нет... Выдающиеся люди не просто
видят восходящее светило с вершины холма: они сами всходят на
вершины холмов и вызывают свет, и, если бы никто не всходил на
эти холмы, свет во многих случаях совсем не появился бы над рав-
ниной»105. Исправленная аналогия осмыслена лишь в контексте
всего процесса аргументации, в который она включена; будучи
взятой в отдельности, аналогия Милля может показаться весьма
неуклюжей. К тому же позитивный момент (люди, взошедшие на
холм и призывающие день) не столь в ней важен, как негативный
(лучи, озаряющие равнину при отсутствии экранирующего пре-
пятствия). Преимущество этого приема в том, что он позволяет-
240
извлечь пользу из той связи, которая могла быть, по крайней мере'
частично, приписана исходной аналогии.
В философии довольно часто случается, что аналогия приобре-
тает, так сказать, статус и права полиса и что прогресс мысли
выражается в тех последовательных исправлениях, которым она
подвергается. Так, Лейбниц, противопоставляя свою мысль мысли
Локка, уподоблявшего разум глыбе мрамора, модифицирует эту
аналогию и уже в таком исправленном виде продолжает самостоя-
тельно ее использовать: «Я предпочел бы поэтому сравнение с
глыбой мрамора с прожилками сравнению с гладким куском мра-
мора или с чистой доской — тем, что философы называют tabula
rasa. В самом деле, если бы душа походила на такую чистую дос-
ку, то и истины заключались бы в нас так, как фигура Геркулеса
заключается в глыбе мрамора, когда она абсолютно безразлична
к тому, чтобы принять форму данной фигуры или какой-нибудь
иной. Но если бы в этой глыбе имелись прожилки, которые наме-
чали бы фигуру Геркулеса предпочтительно перед другими фигу-
рами, то она была бы более предопределена к этому, и Геркулес
был бы некоторым образом как бы врожден ей, хотя потребовался
бы труд, чтобы открыть эти прожилки и отполировать их, удалив
все то, что мешает им выступить наружу. Таким же образом идеи
и истины врождены нам подобно склонностям, предрасположени-
ям, привычкам или естественным потенциям, а не подобно дейст-
виям, хотя эти потенции всегда сопровождаются соответствующи-
ми, часто незаметными действиями»106.
Приспосабливание аналогии оппонента к своим собственным
тезисам было излюбленным методом аргументации Лейбница. Слу-
чается, однако, что этот прием себя не оправдывает и что наиболее
важным оказывается тот из аспектов темы, который фора проил-
люстрировать не в состоянии, если, конечно, не желать ее превра-
щения в нечто фантастическое. В подобном случае правила ана-
логической аргументации рекомендуют замену форы на другую,
сочтенную более адекватной. Так, Поланьи, исходя из того, что
наука на каждом этапе своего развития производит впечатление
единого целого, не соглашается признать правомерной аналогию
Мильтона, который в своем труде «Areopagitica» уподобляет дея-
тельность ученых деятельности археологов, которые заняты, каж-
дый сам по себе, поисками разрозненных и утерянных фрагментов
статуи, с тем чтобы впоследствии попытаться их соединить. Нау-
ку скорее следовало бы уподобить организму в период роста, гово-
рит Поланьи107.
Аналогия представляется вполне адекватной тогда, когда в
форе появляются те признаки темы, которые автор полагает пер-
востепенными; ее замена новой аналогией состоит чаще всего в
16 Язык и моделирование социального взаимодействия 24t
замещении одной структуры другой, выделяющей наиболее суще-
ственные признаки. Таким образом, признание правомерности ана-
логии часто соответствует принятию решения относительно значи-
мости выделяемых ею признаков. Это позволяет объяснить п неко-
торые, на первый взгляд странные, утверждения. Критикуя кон-
цепцию Витгенштейна. У. Мур упрекает его за аналогию, соглас-
но которой высказывания соотносятся с фактами так же, как зву-
ковые дорожки на пластинке соотносятся со звуками, и заявляет:
«Если бы высказывание репрезентировало факт так же, как
дорожка на пластинке репрезентирует звук, то тогда мы были бы,
по всей вероятности, вынуждены согласиться с тезисом Витгенш-
тейна»108. Из этого видно, что согласие пли несогласие с аналогией
представляется автору решающим фактором, как если бы из него
с обязательностью вытекали все остальные выводы, как если бы
аналогия, резюмируя суть темы, принудительным образом навя-
зывала нам то пли иное ее понимание 109.
Отдельным эпохам, отдельным философским направлениям
свойственны свои предпочтения при выборе форы. В то время как
мыслители-классики благоволили к пространственным аналогиям,
современные философы более предпочитают форы динамического
характера. Для бергсонпапцев характерен выбор фор, относящих-
ся к сфере жидкого, текучего, подвижного, тогда как мышлению
их оппопептов близки форы из области твердого и статического.
Ричардс вполне справедливо констатировал, что отвергаемые ме-
тафоры направляют развитие философской мысли в той же мере,
что п общепризнанные110; на самом деле, неприятие метафоры мо-
жет даже способствовать формированию мысли.
Известно, что ход времени описывается обычно с помощью
пространственных аналогий, по сам их выбор бывает весьма раз-
нообразен и поучителен; в качестве форы используется то уходя-
щая в бесконечность линия, то течение реки, то события, проходя-
щие перед наблюдателем подобно процессии, то события, выхваты-
ваемые из мрака подобно домам, которые последовательно осве-
щаются фарами полицейской машины; иногда бег времени уподоб-
ляется перемещению иглы по граммофонной пластинке, иногда
дороге — причем одновременно можно обозревать тем большие
участки этой дороги, чем свободнее поле зрения, — каждая новая
фора настаивает на иных аспектах темы и допускает иное ее раз-
витие111. Вот почему понимание аналогии бывает чаще всего не-
полным, если не принимаются во внимание те старые аналогии, ко-
торые новая исправляет или замещает. К тому же осмысление
форы — особенно если она заимствована из социальной или духов-
ной сферы — предполагает знакомство с местом, занимаемым ею
в соответствующей культуре, знакомство с предшествовавшими и
242
смежными аналогиями, в которых она использовалась либо в функ-
ции форы при другой теме, либо в функции темы при другой фо-
ре112. Традиционное признание связи между светом и добром де-
лает более обоснованной аналогию Скота Эригепа113, равно как и
вышеприведенные аналогии Маколея и Милля. Общеизвестно, ка-
кую роль со времен Платона играет аналогия, трактующая жизнь
как спектакль114. Использование Мориаком охоты в качестве форы
при описании человека как жертвы Бога будет точнее понято тем,
кто знает, что эта же фора служит автору при описании женщины
как дичи в любовной охоте мужчины115. Известно также, какое
значение общепризнанным аналогиям придавал Юнг в своем ис-
следовании архетипов116.
Существует особый прием, состоящий в использовании не-
скольких фор для пояснения одной и той же темы; таким спосо-
бом автор как бы задает общее направление мысли и настаивает
на недостаточности каждой форы, взятой в отдельности. Таковы
озадачивающие нас поначалу аналогии Леконта дю Нуп, с по-
мощью которых он объясняет отношения, усматриваемые пм меж-
ду механизмами эволюции и самой эволюцией117. Употребление
множественных фор требует, однако, определенной деликатности,
ибо в силу взаимодействия форы и темы при иной форе ппой будет
и тема. Постольку, поскольку тема при этом предполагается еди-
ной, она рискует быть довольно размытой. Во избежание интер-
ференции фор следует избегать — как это делает Леконт дю Нуп —
их последовательного изложения в непосредственной близости
друг от друга. При том, что каждая фора сообщает теме свою
структуру, — даже если эта структура в каждом случае правомоч-
на и даже если с точки зрения значения членов темы все форы
приводят к одному и тому же выводу, — соположение их создает
комический эффект, чему убедительные примеры мы находим в
«Дон Кихоте»: «Странствующий рыцарь без дамы — это все равно,
что дерево без листьев, здание без фундамента или же тень без
того тела, которое ее отбрасывает» [перевод Н. М. Любимова].
Вместо того, чтобы быть независимыми, множественные анало-
гии могут подкреплять одна другую. Так, Локк, проповедуя веро-
терпимость, переходит от хорошо известной аналогии между усло-
виями спасения п путями, ведущими на небо, к аналогии с лекар-
ством, но делает это таким образом, что оказывается затруднитель-
но определить, какой член — фора или тема — первой аналогии
составляет тему второй. Вот этот текст: «Лишь один из этих путей
есть истинный путь к вечному счастью. Но в этом великом много-
образии путей, по которым следуют люди, еще сомнительно, какой
истинен. И пи попечение государства, нп право устанавливать за-
коны не позволяют правителю более достоверно открыть путь на
16*
243.
небо, чем его открывают частному лицу его искания и исследова-
ние. У меня слабое тело, истощенное изнурительной болезнью, от
которой, как я полагаю, есть только одно, однако неизвестное сред-
ство. Вправе ли правитель предписать мне лекарство, потому что
оно только одно, и притом неизвестное?»118
Аналогии могут также накладываться одна на другую, при
этом часть форы становится отправной точкой для новой аналогии.
Вико прибегает к этому приему при описании впечатления, кото-
рое произвела смерть Анджелы Чиммипо на принцессу де ла Ро-
челла, незадолго до этого потерявшую мужа: «... вследствие недав-
него и горького траура ее сердце, возвышенное и благородное,
подобное живой вазе из чистого золота, переполнилось такой
скорбью, что не могло более в себя вместить ничего, ни в каком
виде, ни по какому поводу; и, однако, смерть нашей маркизы пора-
зила ее так сильно, что — так же как если бы на дно его бросили
твердое тело — ее сердце отозвалось двумя прекрасными сонета-
ми»119.
Ничто в механизме аналогии в том виде, как мы его описали,
не противоречит подобным последовательным аналогиям. Много-
численные исследования по стилистике пренебрежительно отзыва-
ются об «образах, наезжающих друг на друга». Однако если бы и
удалось отменить эти образы в законодательном порядке, мы бы
весьма удивились, увидев, как много высказываний пришлось бы
при этом вычеркнуть из языка. Мы еще вернемся к этим вопросам
в главе о метафоре120.
§ 86. СТАТУС АНАЛОГИИ
Аналогия — шаткий способ аргументации. В самом деле, тот,
кто отвергает построенные на ее основании выводы, будет склонен
утверждать, что в искомом случае «нет даже и аналогии», и при-
низит значение высказывания, сведя его к расплывчатому сравне-
нию пли к чисто словесному сближению. Но тот, кто прибегнул к
аналогии, почти неизбежно будет склонен утверждать, что в иско-
мом случае налицо нечто большее, нежели просто аналогия. Таким
образом, последняя оказывается зажатой между двумя типамп
отказа от нее: отвержения ее противниками и отречения от нее
сторонников.
Иногда мы проходим мимо аналогии, даже не осознав ее как
таковую. Это происходит оттого, что специфической чертой анало-
гии является сопоставление пусть даже принадлежащих к разным
предметным областям, но сходных структур. Когда же эти струк-
туры оказываются незамеченными, как это бывает при некоторых
ментальных расстройствах, то любое сближение между форой и
244
темой начинает казаться следствием их общих особенностей, а
.именно сходств между их членами121.
С другой стороны, не всегда бывает легко провести различие
между предметными областями, — это зависит от применяемых
критериев. Лишь в некоторых аналогиях строго определенного ти-
па, таких, как аллегории и басни, различение предметных облас-
тей не вызывает сомнений; то же относится к тем философским
учениям, в которых аналогическое использование терминов и
структур вытекает из априорной критериологии бытия.
Размытость аналогии иногда просто подразумевается, но чаще
она бывает выражена эксплицитно, и даже мотивирована, обосно-
вана.
Первый шаг к размыванию аналогии, к сближению темы с фо-
рой преследует цель установить между ними отношение соприча-
стности: фора представляется как образ, как символ, как миф, то
есть как сущность, само существование которой зависит от ее при-
частности к теме, которую она призвана пояснить. Усматривая
аналогию между некоторыми сверхъестественными иерархиями и
некоторыми видами энергии, С. Вейль пишет: «Так, не только ма-
тематика, но и наука в целом, замечаем мы это или нет, есть сим-
волическое зеркало сверхъестественных истин...»122. Также и у
Бубера находим: «Отношение с человеческим существом есть
подлинный символ отношения с Богом, при котором подлинная
.мольба вызывает подлинный отклик»123. А Паскаль, широко ис-
пользуя понятие «образ» в том его понимании, какое выработа-
лось в христианской традиции, указывает на его основополагаю-
щую роль в познании: «Образ, — пишет он, — это слепок с исти-
ны, а истина распознается в образе»124. Подобный прием сближе-
ния темы и форы, сохраняя индивидуальность той и другой, име-
ет, однако, тенденцию к унификации предметных областей: поня-
тие образа предполагает реальность форы в той же мере, что и ре-
альность темы.
Иногда расширение рамок аналогии выражается в демонстра-
ции того, что тема и фора зависят от какого-либо общего принци-
па. Выявив на примере ряда случаев аналогию между силой при-
зычки и инерцией в физическом смысле слова, Шопенгауэр далее
пишет: «Все это поистине более, чем простое уподобление: это
уже тожество по самой сути, именно — тожество воли на крайне
различных ступенях ее объективации, сообразно с которыми один
и тот же закон движения принимает различные формы»125.
Такой общий принцип может быть интерпретирован как некая
сущность, а тема и фора как ее проявления. Когда Эуженио
д’Орс в своей блестящей манере развивает перед нами аналогию
245
между архитектурными формами и политическим режимом, при
котором развиваются эти формы, то он имеет в виду нечто боль-
шее, нежели простое сопоставление, позволяющее понять одно
через другое, и всячески при этом отказывается видеть во втором
причину первого126.
Зачастую автор устанавливает косвенную связь между темой
и форой. По мнению Фенелона, если речь, насыщенная антитеза-
ми и риторическими украшениями, походит на готический собор,
то это потому, что и тот, и другая своим происхождением обяза-
ны дурному вкусу арабов127.
Бывает, что аналогия даже предполагает наличие некоторого
воздействия форы на тему, как это иной раз случается при прове-
дении сближений между чувствами автора и той средой, в которой
он находится. Так, в стихотворных строках Верлена:
11 pleure dans mon coeur
Comme il pleut sur la ville
‘В моем сердце льются слезы,
Как льется дождь над городом1128
— фора может быть принята как частичная причина темы, и тем
самым аналогия окажется расширенной.
Расширение аналогии выражается иногда с помощью переда-
чи теме одного из существенных элементов форы. Так, у Лейбни-
ца: «...покойный Ван Гельмонт-сып (...) вместе с некоторыми рав-
винами верил в переход души Адама в Мессию, как нового Ада-
ма»129.
Одним словом, для расширения аналогии авторы разными спо-
собами стараются сблизить предметную область темы с областью
форы. То, что это процесс вполне естественный, явствует из самой
той настойчивости, с которой некоторые авторы часто пытаются
предохранить аналогию от расширения. И Тард, и Одье, проводя
своп аналогии — один между логикой индивидуальной и логикой
социальной, другой между рефлексологией Павлова и психологи-
ей «Эго» — оба предвидят опасность нежелательного расширения
аналогии и предостерегают против него. Весьма показательны тер-
мины, в которых Одье выражает это свое опасение: «Нет такого
невротического симптома, который нельзя было бы в конечном
счете описать в терминах физиологии либо свести к столкновению
противоположных сил. Однако не следует забывать, что при этом
речь идет только о редукции, а не об объяснении... Когда мы име-
ем дело со взрослым, больным неврозом, то только психология
«Эго» дает нам возможность подлинного объяснения...»130. Таким
образом, если данный автор и настаивает на аналогии, то это по-
246
тому, что она представляется ему достойной интереса, способной
прояснить нам некоторые явления. Расширение аналогии могло
бы усилить доказательность авторских положений, но автор боит-
ся, как бы оно не стало развиваться исключительно в пользу форы.
В самом деле, Тард, используя новую аналогию, говорит: «Итак,
невозможно уничтожить социальную логику в логике индивиду-
альной. Их двойственность неустранима, но они подобны кривой
и ее асимптоте, которые идут, бесконечно приближаясь друг к
другу»131. На деле как Одье, так и Тард сами пытаются расширить
аналогию; один настаивает на том, что тождество «вытекает как
следствие»132, другой — на необходимости «взаимных соглашений»
между двумя областями133.
В естественных науках аналогия, как нам представляется, вы-
полняет исключительно роль точки опоры для творческой мысли.
Здесь, как правило, речь идет о расширении аналогии с той целью,
чтобы оказаться в состоянии сделать заключение о сходстве, о воз-
можности применения к теме тех же понятий, что и к форе. Уче-
ный при этом старается, используя одни и те же методы, объеди-
нить фору и тему в единой области исследования.
Так, в химии наблюдение за сходными реакциями может при-
вести к мысли отнести изучаемые вещества к одной группе. Курно
рассказывает, как Гей-Люссак и Тенар, пораженные некоторыми
аналогическими явлениями, приняли в качестве гипотезы, что так
называемая «окисленная соляная кислота» является простым ве-
ществом (названным ими хлором), и поместили это вещство в одну
природную группу с бромом и йодом; кроме того, в силу тех же
самых аналогических явлений они сошлись на том, чтобы отвести
в этой группе место также и фтору, в то время еще не открыто-
му13*.
Подобно звену в индуктивном рассуждении, аналогия пред-
ставляет собой этап в научном псследованпи, являясь скорее сред-
ством открытия, нежели средством доказательства: если аналогия
удачна, то тема и фора преобразуются в примеры или иллюстра-
ции более общего закона, по отношению к которому их предмет-
ные области унифицируются. Такая унификация приводит к вклю-
чению в один и тот же класс отношения, объединяющего члены
форы, и отношения, объединяющего члены темы, каковые стано-
вятся относительно этого класса взаимозаменимыми; таким обра-
зом вся асимметрия между темой и форой исчезает.
Шаткость статуса аналогии объясняется, следовательно, во
многом ее способностью исчезать в случае самого ее успеха.
Кроме того, применение аналогии может быть исключено в си-
лу самой специфики рассуждения. В праве, как мы уже видели,
аналогическое рассуждение занимает гораздо более скромное ме-
247
сто, чем казалось бы, именно потому, что когда заходит речь о
применении некоторого правового установления к новым случаям,
то мы сразу оказываемся внутри одной и той же предписанной
данным установлением области, за рамки которой мы пе можем
выйти в силу требований самого права.
К сказанному следует добавить, что аналогия, являясь сопо-
ставлением структур, может в силу взаимодействия между своими
членами135 послужить поводом к их сближению. Выявление сход-
ства между членами аналогии почти всегда обеспечивает комиче-
ский эффект, что указывает на противозаконный характер интер-
претации аналогического аргумента. Тот, кто в классической ана-
логии между, с одной стороны, епископом и его паствой, а с дру-
гой — пастухом и его овцами, усмотрит прежде всего сходство
между овцами и прихожанами и уподобит молящегося прихожани-
на блеющему барану, легко достигнет желаемого эффекта, но при
этом незаслуженно лишит аналогию ее функции.
И тем не менее различие между аналогией и сходством бывает
не вполне абсолютно. Элемент сходства между членами аналогии
лежит зачастую в ее основе, даже если он не играет никакой
существенной роли в ее структуре. Например, когда Франсис
Понж в своей поэме о ящерице усматривает (пользуясь необычной
форой) аналогию между движениями ящерицы па стене, ее исчез-
новением в расщелине и фазами процесса поэтического творчества
(«маленький поезд из серых мыслей, который снует, елозя брюхом
по земле», и «то и дело норовит юркнуть обратно в туннели созна-
ния»136), то, по-видимому^ в основе выбора членов этой аналогии
лежат элементы сходства между стеной и листом писчей бумаги
(форма, цвет).
С другой стороны, в случае своего успеха аналогия может при-
вести к расширению сферы применения некоторого понятия. Так,
Н. Ротенштрейх, выявив аналогию между отношением конкретно-
го субъекта к опыту и отношением человека к языку, заключает:
«Следует считать, что язык обладает более богатым опытом»137.
Такой способ расширения аналогии, по всей вероятности, оказы-
вается тем удобнее, чем более абстрактны ее члены и чем с боль-
шим основанием их можно считать выражающими некоторые
структуры. Он, несомненно, играет важную роль в эволюции поня-
тий.
В случаях, подобных только что приведенному, аналогия ока-
зывает влияние прежде всего на расширение понятий. Однако
точно так же она может способствовать и их смешению. Когда
Питт приводит развернутую аналогию между благоприятным по-
литическим положением Англии и условиями умеренных шпрот138,,
то мы ясно видим устройство темы и форы, но идея золотой сере-
248
дины, идея равновесия лишь затемняется в силу их взаимодейст-
вия.
Выше мы уже видели, что понятия, обозначающие свойства
мира физического в результате их использования применительно
к сфере культуры, оказываются наделенными смыслом (valeur),
который навсегда закрепляется за их значением (signification).
То, что аналогия может модифицировать понятия и способст-
вовать их смешению, представляется нам бесспорным. И еслп
многие современные авторы отказываются признать роль анало-
гии в генезисе некоторых понятий139, то это, без сомнения, есть
следствие преувеличенного антиассоциационизма этих исследова-
телей. Представление об аналогии, придающее большее значение
взаимодействию темы и форы, могло бы умерить подобные взгля-
ды. Одновременно оно могло бы, несомненно, умерить и нежела-
ние некоторых рассматривать метафору как производное от ана-
логии140.
§ 87. МЕТАФОРА
В традиционном понимании мэтров риторики метафора есть
троп, то есть «удачное изменение значения слова или выраже-
ния»141; она даже есть троп par excellence142. С помощью метафо-
ры, пишет Дюмарсе, «переносят, так сказать, собственное значение
имени на некоторое другое значение, которое подходит этому име-
ни лишь ввиду того сравнения, которое держат при этом в уме»143.
Ричардс вполне справедливо отбрасывает идею сравнения, на-
стаивая на живом, ускользающем, изменчивом характере отноше-
ний между понятиями, находящими выражение в метафоре, како-
вая сама является средством творческого открытия в той же мере,
что п декоративным элементом144, и взаимодействием более, неже-
ли замещением145.
Нам, однако, представляется неудовлетворительной любая
концепция метафоры, не проливающая света на ее роль в процессе
аргументации. Ибо мы полагаем, что лучше всего роль метафоры
видна в контексте представления об аналогии как об элементе ар-
гументации. Впрочем, утверждение о наличии связи между анало-
гией и метафорой есть лишь продолжение древней философской и
особенно логической традиции от Аристотеля до Дж. Ст. Милля146.
Эта связь, как нам кажется, будет получать все большее призна-
ние по мере более глубокой разработки теории аналогии.
В настоящий момент наиболее удачным, на наш взгляд, спо-
собом описания метафоры является понимание о ней как о своего
рода сгущенной аналогии — результате слияния элемента форы с
элементом темы. Примеры метафор со вполне эксплицитным ана-
249
логическим соотношением мы находим у Аристотеля: «...старость
так [относится] к жизни, как вечер к дню, поэтому можно на-
звать вечер «старостью дня»..., а старость — «вечером жиз-
ни»...147-148. В подобных примерах тема и фора трактуются сим-
метрично, по-школьному упрощенно, будучи взяты вне контекста,
который один мог бы нам указать на то, где здесь тема, а где
фора. Поэтому в них очень отчетливо видно, как именно из ана-
логии может быть порождено метафорическое выражение. В выше-
приведенном случае исходная аналогия «А относится к В так же,
как С относится к D» породила выражение «С, относящийся к В»
для обозначения А. Позже мы увидим, что это далеко не единст-
венный способ реализации слияния форы с темой.
Благодаря этому слиянию, аналогия предстает перед нами не
как предположение, но как данность. Это значит, что метафора
привлекается как бы для «уполномочения» аналогии.
Таким образом, неудивительно, что зачастую автор не колеб-
лясь использует по ходу изложения метафоры, производные от
пропонируемой им аналогии, приучая этим читателя видеть вещи
такими, какими он их хочет ему показать. Тема и фора иногда вы-
ражаются даже независимо друг от друга. Завершив свое рассуж-
дение о жизни, как о спектакле, Плотин продолжает, говоря уже
о душе: «Затем она исполняет свою партию, то есть действует и
творит в соответствии со своими собственными свойствами»149.
Здесь термины (члены), взятые из области форы и внесенные в
область темы, тотчас эксплицируются через термины (члены) этой
последней.
Степень контаминации темы и форы может, однако, сильно
варьировать. Слияние членов темы и форы, сближающее их пред-
метные области, облегчает реализацию доказательства. Если, раз-
вивая аналогию, пытаться извлечь из форы выводы, интересные в
применении к теме, то аргументация будет выглядеть тем весомей,
чем дольше перед этим фора описывалась в терминах темы, чем
теснее их слияние. Немногие тексты из известных нам иллюстри-
руют это явление столь же убедительно, как знаменитая «Ода
Кассандре» Ронсара:
Пойдем, возлюбленная, взглянем
На эту розу, утром ранним
Расцветшую в саду моем.
Она, в пурпурный шелк одета,
Как ты, сняла в час рассвета
И вот — уже увяла днем150.
Прежде чем воспевать Кассандру в терминах, заимствованных из
области форы («пока зима не гонит в келью, пока ты вся еще в
250
цвету»), поэт говорит о розе как о юной девушке, описывая пур-
пурный шелк ее наряда, ее краски, сияние и возмущаясь жесто-
кости «мачехи-природы» по отношению к ней.
Однако наиболее богатые и содержательные метафоры это не
те, которые возникают из аналогии в процессе ее изложения, как
у Плотина или Ронсара, но те, которые с самого начала предстают
перед нами как таковые, то есть как результат сращения (чаще
всего) старших членов темы и форы ( А п С) при полной невыра-
женное™ младших членов (В и D). Эти члены нельзя рассматри-
вать как само собой подразумеваемые, ибо следует признать, что
слияние, будучи реализованным, порождает вполне самодостаточ-
ное выражение; по в случае анализа недостающие члены могут
быть восполнены самыми различными способами. Так, метафора
океан ложной науки151 допускает разные толкования, в соответст-
вии с которыми члены В и D могут быть интерпретированы либо
как “пловец” и “ученый”, либо как “ручей” и “истина”, либо как
“суша” и “истина”. Все эти одновременно приходящие на ум ана-
логии питают друг друга, находятся во взаимовлиянии и допу-
скают самые разнообразные расширения, из которых правильный
выбор можно было бы сделать лишь с помощью коптекста, да и то
такой выбор редко бывает полностью лишен неоднозначности и
неопределенности. Метафора может также произвести сближение
членов В и С в трехчленной аналогии, как это мы имеем в выра-
жении жизнь это сон] здесь общим термином (членом) обеих обла-
стей является жизнь, а подразумевается благодаря метафоре
член А темы (например, вечная жизнь).
Метафорическое слияние есть процесс сближения, весьма от-
личный от того, который бывает обусловлен двойной иерархией152
пли таким видом расширения аналогии, который сопровождается
установлением символической связи между темой и форой153. Ме-
тафора бывает признана обычно при условии, что признается
соответствующая ей аналогия. Некоторые авторы советуют подго-
тавливать метафору154 или предусмотрительно смягчить ее155 для
того, чтобы способствовать ее признанию у читателей. Цицерон, а
вслед за нпм и Квиптиллпап советуют чересчур смелые метафоры
предварять выражениями типа «так сказать», «осмелюсь ска-
зать».
Но если проанализировать цитируемые ими примеры, в которых
используется этот прием, то становится ясно, что речь при этом
идет не о чересчур смелых метафорах, а наоборот, о слишком роб-
ких, о таких, которые сопоставляют чересчур близкие предметные
области, так что все выражение рискует быть воспринято в бук-
вальном или нелепом смысле: «...если бы в старину кто-пибудь
сказал по поводу смерти Катона, что сенат «осиротел», это было
251
бы слишком смело; а вот «можно сказать, осиротел» — это уже го-
раздо мягче»156.
Слияние членов темы и форы может выражаться различными
способами—с помощью генитивного определения (вечер жизни,
океан ложной науки), прилагательного (пустое сочинение, блестя-
щая мысль), глагола (она просияла), притяжательного местоиме-
ния (наше Ватерлоо), Иногда даже мы встречаем предложения
тождества (жизнь это сон, человек это тростник)*, функция копу-
лы в них сводится к обозначению гомологичного места в аналоги-
ческом отношении. Метафора может быть усилена за счет перене-
сения такого тождества в будущее время. В результате подобной
уловки хорошо известная, традиционная метафора начинает слу-
жить — в качестве неоспоримого факта — отправной точкой для
дальнейших доводов и уточнений. Об этом свидетельствует сле-
дующий отрывок из Лабрюйера: «Через сто лет мир в существе
своем останется прежним: сохранится сцена, сохранятся декора-
ции, сменятся только актеры». И его заключение, хотя и возвра-
щающее нас в область темы, снова выражено с помощью метафо-
ры: «Как же полагаться [букв. строить задник (на сцене)] на
персонажа комедии!»157.
Когда слияние предметных областей проявляется в образова-
нии сложных слов (Эстэв это называет «стыдливой метафорой»158) г
подобно французскому bateau-mouche ‘прогулочный катер’ [букв.
‘пароход-муха’, ср. русск. москитный флот. — Прим, перев.}, то это*
обогашает язык лаконичными выразительными средствами; воз-
можно, и такие образные выражения, как genspillehommes ‘их
благограбие, джентльворы’ [результат контаминации gentillehom-
mes ‘джентельмены’ и pille ‘грабит’, ср. у Маяковского: его препо-
хабие.— Прим, перев.} или bankster ‘банкстер’ [ср. gangster ‘ганг-
стер’] обязаны своим происхождением метафорическому слиянию. |
Надо добавить, что метафорическое слияние — даже если речь 3
идет о весьма живописных аналогиях — не являет перед нами ни-
какого конкретного образа. Выражения цветок пернатый, букет
крылатый, челнок с чешуею™ не вызывают в воображении како-
го-либо конкретного предмета, реального или фантастического,
который отчетливо и во всех деталях воплотил бы в себе какую-то*
определенную птицу или рыбу. Концепция метафоры как произ-
водного от аналогии и концепция аналогии как сопоставления от-
ношений представляются нам наиболее эффективным способом оп-
ровержения (в плане теории) того заблуждения, которое было*
справедливо раскритиковано Ричардсом160 и которое заключается в.
отождествлении метафоры с образом. В практическом же отноше-
нии эти концепции помогают, с одной стороны, избежать опасно-
сти смешения метафоры со сходством между членами аналогии в:
252
случае, когда речь идет о слиянии членов А и С некоторой анало-
гии, а с другой стороны, они помогают освободиться от навязывае-
мых некоторыми искусственных пут при интерпретации цепочки,
по видимости несовместимых метафор161.
Любая аналогия — за исключением тех, что представлены в
застывших формах, подобно притчам или аллегориям,— способна
спонтанно стать метафорой. Именно отсутствие слияния заставля-
ет нас видеть в аллегории, в притче конвенциональные формы, в
которых слияние систематически воспрещается традицией. Алле-
гория не только не является метафорой162, но в ней мы имеем дело
с двойной цепочкой, развертывающейся при минимуме контакта
между темой и форой. Аналогия в самом своем развитии заключа-
ет некое действие, которое тяготеет к тому, чтобы перейти в слия-
ние. Это действие предполагает развертывание во временп, которое
иедискурсивный способ репрезентации обычно передать не в со-
стоянии. Вот почему живопись, в силу симультанности ее восприя-
тия, выражает либо только фору аллегории независимо от темы,
либо сразу — посредством метафорического слияния — переходит
к метафоре. Подчас этот процесс приводит художника к созданию
диковинных существ: например, для передачи идеи взаимосвязи
вселенной и человека изображается человек с глобусом вместо го-
ловы. Такое метафорическое слияние часто используют в своих
работах художники-сатирики.
Метафора допускает также весьма своеобразное употребление,
при котором происходит ее смешение с гиперболой. Сказать о бегу-
не, что он делает 120 км в час,— метафора это пли гипербола?
Может быть, в данном высказывании мы видим совмещение этих
двух приемов? Вторжение в новую предметную область, осуществ-
ляющееся благодаря метафоре, содействует гиперболическому
расширению смысла.
Нет ничего удивительного в том, что метафора — по сути сво-
ей способствующая слиянию предметных областей и преодолению
традиционных классификаций — является средством поэтического
и философского творчества par excellence. В знаменитом высказы-
вании Паскаля: «человек — всего лишь тростник, слабейшее из
творений природы, но он — тростник мыслящий»163 — слияние те-
мы п форы реализуется в виде незабываемой формулы.
Если упустить из виду ее метафорический аспект, то такая
формула может быть истолкована в чисто фантастическом смысле.
Например, у нас вызвал бы удивление рассказ, описывающий
нравственные муки мыслящего тростника, поскольку он предпола-
гал бы буквальную интерпретацию выражения, в котором слияние
предметных областей осуществляется только в концептуальном,
но пе в реальном пространстве.
253^
Метафора может также невольно породить и комический эф-
фект. Стоит вспомнить, например, анекдот, в котором покупатель-
ница в скобяной лавке просит продать ей «этот железный занавес,
о котором сейчас все говорят».
Хоть п бесполезно было бы пытаться найти в реальном мире
существа, до малейших мелочей соответствующие метафорическим
порождениям, но роль последних в жизни понятий от этого не ста-
новптся меньшей. Метафора оказывает влияние не только на про-
цесс аргументации, ради которой она была создана. Опа также
может внести свою особенную лепту в процесс смешения понятий.
Использование термина «раб» в таких метафорах, как «раб своего
слова», «раб страстен», наталкивает нас на поиск тех общих эле-
ментов в понятии «раб», которые находятся во взаимодействии друг
с другом во всех его употреблениях.
Мэтры риторики видели в метафоре средство преодоления бед-
ности языка164. Несомненно, метафора подчас выполняет и эту
функцию, впрочем, функция эта, на наш взгляд, второстепенна, да
п само понятие «бедности» языка с трудом поддается эксплика-
ции.
Как бы то ни было, частое употребление метафоры может лишь
способствовать ассимиляции темы и форы, что вполне позволяет
объяснить, почему многие отношения (в определенной культурной
среде), по-видимому, совершенно естественно применимы как к
области форы, так и к области темы. Следует ли полагать, что в
данном случае мы имеем дело с метафорическим использованием
понятии, изначально относившихся к какой-то одной области, либо
наоборот, с понятиями, исконно применимыми в нескольких обла-
стях? Ответ на этот вопрос определяется чаще всего соображения-
ми философского характера, на которые мы уже несколько раз
указывали165. Такие примеры, как применение к духовной сфере
слов «непроницаемый», «прозрачный», заставляют пас склониться
к первому предположению. Действительно, что бы пи говорили по
этому поводу некоторые авторы166, такое применение до сих пор,
по-видимому, воспринимается как метафора.
§ 88. ВЫРАЖЕНИЯ С МЕТАФОРИЧЕСКИМ ЗНАЧЕНИЕМ,
ИЛИ «СПЯЩИЕ» МЕТАФОРЫ ’
Возможно такое употребление, когда метафора воспринимается
уже не как слияние, сращение членов (терминов), заимствованных
из различных предметных областей, а как приложение вокабулы
к тому, что она обычно и обозначает: метафора из «действующей»
254
(agissante) превращается в «спящую» (endormie). Последний эпи-
тет лучше, чем некоторые другие адъективные определения (за-
бытая, стертая, непризнанная), передает тот факт, что для метафо-
ры это состояние всего лишь переходное, что метафоры могут
«пробуждаться» и вновь становиться действующими.
«Спящая» метафора, пли выражение с метафорическим значе-
нием, представлялась Уэйтли вслед за Стюартом и Коплстопом
средством куда более сильным, чем «действующая», потому что в
ней утеряна связь с той идеей, которую она изначально обознача-
ла167. Стивенсон тоже полагал, что, благодаря однозначности свое-
го истолкования, «спящая» метафора способна выступать в качест-
ве довода (raison), в отличие от действующей метафоры, которая
выполняет всего лишь суггестивную функцию 168. Что до нас, то нам
кажется, что значительность роли «спящих» метафор в аргумента-
ции объясняется той большой доказательной силой, которую они
приобретают, когда с помощью того пли иного приема снова вво-
дятся в действие. Эта сила — результат того, что прп этом часть
смысла заимствуется из хорошо известного и с помощью языковых
средств интегрированного в культурную традицию аналогического
материала.
Самый обычный способ «пробуждения» метафоры заключается
в развертывании на ее основе новой аналогии. Именно так посту-
пает Боссюэ, когда он, стремясь пробудить метафору в выражении
«захваченный страстями», развертывает фору, которую можно
рассматривать как часть некогда забытой аналогии: «Взгляните
на этого безумца на берегу реки, который, желая перебраться на
другой берег, ждет, когда река перестанет течь: он не замечает,
что река течет не переставая. Надо перебираться через реку,
надо двигаться против течения, сопротивляться напору наших
страстей, а не ждать, покуда утечет то, что никогда не утекает
окончательно»169.
Таким же образом и Капт развертывает метафорическое выра-
жение «пролить светдта что-либо»: «Он [Юнг] не пролил света па
этот вид знания [метафизику], по выдал искру, от которой можно
было бы зажечь огонь, если бы нашелся подходящий трут, тление
которого старательно поддерживалось бы и усиливалось»170.
Самое банальное клише может вновь ожпть, если какая-нибудь
деталь в тексте (предпочтительно, чтобы это было продолжение
аналогии) вызовет в представлении читателя фору данного мета-
форического выражения: «У великих людей и у рядовых одни и
те же несчастья, одни и те же размолвки, одни и те же
страсти; но первые находятся у края колеса, а вторые у его
центра, и таким образом, их меньше затрагивает его вращение»171.
Как мы видим, «оживляемое» метафорическое выражение вовсе
255
не обязательно присутствует в тексте в эксплицитном виде: «коле-
но фортуны» лежит здесь всего лишь в подтексте.
Иногда «пробуждение» достигается не чем иным, как сраще-
нием нескольких метафорических выражении, которые подходят
одной и той же аналогии в качестве элементов и таким образом
взаимодействуют, а взаимодействие их вызывает «оживание» ме-
тафоры. Так происходит в следующем отрывке из Демосфена:
«...за свое же собственное вы должны еще пх благодарить. А они,
держа вас взаперти в самом городе, напускают вас на эти удоволь-
ствия и укрощают, приручая к себе»172. Слова «держа взаперти»,
«укрощают», «приручая», «напускают», которые, будучи взятыми
по отдельности, могли бы сойти за выражения с метафорическим
значением, воспринимаются здесь как действующие метафоры.
Повторение одного и того же выражения сначала в метафори-
ческом смысле, а затем в буквальном также может «оживить» ме-
тафору, как это мы видим в английском выражении we must hang
together no to hang separately ‘мы должны держаться вместе (буквл
висеть вместе), чтобы нас не вздернули (не повесили) поодиноч-
ке’.
Иногда, чтобы достичь тою же эффекта, достаточно бывает
противопоставить одно метафорическое выражение другому, взя-
тому из предметной области форы: «Вместо того, чтобы быть ту-
пиком, как это утверждает древняя психология, абстракция явля-
ется уличным перекрестком»173.
Бывает, что «пробуждение» осуществляется путем «привива-
ния» метафорическому выражению новой, дополняющей его мета-
форы: «...когда скалы стискивают зубы на языке песка»174.
Может показаться, что различие между развитием форы и ее
дополнением несущественно. Мы, однако, считаем, что оно полезно
в плане обозначения элемента неожиданности в том способе, по-
средством которого метафорические выражения «прививаются»
одно другому. Бергсон охотно использует такую игру дополняю-
щих друг друга метафор, «оживляя» самые банальные выражения:
«Современная наука—-это дочь астрономии; она сошла с неба на
землю по плоскости, подставленной ей Галилеем, так как именно
Галилей связывает Ньютона и его преемников с Кеплером»175.
Следует, однако, остерегаться такого сближения метафориче-
ских выражений, эффект которого заведомо неизвестен, ибо не-
чаянно может получиться нечто бессмысленное или комическое,
примером чего может служить следующая фраза: «Эта шишка
[букв. крупный овощ] принадлежит к сливкам общества».
«Пробуждение» метафоры может быть также вызвано с по-
мощью изменения привычного для нее контекста, употребления
метафорического выражения в таких условиях, которые придают
1256
ему необычность и тем самым привлекают внимание читателя к
содержащейся в нем метафоре. Бывает достаточно совсем легкого
искажения, чтобы метафорическое выражение приобрело силу
аналогии. Метафора угасать (о жизни), проходящая незаметной в
предложении Его жизнь медленно угасала, оживает в предложе-
нии Его жизнь внезапно угасла. Такой новый контекст может быть
обусловлен не чем иным, как самой личностью того, кто употреб-
ляет метафору. В устах некоторых авторов стереотипное метафо-
рическое выражение может обрести новое бытие уже по одному
тому, что у аудитории имеется презумпция, в соответствии с кото-
рой у данного автора метафоры не могут иметь банальный или
привычный смысл176. В наиболее привилегированном положении в
этом отношении находятся поэты и философы.
Поскольку метафорические выражения в разных языках раз-
ные и степень «усыпления» одной и той же метафоры может силь-
но разниться от языка к языку, перевод всегда что-то в этом от-
ношении искажает. Чаще всего при переводе метафоры «ожива-
ют». И более того, чтение иностранного текста на языке оригина-
ла зачастую доставляет читающему — особенно если он пе очень
хорошо знаком с этим языком — особое удовольствие, производя
впечатление динамичности и жизненности; это происходит оттого,
что читающий при этом воспринимает как «живые» те метафоры,
которые для носителя языка являются «спящими».
«Усыпление» метафоры становится возможным лишь при усло-
вии тождества культурной среды. Профессионализмы, арготизмы
нам кажутся метафорическими выражениями, тогда как для того,
кто их употребляет, это совершенно нормальный способ самовы-
ражения177. И если в литературе так часто отмечается обилие мета-
фор в языке низов, крестьян, «примитивных» народов178, то воз-
можно, что это хотя бы частично объясняется удаленностью их
культурной среды от среды самого исследователя.
«Пробуждение» метафоры, очевидно, способно породить самые
разнообразные темы. Взаимопонимание между автором и читате-
лем никогда не бывает полным; чаще всего ни у одного из них нет
четкого представления о происхождении определенного метафо-
рического выражения. Характер восприятия последнего зависит
как от степени знакомства с ним, так и от довольно размытого
представления об аналогии, которая лежит в его основе.
По сути дела, даже неважно, имеет ли данное выражение ме-
тафорическое происхождение пли нет. Действительно, «пробуж-
дение» — это явление, которое относится к настоящему; для того
чтобы оно произошло, достаточно, чтобы выражение могло быть
понято метафорически, возможно, по аналогии с какими-то други-
ми выражениями. Катахреза—это, согласно классической тради-
17 Язык и моделирование социального взаимодействия
257
ции, фигура речи, которая «посредством своего рода злоупотреб-
ления заменяет слово подходящее и точное словом, по смыслу
близким или приблизительным». Такие авторы, как Вико179, Дю-
марсе 18°, Барон 181, настаивают на родстве между катахрезой и ме-
тафорой, другие, наоборот, тщательно их разграничивают182. При-
мер катахрезы —- красные чернила, стрелять (т. е. пускать стрелы)
из ружья. Даже если подобное выражение не имеет ничего общего
с метафорой, если у него совершенно иное происхождение и если
оно представляет собой скорее результат расширения, «проециро-
вания» смысла, нежели результат метафорического слияния, оно
тем не менее может превратиться в действующую метафору, если
к нему применить отмеченные нами выше приемы «пробуждения».
Эти приемы иногда оказываются применимыми даже к совер-
шенно обычным выражениям, а именно, к некоторым прилагатель-
ным. Только контекст при этом указывает на то, что автором под-
разумевается аналогическое их понимание. Так, когда Кельзен
пишет: «Обычное право — это всего лишь примитивный юридиче-
ский порядок. Оно находится в начале развития, уже пройденного
государственным правом»183,— то контекст указывает нам па то,
что автор принимает прилагательное «примитивный» за фору, ука-
зывающую на те возможности развития, которые имеются у «при-
митивных» народов. Точно так же, когда Бэкон пишет: «И конеч-
но, именно наше время является древним, ибо мир уже состарился,
а не то, которое отсчитывается в обратном порядке, начиная от на-
шего времени»184, — то выражение «древнее время» именно в силу
оспаривания Бэконом его значения становится метафорой, где
форой является жизнь человечества со всеми накопленными ею
знаниями и опытом. Доказательная сила подобных аргументов ко-
ренится в той аналогии, которую они актуализируют в сознании
читателя.
В предыдущем параграфе мы настаивали на наличии у анало-
гии тенденции к расширению. «Спящая» метафора как раз являет-
ся формой такого расширения, в котором никто уже не отдает себе
отчета, которое общепризнано: бывает даже, что термин, понимае-
мый буквально, и метафорический термин оказываются отнесен-
ными к одному и тому же классу.
Тем не менее случается, что метафору оживляют для того, что-
бы показать, что перед нами сходство отношений, а также чтобы
произвести расширение аналогии, направленное непосредственно
на нее саму, а не на ее члены. Так, Кёлер пишет: «Жизнь подчас
сравнивают с пламенем. Это больше, чем поэтическая метафора,
ибо как с функциональной, так и с энергетической точки зрения,
жпзнь и пламя действительно имеют много общего»185. И далее ав-
тор раскрывает черты структурного сходства между жизнью и
258
пламенем, указывающие на то, что аналогия оказалась более точ-
ной, чем это можно было ожидать, и что это касается не только
некоторых, видимых для всех аспектов темы. Далее тот же автор
говорит: «Побудительные причины человеческих действий в мета-
форическом значении часто называют «силами» (например, сила
примера, сила любви). Представляется, что если эти причины име-
ют некоторый прототип, то таковой может заключаться только в
•силах в строгом смысле слова (например, сила давления). С дру-
гой стороны, если это действительно силы, то их поведение в кон-
тексте нейро-явлений в такой степени будет походить на мотива-
цию человеческих поступков, что я сомневаюсь, чтобы в структур-
ном и функциональном отношении между ними можно было про-
вести хоть какое-либо различие»186. Здесь «оживление» метафоры
преследует цель заново расширить аналогию с учетом первона-
чального ее расширения, основанного, по мнению автора, на ин-
туиции.
Возникнув в результате слияния членов аналогии, метафора
выполняет те же функции, что и аналогия. В некоторых отноше-
ниях она даже лучше справляется с этими функциями, поскольку
юна усиливает аналогию, вводя ее в сжатом виде в язык. Но толь-
ко «пробуждение» метафоры позволяет выявить ее структуру и,
преодолев этот первый шаг, расширить аналогию.
Разногласия в толковании понятия метафоры показывают, что
юна может-таки рассматриваться в функции элемента аргумента-
ции. С этой точки зрения, изучение метафоры не представляет
таких сложностей, как с точки зрения психологии личности187, ибо
последняя интересуется самим человеком — творцом метафоры,
тогда как зачастую только в ходе длительного обсуждения можно
бывает решить, идет ли в искомом случае речь о метафоре или о
каком-то ином явлении. Даже различение понятий «буквальный
смысл» и «метафорический смысл» может нуждаться в обсужде-
нии, вовсе не являясь примитивным и самоочевидным.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Ср. А у m ё М. La tete des autres. Paris, 1952.
2 C a i 11 о i s R. Poetique de Saint-John Perse. Paris, 1954, p. 152.
3 Annambhatta. Le compendium des topiques (Tarka-Samgraha). Pa-
ris, 1949, p. 128 ii сл.
4 Schopenhauer A. Samtliche Werke. Bd. 6: Parerga und Paralipo-
mena. Zweiter Band, Zur Logik und Dialektik, 26. Wiesbaden, 1972, S. 31.
5 Аристотель. Риторика. Ни. II, 20, 1393. — В кн.: Античные рито-
рики. М., 1978.
6 W е i 1 S. L’enracinement. Prelude a une declaration des devoirs envers
Petre humain. Paris, 1949, p. 25.
17* 259
7 Alain. Histoire de mes pensees. Paris, 1936.
8 Беркли Дж. Соч. M., 1978, с. 331.
9 Ср. по этому поводу: Polanyi М. The logic of liberty. London, 1951,
p. 21.
10 Аристотель. Риторика. Кн. II, 23, 1398.
HW hately R. Elements of rhetoric. Oxford, 1828, pt. 1, ch. 2, p. 60.
12 Lalo Ch. Esthetique du rire. Paris, 1949, p. 159—160.
13 Поппер К. Логика научного исследования. — В кн.: Поппер К.
Логика и рост научного знания. М., 1983, с. 62—65.
14 Ср. W a i s s m a n n F. Verifiability. — In: F1 e w A. Essays on logic and
language. Oxford, 1951, p. 125.
15 Cp. Kaufmann F. Methodology of the social sciences. N.-Y., 1949.
16 Guillaume P. Manuel de psychologie. Paris, 1948, p. 274.
17 Cp. Dr i Ism a R. L. De worden der wet of de wil van de wetgever.
Amsterdam, 1948, s. 116.
18 Аристотель. Риторика. Кн. II, 20, 1394a.
19 Бэкон Ф. О достоинстве и приумножении наук. Кн. II, XXIII.—
В кп.: Бэкон Ф. Соч. в двух томах, т. 1. М., 1971.
20 W h a t е 1 у R. Elements of rhetoric. Oxford, 1828, pt 1, ch. 3, p. 78.
21 Цицерон. Об обязанностях. Кн. Ill, XI (49). — В кн.: Цицерон.
О старости. О дружбе. Об обязанностях. М., 1975.
22 Д е к а р т Р. Рассуждение о методе. М.. 1953, с. 17.
23 Т h о u 1 е s s R. How to think straight. N.-Y., 1948, p. 103.
24 Аристотель. Риторика. Кн. Ill, 9, 1409a.
25 L e i b n i z G. W. Die philosophischen Schriften. Bd. 6: Essais de theo-
dicee. Leipzig, 1932, S. 117.
26 Chevalier de Mere. CEuvres completes. T. 2: Des agremens. Paris, 1930,
p. 117.
27 HI e к с и и p У. Юлий Цезарь. Акт III, сц. 2.
28 Ср. Beauvoir S. de. Le deuxieme sexe. Paris, 1949, t. 1, p. 315.
29 Э и и к т e т. Беседы. Кн. I, 24, 1. — «Вестник древней истории», 1975,
№ 2, с. 242.
30 Giraudoux J. Lectures pour une ombre. Paris, 1930, p. 216.
31 Платон. Государство. Кн. VI, 488b—489d; Аристотель. Риторика.
Кн. II, 20, 1939b; Whately R. Elements of rhetoric. Oxford, 1828, pt 1, ch. 2,
p. 69.
32 Rhetorique a Herennius. Liv. IV, 1—10. Paris, 1932.
33 T a г d e G. Les lois de Limitation. Paris, 1895; Dupreel E. Sociologie
general. Paris, 1948.
34 Ср. очень интересный пример вербализации распознавания в кн.: S е-
с h е h а у е М.-А. Journal d’une schizophrene. Paris, 1950, p. 118.
35 Аристотель. Риторика. Кн. II, 23, 1398.
36 Руссо Ж.-Ж. Эмиль. — В кн.: Руссо Ж.-Ж. Педагогия, соч. в двух
томах, т. 1, М., 1981.
91 Исократ. Речи. К Нпкоклу, 31. — «Вестник древней истории»,
1965, № 3, с. 225.
38 R a m u s Р. Dialecticae libri duo, Audomari Talaei praelectionibus il-
lustrati. Paris, 1560, p. 9.
39 Descartes R. Meditations metaphysiques. Paris, 1945, preface.
40 P a s c a 1 B. L’oeuvre. XIе Provinciale. Paris, 1950, p. 551—553.
41 Платон. Государство. Кн. VI, 500 c., d.
42 Дон Кихот является для иных образцом именно потому, что был спо
собен самоотверженно следовать избранному им самим образцу.
43 Puget С.-А. La peine capitale. Paris, 1948, p. 64.
260
44 Паскаль Б. Мысли, 103. — В кн.: Ларошфуко Ф. Максимы. Пас-
каль Б. Мысли. Лабрюйер Ж. Характеры. М., 1974, с. 135.
45 Chev. de Mere. CEuvres completes. T. II: Des agremens. Paris, 1930,
p. 21.
46 Исократ. Речи. Никокл, или к жителям Кипра, 26. — «Вестник древ-
ней истории», 1965, № 3, с. 231.
47 Монтескье. Персидские письма. Письмо LXXXIII. Узбек к Реди в
Венецию. М., 1956, с. 202.
48 Исократ. Речи. К Никоклу, 50. — «Вестник древней истории», 1965,
№ 3, с. 227.
49 Монтень М. Опыты в трех книгах, кн. 3. М., 1979, с. 132.
50 Chev. de Mere. CEuvres completes. T. II: Des agremens. Paris, 1930,
p. 30—31.
51 Cp. Marcel G. Rome n’est plus dans Rome. Paris, 1952, acte III, sc. IV.
52 Bos suet. Sermons. Vol. II: Premier sermon sur les demons. Paris,
1932, p. 13.
53 Cp. Meredith Jones. C. The conventional Saracen of the songs of
geste. — “Speculum”, 1942, vol. 17, N 2, p. 202.
54 Dupr e el E. Sociologie generale. Paris, 1948, p. 157.
55 Cp. Giraudoux J. La Frangaise et la France. Paris, 1951, p. 234—
237, 241.
56 К а н т И. Соч. в шести томах, т. 3: Критика чистого разума. М., 1964.
57 Там же, с. 502.
58 Т а р д Г. Социальная логика. Спб., 1901.
59 Ю м Д. Соч. в двух томах, т. 1: Трактат о человеческой природе. М.,
1965.
60 Милль Дж. С. Система логики силлогистической и дедуктивной. М.,
1914.
61 К а н т И. Соч. в шести томах, т. 4: Пролегомены к любой будущей
метафизике. М.. 1965.
62 W h a t е 1 у R. D. Elements of rhetoric. London, 1828, p. 359.
63 Cournot A.-A. Essai sur les fondements de nos connaissances et sur
les caracteres de la critique philosophique. Paris, 1851, p. 93—94.
64 G г e n e t P. Les origines de 1’analogie philosophique dans les dialogues
de Platon. Paris, 1948, p. 10.
65 Cp. Dorolle M. Le raisonnement par analogie. Paris, 1949, ch. I.
Аристотель. Соч. в четырех томах, т. 1: Метафизика, 993. М., 1975,
67 Catherine de Genes (sainte). Les oeuvres. Paris, 1926, p. 150.
68 Colette. Le fanal bleu. Paris, 1949, p. 34.
69 Ср. В о b b i о N. L’analogir nella logica del diritto. Torino, 1938, p. 34.
70 Книга пророка Иезекииля, гл. 9, ст. 19.
71 Лейбниц Г. В. Соч. в четырех томах, т. 1: Рассуждение о метафи-
зике, 32. М., 1982, с. 157—158.
72 G г е n е t Р. Op. cit., р. 108.
73 Gilson Е. Le thomisme. Paris, 1945, р. 31.
74 Gilson Е. Op. cit., p. 35.
75 Демосфен. Речи. V: О мире. М., 1954, с. 63.
76 Т а р д Г. Op. cit.
77 Р1 о t i n. Enneades. T. V, 5, 3, Paris, 1'924—1938.
78 Calvin J. Institution de la religion chretienne. Geneve, 1888, p. 13.
79 С т e p н Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди. джентльмена. М.-Л.,
1949, с. 562.
80 Локк Дж. Избр. филос. пропзв. в двух томах, т. 2: 0 государствен-
ном правлении. Письмо о веротерпимости. М., 1960, с. 145.
261
81 R e a u L. L’influence de la forme sur 1’iconographie medievale. Dans:
Formes de Part, formes de 1’esprit. Paris, 1951, p. 91—92.
82 В о s s u e t. Oraisons funebres. Panegyriques. Paris, 1936, p. 218.
83 Plotin. Enneades. T. V. notice. Paris, 1924—1938, p. 129.
84 Op. cit. T. VI, 7, 35.
85 К а н т И. Соч. в шести томах, т. 3: Критика чистого разума. М., 1964,
с. 110.
85 Quintilien. Institution oratoire 3 (De institutione oratoria). Vol. Ill,
liv. VIII, chap. Ill, 76. Paris, 1933—1934.
87 Boss net. Sermons. Vol. II: Sur la penitence. Paris, 1932, p. 83.
88 Эпиктет. Беседы. Кн. Ill, гл. 9. — «Вестник древней истории»,
1975. № 4, с. 230.
89 Scot Erigene. Joannis Scoti liber de praedestinatione. — Paris, 1853,
p. 374—375.
90 Ср. P1 о t i n. Enneades. T. Ill, 2, 15.
91 Демосфен. Речи. Третья речь против Филиппа, 30, 31. М., 1954,
с. 215—216.
Р1 о t i n. Enneades. T. I, 2, 3.
93 S t e a г n s M. W. A note on Chaucer’s attitude towards love. — “Spe-
culum”, 1942, vol. 17. p. 570—574.
94 H a г d i n g T. S. Science at the tower of Babel. — “Philosophy of Sci-
ence”, 1938, v. 5, N 3, p. 347.
95 R i c h a г d s I. A. The philosophy of rhetoric. N.-Y.—London, 1936,
p. 133.
96 Кант И. Соч. в шести томах, т. 4, ч. I: Пролегомены ко всякой бу-
дущей метафизике... М., 1965, с. 71.
97 Л а б р ю й е р Ж. Характеры: О дворе, 65. — В кн.: Ларошфуко Ф.
Максимы. Паскаль Б. Мысли. Лабрюйер Ж. Характеры. М., 1974, с. 326. [Пе-
ревод исправлен в том месте, где имеется отступление от оригинала, суще-
ственное в коптексте настоящего изложения. — Прим, перев]
98 Р i a g е t J. Introduction a I’epistemologie genetique. Paris, 1950, t. 3,
p. 102.
99 Piaget J. Op. cit.
100 Berriat Saint-Prix F. Manuel de logique juridique. Paris, n. d.,
p. 66.
101 По поводу того, что Платон рассматривает как ложные парадигмы,
ср. Goldschmidt V. Le paradigme dans la dialectique platonicienne. Pa-
ris, 1947, p. 38—39.
192 Rhetorique a Herennius, liv. IV, 59, Paris, 1932.
:03 Co. § 84: Действие аналогии.
104 Мплль Дж. Ст. Система логики силлогической п дедуктивной. М.,
1914. с. 854.
105 Там же.
195 Лейбниц Г. В. Соч. в четырех томах, т. 2: Новые опыты о челове-
ческом разумении. М., 1983, с. 51—52.
-°7 Polanyi М. The logic of liberty. Paris, 1951, p. 87—89.
198 Moore W. Structure in sentence and in fact. — “Philosophy of sci-
ence”, 1938, v. 5, N 1, p. 87.
•°9 Применение аналогического рассуждения к самой речи может при-
нимать весьма разнообразные формы. При этом темой выступает отношение
языка к фактам, а фора берется из житейской сферы. Зачастую форой яв-
ляется сам язык, структура которого должна, как предполагается, дать
представление о структуре мира. Часто также случается, что в качестве
темы, проясняемой аналогией с живым организмом, выступает организация
речи.
262
110 Richards I. A. The philosophy of rhetoric. N.-Y. — London, 1036,
p. 92.
111 Cp. Bevan E. Symbolism and belief. London, 1938, p. 85—94.
112 Ср. Декарт P. Рассуждение о методе.
113 Ср. § 83: Отношения между членами аналогии.
114 Ср. Goldschmidt V. Le systeme stoicien et 1’idee de temps. Paris,
1953, p. 89—91.
115 Cp. Cormeau N. L’art de Francois Mauriac. Paris, 1951, p. 341—342.
116 Jung C. G. Psychologie und Religion. Ziirich, 1940, S. 93.
117 Lecomte du Nouy. L’homme et sa destinee. Paris, 1948, p. .76—80.
118 Локк Дж. Избр. фплос. произв., т. 2. М., 1960, с. 157.
1,9 Vico. Орете. Vol. 0: Oratione in morte di Angiola Cimini. Milano, 1837,
p. 301.
120 Cp. § 87: Метафора.
121 Ср. В e n a r y. Studien zur Untersuchung der Intelligenz bei einem Fall
von Seelenblindheit. — “Psychologische Forschung”, 1922, N 2 (3—4), S. 257—
263, 268—272.
122 W e i 1 S. L’enracinement. Paris, 1949, p. 248.
123 Buber M. Je et Tu. Paris. 1938, p. 151.
124 Pascal B. Pensees, 572 (270). Paris, 1950, p. 1013.
125 Шопенгауэр А. Поли. собр. соч., т. 3: Отдельные, по система-
тически распределенные мысли о разного рода предметах. Гл. 26: Психоло-
гические заметки. М., 1903, с. 865—866.
126 d’O г s Е. Coupole et monarchic. Paris, 1929.
127 F ё n ё 1 о n. Dialogues sur Eloquence. Paris, 1824, p. 76.
128 [В известном переводе Б. Пастернака «и в сердце растрава,/ и дож-
дик с утра» пе передается фонетическое сходство франц, глаголов pleurer
‘плакать’ и pleuvoir ‘идти (о дожде)’. — Прим, перев}
129 Л ей б п пц Г. В. Соч. в четырех томах, т. 2: Новые опыты о чело-
веческом разумении, гл. XXVIII. М., 1983, с. 240—241.
130 Odier Ch. L’homme esclave de son Мёпогкё, 1: Essai sur la genese
du moi. Ch. 3. Geneve, 1950, p. 93 etc.
131 Tap д Г. Op. cit., c. 132.
132 Odier Ch. Op. cit., p. 122.
133 T a p д Г. Op. cit.
134 Cournot. Essais sur les fondements de nos connaissances. II. Paris,
1851, p. 237—238.
135 Cp. § 83: Отпошепия между членами аналогии.
136 Р о n g е F. Le lezard. Paris, 1953, in fine.
137 R о t e n s t r e i c h N. The epistemological status of the concrete sub-
ject. — “Rev. int. de philosophic”, 1952, fasc. 4, n. 414—415.
138 Pitt W. Orations on the French war. N.-Y., 1912.
139 Sartre J.-P. L’etre et le пёапГ Paris. 1943, p. 695—696.
140 Cp. Cohen M. R. A preface to logic. N.-Y., 1946, p. 83.
141 Quin til ien. De institutione oratoria. Vol. III. liv. VIII. ch. 6. 1;
cp. Volkmann. Rhetorik der Griechen und Romer. Munchen, 1901, S. 40.
142 D u m a r s a i s. Des tropes. Paris, 1824, p. 167—168.
143 Op. cit., p. 103.
144 R i c h a r d s I. A. cf. A symposium on emotive meaning. — “The phi-
losophical review”, 1948. p. 146.
145 R i c h a r d s LA. The philosophy of rhetoric. N.-Y.—London, 1936, p. 93
etc.
146 Аристотель. Поэтика, гл. 21, 7 и сл.; Риторика. Кп. 3, гл. 10, § 7;
М п л л ь Дж. Ст. Система логики..., т. 2, кп. 5. гл. 5.
147-Н8 Аристотель. Поэтпка, гл. 21, 1457в.
263
149 Р1 о t i n. Enneades, III, 2, § 17. — P., 1924—38.
150 [Перев. В. Левина. — Прим, перев.]
151 Беркли Дж. Соч. М., 1978: Три разговора между Гпласом и Фило-
нусом. Третий разговор.
152 Ср. № 84: Действие аналогии.
153 Ср. § 86: Статус аналогии.
154 Baron. De la rhetorique. — Bruxelles, 1879, p. 324.
155 Цицерон. Об ораторе. Кн. 3, 165. — В кн.: Цицерон. Три трактата
об ораторском искусстве. М., 1972, с. 238; Quintilien. Vol. Ill, liv. 8, ch. 3, 37.
156 Цицерон. Op. cit.
157 Лабрюйер Ж. Характеры. О дворе, 99. — В кн.: Ларошфуко Ф.
Максимы. Паскаль Б. Мысли. Лабрюйер Ж. Характеры. М., 1974, с. 333.
158 Esteve Cl. — Etudes philosophiques sur 1’expression litteraire. Paris,
1938, p. 268.
159 Кальдерон. Жизнь это сон. Акт I, сц. 3.
160 Ср. разбор стихотворения Ламартппа в кн.: Baron. De la rhetorique.
Bruxelles, 1879, p. 325—327.
151 R i c h a r d s I. A. The philosophy of rhetoric. N.-Y. — London, 1936,
p. 16.
152 Quintilien. Vol. Ill, liv. 8, ch. 6, 44.
136 Паскаль Б. Мысли, 347. — В кн.: Ларошфуко Ф. Максимы. Пас-
каль Б. Мысли. Лабрюйер Ж. Характеры, с. 169.
161 Цицерон. Об ораторе. Кн. III, 155.
165 Ср. § 86: Статус аналогии.
165 Marcel G. Position et approches concretes du mystere ontologique.
Paris, 1933, p. 296; Bernanos G. La joie. Paris, 1929, p. 119.
167 What el у R. D. Elements of rhetoric. London, 1828, p. 360—361.
108 Stevenson Ch. L. Ethics and language. New Haven, London, 1947,
p. 143.
169 Bos suet J.-B. Sermons, Vol. II: Sur 1’ardeur de la penitence, p. 588.
170 К а н т И. Соч. в шести томах, т. 4, ч. I: Пролегомены ко всякой бу-
дущей метафизике... М., 1965, с. 71.
171 Pascal В. Pensees, 223а. Paris, 1950, р. 885.
172 Демосфен. Речи. Олинфская третья. М? 1954, с. 42.
173 В a ch elard G. Le rationalisme applique. Paris, 1949, p. 22.
174 Bo u diet A. du. Envergure de Reverdy. — “Critique”, 1951, p. 315.
175 Б e p г с о n А. Творческая эволюция. Снб„ 1914, с. 299.
176 Ср. Reyes A. El Deslinde. Mexico, 1944, p. 204.
177 Cp. Esteve Cl.-L. Etudes philosophiques sur 1’expression litteraire.
Paris, 1938, p. 206.
178 Hay aka wa S. I. Language in thought and action. N.-Y., 1949, p. 121.
179 Vic o. Delle institutione oratorie, p. 137.
180 Baron. De la rhetorique, p. 349.
181 D u m a r s a i s. Des tropes, p. 32 etc.
182 Cp. Ullmann S. Precis de semantique frangaise. Berne, 1952, p. 253
etc.
183 К e 1 s e n II. Reine Rechtslehre. Leipzig, 1934, S. 131.
184 Б э к о п Ф. Соч. в двух томах, т. I: О достоинстве и приумножении
наук. М., 1977, с. 112.
185 Kohler W. The place of value in the world of facts. N.-Y., 1938,
p. 320.
186 Kohler W. Op. cit., p. 357.
187 Cp. S t u 11 e r h e i m C. F. Psychologische interpretatie van taalver-
schynselen. — “Nieuwe Taalgids”, XXXI, 1937, p. 265.
Я. Хинтикка, М. Хинтикка
ШЕРЛОК ХОЛМС
ПРОТИВ СОВРЕМЕННОЙ ЛОГИКИ:
К ТЕОРИИ ПОИСКА ИНФОРМАЦИИ
С ПОМОЩЬЮ ВОПРОСОВ
1. ШЕРЛОК ХОЛМС И ФИЛОСОФЫ:
ДВА ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ ВЗГЛЯДА НА РОЛЬ ДЕДУКЦИИ
Еслп мы посмотрим, каковы представления образованного че-
ловека, не являющегося, однако, специалистом, о таких понятиях,
как дедукция, логический вывод и логика, то обнаружим любопыт-
ное отличие этих представлений от взглядов, господствующих в
философии. В обыденном мышлении логике и логическому выводу
традиционно отводится важная роль в получении повой информа-
ции практически о любом предмете. В противовес этой точке зре-
ния Л. Витгенштейн заявил в своем «Трактате», что все логиче-
ские истины тавтологичны, и большинство философов с ним согла-
сились. Даже если какой-нибудь философ-отступник впоследствии
подвергал сомнению концепцию Витгенштейна, то его декларации
редко приводили к каким-либо серьезным попыткам точно сфор-
мулировать, в каком аспекте дедукция может давать новую ин-
формацию. А те немногие, кто отважился пойти дальше и дал оп-
ределение понятию дедуктивной информации, должны были при-
знать, что логический вывод не прибавляет сколь-нибудь сущест-
венного к нашим знаниям об эмпирической реальности. Но важнее
то, что подобные теории не отводят дедуктивной информации той
ответственной роли, какая отводится логике другими направле-
ниями мысли, рассматривающими логику как инструмент получе-
ния новой информации. К тому же концепция Витгенштейна не
добавляла сколь-нибудь нового в этом отношении. Он просто стре-
мился более глубоко обосновать сходные взгляды, высказанные его
соотечественниками Эрнстом Махом и Морицем Шликом. А они,
Jaakko Н i n t i k k a, Merrill В. И in tikka. Sherlock Holmes confronts
modern logic: Toward a theory of information-seeking through questioning. —
In: “Studies in Language Companion Series”, vol. 8: Argumentation.—Approa-
ches to Theory Formation. Ed. by E. M. Barth and J. L. Martents. John Benja-
mins В. V., Amsterdam, 1982.
© John Benjamins В. V. Publishing, 1982.
265
в свою очередь, следовали традиции, восходящей по меньшей мере
к критике Декартом ценности силлогического рассуждения. Следо-
вательно, с полным правом можно сказать, что существует боль-
шой отряд философов-логиков, которые отрицали информативт
ность логики и логического вывода.
В противоположность доктрине тавтологичности дедуктивного
рассуждения существует другой взгляд, о котором сказано выше
и который мы назовем взглядом Шерлока Холмса на логику, де-
дукцию и вывод. Наилучшее описание идей великого сыщика, как
и следовало ожидать, частично принадлежит неподражаемому хро-
никеру его подвигов — доктору Уотсону, а частично самому Шер-
локу Холмсу. Именно доктору Уотсону мы обязаны кратким изло-
жением статьи Холмса о собственном методе, который основывает-
ся как раз на тех самых бесполезных, по мнению многих, процеду-
рах — дедукции и выводе.
«...автор пытался доказать, как много может узнать человек, системати-
чески п подробно наблюдая все, что проходит перед его глазами... Если в
рассуждениях и была какая-то логика и убедительность, то выводы показа-
лись мне... высосанными пз пальца... По словам автора выходило, что чело-
века, умеющего наблюдать п анализировать, обмануть просто невозможно.
Его выводы будут безошибочны, как теоремы Евклида. И результаты ока-
жутся столь поразительными, что люди непосвященные сочтут его чуть не
за колдуна, пока не поймут, какой процесс умозаключений этому предшест-
вовал. «По одной капле воды, — писал автор (т. е. Шерлок Холмс), — человек,
умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности сущест-
вования Атлантического океана пли Ниагарского водопада, даже еслп он не
видал ни того, ни другого и никогда о них не слыхал. Всякая жизнь — это
огромная цепь причпп и следствий, и природу ее мы можем познать по
одному звену. Искусство делать выводы и анализировать [наука дедукции и
анализа], как и все другие искусства [науки], постигается долгим и прилеж-
ным трудом...» [т. 1, с. 48]1.
Эта цитата иллюстрирует распространенную точку зрения, со-
гласно которой дедукция и логика в высшей степени пригодны
для получения содержательных (действительно ценных) знаний
о мире и на деле могут привести к совершенно неожиданным ре-
зультатам, если они применяются человеком, обученным «науке
дедукции и анализа». И в самом деле, чуть дальше Шерлок Холмс
заявляет: «Правила дедукции, изложенные мной в статье..., просто
бесценны для моей практической работы» [т. 1, с. 50]. Аналогич-
ные свидетельства в большом количестве поступают от Эркюля
Пуаро, Нпро Вульфа и пм подобных. Они наиболее ярко выража-
ют идею ценности логики в любом процессе сбора информации.
Нам кажется, что философы слишком пренебрежительно отно-
сились к дедукциям детективов, либо вообще не признавая за ними
1 Здесь и далее цитаты из Конан-Дойля даются по изданию: А. Конан-
Дойл ь. Собр. соч. в восьми томах. М., «Правда», 1966. — Прим. ред.
266
право на такое название, либо считая их просто энтимемами — вы-
водами из посылок, лишь часть которых формулируется в явном
виде. И действительно, в «науке дедукции и анализа» Холмса, ду-
мается, нет ничего такого, что в конечном счете было бы несовме-
стимо с философским тезисом, что в определенном смысле логиче-
ские выводы 'тавтологичны. Однако, сказав так, мы ни на йоту не
приближаемся к объяснению тех применений логики — если это
«логика», —в результате которых мы получаем новую информа-
цию. Р. Дж. Коллинвуд ошибался, уподобляя свою идеалистиче-
скую методологию истории и философии методам умелого детекти-
ва. Но даже если оставить в стороне Коллингвуда, концепция де-
дукции и логики Шерлока Холмса бросает серьезный вызов фило-
софам-логикам. И задача пе только в том, чтобы как-то примирить
ошеломляющие выводы проницательного сыщика с философским
тезисом о тавтологичности всякой логической дедукции. Доказа-
тельства (arguments) Шерлока Холмса и других детективов вы-
ступают не только в качестве забавного и наглядного учебного
примера. Мы полагаем, что сама структура «дедукции» и «выво-
да» в том смысле, в каком они характерны для Шерлока Холмса,
представляет собой новую важную задачу для философской логи-
ки. Мы не можем просто так приложить привычные средства фи-
лософской логики к новой области. Чтобы понять методы Шерлока
Холмса и рационально оценить их, необходим новый концептуаль-
ный аппарат. Цель данного исследования — показать, какие новые
понятия и достижения позволят нам это сделать. Мы думаем, что
новая логико-философская теория вскоре найдет как в философии,
так и за ее пределами множество гораздо более серьезных прило-
жений, нежели наше обращение к Конан-Дойлю, которое может
показаться пустой забавой. Далее мы попытаемся указать на неко-
торые из этих внутри- и междисциплинарных применений.
2. ЭКСПЛИКАЦИЯ НЕВЕРБАЛИЗОВАННОЙ (TACIT)
ИНФОРМАЦИИ С ПОМОЩЬЮ ВОПРОСОВ
Начнем с наблюдения, которое достаточно очевидно, хотя впо-
следствии оно потребует серьезных оговорок. Так называемые де-
дукции Холмса не сводятся к выводу эксплицитных заключений из
эксплицитных посылок. Часто он извлекает из хаоса фоновой
информации нужные дополнительные посылки (сверх тех, кото-
рые, возможно, были объявлены таковыми), и уже из этих посылок
по правилам самой обычной дедуктивной логики можно вывести
заключения, кажущиеся на первый взгляд неожиданными. Следо-
вательно, знакомое всем дерево доказательства, где р\, р2}...ръ—
267
необходимые эксплицитные посылки, а с\,... ci — следующие друг
за другом заключения, не может служить схемой дедукций
Холмса:
(1)
Как усовершенствовать эту схему? Главной задачей «логика»
типа Шерлока Холмса, как мы предполагаем, является не столько
построение логических дедукций, сколько выявление, или
экспликация, невербализованной информации.
Этой задаче пе уделялось внимания в философских исследованиях,
посвященных логическому рассуждению, дедуктивной эвристике,
а также методологическим вопросам логики и математики. Иногда
это невнимание объясняют тем, что процессы прояснения и экс-
пликации с трудом поддаются систематизации и не подчиняются
правилам. Возможно, это так и есть, и мы здесь имеем дело с про-
блемами, относящимися к эвристике в пе меньшей степени, чем к
логике или эпистемологии. Верно и то, что не всегда удается
сформулировать эффективные правила для эвристических процес-
сов. Однако отсюда не следует, что рассматривать и оценивать эти
проблемы бессмысленно, при условии, что мы располагаем необхо-
димой для этого концептуальной системой. В том, чтобы наметить
основные контуры этой системы, мы и видим основную цель дан-
ной работы.
Ключевой идеей, на которую опирается данная система, явля-
ется понятие вопроса. Мы будем считать впервые эксплициро-
ванные (ранее не учитывавшиеся (unacknowledged)) посылки от-
ветами на вопросы, адресованные тому, кто, зная, молчал (to the
tacit knower). He учитывавшийся ранее фрагмент информации
актуализуется благодаря вопросу, ответом на который он являет-
ся. В этом смысле вопросы, которые служат для во-
площения информации в высказывание, управ-
ляют процессом активации неверб а л изо в анно г о
268
знания. Изучая вопросы и те ограничения, которые они на-
кладывают на ответы, мы получим реальную возможность изучить
«науку дедукции» Холмса. Например, один вопрос может быть
лучше другого в том смысле, что ответы на первый будут более
информативны, чем ответы на второй. Таким образом, поставлен-
ная нами задача исследовать актуализацию невербализованного
знания на стадии, предшествующей собственно дедукции, стано-
вится частью более общей задачи изучения вопросов, ответов и от-
ношений между ними.
Иначе говоря, становится понятным, почему четкая теория во-
просно-ответного соответствия абсолютно необходима для наших
целей. Мы руководствовались идеей изучить определенные типы
сбора информации, отождествив получение информации с полу-
чением ответов на вопросы.
3. СТРУКТУРА ВОПРОСНО-ВЫВОДНЫХ КОМПЛЕКСОВ
Итак, мы должны усовершенствовать схему (1), позволив по-
сылкам р\, pt... возникать в качестве ответов на вопросы — ответов,
которые можно считать основанными на невербализованной фоно-
вой информации. Однако этого еще недостаточно. Недостаточно
просто представлять каждую из посылок рт как ответ на некото-
рый вопрос, основанный на каких-то невербализованных посылках
•более глубинного уровня т\, mi+i..., как показано на следующей
схеме:
<2)
Фоновая информация, на основе которой дается ответ на соот-
ветствующие вопросы, может оказаться непредставимой в виде ко-
нечного (или счетного) множества предложений языка, которым
мы пользуемся. Содержание имеющейся у кого-либо информации
задается множеством ограниченных фрагментов мира (sample-spa-
ce points) («возможных миров»). Не обязательно, что данное мно-
жество будет множеством моделей какого-либо конечного или ис-
числяемого множества Предложений в данном языке.
Это уже свидетельствует о превосходстве вопроспо-ответиой
(questioning) модели сбора информации над выводной (inferen-
tial) моделью (дедуктивной или индуктивной). Логический вывод
должен быть выводом эксплицитно формулируемого заключения
269
из эксплицитных предложений, причем все они должны формули-
роваться на определенном языке. А что касается ответа на вопрос,
то вовсе не обязательно, чтобы информация, на основе которой да-
ется ответ, была выражена на определенном языке, даже в том
случае, когда и вопрос и ответ на него сформулированы на этом
языке. Это делает вопросно-ответную модель более гибкой. Теперь
ясно также, что схема (2) — не тот усовершенствованный вариант
схемы (1), который нам нужен.
В нашей схеме мы можем эксплицитно указать только разные-
вопросы, которые вызывают появление соответствующих посылок
в качестве ответов. Эти ответы и есть посылки р\, р^... Следова-
тельно, схему (1) надо заменить схемой типа (3):
(3)
Здесь пунктирные линии указывают на ответы, а сплошные ли-
нии — на выводы.
Но это еще не совсем реалистичная картина. В схеме (3) все-
вопросы представлены так, будто ответы на них даются только на
основе невербализованной фоновой информации. Это не соответст-
вует действительности. Ответы могут частично опираться на за-
ключения выводов С\. Отсюда любая часть схемы (3) может быть
заменена чем-то вроде схемы (4):
(4)
270
Иными словами, ответы на вопросы не всегда предшествуют
(темпорально пли логически) дедуктивным выводам.
Всем этим наблюдениям о взаимосвязях вопросов п выводов
надо, конечно, дать в дальнейшем более эксплицитную формули-
ровку, точно так же, как нужно эксплицитно формулировать ис-
пользуемые правила вывода.
Однако уже сейчас можно, обращаясь к нашей предваритель-
ной схематической модели, поднять ряд интересных вопросов.
Один из них — это вопрос о связи между памятью и интел-
лектом. Выявление невербализованной информации с помощью
вопросов можно рассматривать как одну из возможных процедур
извлечения информации из памяти (recall). В то же время оно мо-
жет при соответствующем обобщении стать общей моделью для
разных видов деятельности, связанных со сбором информации, как
дедуктивных, так и индуктивных. Частичное совпадение модели
извлечения информации из памяти и модели исследовательской
деятельности интеллекта, может, видимо, служить экспликацией
связи между памятью и интеллектом.
Другой момент, заслуживающий внимания, состоит в том, что
общая идея нашей модели не должна удивить поклонников Шер-
лока Холмса. Развязка почти каждого хорошего детективного
рассказа или романа, написанного в духе повествований о Шерло-
ке Холмсе, может быть представлена в форме действительных или
воображаемых вопросов, которые Холмс адресует самому себе
(или читателю). В некоторых случаях, чтобы ответить на вопрос,
великий детектив должен провести исследование или даже экспе-
римент.
Чаще ему нужно просто воскресить что-то в памя-
ти, вспомнить некоторую информацию, которую он уже полу-
чил и которая обычно включается в текст рассказа или романа для
того, чтобы ею мог воспользоваться и читатель, или информацию,
которая столь элементарна, что знание ее ожидается от любого об-
разованного читателя. Возьмем, к примеру, случай о поведении со-
баки ночью, когда было совершено преступление. Похищен знаме-
нитый рысак Серебряный, а его тренер найден убитым. Под по-
дозрением находятся несколько человек, и незаменимый доктор
Уотсон записывает разнообразную информацию о событиях роко-
вой ночи. Суть известного замечания Шерлокса Холмса о «стран-
ном поведении собаки в ночь преступления» можно раскрыть с по-
мощью двух вопросов: лаяла ли собака тренера, сторожившая ко-
нюшню, когда похититель выводил лошадь? Ответ на этот вопрос,
как известно, отрицательный {Собака не лаяла. В этом и заклю-
чается ее странное поведение в ночь преступления). Кто же тот
человек, па которого обученная сторожевая собака может не за-
271
лаять? Разумеется, ее хозяин. Так Шерлок Холмс «дедуцирует»
роль тренера.
Таким образом, роль, которую мы приписали вопросам в про-
цессе сбора информации, вполне естественно выглядит в контек-
сте, который мы избрали для ее обсуждения. Философы могут, тем
не менее, предпочесть в качестве образца сократический диалог пли
процесс научного исследования. Полагаем, что эти виды расспросов
обнаружат те же структурные свойства, которые мы пытаемся
выявить в «науке дедукции» Шерлока Холмса.
4. ПРИНЦИП ПОЛНОТЫ ДАННЫХ. БЭЙЕСИАНСТВО
Теперь мы можем выделить одно обстоятельство, которое вво-
дило в заблуждение наших предшественников, анализировавших
процесс поиска информации человеком. В философии эмпириче-
ских наук это ошибочное предположение известно под названием
принципа полноты данных. Его роль и относительная
обоснованность лучше всего прослеживаются в теориях, которые
рассматривают выводы науки в вероятностных терминах как пос-
ледовательное введение ограничений. Такие теории иногда (не
вполне точно) называют бэйесиаискими теориями научного вы-
вода. Пусть нам было дано вероятностное распределение Р (я) и
пусть мы имели фоновую информацию е0. Пусть после этого мы
получаем некое новое свидетельство ei. С помощью какого вероят-
ностного распределения можно представить наше теперешнее
эпистемическое состояние? Ясно, что уже пе с помощью Р(х) и
даже не с помощью P(x/ei), а только с помощью Р (я/е0& е\).
И здесь во должно пониматься как обозначение буквально всей
относящейся к делу информации. В противном случае, как легко
показать, наш вероятностный подход поведет к парадоксам и
ошибкам.
Применение указанного подхода ограничено: бэйесианские
теории не могут претендовать на роль реалистических моделей
настоящих крупномасштабных научных исследований. Потому
что в действительности очень часто просто невозможно непосред-
ственно созерцать или фиксировать всю потенциально релевант-
ную информацию. В целом нет гарантии, что эта информация
может быть выражена в ,форме одного предложения (наше «е0»)
или исчисляемого множества предложений какого бы то ни было
языка. Поэтому многие признают, что необходимость вводить тре-
бование полноты данных является слабой стороной вероятност-
ных подходов бэйесианского толка к проблеме научного вывода.
В философии науки указанная трудность была отмечена и
подвергнута обсуждению. По нашему мнению, она является од-
272
ним из самых серьезных недостатков бэйесианской трактовки
научного вывода. Насколько нам известно, никто не заметил, что
с аналогичной трудностью сталкивается философия дедуктивных
наук. И здесь изучение процессов вывода строилось на предпо-
ложении, что вся релевантная информация привлечена и в любой
момент доступна. Это одно из чрезмерных упрощений, благодаря
которым ситуация, изображенная в (3) — (4), осмысляется, как
если бы она имела вид (1) — (2). Это дедуктивистская версия
принципа полноты данных. Разработка средств, которые позволи-
ли бы расстаться с дедуктивистской версией принципа полноты
данных, желательна не менее, чем преодоление его индуктпвист-
ской версии (возможно, что в конечном счете обе задачи нераз-
рывно связаны между собой). И что еще более важно, мы хотим
найти средства для рационального обсуждения процессов, веду-
щих к превращению наших неполных данных (посылок) во все
более и более полные, и для создания теории таких процессов.
Эти процессы, как нам кажется, ни в философской логике, ни в
философии науки, ни в теории познания не получили должного
освещения.
5. РОЛЬ НАБЛЮДЕНИЙ
В духе вышесказанного мы можем увидеть одно важное на-
правление, следуя которому наши наблюдения можно вывести за
пределы философской логики и философии языка. (Это и есть
одно из тех приложений, которые были обещаны выше.) Не сле-
дует полагать, что вся фоновая информация находится в нашей
голове еще до того, как мы приступаем к делу. Иными словами,
не все вопросы, которые ведут к посылкам ph должны понимать-
ся как адресованные самому себе (то есть логику, о котором идет
речь). Некоторые из посылок pi и некоторые из промежуточных
заключений сп, как показано в схеме (4), могут быть обнаружены
логиком в результате соответствующих наблюдений и не быть
частью его фоновых знаний. Интересно то, что это по существу
не меняет дела. Мы по-прежнему можем считать посылки
Pi извлеченными из массы потенциального знания с помощью со-
ответствующих вопросов. Только теперь некоторые из них стано-
вятся вопросами, заданными природе в форме целенаправленных
наблюдений. Разные фрагменты этого потенциального знания не
обязательно хранятся где-то в подсознании. Это могут быть просто
открытые для наблюдения, но до сих пор не замеченные факты.
Но это не меняет базовую логическую и методологическую си-
туацию. Мы по-прежнему можем считать новую информацию
(особенно посылки р-i) полученной в качестве ответов на соот-
18 Язык и моделирование социального взаимодействия 273
ветствущпе вопросы. Действительно, наблюдения должны быть
-выбраны из огромного числа возможных наблюдений точно так
же, как попользованные посылки избираются из массы сопутст-
вующей информации. Можно попытаться понять данный выбор
наблюдений .и :их дальнейшую роль в формулировании опреде-
ленных заключений, считая их ответами на вопросы, заданные
природе. Тогда сравнительные достоинства разных вопросов та-
кого рода можно будет изучать и оценивать так же, как достоин-
ства и недостатки вопросов, направленных на извлечение невер-
бализованной информации. Именно таким образом теория поис-
ка информации с помощью вопросов, которую мы пытаемся по-
строить, получает новые применения помимо тех, которые можно
отнести к первому уровню ее применений, т. е. помимо экспли-
кации невербализованной информации. Хотя в рамках данной
работы у нас нет -возможности подробно остановиться на этих
.новых применениях, сделаем все же несколько замечаний.
Во-первых, принадлежащая Канту метафора «вопросы, зада-
ваемые природе» получает при таком подходе менее метафорич-
ное объяснение, по крайней мере в одном из ее возможных при-
ложений. Мы используем ее не просто как метафору, поскольку
к наблюдениям могут быть нами применены многие из понятий,
которые применимы к вопросам и ответам на них. К ним относят-
ся методологические понятия, управляющие выбором вопросов
(включая выборочные наблюдения или эксперименты), информа-
ционные сравнения и т. д.
Во-вторых, вопрос о зависимости наблюдений от положенной
в их основу теории теперь уже можно поставить острее, чем
прежде. Например, в последние годы много приходилось слы-
шать о том, что результаты наблюдений зависят от теоретиче-
ских установок. Теперь, вероятно, точнее было бы говорить о за-
висимости результатов наблюдений от решаемой проблемы. В па-
шей методологической модели, пли перспективе, наблюдение —
это всегда ответ на вопрос. Зависимость от вопроса, конечно, вле-
чет за собой зависимость от концепции. Ибо ответ на вопрос
обычно должен быть сформулирован в тех же терминах, что и
вопрос.
Более того, часто правильной формой передачи содержания
наблюдения является фиорма заключения, которое позволяет нам
вывести так называемое чистое наблюдение, заключения, выхо-
дящего за пределы простой регистрации чувственных впечатле-
ний. Именно эта ситуация изображена на схеме (4). Так назы-
ваемое чистое наблюдение можно представить как одно из Ш[ на
^ошибочной схеме (2), тогда как правильная передача настояще-
го наблюдения — это то, что мы находим на схеме (4). То, что в
274
(4) выглядит как промежуточное заключение сп, в действитель-
ности зависит и от вопроса q-h ответом на который оно является,
и от промежуточного заключения d, которое можно считать усло-
вием для вопроса.
Одним из главных оснований для этого утверждения являет-
ся то, что предполагаемая цепочка умозаключений, ведующая от
фоновой информации к посылкам pi и промежуточным заключе-
ниям Cj, может быть совершенно неосознаваемой. И опять класси-
ческие примеры этому мы найдем в известных рассказах о Шер-
локе Холмсе.
— Доктор Уотсон, мистер Шерлок Холмс, — представил пас друг другу
Стэмфорд.
— Здравствуйте! — приветливо сказал Холмс, — Я вижу, вы жили в.
Афганистане.
— Как вы догадались? — изумился я [т. 1, с. 39].
Позже Шерлок Холмс отвечает на этот вопрос.
— Вы, кажется, удивились, когда при первой встрече я сказал, что вьг.
приехали из Афганистана?
— Вам, разумеется, кто-то об этом сказал.
— Ничего подобного. Я сразу догадался, что вы приехалп пз Афганиста-
на. Благодаря давней привычке цепь умозаключений возникает у меня так
быстро, что я пришел к выводу, даже не замечая промежуточных посылок.
Однако они были, эти посылки. Хоц моих мыслей был таков: «Этот человек
по тппу — врач, но выправка у него военная. Значит, военный врач. Он толь-
ко что приехал из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный от-
тенок его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможденное, —
очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен в левую руку —
держит ее неподвижно и немножко неестественно. Где же под тропиками
военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Ко-
нечно же, в Афганистане». Весь ход мысли не занял и секунды...
— Послушать вас, так это очень просто, — улыбнулся я... [т. 1, с. 50—51].
Здесь нужны комментарии. Во-первых, один из промежуточ-
ных шагов в рациональной реконструкции Шерлоком Холмсом
хода своих мыслей буквально осуществляется в форме ответа на.
соответствующий вопрос (ср. «Где же подтропиками...?»).
Во-вторых, современная психология восприятия подтверждает,
что называть «заключение» наблюдением вполне правомер-
но. Вопрос состоит в следующем: совершаются ли якобы бессоз-
нательные шаги умозаключения настолько быстро, что они
ускользают от активного внимания, или же они иногда в самом
деле недоступны для сознательной рефлексии и непосредственно
встроены в необработанный материал чувственных впечатлений.
Ответ, который мы получаем от таких психологов, как
Дж. Дж. Гибсон и Д. Катц, подтверждает вторую альтернативу.
Восприятие, говорят они, есть приобретение информации, а не
приобретение неструктурированных чувственных впечатлений.
18* 275,
Это также оправдывает привычку Шерлока Холмса описывать
свои неосознанно выводимые заключения с помощью суждений
восприятия, которые иногда выступают в качестве эквива-
лентов заключения в логическом выводе. Например, Шерлок
Холмс спросил преданного доктора Уотсона по поводу своего
.дедуктивного вывода:
— Так, значит, вы не сумели увидеть, что он в прошлом флотский
«сержант? [т. 1, с. 53] (разрядка паша. — Я. и М. Хинтикка).
Эти замечания уже показывают хотя бы частично ту тонкую
взаимосвязь наблюдения и вывода, которая характерна для на-
шей модели поиска информации с помощью вопросов. В част-
ности, они подводят нас к мысли о том, что схема (2) слишком
упрощена еще в одном важном аспекте. Основополагающего слоя
(layer) начальных точек ш\ может вообще не существовать. В дей-
ствительных эпистемическпх ситуациях мы имеем двойное дви-
жение: вниз ко все большему богатству заключений и вверх за
все новыми и новыми исходными (primitive) данными. И считать,
что последнее движение когда-либо приходит к естественному
концу, не более разумно, чем считать, что к такому концу при-
ходит первый из названных процессов.
В научных исследованиях выявляется та же самая структу-
ра. В ситуации наблюдения большая часть в основном неверба-
лизованного фонового знания принимается как данность. Это фо-
новое знание соответствует нашей схемы (2). Тому, что дейст-
вительно регистрируется в качестве суждения о наблюдаемом,
соответствует в нашей структуре промежуточное заключение сп,
находящееся где-то между фоновой информацией и результирую-
щим заключением приблизительно так, как показано в (4).
Переходя к иному, более общему аспекту рассмотрения, мы
теперь можем также попять роль наблюдений в холмсовской кон-
цепции логики и дедукции. В приведенной выше цитате наиболее
интересной и загадочной особенностью для читателя, вероятно,
является странное соседство (coexistance) наблюдения, с одной
стороны, и рассуждения, дедукции, анализа, логического вывода—
с другой. Настоящий логик, по Шерлоку Холмсу, иногда высту-
пает как мастер наблюдения, замечающий мало-мальски сущест-
венные подробности окружающей его действительности. Холмс
«утверждал, что по мимолетному выражению лица, по непроиз-
вольному движению какого-нибудь мускула или по взгляду мож-
но угадать самые сокровенные мысли собеседника» [т. 1, с. 48].
В других случаях кажется, что перед нами мастер доказатель-
ства, который так быстро осуществляет в уме большое количе-
ство промежуточных заключений, следуя всем правилам дедук-
ции, что сам не осознает, как это происходит.
6. ВОПРОСНО-ОТВЕТНЫЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ
КАК ИГРЫ С ПРИРОДОЙ
На основе наших предыдущих рассуждений мы можем уста-
новить, что является связующим звеном между двумя концеп-
циями логики. Это недостающее звено есть спрашивание. Как
нахождение ранее не замеченных посылок, которое Шерлок
Холмс называет дедукцией, так и наблюдение могут быть пред-
ставлены как вопросно-ответные процессы. Далее мы увидим, что
это сходство между наблюдением и дедукцией можно углубить.
Как именно следует изучать использование вопросов и отве-
тов в интересующих нас целях, то есть в целях, подобных тем,
которые преследовал Шерлок Холмс? Первой и главной пробле-
мой, встающей здесь перед логиком, является формулирование
вопросно-ответного соответствия. Как ни странно, мы не найдем
удовлетворительного решения этой проблемы в литературе по
логике, семантике, грамматике или прагматике вопросов. (Мы
меньше удивимся, если поймем, что требуется для ответа на во-
прос о том, что значит быть ответом; а требуется сформулировать
логическое и семантическое отношение между высказываниями
двух разных говорящих, обладающих разной сопутствующей ин-
формацией. Это фоновое знание необходимо учитывать, от чего
отказывались и логики и лингвисты.) Я. Хинтикка проанализи-
ровал вопросно-ответное соответствие в ряде предшествующих
работ1. Здесь мы просто воспользуемся результатами этого ана-
лиза и, в частности, обратим внимание на коренное различие меж-
ду полными и частичными ответами на данный вопрос. Важное
понятие пресуппозиции также объяснено в более ранних работах
Я. Хинтикки.
Как следует представлять процесс сбора информации с по-
мощью вопросов и дедукции? Мы предложим формализацию, ко-
торая внешне отличается от той, которая намечена выше, но во-
площает те же идеи. Можно понимать указанный процесс как
игру с природой, а природу, в свою очередь, можно понимать как
хранилище моей собственной невербалпзованпой информации.
Использование понятий теории игр объясняется гем, что эта тео-
рия в настоящее время предоставляет наибольшие возможности
для изучения вопросов стратегии. В данном случае нас инте-
ресуют как стратегии спрашивания, так и связанные с ними стра-
тегии дедукции.
Игра, о которой мы говорим, может быть описана следующим
образом.
Имеются два игрока — я и природа. Рассуждая в предвари-
тельном порядке и на интуитивном уровне, моя цель состоит в
277
том, чтобы доказать некоторое заключение Со. Первоначально в
моем распоряжении находится исходная посылка С\ (которая
может быть пустой). Разные предложения, возникающие по ходу
игры, могут рассматриваться как выразимые в некотором фикси-
рованном первопорядковом языке, который подвергается расши-
рению лишь в той мере, в какой это необходимо, с тем чтобы на
расширенном языке можно было задавать вопросы. (Некоторые
расширения будут разъяснены ниже.) Ход игры может быть
описан с помощью листа для подсчета очков (scorekeeping device),
напоминающего семантические таблицы Бета. В чем состоит от-
личие, мы поясним ниже. Пока надо отметить только то, что мы
называем этот лист таблицей и используем по отношению к
нему ту же терминологию, что и по отношению к таблицам
Бета. В частности, мы используем понятия закрытия, понятия
левого и правого столбца и понятие подтаблицы в том же смыс-
ле, в каком их использовал Бет. Разные подтаблицы данной таб-
лицы связаны так же, как и у Бета, то есть дизъюнктивно. Они
все должны быть закрыты, чтобы таблица в целом была закрыта.
Используя таблицы Бета, мы действуем в лучших традициях
Шерлока Холмса, который в связи со своей «наукой дедукции»
говорит об анализе. Как отмечал Бет в самой первой из своих
работ о данном предмете, метод таблиц — это прекрасная ре-
конструкция старой идеи аналитического метода. Однако предло-
женная Бетом реконструкция традиционного метода применима
только в области дедукции. Целью нашей работы можно считать
расширение области применения «науки дедукции и анализа»
Бета, выводящее ее за рамки дедукции в узком понимании.
Первоначально таблица содержит в своем правом столбце С0;
и в своем левом столбце С\.
Имеются ходы трех видов:
а) дедуктивные;
б) интеррогативные;
в) дефиниционные.
(1) Правила для осуществления дедуктивных ходов такие же,
как в любой обычной формулировке метода таблиц.
Как показал Я. Хинтикка2, есть все же основания модифици-
ровать все табличные правила таким же образом, каким некото-
рые из них модифицируются при переходе от классической к
интуиционистской логике, и допускать только одно предложение
в любой отдельно взятый момент в правой части любой отдельно*
взятой подтаблицы.
Правила инстанциации, используемые при построении табли-
цы, могут расширить исходный язык путем введения пустых имен
(неопределенных индивидов). Предположим, что это возможна
278
только тогда, когда экзистенциальное предложение инстанцииро-
вано в левом столбце пли универсально квантифицированное
предложение инстанципровано в правом столбце подтаблицы.
(2) Интеррогативный ход соотносится с подтаблицей <Tj. Он
состоит из вопроса, который я адресую природе. Пресуппозиция
вопроса должна присутствовать в левом столбце подтаблицы.
Природа должна дать полный ответ. Обозначим этот ответ А[.
Тогда Ai добавляется к левому столбцу Oj.
Для простоты будем считать, что полный ответ всегда может
быть дан, причем под полным ответом понимается матрица воп-
роса с произведенной в нее подстановкой вместе с дополнитель-
ной информацией, сообщаемой отвечающим. Эта информация вво-
дится в левый столбец вместе с остальной частью ответа.
Подставляемые термы должны быть индивидными кон-
стантами (в случае специальных вопросов (wh-questions)).
Полнота ответа природы подлежит оценке на базе моих фо-
новых знаний плюс предположение, что я знаю об истинности
всех предложений в левом столбце Oj. Именно это делает вопрос
соотносительным с Oj.
(3) Дефиниционный ход также соотносится с подтабли-
цей Oj. Он состоит во введении новых предикатных символов,
например Р(х). Предикат вводится посредством эксплицитного
определения, то есть с помощью добавления к левому столбцу об-
одного из двух предложений:
(x)(P(x)—>S(x))
ИЛИ
(х)(Р(х)<—>(x=(71V х — а2 V---V х=ак)),
где" S — выражение из словаря, которое уже было употреблено
и имеет одну свободную переменную, и где ^2, ... аи—инди-
видные константы.
7. ВЫИГРЫШИ И СТРАТЕГИИ
Как принято в теории игр, стратегические соображения парт-
неров определяются в основном выигрышами. Мы не станем здесь
пытаться давать им полную характеристику. Тем не менее важны
следующие общие принципы.
(1) Стоимость интеррогативного хода с использованием спе-
циального вопроса тем выше, чем больше в вопросе слоев кван-
торов, включая кванторы, замаскированные под вопросительные
местоимения (wh-слова) (за исключением внешнего слоя таких
кванторов). Вероятно, число очков, составляющих «цену» вопроса,
можно считать равным числу слоев кванторов в вопросе.
279
Здесь не учитываются кванторы, находящиеся за пределами
собственно вопроса.
(2) Дефиниционный ход тем дороже, чем больше слоев кван-
торов в определяющем S. Опять-таки, каждый дополнительный
слой можно оценивать в единицу.
(3) Что касается дедуктивных ходов, то каждый из тех, что
вводят новый пустой символ, стоит единицу.
На интуитивном уровне все эти принципы сводятся к тому,
что ход тем дороже, чем больше он осложняет конфигурации ин-
дивидов, которые рассматриваются в дедукции (в смысле введе-
ния новых индивидов в доказательство). Эта «стоимость» добав-
ления новых индивидов к нашему дедуктивному доказательству
(независимо от того, являются ли они подлинными индивидами
или «индивидами произвольными», которые репрезентируются
пустыми именами) отражает важность таких ходов для успеш-
ной дедукции. Выбор нового индивида для введения — это важ-
нейшее стратегическое соображение в наших играх.
Нечто похожее мы обнаруживаем в настоящих доказательст-
вах такого типа, какие приводил Холмс. Чтобы не ходить далеко
за примером, возьмем эпизод с поведением собаки в ночь пре-
ступления. Суть происходящего состоит в том, что Холмс впервые
связывает друг с другом трех индивидов: неизвестного вора, со-
баку и тренера. (Можно, наверное, сказать, что собака вводится
в доказательство и с ее помощью устанавливается связь между
двумя другими индивидами.) Неожиданность «дедукции» Холм-
са состоит пе в установлении связи между тремя индивидами
(двое из них оказываются тождественными), а в толь что впер-
вые задается вопрос о связывающих их отношениях. А это стало
возможным благодаря введению третьего индивида.
8. ДЕДУКЦИИ, КОТОРЫЕ МОГУТ
ЗАМЕЩАТЬСЯ ВОПРОСАМИ И ОТВЕТАМИ
Более детальное рассмотрение выигрышей и разных страте-
гий пе входит в паши намерения. Отметим только один интерес-
ный факт. Большинство дедуктивных ходов — включая ряд
наиболее интересных — могут быть замещены соответствующим
вопросом, если считать, что на него последует ответ.
Например, допустим, что (F1VF2) встречается в левом столб-
це некоторой подтаблицы Oj. Дедуктивпый ход может состоять в
расщеплении Oj па две части, причем F] и F2 соответственно до-
бавляются к их левым столбцам. Однако вместо этого можно было
спросить: «Имеет место Fi или имеет место F2?». Это можно сде-
лать, потому что пресуппозиция этого вопроса есть (F1VF2)-
Каков бы ни был ответ, он избавляет нас от необходимости про-
280
должать построение одной из двух подтаблпц, на которые дедук-
тивный ход расщепил бы Oj.
Аналогичным образом, допустим, что (Ex)F(z) встречается
в левом столбце Oj. Тогда дедуктивный ход мог бы состоять во
введении нового пустого имени «а», после чего «F(a)>> вписыва-
ется в левую колонку oj. Вместо этого можно спросить: «Кто или
что (назовем этого индивида х) является таким, что F(rr)?» Это
можно сделать потому, что пресуппозиция этого вопроса —
(E^)F(rr). Если ответ на вопрос— «Ь», то можно вписать «F(b)»
в левый столбец вместо «F(a)». Поскольку «Ь» —настоящее имя,
то оперирование им может только облегчить дедукцию по срав-
нению с дедуктивным ходом. (Обратите внимание, что здесь мы
предполагали экзистенциально-квантифицированное прочтение
дезпдератума вопроса.)
Далее, дефиницпоиный ход часто может быть замещен воп-
росно-ответным ходом. Например, дефинпционный ход может
состоять во введении предложения (*)
(*)(x)(P(x) — S(x)
в левый столбец некоторой подтаблицы oj. Вместо этого можно
спросить: «Кто или что (назовем одно из них х) является таким,
что 5(.г)?», имея в виду (presupposing) универсально-квантифи-
цированное прочтение дезидератума *. Ответом в этом случае бу-
дет предложение той же формы, за исключением того, что новый
элементарный предикат «Р» заменяется каким-либо из ранее
употребленных предикатов. Опять-таки, дело дедукции благодаря
такой замене только продвинется вперед.
Столь широкую взаимозаменимость дедуктивных и интеррога-
тивных ходов (так же, как дефпниционных и интеррогативных)
можно считать подтверждением положения, что искусство дедук-
ции по существу равносильно искусству задавать вопросы. И это
положение, по-видимому, является главным в концепции логики,
дедукции и логического вывода Шерлока Холмса.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В основном оно отражено в работе: J. Н i n t i k k a. The Semantics of
Questions and the Questions of Semantics. — “Acta Philosophica Fennica”, vol.
28, № 4. North-Holland, Amsterdam, 1976.
2 J. H i n t i k k a, E. Saarinen. Information-seeking Dialogues: Some of
their Logical Properties. “Studia Logica”, vol. 32, 1979, pp. 355—363.
* В русском языке различие между экзистенциальным и упиверсально-
квантифпцпроваппым прочтением дезидератума на форме вопроса не отра-
жается. В оригинале на английском языке это различие передано числом гла-
гола to be ‘быть, являться’: единственным в первом (is) п множественным
во втором (аге) случае. — Прим, перев.
X. Р. Олкер
ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА
«МЕЛОССКОГО ДИАЛОГА» ФУКИДИДА
...Именно политическая необходи-
мость, эта чистая математика поли-
тики с позиции силы, и выступает у
Фукидида, как истинная причина
войны1.
Приблизиться к пониманию «траги-
ческой» грамматики можно, если
учесть греческую пословицу «Чело-
век учится на опыте» — “Та pathe-
mata mathemata’’, то есть «Познано-
то, что выстрадано»2.
В недавно опубликованной работе Мартин Уайт заметил, что
«одна из лучших книг о политике с позиции силы — это написан-
ная Фукидидом история войны между Афинами и Спартой, из-
вестной под названием Пелопоннесской войны» 3. Высказывание
М. Уайта напомнило мне то, о чем он говорил нам, студентам,
в период «холодной войны». Аналогия между фактами античной
истории и событиями второй мировой войны была для него не-
сомненной. Очевидно, что стремление Фукидида «исследовать до-
стоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих
когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том
же или сходном виде)» (I. 22/4)*, должно находить поддержку
у приверженцев школы политического реализма с их поиском
вневременных истин или даже математических законов, касаю-
щихся присущего человеку стремления к власти. Приведенные
мною в качестве эпиграфа слова Егера звучали, вероятно, таким
же «реалистическим откровением» для жителей немецкоязычных
стран в 30-е годы, хотя эти слова относились к более общей те-
ме — к трактовке греческой гражданской культуры.
Работа Фукидида отмечена характерным для политического
реализма интересом к мотивационной основе человеческих дей-
ствий и к политике с позиции силы. Однако, пожалуй, более все-
Hayward R. А 1 к е г, Jr. The Dialectical Logic of Thucydes’ Melian Dialo-
gue, 1980.
© by H. Alker, 1980.
* Перевод фрагментов пз «Истории» Фукидида, кроме одного отмечен-
ного ниже случая, дается по русскому изданию, указанному в [2] (см. библи-
ографию на с. 312); римской цифрой обозначена книга, а арабскими — соот-
ветственно глава и раздел. — Прим, перев.
282
го она известна демонстрацией полнейшего цинизма, с которым
афиняне заявляют: «...В человеческих взаимоотношениях право
имеет смысл только тогда, когда при равенстве сил обе стороны
признают общую для той или другой стороны необходимость.
В противном случае более сильный требует возможного, а сла-
бый вынужден подчиниться» (V. 89). Это рассуждение неизмен-
но шокирует п подавляет студентов, начинающих слушать ввод-
ный курс международной политики.
Разве не хотел бы любой современный ученый, занимающийся
социальными науками, иметь основания для утверждения, что
«мой труд создан как достояние навеки, а не ради минутного
успеха у слушателей» (I. 22,4)? Я был бы немало удивлен, если
бы сторонники «квантитативно-научного», ориентирующегося на
критерий фальсифицируемости, изучения международной поли-
тики не цитировали бы с одобрением слова Фукидида о том, что
он нацелен на поиски «самых точных данных», или не ссылались
бы на принимаемый им стандарт объективной точности: «изобра-
жать, с одной стороны, лишь те события, при которых мне само-
му довелось присутствовать, а с другой — разбирать сообщения
других со всей возможной точностью» (1.22,2).
Вневременные законы политики с позиции силы, которые в
принципе не подлежат моральному осуждению или одобрению и
которые объективно и позитивистски корректно изложены Фуки-
дидом, с математической, по словам Егера, точностью, — без сом-
нения, их поиск и составлял цель фукидидовской «научной исто-
рии» или «научной политики». Отчасти этим можно объяс-
нить, почему Г. Моргентау стремился убедить реалистов, равно
как и бихевиористов позитивистского толка, в том, что они могли
(бы принять его интерпретацию взглядов великого историка и
мыслителя античного мира.
Насколько мне известно, эти взгляды разделяет большинство
'современных ученых, специализирующихся в области междуна-
родных отношений; и я до недавнего времени сам был их при-
верженцем, пока не стал регулярно обращаться к великому тру-
ду Фукидида на занятиях, посвященных приложению теории
международных отношений к конкретному историческому мате-
риалу.
Разделяя мнение, что Фукидид является одним из первых
•европейских «научных историков» 4, я пришел к выводу, что для
•его концепции «научной истории» присущ диалектический взгляд
на вещи, весьма характерный для специалистов, серьезно зани-
мающихся философией софистов, а не логический позитивизм и
внеморальный «реализм» (через призму которых многие из нас
научены впдеть прошлое), и не софистика дипломатического тол-
283
ка, к которой все еще склоняются некоторые из нас5. Представ-
ляется достаточно очевидным, что историография Фукидида
сочетает в себе стремление к фактографической точности с тем,
что мы сейчас назвали бы драматургической перспективой взгля-
да на человеческую деятельность. Так, подобно другим древне-
греческим мыслителям, Фукидид — вразрез с современными тен-
денциями позитивизма — стремился извлекать из исторического
анализа практические, моральные «уроки», которые основыва-
лись бы на непреложной диалектической грамматике присущих
человеку свойств.
Чтобы лучше продемонстрировать важность историографии
Фукидида и его интуиции для решения проблем сегодняшних
дней, я намерен обратиться к рассмотрению диалектических при-
емов построения «Мелосского диалога», при написании которого
Фукидид, как теперь ясно, сознательно использовал поддающую-
ся формализации диалектику софистов6. Кроме того, диалектика
Фукидида имеет как онтологический, так и драматический аспект.
Фукидид строит «Мелосский диалог» таким образом, чтобы уси-
лить его драматическое воздействие и одновременно подчеркнуть
важность уроков, которые мы можем извлечь из описываемых
событий. Наконец, мне бы хотелось выдвинуть предположение,
что, создавая свое произведение, Фукидид одновременно как бы
принимал участие в типичных для Греции того времени спорах
по вопросу о правильном ведении международных дел, — спорах,
которые и сейчас находят свои отголоски в парадигматических
разногласиях между марксистами, «реалистами», «традициона-
листами», исследователями проблем мира, теоретиками феми-
нистского движения и бихевиористами. Критическое рассмотре-
ние взглядов Фукидида поможет нам по-новому взглянуть на
многие из волнующих нас проблем и, возможно, приведет нас
к интересным выводам.
1. ЧАСТИЧНО ФОРМАЛИЗУЕМАЯ ДИАЛЕКТИКА
«^МЕЛОССКОГО ДИАЛОГА»
А. Три уровня спора в «Мелосском диалоге». Дискуссия в
«Мелосском диалоге» (V. 85—116) складывается из трех уровней.
На первом уровне речь идет о характере предстоящих перегово-
ров: будут ли они строиться как логическое или аналитическое
исследование того типа, которое мы сейчас могли бы отнести к
дедуктивным наукам, будут ли они простым риторическим обме-
ном репликами в присутствии обширной аудитории, или же фор-
мализованным диспутом, в котором собеседники могут прерывать
ДРУГ ДРУга и заострять внимание на любом из обсуждаемых во-
284
просов. Участники собрания выбирают третий из указанных под-
ходов: в диалоге серьезная дипломатическая аргументация соче-
тается с принципами формализованного спора, развитыми досо-
кратиками и принятыми на ранней стадии греческого судопро-
изводства, когда для защиты той или иной стороны в случае
важного разбирательства часто нанимали софистов.
Далее разговор между афинянами и мелосцами переходит к
теме предстоящего спора. Именно здесь появляется знаменитое
высказывание о том, что более сильный требует возможного, а
слабый вынужден подчиниться. Это высказывание является ча-
стью рассуждения о принципах ведения спора и одновременно
говорит об откровенности афинян. Хотя по данному вопросу сто-
ронам не удается прийти к полному согласию, они тем не менее
достигают договоренности, что будут говорить, стараясь учиты-
вать интересы друг друга.
Итак, условия предстоящего обсуждения, его тема, а также
форма оговорены, и мы приближаемся собственно к «Мелосскому
диалогу». Этот третий этап переговоров идет как структуриро-
ванный диспут, как формализованная диалектика. Я хочу пока-
зать, что правила, по которым строится диалог, в точности соот-
ветствуют формализованной операционалистской теории диалек-
тики, изложенной Николасом Решером в книге «Диалектика: Поле-
мико-ориентированный подход к теории знания» [11], вышедшей
в свет в 1977 году.
В. Формализованный спор: не риторический и не аподиктиче-
ский способ рассуждения. Как свидетельство в пользу описанного*
мной характера и содержания «Мелосского диалога» я приведу
следующую реплику афинян: «Наши переговоры ведутся не в на-
родном собрании, очевидно, с той целью, чтобы мы сразу не вве-
ли в обман ваших людей, если бы смогли развернуть перед нами
в одной связной речи соблазнительные и неопровержимые дово-
ды» (V. 85). Афиняне предлагают мелосцам «оградить себя от
этого соблазна еще вернее». Они говорят: «...судите не по одной
речи: вы можете прерывать нас и возражать по каждому отдель-
ному пункту в случае несогласия с ним» (там же). Из этого сле-
дует, что афиняне не собираются пользоваться риторическими
приемами убеждения, — приемами, получившими несколько деся-
тилетий спустя классическую разработку у Аристотеля в «Рито-
рике». Афиняне хотят вести философский спор, направленный
на поиски оптимального решения и допускающий прерывание в
любой точке. На это мелосцы отвечают: «Мы не возражаем про-
тив вашего благожелательного предложения спокойно обсудить
дело. Однако ваши военные приготовления (а не только намере-
285*
ния) явно противоречат вашим словам» (V. 86,1). Непринуди-
тельная природа подлинно философского спора была с очевид-
ностью прпзнана, хотя мы и можем усомниться в том, сколь
'искренни были афиняне, соглашаясь па такую форму дискуссии.
Не будет преувеличением, если мы скажем, что стиль «Мелосско-
го диалога» сходен со стилем сократовских диалогов Платона.
Приведенный выше аргумент мелосцев отнюдь не тот, который
древние грекп (и Аристотель) назвали бы аподиктическим (де-
дуктивным, наглядным или необходимым) рассуждением. Подо-
зреваю, что моделью подобного рассуждения была геометрическая
дедукция, уже хорошо разработанная к концу V в. до н. э. Мелос-
цы понимают, что их жизнь зависит от их способности к убежде-
нию, и поэтому в споре они хотят прибегнуть к таким доводам,
которые пусть нельзя доказать, но против которых невозможно
выставить никаких эффективных контраргументов. Этот тип диа-
лога явно связан с диалектическими силлогизмами, которые, со-
гласно Арпстотелю, «должны исходить из правдоподобных посы-
лок», а не из посылок, которые являются общими или необходи-
мыми истинами7.
Существует ли область практического рассуждения, где вывод
строится на основании разумных предположений и где не всегда
возможно сделать строго дедуктивное умозаключение? Является
ли эта область серьезной, отличается ли она от чистой поэзии,
пропаганды и риторики? Ранний логический позитивизм с его
трихотомическим делением всех суждений на поэтические, тавто-
логичные и чувственные, отвечал па эти вопросы: «Нет!». Решер
же, напротпв, разрабатывает систему формальных правил имен-
но для такого вида диалога — для области, несомненно, хорошо
известной фукпдпдовским дипломатам-практикам.
С. Диалектическая логика Решера. Ставя перед собой цель
показать, что в «Мелосском диалоге» Фукидид пользовался под-
дающейся формализации формой практического диалектического
рассужденпя, я должен обратиться сначала к рассмотрению ре-
шеровской формально-логической записи ходов и контрходов в
диалоге, к его диалектической логике. В таблице 1, кратко обоб-
щающей содержание чдсти первой главы из книги Решера, при-
водятся основные используемые им обозначения и ряд правил их
употребления.
Рассматривая эти символы, необходимо иметь в виду, что они
не совпадают с аналогичными обозначениями, принятыми в клас-
сической логике и исчислении предикатов. Так, у Решера связка
«&» иногда требует более значительного комбинаторного перепи-
сывания, чем современное логическое «и». Условная импликация,
.286
обозначаемая Решером знаком «/», не является столь строгой, как:
импликация, обозначаемая в формальной логике знаками «о»,
или « ». Невозможно себе представить, чтобы древние греки не
понимали ceteris paribus * интерпретации высказывания «Р обыч-
но следует из Q, Р/Q», которая иначе может быть, сформулирова-
на с помощью параметрического распределения вероятностей (см.,
прим. 7).
С другой стороны, логика утверждений и контрутверждений,,
как она в формализованном виде изложена Решером, содержит
возможность чисто логического вывода Q Р? но не огра-
ничивается им. (Это прослеживается в использованпп Решером:
«чистого» формального вывода в условных отрицаниях8.) Неоди-
наковость статусов оппонента и пропонента тоже отличает логи-
ку Решера от современного исчисления высказываний.
Формализацию Решера в определенном смысле можно назвать
диа-логикой (этот термин я впервые встретил в книге Юргена.
Хабермаса «Знание и человеческие интересы» [13]). Логика Ре-
шера высвечивает возможности и ограничения обмена противо-
положными мнениями в диалоге, допускает учет новых эмпири-
ческих данных и отличает прямое несогласие от частичного или-
молчаливого. Решеровская логика обладает и определенными ме-
таязыковыми свойствами, так как она разрешает сослаться в.
диалоге на сказанное ранее, а также различным образом пере-
формулировать обсуждаемое.
Таблица 1'
ДИАЛЕКТИЧЕСКИЕ ХОДЫ И КОНТРХОДЫ **
(I) ИНВЕНТАРЬ ОСНОВНЫХ ХОДОВ
(1) Категорическое суждение
Символ !Р означает: «Р имеет место «или»*
(мною, говорящим) утверждается, что Р».
(2) Осторожное суждение
Символ +Р означает: «Р имеет место согласно-
всему, что вы (оппонент) сообщили» пли «То,
что Р имеет место, согласуется со всем, что вы
сказали (признали) пли на чем вы настаивали».
Замечание: Шаги !-т1ипа могут принадлежать только пропоненту, а ша-
ги f-тппа — только оппоненту.
* При прочих равных условиях (лат.).
** Таблица 1 содержит конспективное изложение содержания с. 6—15-
книги Н. Решера [ПК— Прим, автора.
287?
(3) Условное суждение
Р/Q означает: «Р обычно (как правило) имеет
место при условии, что имеет место (?», или «Р
имеет место тогда, когда при прочих равных ус-
ловиях имеет место Q», или «Когда Q, тогда ce-
teris paribus Р», или «Р имеет место во всех или
в большинстве ситуаций или возможных миров,
когда имеет место (?», или «Q представляет со-
бой prima facie * свидетельство в пользу Р». При
этом предполагается, что Q было ранее выска-
зано пропонентом в форме категорического суж-
дения или оппонентом — в форме осторожного
суждения.
Замена н п е: Таким образом, Р/Q может быть прочитано или как «Р име-
ет место в большинстве случаев, когда имеет место Q», или как «Р имеет
место во всех стандартных (или типичных) ситуациях, когда имеет место
Q». (Заметим, что в обоих случаях правило транзитивности PIQ, RIP\~RIQ
может не выполняться. Уже одно это пе позволяет рассматривать связь
между Q и Р как импликацию.) Поскольку отношение Р/Q носит диалекти-
ческий характер, то второе из предложенных прочтений представляется бо-
лее верным.
(II) ДИАЛЕКТИЧЕСКИЕ КОНТРХОДЫ:
КОНТРХОДЫ НА ОСНОВНЫЕ ХОДЫ
(а) Контрходы на категорическое суждение или контрсуждение
Оппонент может ответить на \Р следующими двумя способами
(ответы могут быть сформулированы также в форме вопросов).
1. Сомнение или осторожное отрицание
+ ~Р
Замечание: Это просто смягченное отрицание выдвинутого собеседником
тезиса. Выражение сомнения подобного рода обычно принимает следующую
•форму: «Пожалуйста, докажите Р» (faveas probare Р).
2. Условное отрицание
~PIQ & для некоторых подходящих Q.
Замечание 1: Если пропонент делает ходы вида !ХЬ !Х2, ..., !ХП и при этом
некоторый тезис Y является логическим следствием из X, (т. е. Хь Х2,
ХпН У), то оппонент может выразить сомнение в форме f ~У или же отве-
тить условным отрицанием: — У/Z & fZ. Так, если P\-Q, то категорическое
суждение пропонента \Р может быть либо просто подвергнуто сомнению:
t ~<2, либо быть встречено условным отрицанием: ~ P/Q&-[ Q. Сомнение,
* С первого взгляда, по первому впечатлению (лат.).
•288
таким оСгразом, может возникнуть у оппонента не только по отношению к
категорическим суждениям, но и по отношению к логическим следствиям из
них.
Замечание 2. Согласно указанным двум возможностям, формальный дис-
пут всегда должен начинаться одним из следующих двух способов:
Модель I Модель II
пропонент
(Т)Тр
(2) P/Q&IQ
оппонент
F3T
пропонент
~1р
оппонент
-P/Q&tQ
(b) Контрходы на осторожное суждение или отрицание
На +Р могут последовать следующие ответы:
1. Категорическое контрсуждение
\~Р
2. Условное контрсуждение
~P)Q & !(?, для некоторых подходящих Q
Замечание 1: Эти ходы могут быть сделаны только пропонентом, по-
скольку они содержат элементы формы IX.
Замечание 2: Нельзя допустить, чтобы последовательность ходов была
повторяющейся (круговой и пепрогрессивной: \Р, f ~Р, !Р).
(с) Контрходы на условное утверждение или отрицание
Условное суждение PIQ может быть сделано только в контек-
сте неусловного суждения Q. Возможные возражения на !(? рли
+ Q были рассмотрены нами выше. Что же касается возражений
на PIQ, то он имогут быть следующими:
1. Слабое различие (или слабое исключение)
~PI (Q &R) & + (Q & R), для некоторых подходящих R.
Замечание 1: Этот ход может быть сделан только оппонентом.
Замечание 2: В том специальном случае, когда R=Q, этот ход примет
вид: ~P!Q&.'\Q. Этого нельзя допустить: мы условились, что основные хо-
ды, имеющие форму Х/У, всегда правильны,—поэтому если PIQ, то ~P/Q воз-
никнуть не может. Следовательно, R обязательно должно являться некоторой
сущностной оговоркой по отношению к Q, так, чтобы переход от Q к Q&R
был шагом вперед в развитии дискуссии.
2. Строгое различие (или строгое исключение)
~PI(Q£R) & ! (Q&R)
Замечание 1: Этот ход может быть сделан только пропонентом.
Замечание 2: Повторяется ситуация, описанная в замечании 2 для слу-
чая 1.
19 Язык и моделирование социального взаимодействия
289
(Ill) ДИАЛЕКТИЧЕСКИЕ КОНТРХОДЫ:
КОНТРХОДЫ В ОТВЕТ НА СЛОЖНЫЕ ХОДЫ
(d) Контрходы на условное отрицание
Пропонент может сделать ответный ход на любой из двух
компонентов условного отрицания ~PIQ&tQ. Так, он может
сконцентрировать внимание на осторожном суждении +<? и в со-
ответствии с двумя способами (Ь), отмеченными выше, сформу-
лировать либо категорическое контрсуждение !~(?, либо услов-
ное контрсуждение ~Q/R & IR. Если же пропонент обратится к
условному суждению ~PIQ, то ответ будет иметь форму сильного
различия: PI(Q&S) &!((?& 5).
(е) Контрходы на условное контрутверждение
Оппонент может сделать ответный ход на любой из двух ком-
понентов условного контрсуждения ~PIQ & \Q. Так, он может
сконцентрировать внимание на категорическом суждении !(? и
ответить либо осторожным отрицанием + ~ либо условным от-
рицанием ~ Q/R & t R- Если же оппонент будет отвечать на ус-
ловное суждение ~P/Q, то его высказывание будет иметь форму
слабого различия: P/(Q&S) & + (Q&S).
(f) Контрходы на слабое различие
Пропонент может сделать ответный ход на любой из двух ком-
понентов слабого различия ~Pf (Q &.R) & + ((?&/?). На t (Q &R)
пропонент может ответить либо категорическим контрсуждением
! ~ (Q & R), либо условным контрсуждением ~ (Q & R)/S & !5.
Ответ на ~Р/ (Q &R) должен принять форму строгого различия:
P/(Q&R&S)&! (Q&R&S).
Ответ на ~P/(Q&R) должен принять форму строгого различия:
PKQ&R&S) &HQ&R&S).
(g) Контрходы на строгое различие
Оппонент может сделать ответный ход на любой из двух ком-
понентов строгого различия ~PI(Q&R) & ! (Q&R). В ответ на
!((?&7?) оппонент может либо высказать сомнение + ~ (Q&R)r
либо сформулировать условное отрицание ~ ((?&R)/S& +5. От-
ветный ход на ~Pl(Q&R) должен принять форму слабого раз-
личия: PKQ&R&T) & + (<2&Z?&Z).
D. Частичная формализация «Мелосского диалога». Сейчас мы
переходим к анализу «Мелосского диалога», в котором в самом на-
290
чале заявлено, что он будет вестись в интересах друг друга. Афи-
няне говорят: «Мы постараемся показать вам, что пришли ради
пользы нашего владычества, и будем теперь говорить о спасении
вашего города. Ведь мы не желаем такого господства над вами,
которое было бы для вас тягостно; напротив, мы хотим вашего
спасения и обоюдной выгоды» (V. 91,2), — это главный сдвоенный
тезис. (Необходимо также отметить, что военное превосходство
афинян помещает их в позицию пропонента.) Формализация это-
го рассуждения содержится в п. 1 Таблицы 2.
Чтобы иметь возможность лучше проследить за попытками
мелосцев опровергнуть слова афинян, в Таблице 2 категорическое
суждение афинян о своих интересах представлено в форме слож-
ного категорического суждения ! (pi & Р2). В п. 2, где отражена
структура аргумента, показано, что подчинение Мелоса связыва-
ется пропонентом как с интересами Афин, так и с интёресами
Мелоса.
Люди, в обязанности которых входит оценивать и комменти-
ровать устные выступления других (например, на конференциях),
знают, что нельзя выдвигать и отстаивать альтернативные кате-
горические суждения9. Решер описывает иной тип аргумента, на-
правленного на дискредитацию тезиса, — осторожное или услов-
ное отрицание (см. Таблицу 1). Контраргумент мелосцев (Таб-
лица 2, п. 3) сформулирован скромно и почтительно, что вполне
соответствует ситуации. Мелосцы Осторожно позволяют себе не
согласиться: «Но как же рабство может быть нам столь же по-
лезно, как вам владычество?» (V. 92). В символьной записи это
выглядит следующим образом: + (~ £2). Ответ афинян
был описан Решером как условное контрсуждение на осторож-
ное отрицание (сомнение): цель Афин — избегнуть «крайностей»;
более того — афиняне смогли бы получать более значительную
дань, если бы им «не нужно было... уничтожать» мелосцев (V* 93).
Термин «диалектика» Решер использует для обозначения про-
цесса участия в «дискуссионном» поиске истины [11, с.Х]. Наука
«диалектика», правила которой мы сейчас иллюстрируем, нахо-
дится в таком же отношении к нашему фактическому знанию, в
каком логика находится к нашему формальному знанию:
диалектика являет собой как бы механизм рационального обос-
нования. Поскольку основное диалектическое отношение следо-
вания— условное суждение («/»)—является всего лишь пре-
зум п т и в н ы м, то факт его существования отнюдь не свидетель-
ствует в пользу возможности независимого от условий логиче-
ского вывода q из р (pZDq). Следовательно, в диалектиче-
ском рассуждении (в противовес дедуктивному) оценка
познавательного статуса тезиса никогда не отрывается от его до-
19*
291
Таблица 2
Условная формализация начальной части
«Мелосского диалога»
(по Решеру)
Формализованная запись ходов
Афиняне:
1. !P=!(pi&p2)
Р\ = подчинение Мелоса в инте-
ресах Афин
Р2 = подчинение Мелоса в его же
интересах
2. Структура аргументации
pdQ & !<?; P2IR &
Q = имперские интересы Афин
R = сохранение Мелоса
М е л о сцы:
3. t (pi & ~Рг)
Афиняне:
4. p2/W & !1Г; pi/X & \Х
W = мелосцы избегнут худших
бедствий
X = богатство Афин увеличится
именно с подчинением (а не
с уничтожением) Мелоса
Мелосцы:
5. ~pd(Q &n N) & + (<? &п N)
N — нейтралитет Мелоса
Афиняне:
6. !((? &п -N) или ! —(<? &п А)
основано на ~Q[(N &s S)
&!(2V &s S) и <2/(~A’ &щ M) &
!(~A &m M)
S = уступка Афин будет воспри-
нята как проявление их сла-
бости
М = враждебное отношение Афин
будет воспринято как свиде-
тельство их мощи •
Соответствующее обозначение у
Решера
категорическое суждение (1.1)
условное суждение (I. 3)
осторожное отрицание/сомпепие
(II. а. 1)
условное контрсуждение (II. Ь. 2)
Слабое различие/исключение
(II. с. 1)
контрсуждение и другие ответные
ходы на слабое различие (III. f.) *
* Слова афинян: «Ваша неприязнь вредит нам не столь сильно...», —
могут быть проинтерпретированы как ~P\/Q. В этом случае возникает ло-
гическое противоречие с содержанием п. 2 и встает вопрос об искренности
афинян. Согласно Решеру [с. 66 и далее], возможны конструктивные отрица-
ния, подобные переписыванию !? в п. 6, или прочтение этого предложения
как включающего Pd(Q&nN&sS)&l(Q&nN&BS). — Прим, автора.
292
казательства [там же, с. 8]. Таким образом, диалектическое рас-
суждение в решеровском понимании отлично стыкуется с обыч-
ным, неаподиктическим историческим выводом.
В диалектическом споре говорящий может сделать как бы шаг
назад, поставив перед собой задачу проверить или даже перефор-
мулировать основание условного вывода. Именно к этому приему
и прибегают мелосцы, когда ставят под сомнение наличие посту-
лируемой афинянами связи между интересами их владычества
(Q) и pi — тем, что подчинение Мелоса было бы в интересах Афин.
Попытка мелосцев дать афинянам другое представление об их же
собственных интересах — это ход, который, согласно Решеру, яв-
ляется слабым различием. «Различие, — указывает Решер, — это
самый интересный и самый творческий из всех диа-
лектических шагов» [там же, с. 12]10. Так, мелосцы обращаются
к афинянам со следующим предложением: «Не согласитесь ли
вы оставить нас нейтральными, не врагами вам, а друзьями, с ус-
ловием не вступать ни в один союз?» (V. 94). В п. 5 Таблицы 2
знак «&» используется для того, чтобы подчеркнуть, что вежли-
вое, осторожное переформулирование мелосцами интересов афин-
ского владычества требует более тщательного переписыва-
ния (?, чем предполагается в случае обычной, чисто логической
конъюнкции.
К несчастью для мелосцев, ответ афинян, который представ-
ляет собой один из возможных условных контрходов против сла-
бого различия (см. Таблицу 1), полностью отметает всяческие
возражения. Афиняне открыто говорят о причинах своего стрем-
ления к власти: «Ваша неприязнь вредит нам не столь сильно:
ваша дружба в глазах подвластных нам будет признаком нашей
слабости, а вражда ваша — доказательством мощи» (V. 95). При-
веденная в п. 6 Таблицы 2 многоступенчатая логическая запись
этого сложного контрсуждения соответствует (по крайней мере
частично) правилам Решера, изложенным в разделе III (d) в Таб-
лице 1. Эти правила не исключают возможности и чисто логи-
ческого вывода.
Е. Некоторые импликации и спорные вопросы. Вопрос о воз-
можности непосредственного приложения решеровских правил
ведения формального спора к тексту Фукидида, написанному без
малого 2400 лет назад, требует дальнейшего изучения. Это могло
бы в определенной степени способствовать обновлению и прояс-
нению западной классической эпистемологической перспективы,
которую в современных работах пока не торопятся назвать диа-
лектической. Диалектика, ориентированная на факты и пред-
ставляющая собой практическую по своей природе дисциплину,
имеет содержательные связи с обычной дедуктивной логикой вы-
293
сказываний, но пе сводится к ней. Это должно придавать ей в
Глазах исследователя-историка гораздо более привлекательности,
чем можно было предположить раньше и.
В гл. 4 своей книги Решер показывает, каким образом диалек-
тическая логика позволяет вполне последовательно ввести явно
квазигегельянское понятие конструктивного отрицания. Такое от-
рицание совершенно естественным образом обходит законы про-
тиворечия и исключенного третьего 12. Все это создает интригую-
щую основу для приемов логического, точного, качественного и
эмпирического исторического анализа, которые, в сущности, име-
лись в арсенале науки с самого момента зарождения научных
принципов описания истории, но которые обычно воспринимают-
ся как нонсенс теми, кто не придерживается гегелевской или
Марксистской традиции.
Сам факт существования достаточно четко очерченных эмпи-
рических приемов практического рассуждения, которые могут
использоваться при ведении спора, поднимает вопрос о примене-
нии Фукидидом классических правил аргументации. Не менее
интересен и другой вопрос: почему Фукидид воспользовался диа-
"лектпческими приемами аргументации, характерными для софи-
стического спора, только в «Мелосском диалоге» и нигде больше?
Я вполне согласен с теми ответами на поставленные вопро-
сы, которые содержатся в работах Егера и Финли: для того, что-
бы глубже проникнуть в суть основных конфликтов в истории,
Фукидид обращается к наиболее сильным приемам из имеющих-
ся в его распоряжении 13.,К числу основных конфликтов относит-
ся конфликт между силой и рационально обоснованной справед-
ливостью 14, и утонченность словесных ходов в диалоге ярко
Контрастирует с последовавшей за переговорами бойней и полным
порабощением острова. Нельзя также не отметить, что в «Мелос-
ском диалоге» противопоставляются Афины и Спарта, стоящие
тна пороге второго большого периода войны между ними (Мелос
был колонией Спарты, но надежды колонистов на ее помощь ока-
зались тщетными). Кроме того, спартанские идеалы умеренности
и целесообразности противопоставлены в диалоге истовой вере
мелосцев в помощь богов (религия и мораль) и ничем не оправ-
данной жестокости афинской экспансии. По контрасту мы можем
вспомнить и об экзальтированном отстаивании афинских идеалов
Периклом, а также его выступлении в защиту принципа выжи-
дательной оборонительной стратегии. Внимательный читатель не
может не заметить, что непосредственно за кровавыми событиями
на Мелосе сразу же следует (в книге VI) исполненный драма-
тизма рассказ о роковой военной экспедиции Афин на Сицилию,
закончившейся полным поражением афинян,
(294
II. ЭЛЕМЕНТЫ ДИАЛЕКТИКИ
В ИСТОРИОГРАФИИ ФУКИДИДА
Беря проблему шире, можем ли мы сказать что-либо о прин-
ципах научного описания истории, об историографии Фукидида
вообще? Не является ли использование им диалектики всего лишь
«наносным слоем софистического рационализма» (выражение —
но не мнение! — Егера [1, с. 390])? Соглашаясь с ответами Финли
на данные вопросы, я хочу отметить, во-первых, что, характери-
зуясь необычайной точностью, историография Фукидида «уни-
кальным образом сочетает противоположные тенденции: диа-
лектику и обобщения — с одной стороны, и наблюдения — с дру-
гой» [2, Введение, с. XII. Разрядка моя. — X. О.]. Во-вторых, на-
учная историография Фукидида вытекает из диалектической
онтологии, согласно которой войны, борьба, движение и огонь от-
ражают изменчивую суть вещей и являются диалектически
противопоставленными миру, любви, покою и материальной це-
лостности. В-третьих, онтологически обоснованная «научная
история» Фукидида по своей сути — драматургическая. Трагедий-
ность литературного стиля Фукидида, что — правда, неохотно —
признает даже Егер, соответствует принципу (и задается принци-
пом), который Берк назвал «диалектикой трагедии». Итак, диа-
лектика Фукидида — это явление много более значительное, чем
то, что мы, следуя Платону, могли бы сегодня с легким уничи-
жительным оттенком назвать «софистическим рационализмом».
Диалектика является онтологической основой научной мысли
Фукидида, базисным (наряду с беспристрастным наблюдением)
компонентом его историографии. Фукидид прибегает к диалек-
тическим приемам тогда, когда ему необходимо раскрыть значе-
ние наиболее важных «уроков», которые кроются в многочислен-
ных трагических эпизодах его «Пелопоннесской войны».
А. Фактографические описания и речи в историографии Фу-
кидида. Очевидно, что своей блестящей манерой изложения Фу-
кидид отличается и от тех, которые сочиняют свои истории «более
изящно, чем правдиво», и от поэтов, «которые преувеличивают и
приукрашивают воспеваемые ими события» (I. 21.1). Так, напри-
мер, завершая описание мелосских событий, Фукидид не дает
никакого комментария: «...мелосцам пришлось сдаться на милость
победителей. Афиняне перебили всех взрослых мужчин и обра-
тили в рабство женщин п детей. Затем они колонизировали
остров, отправив туда 500 поселенцев» (V. 116, 3—4).
Однако не будем сразу делать вывод, что Фукидид хочет, что-
бы факты и события говорили сами за себя. Давайте обратимся
295
к рассмотрению речей. Современный читатель не может не заме-
тить, что одной из наиболее отличительных черт исторического
повествования Фукидида являются речи (такие, как «Мелосский
диалог»), которыми обычно при описании предваряют великие
события (или движения). Сам Фукидид говорит о содержании
этих речей следующее: «...то, что, по-моему, каждый оратор мог
бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причем я,
насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла дей-
ствительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить
в моей истории» (I. 22,1). Если учесть, что Фукидид с течением
времени менял свои оценки различных событий, а также принять
во внимание вероятность того, что многие речи были им написа-
ны или переделаны уже после того, как повествование было фак-
тически закончено 15, то представляется разумным искать собст-
венно фукидидовскую интерпретацию описываемых событий и их
причин как в самом содержании речей, так и в наличии в этих
речах некоторых явных противопоставлений 16.
Как неоднократно отмечалось многими исследователями, в
«Истории» Фукидида сравнение между Периклом, Диодотом, Ни-
кнем, Клеоном и Алкивиадом построено на серии контрастов.
{Мимоходом заметим, что Плутарх пишет об Алкивиаде как о ви-
новнике кровопролития на Мелосе, у Фукидида же не содержится
никаких сведений на этот счет 17.) Разве спор в афинском народ-
ном собрании, возникший по поводу ответных действий после
восстания на Митилене, не контрастирует весьма выгодно с дей-
ствиями афинян на Мелосе? А ведь восстание на Митилене, хро-
нологически предшествовавшее мелосским событиям, было куда
более серьезным выступлением, чем стремление спартанских
колонистов к сохранению нейтралитета. Клеон, который был
«самым неистовым из граждан и в то же время обладал наиболь-
шим влиянием в народном собрании» (III. 36,6), настаивал на
том, чтобы уничтожить на Митилене все мужское население, а
женщин и детей продать в рабство. Он аргументировал свою
мысль следующим образом: «...если вы все-таки намерены, не за-
ботясь о справедливости, властвовать, то вам ничего не остается,
как покарать их» (III. 40,4). Противник Клеона в споре, Диодот,
советует народному собранию выбрать для мптиленцев более
умеренное наказание: казнить только лидеров восстания — пред-
ставителей олигархической партии — и не совершать каратель-
ных актов по отношению к проафински настроенным демократи-
ческим массам, выступавшим против правящей на Митилене
олигархии. Диодот говорит: «...для охраны своей безопасности нам
нужно не прибегать к суровым законам, а бдительно и разумно
обращаться с союзниками» (III. 46,4). При голосовании в народ-
296
ном собрании голоса разделились почти поровну, но в конечном
итоге было принято предложение Диодота. Если учесть, что Фу-
кидид открыто заявлял о том, что он отдаст предпочтение ограни-
ченной форме демократии (VIII. 97), то крайности формулировок
Клеона надо рассматривать как связанные с весьма влиятельным
голосом масс.
Еще один, возможно, даже более важный контраст, скрыто
содержащийся в текстах речей, — это контраст между Периклом
п Никнем, — с одной стороны, и Алкивиадом, главным подстрека-
телем бесславно закончившейся сицилийской экспедиции, а так-
же вторжения на Мелос, — с другой 18. Никий выступает против
сицилийской экспедиции. Он убеждает народное собрание «не
рисковать тем, что ...уже в руках, ради неопределенных выгод в
будущем» (VI. 9,3). Никий говорит, что «неразумно нападать
на страну, господство над которой нельзя удержать даже после
победы» (VI. 11,1), и предупреждает, что «люди, ослепленные
страхом, весьма редко добиваются успеха, но чаще всего — те, кто
обладает благоразумием и предусмотрительностью» (VI. 13,1) 19.
Алкивиад занимает по этому вопросу совершенно иную позицию.
Прошло пе так много времени с тех пор, как он употребил всю
свою хитрость для того, чтобы разорвать Никиев мир (пятидеся-
тилетпий мир со Спартой), а он уже хвастается, что «объединил
против лакедемонян наиболее могущественные города Пелопон-
песса» (VI. 16,6), и утверждает, что «многочисленное население
сицилийских городов — это сборная толпа: города эти с легко-
стью меняют своих граждан и принимают новых» (VI. 17,2). Ал-
кивиад стремится оправдать свою чрезмерную расточительность,
например, свое выступление на Олимпийских играх с семью ко-
лесницами (чего до него никто пе делал), обвиняет Никия в без-
деятельности, призывает помочь сицилийским союзникам, гово-
рит о том, что будущая военная операция поможет сбить спесь
с пелопоннесцев (VI. 18,4), и заключает все это утверждением
о том, что «именно государство, всегда чуждавшееся бездея-
тельности, скорее всего может погибнуть, предавшись ей», ибо
«в наибольшей безопасности живут те люди, кто менее всего ук-
лоняется в политике от стародавних обычаев и навыков, даже
если они и несовершенны» (VI. 18,7). Стремление афинян завла-
деть богатствами, которыми, по преувеличенным слухам, исходив-
шим от союзников, были переполнены сицилийские храмы и со-
кровищницы, решило исход спора в пользу Алкивиада.
Насколько это выступление Алкивиада отличается от речи
Перикла, произнесенной в начале войны! Перикл, как и много
позже Никий, опасался «гораздо больше ... собственных ошибок,
чем вражеских замыслов». Он отмечал, что видит «много ... и дру-
297
гих оснований надеяться», что афиняне одержат верх, если только
не будут «стремиться к новым завоеваниям и без нужды подвер-
гаться опасностям» (I. 144, 1). Указанный контраст между реча-
ми Никия и Алкивиада свидетельствует об иронической оценке
автором заключительных слов последнего. На этом же контра-
сте построено и собственное рассуждение Фукидида, представ-
ляющее собой панегирик Периклу после его смерти, спустя два
с половиной года после начала войны:
(6) ...после его кончины афиняне убедились в том, насколько правиль-
ны были его расчеты и предвидения относительно хода войны. (7) Действи-
тельно, он предсказывал афинянам победу, если они ... во время войны не
станут расширять своих владений... Афиняне же после его кончины во всем
этом поступили наоборот; ... в делах ... они вели политику, определявшуюся
честолюбием и алчностью отдельных граждан во вред городу и союзникам.
(10) Из преемников Перикла ни один не выдавался как государственный де-
ятель среди других, но каждый стремился к первенству и поэтому был го-
тов, потакая народу, пожертвовать даже государственными интересами. (11)
Отсюда проистекали многие ошибки ..., и самая значительная из них — мор-
ской поход в Сицилию. Этот поход окончился неудачей пе столько из-за не-
дооценки сил противника, а скорее по вине предпринявших его правителей.
Они ... занимались мелкими дрязгами в борьбе за руководство народом и
.первенство в городе ... [и] привели ь расстройство своими распрями государ-
ственные дела (II. 65).
Последнее рассуждение Фукидида отражает неоднозначное от-
ношение народа к Алкивиаду. Так, Алкивиад был красив, смел,
богат и пользовался у сограждан большим авторитетом. В то же
время, ему не доверяли, поскольку все думали, что Алкивиад
стремится стать тираном.' Он был отозван из Сицилии по ложно-
му подозрению в государственной измене, и в его отсутствие ру-
ководство военными действиями оказалось ослабленным. Алки-
виаду же удалось бежать. Он перешел на сторону спартанцев,
которых и вдохновил на выступление против Афин. Распри в об-
ществе, начавшиеся после поражения сицилийской экспедиции,
тоже в немалой степени способствовали окончательному падению
Афин.
Эта обширная и довольно фрагментарная выдержка подтвер-
ждает, таким образом, предположение, которое мы сделали на
совершенно ином основании. Речи, подобно «Мелосскому диало-
гу», должны рассматриваться с учетом имплицитно содержащих-
ся в них оценок действий главных действующих лиц. Если мы
хотим дать полное описание принципов историографии Фукидида
с современных позиций, мы должны принять во внимание не
только характер изложения событий и фактов, но также оценки
и взгляды Фукидида на происходящее. Этот подход чрезвычайно
далек от позитивистских призывов к математической, свободной
от оценок исторической науке.
298
В. Основные оппозиции и противопоставления у Фукидида*
Решер пишет о том, что диалектика ведения спора, представлен-
ная в «Мелосском диалоге», представляет собой не что иное, как
основанный на полемике способ приобретения знаний. Ранее мы
уже отметили, что Егер придерживается во многом сходных
взглядов. Согласно его точке зрения, — которую приняли и мы —
логика построения «Мелосского диалога» служит серьезной ис-
следовательской цели, подчеркивая значимость объективно наблю-
даемых событий, а также контрастное сопоставление речей и
действительных поступков люден.
Однако диалогическая форма повествования способствует од-
новременно и углублению нашего понимания текста: она помо-
гает высветить противоречия, которые представлены в противо-
положных мнениях участников аналитически реконструирован-
ных дебатов Фукидида (из всего множества которых только «Ме-
лосский диалог» содержит прямой обмен репликами). Читая
«Историю», человек испытывает искушение рассматривать участ-
ников споров как выразителей противоположных принципов: на-
пример, в случае «Мелосского диалога» — принципов силы и пра-
ва. Участники дебатов — это, как правило, государственные дея-
тели различных полисов или же представители существующих
внутри полисов группировок.
Итак, Корпфорд, Финли, Егер и Стросс — наряду с другими
авторами — отмечают использование Фукидидом (в стилистиче-
ских или методологических целях) символических, ярко выра-
женных противопоставлений. Финли [10, с. XII и далее] подчер-
кивает, что контрастное сопоставление Афин и Спарты пронизы-
вает все повествование. Оно достигает своей кульминации в опи-
сании победы Афин при Пилосе (Кн. IV), ставшей возможной
благодаря следованию перикловской выжидательной стратегии, и
завершается описанием сицилийской неудачи (Кн. VI, VII) с ме-
лосским собранием в качестве пролога. Афины — сильная мор-
ская держава, государство античной рабовладельческой демокра-
тии, при которой женщины и рабы, в отличие от гребцов, не
пользовались никакими правами (гребцы же были необходимы-
ми Афинам в военном и экономическом отношении). Что касается
Спарты, то в ней правила консервативная олигархия — наследуе-
мая монархия не играла никакой существенной роли. Спарта
имела большую сухопутную армию, а ее экономика основывалась
на сельском труде илотов. «Афины были воплощением предпри-
имчивости и инициативы, Спарта — устойчивости и традиции».
Второй основной контраст, отраженный в речах и отмечаемый
в комментариях исследователей, — это контраст между «мудро
проводимой демократической политикой Перикла и коррумпиро-
299
ванной демократией тех, кто ему наследовал... Эта оппозиция
впервые находит свое выражение при обсуждении в народном
собрании мер, которые надо принять в отношении жителей вос-
ставшей Митилены, ...далее противопоставление четко прослежи-
вается в анализе жестокой гражданской войны на Керкире, кото-
рая была вызвана отказом Афин принять мирное предложение
Спарты после битвы при Пилосе. Указанный контраст стано-
витсц особенно ярким в «Мелосском диалоге» и в описании не-
удачной сицилийской экспедиции» 20.
В результате внимательного, хотя иногда и несколько проти-
воречивого прочтения Фукидида, Лео Стросс также приходит к
выводу, что автор «Истории» озабочен прежде всего рядом фун-
даментальных противопоставлений. Так, Афины олицетворяют
-«смелость, прогресс и искусство», Спарта— «умеренность и боже-
ственный закон». Спор между Алкивиадом и Никнем по вопросу
с необходимости сицилийской экспедиции строится на сопостав-
лении движения и покоя, а это противопоставление можно рас-
сматривать в конечном итоге как отражение более значимого
контраста между активностью Афин и относительной пассивно-
стью Спарты21. Более того, у Фукидида существует также оппо-
зиция между тем, что Гоббс называл исходной «войной всех про-
тив всех», и наступившими потом «безопасностью, властью и бла-
годенствием» (то есть представлением о греческой античности
1как о «союзе свободы, красоты и любви»), Стросс считает, что
противопоставление греческого и варварского находит свое отра-
жение в описании расточительной экспедиции Никпя — Алкивиа-
да, которое перекликается с рассказом Геродота о нападении
Ксеркса на Грецию [7, с. 205]. Фактически аналогичная крити-
ческая оценка выступления афинян на мелосском собрании была
дана античным комментатором Дионисием: «Эти слова подобали
бы восточному монарху, адресующему их грекам» [цит. по: 16,
с. 176]. Это сравнение носит явно обвинительный характер.
Стросс настраивает некоторые из отмеченных выше диалекти-
ческих оппозиций в виде частичной иерархии:
Подобно тому, как все человечество делилось на греков и варваров, так и са-
мо представление о греческой античности имело два полюса — Спарту п
Афины. Фундаментальное противопоставление движения и покоя основыва-
лось на особенностях греческой античности: Спарта олицетворяла покой, а
Афины — движение.
Далее Стросс развивает эту мысль:
В период Пелопоннесской войны ... греки достигли высшей точки движения
и одновременно вступили в период упадка. Вершина развития эллинского
мира знаменует собой вершину реализации человеческих возможностей. Пе-
лопоннесская война и то, что опа принесла с собой, потребовали от людей
300
максимальной отдачи всех сил... . Человек должен был сделать выбор между
войной и миром, между ролями, которые соответствовали понятиям варвар-
ства и греческой античности. Изучение Пелопоннесской войны помогло Фу-
кидиду выявить пределы проявления всех человеческих свойств. Именно по-
этому его «История» всегда будет иметь непреходящее значение [7, с. 157].
Этот воистину замечательный пассаж наводит на мысль, что
сущностные противопоставления, лежащие в основе человеческой
натуры, кладут предел возможностям исторического наблюдения.
Эта мысль является диалектической (в силу стремления найти
фундаментальные оппозиции) и одновременно грамматической —
потому что она предполагает наличие «грамматики действий» или
существование некоторого набора организованных в оппозиции
параметров, которыми задается или определяется пространство
потенциально возможной политической активности человека.
Можно усмотреть известную параллель между определяемым
таким образом научным методом Фукидида и тем, что Радницкий
называет западноевропейским герменевтико-диалектическим под-
ходом. Хабермас, цитируя Маркса, Фрейда и Хомского, также
проводит различие между р е к он с тр у к ти в н о-и с с л е д о ва-
те л ь с к и м методом (которым, согласно Строссу, пользовался
Фукидид) и эмпирико-аналитическим методом. (Так,
специалисты по теории игр, теории моделирования, оптимально-
му управлению, разработке языков программирования, вероятно,
воспримут приведенное мною в качестве эпиграфа высказывание
из Егера как само собой разумеющееся22.)
Противоположные по своей природе принципы греческой ан-
тичности и варварства, войны (движения) и мира (покоя) не
только определяют границы, в пределах которых осуществляются
человеческие действия, но и позволяют понять, почему в истории
всегда присутствует как тенденция к новизне, так и тенденция к
повторению. Понятно, что Фукидпд — афинянин, гордящийся пе-
рикловой «школой Эллады» и одновременно ценящий спартанскую
умеренность, — ставит образ действий, отвечающий представле-
ниям греческого общества, выше поведения, соответствующего
представлению о варварстве. Спектр человеческих возможностей
включает как «естественное (пред) государство» Гоббса с его «вой-
ной против всех», так и более цивилизованные формы поведения.
Таким образом, вместо того, чтобы отстаивать циничный «реа-
лизм» формулы «сила против права», мы можем сближать взгля-
ды Фукидида на человеческую природу и политику со следую-
щим высказыванием Карра: «Реализм без идеализма безжизнен,
а идеализм без реализма утопичен» 23.
С. Онтологические основания фукидидовских противопостав-
лений. Итак, если «История», какой она предстает у Фукидида,
301
включая диалог в Мелосе и последовавшие сразу же за ним со-
бытия, должна быть рассмотрена в терминах указанных фунда-
ментальных оппозиций, то что мы можем сказать об их «приро-
де» или содержании? Да и можно ли судить о человеческой при-
роде на основании исследования одного-единственного историче-
ского сюжета?
Можно предположить, что отмеченные в предыдущем разделе
противопоставления связаны с диалектической онтологией Герак-
лита, с его теорией противопоставленных сущностей и теорией
изменения. Сходство с Гераклитом (и более поздними фплософа-
ми-досократикамп) слишком разительно, чтобы не обратить на
пего внимания. Вот как излагает взгляды Гераклита Диоген Ла-
эртскцй:
Начало есть огонь... . Все возникает по противоположности... . Вселенная ко-
нечна, и мир один. Возникает он из огня и вновь исходит в огонь поперемен-
но... . В противоположностях то, что ведет к рождению, зовется войной п
раздором, а что к обогневению, — согласием и миром [19, IX. 1, 8].
Пифагорейцы, которые жили почти в то же время, что и Фуки-
дид, рассматривали противоположность между единицей и мно-
жеством в ряду других оппозиций, таких, как «предел — беспре-
дельное», «покоящееся — движущееся», «добро — зло», «чет — пе-
чет» и т. д. [20, с. 214 и далее].
Тот факт, что в «Истории» не встречается термин «сущность»,
отнюдь не означает, что Фукидид не стремился к постижению са-
мой сути вещей или был равнодушен к прояснению внутренней
необходимости, истинных причин и характера войны. Несмотря
на то, что рационализм и софистический скептицизм Фукидида
не свидетельствует в пользу возможности приписать ему какие-
либо определенные онтологические взгляды, тем не менее трудно
отрицать, что фукидидовский метод в своих истоках тесно связан
с «метафизикой» того периода.
G современной точки зрения, вероятно, наиболее адекватной
реконструкцией онтологии Фукидида является «драматургиче-
ская» (в том смысле, как это понятие трактуется Берком [4] —
см. прим. 16). Хотя в фукидидовских речах объяснения мотива-
ции никогда пе доводятся до конца, в них тем не менее ясно ви-
ден учет основных параметров человеческой личности. В поис-
ках причин явления Фукидид обращается к анализу цели, самого
действия, а также движущих сил поступка человека в их взаимо-
связи. «Характер некоторой диалектической сущности... выво-
дится из систематического учета антиномий, существование кото-
рых объясняется тем фактом, что мы определяем то или иное
явление обязательно в терминах какого-либо другого явления»
[4, с. 33]. Возможно, что многочисленные иронические места в;
302
диалогах Фукидида опираются на диалектическое представление
о сущности, соединяющей и в то же время противопоставляющей
мотивационные элементы.
Конфликт, лежавший в основе Пелопоннесской войны, имел
глубокую внутреннюю природу: Алкивиад как отдельная лич-
ность и Афины в целом стремились к власти, признанию, славе
и богатству. Ничто человеческое не было чуждо жителям Спарты,
но они были более консервативны и более едины в сопротивле-
нии усилению мощи своего соперника: «Истинным поводом к
войне ... был страх лакедемонян перед растущим могуществом
Афин, что и вынудило их воевать» (I. 23.6). Следовательно, Пело-
поннесская война была неизбежна не потому, что ее нельзя было
предотвратить, а потому, что она призвана была отразить всю
глубину противоречий, существовавших между противоборствую-
щими сторонами.
D. Диалектика трагедии у Фукидида. Мы приближаемся, на-
конец, к главному тезису настоящей статьи: научно-исторический
метод Фукидида, его исследование политики с позиции силы, если
угодно, по своей сути являются драматургическими. «История»
Фукидида — это впечатляющая коллекция трагедий и комедий,
где четко прослеживается стремление максимально точно отра-
зить исторические факты и — одновременно — учесть особенности
человеческой натуры. Говоря более современным языком, следо-
вание принципу диалектической сущности и обращение к «все-
охватывающей категории драматизма» подчинено у Фукидида
типичному для драматурга поиску причин человеческих действий
посредством анализа вербального поведения24. Ранее мы обра-
щали внимание на различие у Фукидида сугубо повествователь-
ных фрагментов и исследовательских, интерпретирующих речей.
Берк указывает, что «когда люди анализируются в терминах
других объектов и явлений, то они могут рассматриваться как
бессловесные объекты (или силы) природы». Далее Берк харак-
теризует свою диалектическую концепцию трагедии (и наукп)
более детально:
...Галилей говорил об экспериментальной проверке как о «божьем суде». Во-
обще говоря, диалектической подход к познанию заключается в следующем:
сначала пмеет место акт суждения, который определенным образом «пережи-
вается» человеком. В результате этого формируется контрсужденпе, которое
и представляет собой знание. Аналогичный процесс составляет сущность тра-
гедии, когда действие человека вызывает взрыв чувств, и в результате «пере-
живания» этих чувств (самим человеком пли заинтересованным наблюдате-
лем) возникает понимание действия, которое перерастает его пределы. На этой
высшей ступени трагического видения внутренние и внешние мотивы сли-
ваются воедино... . Хотя факторы обстоятельств играют свою роль, ... они
303
вызывают к жизни репрезентативные типы событий, которые соответствуют
особенностям характера действующего лица [4, с. 38].
Каким образом вышеизложенная драматическая концепция
трагедии может быть приложена к произведению Фукидида в це-
лом и к «Мелосскому диалогу» в частности? В пользу возможно-
сти такого подхода говорит ряд фактов.
Лео Стросс в своем комментарии к «Истории» Фукидида под-
черкивает стремление древнегреческого историка доказать, что
Пелопоннесская война была более значительной, чем все предше-
ствующие войны, в которых приходилось участвовать грекам, —
в таких, например, как война против Ксеркса и персов. Чем же
эта война отличалась от остальных? Фукидид говорит об этом
совершенно определенно: Пелопоннесская война сопровождалась
страшными разрушениями и кровопролитиями, в Афинах разра-
зилась чума, погубившая большую часть населения, а солнечные
затмения, засухи и землетрясения стали обычным явлением —
«Эллада испытала такие бедствия, каких никогда не знала ранее»
(I. 23). Как отмечает Стросс, «Пелопоннесская война превзошла
войну с персами по количеству страданий, вызванных (если по-
смотреть поглубже) действиями людей и (если подходить поверх-
ностно) естественным ходом событий» [7, с. 150]. О чем говорит
это высказывание? Я думаю, что путь к его пониманию лежит
через греческую пословицу, упомянутую мною в начале статьи:
«Познано то, что выстрадано».
Перелистывая страницы «Истории», где раскрываются малей-
шие движения души главных действующих лиц (и в этом отно-
шении особенно важны искусно построенные п тщательно отра-
ботанные речи), мы извлекаем из прочитанного цепные уроки.
Война, этот «жестокий учитель» [там же, с. 162], па многое откры-
вает нам глаза. Алкивиад, убеждая народное собрание организо-
вать военную экспедицию в Сицилию, апеллируют к событиям
прошлого. Он говорит: «Ведь у наших отцов были те же самые
враги, которых ... мы оставляем у себя в тылу во время похода...
И все же, несмотря па это, они создали свою могущественную
державу, и пе чем иным, как только благодаря своему грсподству
на море» [VI. 17,7]. При этом сам Фукидид, афиняне, а вместе с
ними и читатель получают знание и «переживают» его. Что ка-
сается мелосской встречи, то она, являясь, по выражению Берка,
«весьма показательным эпизодом», вскрывает все безрассудство
п слепоту «тиранического эроса», афинского гибриса* и оскорби-
тельнейшего пренебрежения афинян к богам. Помимо выявления
* «Гибрис» (Hybris) (др.-греч.) — гордыня как источник несправедли-
вых поступков; беззаконие. — Прим, перев.
304
параллелей с нагруженным моральным содержанием повествова-
нием Геродота о непомерных захватнических амбициях Ксеркса,
мелосский эпизод воплощает также мифическое представление о
том, что бог «в качестве наказания использует трагические стра-
сти сами по себе» [16, с. 162]. Драматическая ирония критическо-
го отношения афинян к слепой надежде мелосцев сокрушительна.
В роковой поворотный момент войны «диалог на острове Мелос
разделяет спартанскую комедию и афинскую трагедию» 25.
Наиболее драматическую часть свидетельств я приберег к са-
мому концу. Это и оправдано ввиду научного характера предпри-
нятого анализа диалога. Наше рассмотрение исходило из полного*
понимания того, что Фукидид жил отнюдь не в нашем постнью-
тоновском мире, а в эпоху, когда диалектика была признанной
методологией научного исследования. «Мелосский диалог» фик-
сирует поворотный момент в «научной истории» Фукидида. Вме-
сте с тем «Мелосский диалог» — это настоящая драма. Корпфорд
отмечает26, указывая па то место мелосской встречи, когда начи-
нается диалог, что Фукидид полностью меняет нарративную фор-
му на драматическую. Реплики вводятся авторскими ремарками
«афиняне» и «мелосцы» — точно также, как в пьесах. Действи-
тельно, как это видно на примере Еврипида, греческая трагедия
того периода писалась преимущественно в форме диалога. Корн-
форд утверждает, что обращение Фукидида к диалогической фор-
ме для описания поворотного момента «Истории» высвечивает
драматическую иронию стержневого поворотного пункта. Она
касается как слепого гибриса, эроса и высокомерия афинян, так
и надежды, равно «захватившей» афипяп и мелосцев.
Итак, «Мелосский диалог» является ключевой сценой в этой
классической этической пьесе о силе и праве, а пе просто внепс-
торпческим суждением об истинах «политического реализма».
Надменные, самонадеянные, жаждущие власти Афины вскоре
заплатят за совершенные ошибки жизнью многих своих граждан
п, в конечном счете, своей независимостью. Подобно современ-
ным наиболее крупным реалистам (и в отличие от позитивистов,
бихевиористского толка), Фукидид диалектически соединяет нор-
мативно-этический п научный подход к истории, ориентируясь на
извлечение, «познание» моральных уроков через их «пережива-
ние» или «страдание». Так, описание мелосской встречи дает нам
полное представление о деспотическом гибрисе «сильных», кото-
рые «делают, что должны делать». Другой урок, который препод-
носит нам рассмотрение «Мелосского диалога» в контексте после-
довавших за ним событий, — это понимание того, как важно дать
слабой стороне возможность на равных вести политический спор,
по-настоящему направленный на попеки истины.
20 Язык и моделирование социального взаимодействия 305
III. ЭПИЛОГ. О ВАЖНОСТИ И АКТУАЛЬНОСТИ
ИЗУЧЕНИЯ АНТИЧНЫХ ИСТОРИКОВ
Именно эпилог, а не заключение, здесь как-то более уместен.
Мы уже закончили обсуждение основных положении настоящей
статьи и можем сейчас перейти к рассмотрению того, как пред-
ставители различных современных научных направлений в целях
подкрепления своих теорий стремятся использовать и трактовать
произведения античных авторов и описываемые ими события.
При чтении гораздо большего числа комментариев, посвящен-
ных Фукидиду п «Мелосскому диалогу», чем те, па которые у ме-
ня содержатся ссылки, мне стало ясно, что этот прием очень
распространен. В английском переводе «Истории», сделанном
Гоббсом, содержится оправдание монархии и авторитарной поли-
тики. А. Тойнбп рассматривает Пелопоннесскую войну как пово-
ротный момент греко-римской цивилизации27. В «Мелосском
диалоге» ярко отражен рост милитаризма, который несколькими
годами позднее столь роковым образом отозвался на жителях
Спарты, Македонии и даже Рима. Радикальные борцы за мир мо-
гут найти у Фукидида немало свидетельств в пользу феминист-
ского утверждения о том, что агрессивные, самовлюбленные, ос-
нованные на культе мужской силы Афины отнюдь не являются,
вопреки взглядам многих западных интерпретаторов, полным
отражением свойств человеческой натуры, а являют собой отра-
жение в некотором смысле ущербной греческом культуры, стоя-
щей ниже других дошедших до нас от того времени культур и
сильно отличающейся от них28. В работах марксистов отмечается,
что специфика греческих и римских конфликтов определяется
особенностями рабовладельческого способа производства29. Связь
как спартанского олигархического способа правления, так и афин-
ской демократии с экономической основой этих систем убеди-
тельно показана Корнфордом, который критикует Фукидида за
то, что тот в своем произведении проходит мимо экспансионист-
ских экономических декретов против Мегар, принятых Афинами
перед Пелопоннесской войной30. Даже консервативный в своих
взглядах Лео Стросс отмечает «серьезные затруднения», которы-
ми Спарта была обязана экономике, основанной на труде илотов:
«это сделало Спарту умеренной».
Будучи современником описываемых им событий, Фукидид,
несомненно, был вовлечен в споры относительно правильности
политики Афин и Спарты, относительно оценки деятельности Пе-
рикла, Алкивиада и других. Стросс приводит из «Истории» ряд
цитат, которые говорят о проспартанской ориентации Фукидида
после мелосских событий [7, с. 145, и далее, с. 225 и далее]. Еще
306
интереснее то, что Корнфорд п многие другие31 считают, что Фу-
кидид неодобрительно относился к Клеону и Алкивиаду, в то вре-
мя как Стросс находит в тексте «Истории» рассуждения, которые
говорят о частичном оправдании Алкивиада: так, Фукидид цели-
ком одобряет переход Афин к ограниченной демократии Четырех
тысяч (VIII. 97). Очень может быть, что мнения Корнфорда и
Стросса пе противоречат друг другу.
Является ли актуальным произведение Фукидида в наше вре-
мя? Здесь я хочу сказать следующее. Несомненно, что те, кто,
подобно Карлу Дойчу, рассматривали саморазрушительные им-
перские притязания Афин на отдаленные чужие территории как
более весомый исторический аргумент против участия США во
вьетнамской войне по сравнению с маньчжурским или мюнхен-
ским прецедентами 30-х годов, приводимыми для оправдания та-
кого участия, были правы. Можно усмотреть и более тревожные
современные параллели конфликту Афин и Спарты. При продол-
жающемся росте милитаризма «хэппи-энды» не кажутся соответ-
ствующими интуции. В менее пессимистической формулировке
сказанное означает, что многочисленные разнообразные струк-
турные источники агрессивного экспансионизма должны быть
как-то трансформированы, если мы хотим устранить возможность
серьезных конфликтов.
Бесспорно, решение этой задачи требует определенных уси-
лий. Мы со своей стороны должны выработать усовершенствован-
ные критерии аккуратности, эпистемологической релевантности
и контекстуальной приемлемости и постараться извлечь полез-
ные уроки из прошлого. Мы можем вслед за Фукидидом обра-
титься к драматическому и вместе с тем аналитическому иссле-
дованию политической истории, стремясь, как п он, достичь
максимальной объективности и точности. Мы можем в своем ана-
лизе придерживаться диалектических способов рассуждения, целе-
направленно вести поиск аргументов п контраргументов, ориен-
тироваться на идеалы справедливости и стремиться решать спор-
ные вопросы путем обсуждения; в этом случае мы будем следо-
вать тем принципам, которыми руководствовались до войны
афиняне в своих взаимоотношениях со Спартой и которых они
придерживались в своих основанных па принципе равноправия
отношениях с союзниками и даже с подчиненными. Обращение
к взглядам Фукидида и Еврипида может оказаться для нас очень
полезным в наших политических спорах. Полностью отдавая себя
увлекательнейшему поиску объективного, точного и непредвзя-
того объяснения событий истории, мы возвращаем к жизни ко-
медии и трагедии прошлого, а это в конечном итоге должно по-
мочь нам стать хозяевами своего будущего.
20*
307
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Егер [1, с. 488, прим. 53] имеет в виду знаменитое рассуждение Фуки-
дида о непреложных законах межгосударственных отношений: «Истинным
поводом к войне (хотя и самым скрытым), по моему убеждению, был страх
лакедемонян перед растущим могуществом Афин, что и вынудило их вое-
вать» [I. 23, 6]. (Ссылки на античных авторов принято делать, указывая
книгу, главу и раздел в стандартизированном греческом тексте.) В гобб-
совском переводе Фукидида [3] в указанном месте используется диалектиче-
ская метафора раздора: «Я полагаю, что самой подлинной причиной раз-
дора было усиление мощи Афин, хотя об этом менее всего говорилось от-
крыто. Она повергла лакедемонян в страх и сделало войну неизбежной».
Далее я буду пользоваться переводом Кроули [2].
2 Берк [4, с. 39 п далее]. Совершенно противоположным по отношению к
мысли Егера является следующее утверждение Берка: «Связь между диалек-
тикой и [платоновской] математикой прослеживается в том, что греческое
слово “mathemata” может обозначать как познанные явления, так п мате-
матику как науку». Берк противопоставляет понятию pathema (пасспвное
состояние плп претерпевание, страдание) понятие poiema (деятельность,
действие, поэма) и по-новому прочитывают классическую пословицу “Poie-
mata, pathemata, mathemata” — «Совершенное, пережитое, познанное». Берк
считает, что оппозицию “pathema/poicma” организует именно действие (что
сразу выдвигает на первый план человека, какие бы факторы ни препятст-
вовали действию и ни модифицировали его). Субъект, таким образом, «пре-
терпевает», «переживает» оппозицию и таким образом достигает более высо-
кой степени понимания [там же]. Мне кажется, что это рассуждение Берка
демонстрирует более глубокое видение возможностей научной политической
истории, чем высказывание Егера.
3 Уайт [5, с. 24]. Уайт приводит далее слова из речи генерала Маршалла
в 1947 г. в Принстоне. Маршалл тогда выказал сомнение в том, «сможет ли
человек достаточно глубоко осмыслить ряд основных проблем современно-
сти без того, чтобы не воскресить в своей памяти период Пелопоннесской
войны и последовавшего за ней падения Афин» [6, с. 591].
4 Егер пишет о том, что если Гекатей из Милета первым из греков начал
придерживаться «научного рационального подхода к фактам человеческой
жизни как составляющим сущность истории», то Геродот привнес в историю
«религиозный и драматический момент» [1, с. 483, прим. 3].
5 Выражение «научный историк» встречается во многих комментариях
к Фукидиду, например, у Егера [1] и у Стросса [7]. Воспользовавшись по-
мощью и советами А. Дж. Айера и Дж. Радпицкого, я обрисовал значение
логического позитивизма и диалектики для науки об обществе в статье [8],
которая должна скоро выйти в свет в сборнике под ред. Шейлы Манн и
Дональда Стоукса.
Надо добавить, что я не считаю, что Моргентау, Уайт или Карр амо-
ральны плп циничны в своей изощренной и осторожной версии «политиче-
ского реализма», хотя многие и пытаются доказать это, познакомившись с
их работами лишь поверхностно.
6 Это положение было выдвинуто Джоном Финли [9, с. 35 и далее] и
тщательно разработано (по не в столь формализованном виде, как это соби-
раюсь сделать я) в его книге [10, с. 250 и далее].
7 Моя ссылка па Аристотеля (который жил и творил позже Фукидида)
объясняется недоступностью наиболее важных сочинений досократиков.
Представляется, что в «Риторике», «Метафизике», «Топике» и в своде логи-
308
ческих сочинений «Органон» Аристотель систематизировал и разработал
дальше философские взгляды предшественников. Приведенное в тексте ста-
тьи определение диалектики [цит. по: 12, с. 83 (182)]* сформулировано так,
что приписывает значимость общему предшествующему знанию. Поскольку
некоторые переводчики, например У. Д. Росс в оксфордском издании «Ана-
литик», говорят о диалектике как о способе рассуждения «из вероятностных
посылок», то во избежание возможного непонимания со стороны читателя,
сведущего в статистике, я хочу привести аристотелевское определение ве-
роятного: «...вероятное есть правдо-подобная посылка, ибо то, о чем извест-
но, что оно в большинстве случаев каким-то образом происходит или не про-
исходит, существует или не существует, есть вероятное» [там же, с. 158
(252)]. Диалектический способ рассуждения отличается, таким образом, or
аподиктического, который исходит из посылок, которые являются общими
или необходимыми истинами. Далее мы будем иметь возможность убедить-
ся, что такое понимание исходных посылок диалектического рассуждения
хорошо согласуется с характером начальных утвердительных и отрицатель-
ных высказываний, принятых в диалектической логике Решера.
8 Хэмблин [13] предлагает несколько иной вариант классической логики
философского спора и рассуждения, но и в его версии суждения являются
более инклюзивными и рефлективными, чем в обычном исчислении выска-
зываний.
9 Здесь не время рассматривать развитие искусства формального (веду-
щегося в соответствии с фиксированными правилами) спора в исторической
перспективе плп выяснять, действительно ли официально установленное
обучение таким формам рассуждения лучше служит делу подготовки слу-
жащих государственного аппарата, чем прохождение курса стандартной
формальной логики или несколько семестров изучения многопараметриче-
ской статистики. Следует, однако, отметить, уже Цицероном фактически был
выявлен набор получивших широкое распространение правовой и политиче-
ской аргументации (как риторических, так и диалектических). Вероятно,
читатель согласится и с тем, что 95 тезисов Лютера и гегелевское обоснова-
ние гелиоцентрической системы Коперника принадлежат к наиболее ярким
примерам использования традиционных диалектических форм рассуждения.
Насколько мне известно, в немецких университетах вплоть до XX века все
соискатели докторской степени должны были защищать свои диссертации
на латыни, а само обсуждение строилось по правилам, сходным с описан-
ными Решером. То, в какой степени рефлективность зависит от требования
ролевой перестановки в определенных стандартизованных типах спора, пред-
ставляет особый интерес для начатых Рапопортом псследованпй по проб-
лемам мира. Впрочем, мы не имеем возможности останавливаться на этом
вопросе подробно [см.: 11, гл. I, особ. с. 8 и далее].
10 Здесь уместно процитировать следующее высказывание Решера [И,
с. 12, прим. 13]: «Признание центральной роли в диалектическом обсужде-
нии суждений-различий, которые основаны на разделении (dihairesis) клю-
чевых понятпй, восходит (насколько это можно проследить) к Сократу в
платоновском диалоге «Федр» и, без сомнения, наличествует в теории и прак-
тике ранних софистов» (в чем мы и убеждаемся).
11 Решер [11, с. 13 и далее] говорит о том, что его формальная диалекти-
ка хорошо сочетается с классической квантитативной логикой и аристоте-
левской формальной силлогистикой, к которой добавлен «при-прочих-рав-
* Здесь и далее текст Аристотеля дается по русскому изданию, указан-
ному в [12], страница русского издания указана в круглых скобках. — Прим,
перев.
309
ных-условиях» оператор. Аристотель сам указывал, что «мы всегда убеж-
даем или через силлогизм, или путем наведения» [12, с. 153 (247)].
12 Проанализированный в предыдущем разделе пример использования
мелосцами приема слабого различия может служить наглядной иллюстраци-
ей того, что понимается Решером под конструктивным отрицанием: «Когда
вслед за P/Q следует ~Р/(Q & R), в этом случае имеет место не просто замена
Р на ~Р, а осуществляется содержательный переход от Q к (Q & R)...' это
продвигает спор вперед и переводит решение спорного вопроса на качествен-
но новую ступень» [И, с. 66].
13 Эта мысль принадлежит Егеру. Он обосновывает ее следующим обра-
зом: «Описание происходящего на мелосском собрании строится Фукидидом
в форме диалога, то есть с применением такого софистического приема, ко-
торый нигде больше в его книге не используется. Фукидид показывает афи-
нян и мелосцев как противников, стойко отстаивающих свои принципы и
интересы. Этим придается особая значимость трагическому конфликту
между силой и правом, который предстает во всей своей неизбежности. В
«Мелосском диалоге» Фукидид использует прием полной свободы прерыва-
ния хода мысли собеседника п заострения внимания на том пли ином во-
просе. Не вызывает никакого сомнения, что это нужно для того, чтобы
глубже раскрыть конфликт между двумя принципами:... властью более силь-
ного как законом природы... и силой религии и морали. Сама форма, в кото-
рую Фукидид облекает изложение сути конфликта, как бы говорит о том,
что этот конфликт никогда не может быть разрешен окончательно. Цель
софистического спора состоит не в решении проблемы, а в максимально-
точном и ясном выражении позиций обеих сторон» [1, с. 401 и далее]. К это-
му я хотел бы добавить, что, строя обсуждение по указанной модели, древ-
ние греки обычно стремились найти самые сильные аргументы.
14 Лео Стросс делает важное дополнительное замечание о том, что пред-
ставление о справедливом начале войны связывалось в сознании древних
греков с идеалами беспристрастного обсуждения возникших разногласий и/
или третейского суда. Так, согласно Строссу, Фукидид неявно осуждает
Спарту за то, что она начала Йелопоннесскую войну без предварительного,
обсуждения спорных вопросов, как того требовали соглашения и договоры
между Спартой и Афинами [7, с. 172].
15 Егер говорит о том, что ряд наиболее близких «политическому реа-
лизму» замечаний Фукидида, в том числе и вложенных им в уста других,
явно основываются на его знании о последовавшем в конце войны падении
Афин и установившемся вслед за тем продажном и жестоком правлении
Спарты [1, с. 342—347].
16 К. Берк утверждает, что исчерпывающая информация о мотивах и
причинах поступка должна содержать те или иные ответы па следующие
пять вопросов: что было сделано (действие), когда и где это было соверше-
но (ситуация), кто совершил это (действующее лицо), как это было со-
вершено (средства) и зачем (цель)» [4, с. XV]. Берк рассматривает «внут-
ренние взаимосвязи» между отмеченными обязательными компонентами мо-
тивационной сферы. Он ставит перед собой задачу выяснить, какие диалек-
тические и метафизические моменты с обязательностью фигурируют в моти-
вации [там же, с. XXIII] (в дальнейшем я еще вернусь к этому положению).
Берк высказывает одну мысль, которая имеет непосредственное отношение
к оценке роли речей п характера изложения событий у Фукидида: «Тот факт,
что мы обычно интерпретируем результаты наблюдений, говорит о том, что
мотивация действий в своей основе является философским понятием и не
может быть адекватно описана в терминах чисто эмпирической науки» [там
же].
17 Плутарх пишет о том, что Алкивиад «выбрал себе одну из мелосских
310
пленниц, прижил с нею ребенка и воспитал его. Этот поступок называли в
числе доказательств алкивиадова человеколюбия, забывая, однако, о том,
что он был главным виновником резни на Мелосе, поддержав предложение
•о казни всех мужчин, способных носить оружие, и подав за него голос»
{15 с. 282]. Эта цитата из Плутарха анализируется в книге Корнфорда [16,
с. 186].
18 Поскольку сам Фукидид ничего не говорит о роли Алкивиада в осу-
ществлении резни на Мелосе, то было бы лучше, минуя Алкивиада, усмат-
ривать контраст между падением Афин (в связи с политикой, которая при-
вела к этому) и более ранними призывами Афин к сдержанности и справед-
ливости по отношению к другим (1.76) или же надгробной речью Перикла:
«Добросердечность мы понимаем иначе, чем большинство других людей:
друзей мы приобретаем не тем, что получаем от них, а тем, что оказываем
им проявления дружбы» (II. 40, 4). Иронический эффект, получаемый при
сравнении слов Перикла с поведением афинян на мелосском собрании, оче-
виден. На это могли бы, конечно, указать и сами мелосцы, но Фукидид пре-
доставил сделать это наблюдательному читателю. Фрэнсис Коппола в филь-
ме «Апокалипсис наших дней» прибегает к сходному противопоставлению,
которое касается, с одной стороны — доброты американцев, с другой сторо-
ны — их жестокости во Вьетнаме.
19 Своей интерпретацией контраста между Алкивиадом, Никием и Пери-
клом я во многом обязан замечательной книге Корнфорда [16, особ. гл. X—
XII].
20 Сведения об основных оппозициях, анализируемых в этом разделе,
почерпнуты мною из «Введения» к книге Финли [10, особ. с. XIII].
21 Те положения Стросса, на которые я ссылаюсь здесь и в нескольких
следующих параграфах, взяты мною из его книги [7, особ. с. 145—162, 192—
209]. У Финли и Стросса различие между Афинами и Спартой сформулиро-
вано во многом так же, как и в выступлении коринфян на собрании в Лаке-
демоне перед началом войны (I. 67).
22 Более детальный анализ логического эмпиризма и герменевтической
диалектики дан в моей работе [8]. В этом отношении большой интерес для
нас представляет проведенное Хабермасом исследование классической мо-
дели политической теории [14], а также его книга [17], особенно «Введение»
Т. МакКарти и гл. I «Что такое универсальная прагматика?».
23 Я пмею в виду книгу Карра [18], где проводится и обсуждается мак-
сима, сходная с высказанной мною.
24 Берк [4, с. 33]. Систематизация и анализ взглядов Берка содержится
в книге Ш. Руага [21].
25 Стросс [7, с. 225} В прим. 39 на с. 227 книги Стросса эта мысль пояс-
няется и развивается дальше. Корнфорд [7], ссылки на которого у Стросса
отсутствуют, придерживается во многом сходных взглядов. Я не буду за-
ниматься здесь сравнением концепций Корнфорда и Стросса (это могло бы
составить содержание отдельной статьи), а ограничусь тем, что еще раз
подчеркну, что я в своем изложении материала придерживаюсь терминоло-
гии Берка, п процитирую Стросса: «...основу «Истории» составляют две ли-
нии развития событий: „надгробная речь Перикла — чума“ и „мелосский
диалог — сицилийская неудача“».
26 Корнфорд [16, с. 175 и далее], опираясь на Дионисия, дает гораздо бо-
лее подробный анализ структуры диалога, а также пишет о проведенной
Фукидидом драматической реконструкции лежащей в основе диалога нар-
ративной формы. Трактовка Фукидидом личности Клеона, характер описа-
ния победы при Пилосе, отсутствие упоминания о роли Алкивиада в гибели
Мелоса — все эти приемы говорят о высоком драматургическом мастерстве
древнегреческого историка.
311
27 Тойнби [22]; там же содержится библиография вопроса. Необходимо
отметить влияние изучения милитаризма Спарты на формирование концеп-
ции А. Тойнби.
28 См.: Саган [23, гл. 9] и работы Филипа Слейтера. Стросс резюмирует
небольшую часть подобных критических замечаний следующим образом:
«Умеренность и сдержанность были заменены тем, что можно назвать муже-
ственностью» [7, с. 147] и (перефразируя Перикла): «Та жена лучше, кото-
рая не выделяется ничем — ни хорошим, ни плохим — в мужском обществе»
[там же, с. 195].
Критика греческой культуры в духе феминизма имела место еще во вре-
мя Пелопоннесской войны. Это становится ясно из чтения пьесы Аристофана
«Лисистрата» (411 г. до н. э.), в которой описывается как женщины Спарты
и Афин объявили бойкот своим мужьям и таким образом приобрели к кон-
цу войны возможность диктовать условия мира. Саган, обратившись к пье-
сам Еврипида (и имея в виду жестокость афинян на Мелосе), говорит о
том, что «одной из целей Еврипида было разоблачение лозунга политиче-
ской необходимости, который служил афинянам прикрытием для их вар-
варских действий... Выбор, который должны были сделать Афины (выбор,,
поддерживаемый иллюзией, что прогресс разума «сделал людей свободны-
ми выбирать такой образ жизни, какой им нравится»), состоял в том, что
можно было либо отказаться от героических (связанных с насилием) ценно-
стей и пойти по пути морального совершенствования, либо продолжить гре-
ховные деяния предков, своими действиями оправдывая их поступки: не-
хитрая аргументация» [23, с. 138—141].
29 Здесь заслуживает упоминания книга Андерсона [24]. В рамках марк-
систской теории может быть сделало следующее замечание, касающееся ми-
литаристского характера греческого рабовладельческого государства: в со-
став афинского правительства Четырех Тысяч, которому отдает предпочте-
ние Фукидид, входили те, кто мог на свои средства доставать себе тяжелое
вооружение. Таким образом, вооружение оплачивалось произведенной раба-
ми прибавочной стоимостью.
30 Корпфорд [16, Введение и Часть I]. Я опустил дискуссию между Корн-
фордом, Бузольтом и Гаммом по вопросу о декретах против Мегар и афин-
ском экономическом экспансионизме главным образом по причине своего
интереса к диалектической логике Фукидида.
31 Корпфорд [16, особ. гл. 7 и 11]. Я не буду заниматься здесь анализом
взглядов комментаторов, оправдывающих или порицающих Алкпвиада. Но
я чувствую себя обязанным выразить несогласие с позицией Стросса, кото-
рый в целом очень положительно настроен по отношению к Алкпвпаду. Осо-
бенно я пе согласеп с утверждением Стросса о том, что данная Фукидидом
характеристика периода, предшествовавшего восстановлению в Афинах де-
мократии (VI. 54), свидетельствует о том, что «совершенно неправомерно
говорить о каком бы то ни было конфликте между тиранией и благочести-
ем» [7, с. 196].
ЛИТЕРАТУРА
[1] J а е g е г W. Paideia: The Ideals of Greek Culture. Tr. by G. Higek
N. Y.: Oxford UP, 1976.
[2] Thucydides. The Peloponnesian War. Tr. by Crawley. Intr. by J.
Finley, Jr. N. Y.: The Modern Library, 1951. [Фукидид. История Перев. G
др.-гр. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1981.]
312
[3] Н о b b e s’ Thucydides. Ed. and intr. by R. Schlatter. New Brunswick:
Rutger’s UP, 1975.
[4] В u г к e К. A Grammar of Motives. Berkeley and Los Angeles: Univer-
sity of California Press, 1969.
[5] Wi gh t M. Power Politics. Ed. by H. Bull and C. Holbraad. N. Y.: Hol-
mes and Meier, 1978.
[6] Department of State Bulletin, vol. 16, p. 592.
[7] S t r a u s s L. On Thucydides’ War of the Peloponnians and the Athe-
nians. — In: Strauss, L. The City and Man. Chicago: The University of Chicago
Press, 1978, pp. 139—242.
[8] Aik er H. Learning about Social and Political Science (forthcoming).
[9] F i n 1 e у J. The Origins of Thucydides Style. — In: Harvard Studies
in Classical Philology, 50 (1939).
[10] Finley J. Thucydides. Cambridge: Harvard UP, 1942.
[11] R e s c h e r N. Dialectics: A Controversy-Oriented Approach to the Theo-
ry of Knowledge. Albany: State University of New York Press, 1977.
[12] Aristotle. Prior and Posterior Analytics. Ed. and tr. by J. Warring-
ton. N. Y.: Dutton, 1964. Аристотель. Первая аналитика. Вторая анали-
тика. — В кн.: Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 2. М.: Мысль, 1978.
[13] Hamblin С. Fallacies. London: Methuen, 1970.
[14] Habermas J. Knowledge and Human Interests. Boston: Beacon
Press, 1971.
[15] Плутарх. Алкивиад. — В кн.: Плутарх. Сравнительные жизне-
описания в 3-х томах. Т. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1961.
[16] Cornford F. М. Thucydides Mythistoricus. Philadelphia: University
of Pennsylvania Press, 1971 (1907).
[17] Habermas J. Communication and the Evolution of Society. Boston:
Beacon Press 1979
[18] Carr E. H. The Twenty-Year Crisis, 1919—1939: An Introduction to
the Study of International Relations. London: Macmillian, 1940 and 1946.
[19] Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знамени-
тых философов. М.: Мысль, 1986.
[20] The Presocratics. Ed. by Ph. Wheelwright. N. Y.: The Odyssey Press,
1966.
[21] Roig Ch. Symboles et Societes. Laing, Zurich et Las Vegas, 1977.
[22] Toynbee A. J. A Study of History. London: Oxford UP, разл. годы
изд. (напр., 1956—1957, vol. 1—2).
[23] Sagan E. The Lust to Annihilate: A Psychoanalytic Study of Violen-
ce in Ancient Greek Culture. N. Y.: Psychohistory Press, 1979.
[24] Anderson P. Passages from Antiquity to Feudalism. London: New
Left Books and Humanities Press, 1974.

Р. П. Абелъсон
СТРУКТУРЫ УБЕЖДЕНИЙ
На протяжении последних нескольких лет я вместе со своими
учениками и сотрудниками [см. 4; 1; 6]1 пытался разработать
компьютерную систему, которая хранила бы в памяти политиче-
скую идеологию и «выражала» бы ее в форме печатного текста
на английском языке при подаче на вход соответствующим обра-
зом адресованного печатного же английского текста. Первая часть
данной главы очень кратко характеризует современное состояние
системы, а во второй части предлагаются новые рамки для син-
тезирования структур убеждений в общем случае.
Не раз отмечалось, что большинство самых тяжелых меж- и
внутринациональных конфликтов, имевших место в мире, чрез-
вычайно усугублялись склонностью людей помещать между со-
бой и внешним миром сверхупрощенные символьные системы.
Исследователи человеческой природы многократно указывали на
существование тенденции окарикатуривать и тривиализировать
мотивы и нравы противника и прославлять — но опять же триви-
ализировать — свои собственные мотивы и нравы. Моя цель за-
ключается в том, чтобы соотнести феномен идеологического сверх-
упрощения с построениями и данными общей психологической
теории. В современной психологии, как экспериментальной, так
и социальной, наблюдается сдвиг от бихевиористской сосредото-
ченности на стимулах и реакциях к гештальтистскому преиму-
щественному интересу к когнитивным возможностям и операциям.
Представители экспериментальной психологии говорят при этом
об обработке информации, а специалисты по социальной пспхо-
Robert Р. A b е 1 s о n. The Structure of Belief Systems. — In: “Computer
Models of Thought and Language”. Ed. by R. C. Schank and K. Colby. -San
Francisco: Freeman, 1973, p. 287—339. Статья печатается с сокращениями. 1
© by R. P. Abelson, 1973
317
логин — о когнитивном соответствии (cognitive consistency) и про-
цессах каузальной атрибуции.
Важная общая черта всех исследователей последнего време-
ни — признание того, что, имея дело с изменчивой, непривычной,
зашумленной и противоречивой информацией, человек оказыва-
ется подвержен жестким когнитивным ограничениям. Хорошо
известны количественные ограничения, кладущие предел способ-
ностям человека осуществлять одновременные распознавания в
данном чувственном континууме [23], сохранять стимулы в крат-
ковременной памяти [ср. 25, гл. 9] или конструировать набор ка-
тегорий некоторого заданного уровня при необходимости упоря-
дочить новый материал для помещения его в долговременную па-
мять [21]. С точки зрения восприятия, «лучшими», наиболее
упорядоченными и наиболее значимыми считаются те стимулы,
которые извлекаются из монолитного множества слабо разня-
щихся между собой стимулов. При принятии решения па основа-
нии путаной, только что полученной информации имеется очень
сильная тенденция использовать простейшие правила — действо-
вать как линейный процессор [29; 13]. При формировании впе-
чатления о других людях наличная информация имеет тенденцию
усредняться [7], несмотря на то, что при этом опа различными
способами искажается: например, более ранним сведениям при-
дается больший вес по сравнению с более поздними [18]. Отыски-
вая с различными прикладными целями закономерности в слу-
чайном, люди охотно соскальзывают в направлении упрощающе-
го искажения, приходя к Заключениям, очень далеким от объек-
тивно истинных вероятностей [19].
От ощущения до восприятия и от восприятия до принятия ре-
шения— на всем этом пути наличествуют факторы и ограниче-
ния, подталкивающие к сверхупрощению и ошибочным сужде-
ниям. Соблазнительно попытаться охватить большую часть такого
рода когнитивных сил, постулировав некоторую общую организ-
мическую цель, такую, как избегание информационной перегруз-
ки [22]; при этом важно осознавать, что охарактеризованные вы-
ше разнообразные системные тенденции присутствуют и тогда,
когда мы отвлекаемся от влияния эмоций на человеческое мыш-
ление. Сильные аффекты и импульсы действительно могут под-
талкивать людей к радикально неверному восприятию их окру-
жения. Зная это, исследователи человеческого поведения склон-
ны, однако, допускать обратное — а именно: всякий, кому свойст-
венно глубокое ошибочное символическое видение мира, неиз-
бежно подвержен влиянию сильных эмоциональных факторов.
Отсюда — популярность такой области исследований, как психо-
патология в политике. Едва ли кто-нибудь осмелится утверждать,
318
что на политическое мышление элит или масс эмоции не оказы-
вают никакого влияния. Но задействование эмоций не обязатель-
но — существует множество «холодных» когнитивных факторов,
формирующих ошибочные взгляды на мир, и важно понять, как
действуют эти факторы. В работе над «Идеологической машиной»
(«Ideology Machine») наша стратегия заключалась в том, чтобы
встроить в эту машину в первую очередь именно когнитивные
факторы. Ряд молодых политологов [см. 8; 17; 27] в последнее
время приняли аналогичную точку зрения.
I. ЭСКИЗ ИМИТАЦИОННОЙ МОДЕЛИ
«Идеологическая машина» позволяет имитировать реакцию на
касающиеся внешней политики вопросы, которая характерна для
носителя идеологии правого крыла — т. е. политического ястре-
ба, такого, как Барри Голдуотер. Упрощенная модель «рыцаря
холодной войны» хранит эту идеологию в словаре, концептуаль-
ных категориях, эпизодах и генеральном сценарии. При внесении
в содержимое памяти необходимых изменений та же компьютер-
ная программа может имитировать принципиально различные ти-
пы подходов к внешней политике.
Базовый словарь нынешней версии системы включает в себя
около 500 существительных и именных групп и около 100 глаго-
лов и глагольных групп. Большинство существительных припи-
саны к одной или нескольким крупным концептуальным катего-
риям, значимым для системы. Сходным образом и большинство
глаголов приписаны к одной или нескольким категориям, таким,
как физическое нападение, подрывная деятельность, приход к
власти, материальная поддержка и т. д. Для того, чтобы избежать
синтаксических сложностей, на нынешней стадии разработки мо-
дели в качестве базовой структуры предложения в ней принима-
ется простая последовательность «существительное-глагол-суще-
ствительное», хотя в случае использования составных глагольных
и именных групп при этом возможно появление довольно неуклю-
жих утверждений. Родовые события репрезентируются в системе
путем постановки глагольной концептуальной категории между
двумя именными группами. Эпизоды строятся как последователь-
ности (возможно, с множественными ветвями) вероятных родо-
вых событий.
Некоторые из эпизодов весьма замысловаты, некоторые пере-
плетаются друг с другом. Иногда конец одного эпизода пред-
ставляет собой начало следующего. Мы ни в коей мере не реши-
ли всех проблем, связанных с выбором лучшего способа представ-
ления для получающегося в результате хитросплетения, однако
319
до известной степени нам удается лавировать в данной пробле-
матике, активно используя понятие генерального сценария (Mas-
ter Script).
Эпизоды обеспечивают систему убеждений способом, позво-
ляющим ей судить о том, какие виды событий естественным
образом сочетаются друг с другом, что, в свою очередь, является
тем типом знаний, к которому апеллировали различные принци-
пы и теории когнитивной социальной психологии. В число по-
следних входит принцип когнитивного баланса [15], теория ког-
нитивного диссонанса [11] и т. д. Используемые в них формули-
ровки относились к символической ментальной организации
различных сторон социальной действительности — так «называе-
мым» концептуальным правильным фигурам (conceptual good
figures [см. 10]) или «молекулам» [1] —однако все названные
теории тяготели к излишним ограничениям на разнообразие
охватываемого ими когнитивного материала. Понятие же эпизода
с точки зрения допускаемых им типов символических отношений
является чрезвычайно общим; кроме того, оно вводит в рассмот-
ренпе временную последовательность, в которой встречаются
эти отношения, — важная черта, не принимаемая в расчет други-
ми принципами.
Устройство когнитивной системы должно, конечно, зависеть
от функций, которые она будет выполнять. Итак, что ожидается
от такой системы? Существует немало соблазнительных возмож-
ностей, однако разумная и достижимая первоначальная цель за-
ключается в том, чтобы получить систему, способную осмысленно
отвечать на ряд вопросов сообразно с ее убеждениями. На настоя-
щий момент нами рассмотрены следующие типы вопросов, пред-
назначенных для интервьюирования системы (символом Е обозна-
чено некоторое потенциальное событие, а символом А — некото-
рый субъект внешней политики):
1. Правдоподобно ли Е? Другими словами, может ли или мог-
ло ли Е случиться?
2. Если (когда) произойдет Е, что случится?
3. Если (когда) произойдет Е, что будет делать А?
4. Когда произойдет Е, что следует делать А?
5. Как вышло, что произошло Е? Другими словами, что вы-
звало Е или результатом чего явилось Е?
6. Сэр, не были ли Вы так любезны высказаться по поводу Е?
Ниже будут приведены детали, относящиеся только к первым
двум типам вопросов; опираясь на эти сведения, можно предста-
вить себе, как могли бы функционировать и другие типы во-
просов.
Работа над первым вопросом, тестом на правдоподобие собы-
320
тия, потребовала от нас определенных затрат времени. В нынеш-
ней версии правдоподобие оценивается путем проверки того,
может ли быть тип родового по отношению к данному событию
быть опознан системой, и если да, то путем последующего поиска
в памяти специфического события в прошлом, в некотором смысле
сходного с данным событием. Требовать, чтобы тип родового со-
бытия опознавался системой, значит предполагать, что некоторые
родовые события ею не понимаются, немыслимы, так сказать, в
ее философии. Классический «рыцарь холодной войны» полагает,
что некоторые классы событий абсолютно невозможны*. Так, по
его мнению, коммунистические страны никогда не защищают ней-
тральные государства, а страны «свободного мира» никогда на
нейтральные государства не нападают и не ведут против них под-
рывной деятельности. Враг нападает и подрывает стабильность,
а мы приходим на помощь, и никогда наоборот. Если «рыцарю
холодной войны» будет предъявлено такое утверждение, как «Со-
единенные Штаты принесли смерть и разрушение в Южный
Вьетнам», он сразу же сочтет его ложным и невероятным. Я по-
дозреваю, что склонность отвергать некоторые потенциальные
события «с порога» является очень существенной чертой всех
жестких идеологических систем.
Второй тип вопросов: «Если (когда) произойдет Е, что случит-
ся?» — отчасти более иптересеи с точки зрения вызываемых им
процессов, и именно здесь при поисках ответа используется ге-
неральный сценарий. У «рыцаря холодной войны» генеральный
сценарий только один. Пользуясь им, отвечать на вопросы: «Если
(когда) произойдет Е, что случится?»—легко. С точки зрения пра-
вого политика, «когда „свободный мир” попользует свою мощь,
„комми” бывают разбиты. Когда „свободный мир” не использует
свою мощь, заговоры „комми” приносят им победу». И так далее.
Каждая из ответных рамок хорошо специфируется путем отсыл-
ки к пронумерованным ветвям генерального сценария. Каждая
начальная ветвь — за одним интересным исключением, к которо-
му мы еще вернемся,— задает по одной такой рамке. Это делает
возможной простую трехшаговую процедуру ответа на вопрос.
Получив событие Е, программа определяет тип родового по отно-
шению к Е события и соотносит этот тип с ветвью генерального
сценария. Ответ начинается с отсылки к этой ветви, для чего ис-
пользуется подходящая ответная рамка. Однако на уровне гепе-
* Характерно, что, хотя Р. Абельсоп и критически настроен к аргумента-
ции «рыцаря холодной войны» типа Барри Голдуотера и к его базовому по-
нятийному словарю, он все же в дальнейшем остается в рамках тех же ог-
раниченных и искаженных представлений о сути политического мышления
в ядерную эпоху.— Прим. ред.
21 Язык и моделирование социального взаимодействия 321
рального сценария ответ обычно бывает чересчур абстрактным, и
программа возвращается к более конкретному уровню эпизодов,
пытаясь заполнить ответную рамку специфическим содержанием,
релевантным для события Е. Ниже приводится ответ «рыцаря
холодной войны» на вопрос: «Что случится, если коммунисты на-
падут на Таиланд?» Ответ выглядел следующим образом: «Если
коммунисты нападут на Таиланд, они захватят власть в застиг-
нутой врасплох стране, если только Таиланд не обратится-за-по-
мощью к Соединенным Штатам и Соединенные Штаты не придут-
на-помощь Таиланду». В кратком описании нецелесообразно ос-
танавливаться на деталях, касающихся того, что программа вклю-
чает в каждое предложение, а что оставляет за его пределами.
Достаточно заметить, что «Таиланд» упоминается в ответе триж-
ды, а «застигнутая врасплох страна» — один раз. Давая ответ,
программа, так сказать, водит пальцем по вопросу, хотя уклончи-
во общий и более или менее независимый от входа ответ правого
политика здесь также был бы уместен: «Если коммунисты напа-
дут на Таиланд, они одержут победу, если только мы чего-нибудь
не предпримем». Когда и в какой степени следует быть конкрет-
ным в ответе — это своеобразная и увлекательная проблема, лежа-
щая на границе психолингвистики и исследования систем убеж-
дений, проблема, с которой мы столкнемся снова во второй части
данной главы.
Вернемся к утверждению о том, что определенные ветви ге-
нерального сценария не могут служить началом некоторых ответ-
ных рамок. У «рыцаря холодной войны» имеются две ветви, кото-
рые репрезентируют ценностные рубежи — конечные «добро» и
«зло», проникновение мыслью дальше которых не является, по
его мнению, необходимым. Один из этих рубежей — конечное
«добро», полная победа «свободного мира» над «коммунизмом»,
другой — конечное «зло», полное господство коммунистов в мире.
Задав вопрос «Если наступит окончательный триумф «зла», то что
будет после?», нельзя рассчитывать, что правый политик даст
сколь-нибудь содержательный ответ. «Мы не должны допустить
торжества зла» — это его естественная реакция, направленная
скорее назад, от ценностного рубежа, нежели вперед, за него. Го-
ризонт генерального сценария, так сказать, ограничен генераль-
ными ценностями, и ко'рабль мысли не может его преодолеть, не
потеряв управления. Идеологические противники (например, уча-
стники движения за мир и оголтелые ястребы-антикоммунисты)
не только резко расходятся в том, какие состояния мира они рас-
сматривают в качестве монументально хороших или дурных, но
даже оказываются не в состоянии договориться, какие из выхо-
дящих за ценностные границы вопросов вообще могут быть зада-
322
ны. В конечном итоге мы надеемся закодировать в виде генераль-
ных сценариев ряд идеологических систем с целью их сравнения.
Задача сравнительного изучения идеологических систем мо-
жет решаться независимо, в то время как работа над деталями
воплощения какой-то одной имеющейся системы будет продол-
жаться. Наша нынешняя версия еще не настолько совершенна,
чтобы подвергнуться в какой-либо форме тексту Тьюринга — че-
ловек в одной комнате, компьютер в другой и арбитр, который
по ответам в печатной форме на его вопросы должен определить,
кто есть кто2. В значительной мере это объясняется тем, что
система не обладает адекватным пониманием деталей той дейст-
вительности, которая служит основой для ее ответов. Концепту-
альный п лингвистический миры системы не безукоризненны в
формальном отношении. В дальнейшем мы обратимся, посвятив
этому большую часть главы, к рассмотрению регулярных струк-
турных характеристик, которые следует постулировать для си-
стем убеждений вообще, возводя их на надежной концептуальной
основе.
II. ПРЕДЛАГАЕМАЯ НОВАЯ СИСТЕМА
Как успехи, так и неудачи в создании имитационной модели
побудили нас пересмотреть представления о структурном устрой-
стве систем убеждений. Очевидная действенность идеи генераль-
ного сценария заставила задуматься о том, как можно охаракте-
ризовать абстрактные, «широкозахватные» структуры в общем
виде, допуская варьирование содержания систем убеждений. За-
труднения, с которыми модель сталкивается на уровне детальной
характеристики событий, также породили вопрос о том, как могла
бы выглядеть более удачная концептуальная репрезентация со-
бытий. Любое изменение модели в «нижней» части структурной
иерархии систем убеждений естественным образом имело бы
следствия в том, что касается расширения модели «наверху», и
в результате мы оказались в таком положении, когда желатель-
ной представляется фундаментальная структурная перестройка
на всех уровнях.
Результат такой перестройки и представлен в этой части ра-
боты. Мы разработали развитую систему упорядоченных взаи-
мосвязей между несколькими структурными уровнями, постепен-
но строя их от самых конкретных к самым абстрактным.
В ходе такого построения мы широко использовали аппарат
концептуально-зависимостного (КЗ) анализа Роджера Шенка [26].
Он играет существенную роль в построении надежного концеп-
туального фундамента на уровне подробностей устройства собы-
2Р
323
тий. В отличие от Шенка, однако, мы в большей степени сосре-
доточиваемся на отношениях между КЗ-структурами, нежели на
внутреннем представлении этих последних. В результате наша
нотация иногда расходится с шенковской — в основном скорее из
соображений удобства, чем в силу теоретических разногласий.
Например, репрезентируя обладание деятелем F знания, скажем,
о нахождении объекта X в месте [3, мы для краткости используем
простой предикат с атрибутом «знает», а то, что известно, сокра-
щается в содержимое скобок:
знает [Р(Х)]
Рис. 1
Корректная КЗ-диаграмма выглядела бы более сложно:
X
|Г <=> LOC (ДОЛГОВРЕМЕННАЯ ПАМЯТЬ)
F
Рис. 2
Другой пример различия — использование нами простой записи
для инструментального падежа, где мы обозначаем только ис-
пользуемый при осуществлении действия инструмент вместо того,
чтобы анализировать, каким образом этот инструмент использу-
ется, как это делает Шенк. Мы также привлекаем такие понятия,
как «доступ», «близость», которые пока не подвергались КЗ-ана-
лизу; мы используем то, что в дальнейшем называется «направ-
ленным перемещением» — dtrans — как общее представление для
вариантов перемещения, обозначаемых глаголами go ‘идти; ехать’,
move зд. ‘двигать частью тела’, propel ‘прикладывать силу к чему-
либо; продвигать’; отличной от используемой Шенком является
и наша репрезентация для want ‘хотеть, желать’. {Для нас более
важна целенаправленная деятельность, которой кладет начало
«желание», чем состояние удовольствия, достигаемое при его
удовлетворении.)
Мы надеемся, что читатель проявит снисходительность к этим
незначительным расхождениям. Как система, описанная в на-
стоящей главе, так и система, представленная в 5-й главе книги
324
Шенка [26], находятся в развитии. Неясно, может ли быть разра-
ботана репрезентационная схема, которая свободно допускала бы
все те вольности, которые я намерен себе позволить, и в то же
время в полной мере сохраняла бы теоретическую цельность
КЗ-анализа; в равной мере нельзя выяснить без значительных
совместных усилий и то, каково бы могло быть окончательное ре-
шение при выборе наилучшего способа анализа одного и того же
понятия (например, ‘желать’). С уверенностью можно лишь ска-
зать, что в намерения автора входило создание системы, совме-
стимой с КЗ-анализом, поскольку последний интуитивно удовлет-
ворителен как сам по себе, так и по отношению к целям настоя-
щей работы.
Мы предлагаем следующую схему, которая включает шесть
уровней сложности структур, идентифицируемых в системах
убеждений. Единицы каждого уровня в соответствии с особыми
правилами вступают в структурные связи, образуя единицы сле-
дующего, более высокого уровня.
1. Элементы. Простейшие единицы, базовый лексикон системы.
2. Атомы. Простые структуры элементов, связанных в КЗ-диаграмму.
Мы постулируем три типа атомов: Р — репрезентируют замысел (purpose)
пли предрасположенность, А — действие, S — состояние.
3. Молекулы. Соединения Р-, А- и S-атомов, удовлетворяющие соответ-
ствующим ограничениям на связи Р—А, А—S и Р—S. Молекула обозначает
действие, предпринятое некоторым деятелем с замыслом достичь некоторого
состояния.
4. Планы. Молекулы из более чем трех атомов, по особым правилам
объединенных в цепочки пли иные конфигурации. Посредством плана коди-
руется тот факт, что выполнение замысла часто требует набора последова-
тельных и/плп параллельных действий.
5. Темы. Взаимозависимые молекулы или планы двух различных дея-
телей. Одни деятели могут играть различные роли в планах других; деятели
могут позитивно пли пегативно относиться к планам друг друга и иметь пли
не иметь влияния на чужие планы. Комбинации этих возможностей дают
основание для построения таксономии тем.
6. Сценарии. Последовательности тем, в которых участвуют деятели из
одного и того же множества, взаимозависимости между которыми меняются
от одной темы к другой; развивающиеся «истории» возможных изменений в
отношениях между деятелями.
Ниже мы детально описываем правила, по которым структуры
каждого уровня комбинируются для образования структур после-
дующего уровня. В идеале нам хотелось бы, чтобы эти структур-
ные правила были независимыми от содержания; реально почти
так дело и обстоит, и те случаи, когда правило приходится специ-
фицировать относительно конкретного содержания некоторой еди-
ницы системы убеждений, специально оговариваются. Для иллю-
страции правил при этом используется небольшое количество
содержательных типов. Система в целом, правда, носит предварп-
325
тельный характер в том плане, что в дальнейшем мы можем ока-
заться вынуждены пополнить ее, чтобы охватить содержательные
типы, отличные от рассмотренных к настоящему времени.
А. ОТ ЭЛЕМЕНТОВ К АТОМАМ *
Правила композиции для атомов разных типов по необходи-
мости оказываются несколько различными.
1. Атомы действия (А-атомы). А-атом (action ‘действие’) об-
разуется любой концептуальной зависимостью, в состав которой
входит связь «деятель—действие», обозначаемая двойной двусто-
ронней стрелкой; А-атом может также включать в себя необходи-
мый для спецификации действия набор концептуальных падежей—
в их число входят Объектный (О), Инструментальный (И),
Директивный (Д) и Рецептивный (Р) падежи. Этими средствами
задается, ио терминологии Шенка, «главная линия» концептуаль-
ной зависимости. Использования атрибутивных падежей, выража-
ющих отношения обладания, дислокации и содержания (чего-либо
в чем-либо), вообще говоря, не требуется; не используются при
построении атомов и каузальные отношения.
Часто встречающимся в составе других структур является та-
кое действие, как перемещение в пространстве, пли «trans». Обо-
значив символом Е («Эго») основного деятеля в концептуальной
структуре, можно изобразить А-атом, в котором Е выступает ре-
ципиентом объекта X, следующим образом:
О
trans —
Р ----->Е И Ч
X <-----------х <----------'Г
*——< некто 2
Рис. 3
(Заключительная стрелка указывает на то, что при перемеще-
нии может оказаться необходимым инструмент Y. Нектоi и не-
кто2 — неспецифицированные деятели: соответственно, тот, кто
осуществляет перемещение, п тот, кто первоначально обладал
Х-ом.)
Другой важный класс образует trans’bi, характеризуемые, до-
пустим, передвижением из некоторого места а в место [3:
* Описание уровпя элементов у Абельсона отсутствует; подробная его
характеристика имеется в переведенной на русский язык первой обобщаю-
щей публикации группы Р. Шенка [30]. Там же с большой детальностью
описан и уровень атомов. — Прим. сост.
326
некто х> trans
-< а
Рис. 4
Очень важен в нашей схеме А-атом, репрезентирующий пред-
ложение деятеля Е другому деятелю F выполнить действие В,
соответствующее замыслам Е. В общем случае это предложение
подкрепляется социальными илп несоцпальными стимулами плп
угрозами, которые мы в дальнейшем обозначаем как «посул»
(«offer») Q.
некто <=
предлагато ------ посул. Q
Ф
F <' действие В
Рис. 5
2. Атомы состояния (S-атомы). Простой S-атом описывает
состояние (state), в котором находится некоторый деятель или
вещь — либо сами по себе, либо по отношению к другим объек-
там. Например:
счастливый
poss (X)
Рис. 6
агент (Е ; В)
Здесь необходимо пояснить нотацию. Кружки с буквой, а при
необходимости и с индексами внутри обозначают S-атомы (ана-
логично обозначались А-атомы выше и будут обозначаться
Р-атомы ниже). Двусторонняя тройная стрелка — это шенковс-
кая нотация для «нахождения в определенном состоянии». Сокра-
щение «poss (X)» используется вместо «обладать Х-ом». Наконец,
термин «агент» используется в нашей системе специальным обра-
зом. Когда F принимает предложение Е выполнить действие В,
он становится агентом Е (в отношении действия В). В условиях
двустороннего общественного договора обе стороны вступают в
отношения, делающие их агентами друг друга3.
327
3. Атомы замысла (Р-атомы). Р-атомы (purpose зд. ‘замы-
сел1)* образуются из действия «желать» некоторого деятеля путем
указания желаемого состояния. (В качестве желаемого состояния
могут выступать любые конструкции, являющиеся S-атомами, хо-
тя в составе Р-атома эти конструкции описывают скорее предпо-
лагаемый будущий результат, чем действительные состояния.)
Так, например, мы можем записать:
Е желать
Е poss (X)
Рис. 1
Деятели, фигурирующие в верхних и ппжппх линиях записи, мо-
гут различаться:
Джон < •> желать
Мэри < счастливая
Рис. 8
Б. СВЯЗИ МЕЖДУ А- И S-АТОМАМИ
Будем говорить, что А- и S-атомы связаны, если А-атом нахо-
дится в каузальном отношении к описываемому S-атомом состоя-
нию. Определить сущность каузального отношения нелегко, по-
скольку оно зависит от содержания той или иной концептуализа-
ции (выражения на языке концептуальных зависимостей). Сколь-
нпбудь глубокий анализ каузации не входит в данной главе в
наши планы, однако мы приведем некоторые типичные примеры.
Простейшим случаем является тавтологическая каузация: Е по-
лучил от кого-то объект X и в сплу этого обладает им:
< некто
____________ Рис. 9
* Автор отличает purpose как состояние желания от goal как желаемого
состояния; goal, соответственно, переводится в дальнейшем как цель. —
Прим, перев.
328
(напомним, что в шенковской нотации на причину указывает
острие тройной стрелки, а не ее хвост).
При другом содержании концептуализации для усмотрения
каузального отношения могут понадобиться специальные условия.
В частности, так обстоит дело при репрезентации естественных
следствий употребления некоторых объектов: единственным усло-
вием каузации при этом является осуществление действия, ха-
рактеризуемого достаточными количественными или силовыми
параметрами:
глотать <----- виски
t
большое количество
пьяный
ударять О— оконное стекло <-
т т
сильно обычное
разбито
Рис. 10
молоток
Любая когнитивная система, естественная или искусственная,
должна, предположительно, содержать определенное количество
таких каузальных парадигм, поскольку они определяют сущест-
венные свойства объектов и субстанций, проявляющиеся как ак-
тивно, так и реактивно. Не исключено, что они могут храниться
более экономно, чем это следует из приведенных примеров (так
как не от одного лишь виски наступает опьянение); представляет-
ся, однако, что они едва ли могут быть выведены или «вычисле-
ны» на основании других структур. Они, так сказать, являются
концептуальными постулатами.
Некоторые каузальные конструкции реализуются в более слож-
ных условиях. Что необходимо, например, для «легитимизации»
следующей структуры связей?
Е < —> предлагать <-------Q
4 У f делать В
F Z 111 > агент (Е;В)
Рис. 11
329
Другими словами, при каких обстоятельствах исходящее от Е
предложение выполнить действие В, адресованное F и сопровож-
даемое стимулами или угрозами Q, заставляет F принять это
предложение и стать агентом Е при выполнении действия В?
К счастью, мы не обязаны отвечать на этот вопрос в его бихеви-
ористской форме, то есть рассматривать реальное поведение. Нас
интересует только идеализованная, когнитивная форма вопроса:
в каких условиях автор приведенной концептуализации мог бы
предполагать, что F примет предложение?
Хотя можно представить себе самые разнообразные осложняю-
щие обстоятельства, но в общих чертах очевидно, что F примет
предложение в том случае, когда несомненная положительная
значимость Q для него много больше несомненной отрицательной
значимости совершения поступка В. Иногда может оказаться так,
что F уже решил для себя проблему квантификации, назвав «свою
цену»: в наиболее утрированном случае поступок В заключается
в том, что Е вручает F некий объект X, на что F соглашается
при том условии, что Е вручит ему объявленную цену R этого
объекта. Посему условием будет Q^R. При отсутствии подобной
естественной квантификации можно попытаться построить шкалу
полезности или, проще, положиться на небольшой набор упоря-
доченных ценностных категорий. Так, можно постулировать, что
стимулы, позволяющие договориться о скромных одолжениях,
скромны, тогда как серьезные услуги нуждаются в серьезных
стимулах.
Интересно, что в этом ( последнем примере каузального посту-
лата условием каузации является соотношение весов двух коли-
чественных параметров, в то время как в предыдущих примерах
оговаривался вес лишь одного количественного параметра. Как
мы увидим в дальнейшем, требованиями к весомости параметров
условия каузации не исчерпываются, однако подобные «весовые»
условия с очевидностью являются очень распространенными.
В. ОТ АТОМОВ К МОЛЕКУЛАМ
Будем говорить, что три атома — Р, А и S — образуют Р—А—
S-молекулу, если выполнены следующие три условия па попар-
ные связи атомов: -
(PS). S-атом есть состояние, связанное с действием «желать»
в Р-атоме.
(AS). А-атом каузально связан с S-атомом.
(РА). Деятель в составе А-атома есть агент (в отношении
действия А) деятеля в составе Р-атома. (Замечание. Деятель
всегда может быть своим собственным агентом, однако для того,
330
чтобы агентом выступило некоторое другое лицо, должны быть
выполнены специальные условия.)
Условие (PS) можно свести к условию (S), переписав послед-
нее следующим образом: «А-атом каузально связан с состоянием,
связанным с действием «желать» в Р-атоме». Поэтому, если бы
мы заботились об экономности аксиоматики, то можно было бы
ограничиться двумя условиями. Но это неявным образом лишило
бы S-атомы всякой независимой роли, а для нас более удобно
таковую роль сохранить.
Молекулярная единица передает идею действия, предприня-
того для достижения некоторой желанной для инициатора дейст-
вия цели. Молекула — существенно важная деталь при построе-
нии всех систем убеждений, в которых усматривается смысл в
целесообразной деятельности индивидов, организаций и прави-
тельств — пли даже одушевленных сил природы или богов.
В высокой степени «связная» природа молекулы М очевидна
из представления ее в виде КЗ-диаграммы.
М
Агент, F
Е <~~ > желать
состояние
Рис. 12
Три горизонтальные линии репрезентируют здесь соответст-
венно мотивацию, действие и цель; диагональные (одинарная,
двойная и тройная) связи представляют соответственно замысел,
агентность* и каузацию. Три деятеля Е, F и G могут полностью
различаться, полностью совпадать или совпадать попарно. (Было
бы интересно, хотя мы здесь этого и не делаем, проследить спе-
цифические характеристики пяти возникающих при этом возмож-
ностей — EEE, EEF, EFE, EFF, EFG.)
Хотя в приведенной выше краткой форме диаграмма выглядит
элегантно, при необходимости дополнить ее указаниями на раз-
личные концептуальные падежи она становится громоздкой. По-
этому мы используем иерархическую нотацию: атомы записыва-
ются отдельно как КЗ-диаграммы, а молекулы репрезентируются
цепочками атомарных символов. Например:
* Поскольку понимание автором термина «агент» отлично от принятого
в синтаксической семантике, производный термин agency передается в
переводе как «агентность», а не «агентивность». — Прим, перев.
331
(J) Е < > желать
от
Е <----> облегчение < головная боль
Е <- > глотать <--------- аспирин
от
Е > облегчение <' головная боль
Рис. 13
В следующем разделе простая цепочечная нотация расширя-
ется с целью приспособления ее к более сложно устроенным мо-
лекулам.
Г. ОТ АТОМОВ К ПЛАНАМ
Планами в нашей репрезентациопной схеме называются моле-
кулы, усложненные по сравнению с простыми Р—A—S цепочка-
ми. Необходимость в таком усложнении возникает прежде всего
тогда, когда встает вопрос о том, в состоянии ли главный дея-
тель Е добиться реализации своего замысла непосредственно.
Если для достижения цели требуются промежуточные шаги, мо-
лекула подлежит расширению. Дополнительные усложнения воз-
никают тогда, когда к цели ведут альтернативные пути или ког-
да целей оказывается более одной. После предварительного об-
суждения мы рассмотрим поочередно ряд таких возможностей.
Очень часто простая молекула конденсирует в себе представ-
ление о целесообразном поведении, существенные, но неинте-
ресные детали которого опускаются. Например, можно предпола-
гать, что лицо, страдающее от головной боли, имеет доступ к ас-
пирину (поскольку это распространенное лекарство), и концеп-
туализирующий не обязан вообще-то задумываться о том, не
иссякли ли запасы аспирина и пе закрылись ли все аптеки. Если,
однако, имеются свидетельства, заставляющие предполагать нали-
чие таких затруднений (скажем, если имеются сведения о том,
что жертва головной болп стучится в соседнюю квартиру), то
тогда представление о поведении больного может легко быть
расширено с тем, чтобы учесть подобные виды деятельности, кото-
рые находились бы к деятельности, завершающей его замысел, в
инструментальном отношении. A fortiori, если сразу было ясно,
что осуществление изначального намерения основного деятеля
будет сопряжено со сложностями (как, скажем, в случае попыток
332
Ральфа Нейдера захватить контрольный пакет акций «Дженерал
Моторе»), то концептуализирующий должен будет расширить мо-
лекулу с тем, чтобы включить промежуточные шаги, ведущие к
цели.
Независимо от того, была ли необходимость промежуточных
шагов очевидна с самого начала или же она неожиданно выяви-
лась позднее, мы называем расширенную молекулу «планом».
Уместно заметить, что лет десять назад книга Миллера, Галанте-
ра и Прибрам-а под названием «Планы и структура поведения»
[24] вызвала широкий отклик в среде психологов именно потому,
что в ней была подчеркнута важность долго игнорировавшегося
понятия планирования — однако нельзя сказать, чтобы за ней по-
спешили появиться дальнейшие теоретические и эмпирические
исследования по этой тематике. Недавно взрыв интереса к пла-
нированию имел место среди исследователей, работающих в обла-
сти искусственного интеллекта, что, в частности, проявилось в
использовании Виноградом рудиментарного языка Хьюитта [16]
PLANNER, а также в элегантной системе управления «рукой»
робота в игрушечном мире трехмерных объектов [28]. Хочется
надеяться, что нам удастся подогреть интерес к проблеме плани-
рования. Хотя мы и не вдаемся непосредственно в выяснение
того, как разрабатывает свои планы плаппровщик, и интересуем-
ся скорее тем, как должен воспринимать планировщика сторон-
ний наблюдатель, — тем не менее у нашего исследования имеются
вдохновляющие точки соприкосновения с работами Винограда и
других специалистов по искусственному интеллекту.
Для опеределения планов нам необходимо понятие S-атома,
который «обеспечивает возможность» («enables») А-атома. Отно-
шение обеспечения возможности *, не рассматривавшееся в яв-
ном виде у Шенка, может встречаться по крайней мере в двух
вариантах;
i) Инструментальный контроль. Деятель из А-атома репре-
зентируется в составе S-атома как обладающий (одним или не-
сколькими ) предусматриваемыми А-атомамп инструментами, име-
ющий доступ к ним и/илп возможность ими воспользоваться. Раз-
личные типы действий предусматривают и различные типы
инструментального контроля.
ii) Общественный договор. Деятель пз А-атома репрезентиру-
ется в составе S-атома как агент некоторого деятеля пз предшест-
вующего в цепочке атома. [...]
* Прп переводе производных от глагола enable существительных и при-
частий дополнение возможность иногда опускается. — Прим, перев.
333
Обратимся теперь к рассмотрению различных разновидностей
планов.
1. Цепочка. Цепочка — это план или расширенная молекула
М, состоящая из чередующихся А- и S-атомов, следующих за ис-
ходным Р-атомом и удовлетворяющих нижеперечисленным усло-
виям:
а) заключительный S-атом цепочки представляет состоя-
ние, связанное с элементом «желать» в Р-атоме;
б) каждый А-атом каузально связан с последующим S-
атомом;
в) деятель в составе каждого А-атома является либо дея-
телем из исходного Р-атома, либо агентом деятеля из пред-
шествующего А-атома (или из Р-атома при отсутствии пред-
шествующих А-атомов);
г) каждый S-атом «обеспечивает возможность» последую-
щего А-атома.
Последнее условие апеллирует к новому понятию обеспечения
возможности, тогда как первые три лишь расширяют первона-
чальный набор условий для формирования молекулы.
Порядок цепочки — это количество входящих в нее А-атомов,
отличных от конечного (завершающего). Простая Р—А—S-моле-
кула тем самым является цепочкой нулевого порядка. Цепочка
первого порядка такова.
Рис. 14
Каждая A—S-napa, вставленная в цепочку, увеличивает ее поря-
док. Условимся в дальнейшем индексировать А и S в восходящем
порядке справа налево, поскольку кажется естественным двигать-
ся мысленно от цели назад, проходя необходимые предваритель-
ные шаги.
Каждый S-атом, обеспечивающий возможность последующего
действия в силу общественного договора, должен предваряться
действием-предложением (proposal action), в рамках которого
посредством посулов, сопровождаемых стимулами или угрозами,
складывается отношение агентности. Каждый S-атом, обеспечи-
вающий возможность последующего действия в силу инструмен-
тального контроля, предваряется инструментальным действием
(instrumental action). Из этого следует, что порядок цепочки ра-
334
вен количеству действий-предложений плюс количество инстру-
ментальных действий и что каждый «серийный план» (цепочка)
может быть задан последовательностью частных действий-предло-
жений и инструментальных действий, предваряемых замыслом и
завершаемых итоговым действием. Опосредующие S-атомы могут
быть выведены из соседних А-атомов и в этом смысле избыточ-
ны; если стремиться к экономии, то их можно опустить.
2. Деревья. В ходе краткого обсуждения цепочек читатель мог
бы задать себе вопрос: часто ли может быть так, чтобы возмож-
ность А-атома обеспечивалась бы одним-единственным S-атомом?
Вполне вероятно, что не часто. Тем не менее, существуют приме-
ры, когда нет необходимости в планах более сложной структуры,
чем цепочка, несмотря даже на наличие множественных состоя-
ний-обеспечителей (enablers), связанных со всеми или некоторы-
ми А-атомами. Для того, чтобы показать это, установим сперва,
что нотацией для множественных обеспечителей будет просто веер
S-атомов, расположенных слева от А-атома, возможность которо-
го они обеспечивают, например:
Заметим теперь, что не все состояния Si, S2, S3 (и т. д.) должны до-
стигаться через посредство действий главного деятеля. Отдельные
состояния могут быть по отношению к нему экзогенными, то есть
быть обязанными своим существованием внешним факторам и
не требовать вмешательства главного деятеля. Например, однпм
из обеспечивающих условий направленного перемещения являет-
ся наличие у деятеля доступа к инструменту совершения этого
действия. Если перемещение заключается, скажем, в поездке в
близлежащий город общественным транспортом, то доступ к та-
ковому транспорту не будет (в норме) предметом особой заботы,
и условие окажется удовлетворенным извне.
Мы репрезентируем эту возможность коротким непомеченным
стебельком, присоединяемым слева к каждому из экзогенных со-
стояний. Так, схема
335
Рис. 16
представляет план, в котором деятель осуществляет (с помощью
экзогенного условия S4) действие Аг, достигая состояния S2, кото-
рое (совместно с экзогенными условиями Si, S3) обеспечивает
возможность действия Ai, а это последнее приводит к заключи-
тельному состоянию So.
Все структуры, подобные приведенной, мы называем «деревья-
ми», следуя стандартному использованию этого термина в теории
графов [14]. Мы здесь имеем дело с очень простым классом де-
ревьев; удаление всех экзогенных S-атомов неизбежно сводит
любое такое дерево к простой цепочке. Поскольку ни одна пз
боковых ветвей дерева не содержит А-атомов, мы можем вполне
аккуратно определить порядок дерева как число действий-пред-
ложений плюс число инструментальных действий и утверждать,
что каждое дерево может быть задано последовательностью част-
ных действий-предложений, и инструментальных действий' (воз-
можность каждого из которых может обеспечиваться любым чис-
лом экзогенных состояний), предваряемых замыслом и завершае-
мых итоговым действием. Это утверждение фактически тождест-
венно сделанному выше относительно цепочек, и дополнительные
условия (а), (б), (в) и (г), данные для цепочек, сохраняют силу
и для деревьев.
Примером дерева может послужить приводимая ниже в под-
робностях последовательность, репрезентирующая «нахождение
объекта X». Предположим, что главная цель Е — иметь X:
( Р) Е > желать
л.
Т' > poss (X)
Рис. 17
(Нижнюю строку мы обозначим So). Двинемся теперь назад.
Одна из концептуальных возможностей получения объекта заклю-
чается в том, чтобы найти его:
336\
о
А ) Е <=> PTRANS <
И ,
-----’’искатель’, Y
Рис. 18
Символом 0 обозначена некоторая нулевая (с точки зрения кон-
цептуализации) личность, а инструмент, названный «искателем»,,
может представлять собой самые разнообразные инструменты или
их наборы, от лопаты до водолазного колокола.
Для обеспечения возможности физического перемещенпя тре-
буются два атома:
Е > доступ (Y;
(^2) (Е, Y, X) > ргох
Рис. 19
Мы снабжаем Si маленьким стебельком с целью указать на то,
что Е (допустим) уже имеет доступ к Y; сильной формой доступа
будет обладание (см. S3 ниже), и мы можем предположить, что
у Е есть Y (скажем, прожектор).
Для достижения S2 потребно инструментальное действие; ве-
роятнее всего, деятелю Е надо будет доставить Y к месту, гдо
находится X:
О
Е <-==> DTRANS <-- (Е и Y) <
> Р (X)
—<а(Е)
транспортное
средство, Z
Рис. 20
Символом ₽ здесь обозначено ближайшее к X место, символом а—
место, откуда движется Е. Обратимся к спецификации обеспечи-
вающих условий для направленного перемещения*:
* Ргох — элемент КЗ-языка, обозначающий пространственную близость
двух или более объектов. — Прим, перев.
22 Язык и моделирование социального взаимодействия 337
Е <=.- > poss (JE&Y)
E <—> доступ (Z)
JE <— > знает [/3(X)]
'? — :(S6) -IЕЛ,Z, a((E) ] > prox
.?— (s7) .[ E, Y,Z,g (X)] <--> pro*
Puc. 21
Рассмотрим эти состояния по очереди. Сперва отметим, что часть
условия Эз, «Е обладает Е», выполнена по определению, а другая
часть, «Е обладает Y-ом», аналогична Si, и это условие мы в дан-
ном примере полагаем экзогенным. Будем также считать, что
выполнено условие S4 (скажем, у Е имеется лодка, единственное
подходящее средство для поисков пещеры близ берега подземной
реки — места, где находится X,).
В иллюстративных целях предположим, что S5 не экзогенно
•и что Е вначале не располагает знанием о местонахождении Х-а
(то есть о том, что X находится в |3). Новые проблемы возникают
и связи с условиями Эб и S7. Едва ли изящно было бы считать
их экзогенными и полагать, что нахождение вблизи от транспорт-
ного средства, «искателя» и исходного (а позднее конечного)
.пункта типично для деятеля. Для простоты, однако, мы были бы
склонны допустить, что выполнение этих условий не является
проблематичным, и что деятель не столкнется с особыми затруд-
нениями, собирая себе снаряжение (раз он имеет к нему доступ)
или направляя свое транспортное средство в ближайшее к Х-у
место (если S5 было полностью выполнено, и деятель знал, где
X расположен). Поэтому мы на время отложим вопрос о том, как
интегрируются Se и S? -в полную диаграмму, пометив это вопро-
сительными знаками на их стебельках; впоследствии эти знаки
будут сняты.
Прослеживая план еще на один шаг назад, поинтересуемся,
какое инструментальное действие могло бы вызвать S5. Для того,
чтобы Е узнал [3 (X), должна иметь место некоторая форма
ментального перемещения (mtrans,) —скажем, об этом ему дол-
4338
жно было сообщить какое-то другое лицо F*:
О Р ---> Е
F<^=>MTRANS<---[/3(Х)]<-- <--------
---<F
UH#
Рис. 22
Обеспечивающие условия для Аг таковы:
F знает [0 (X)]
F <=•> доступ (U)
ч ргох
(F,U,H*)
ргох
F <7~~> знает [ Н* кодирует 3 (X) ]
Рис. 23
Мы полагаем, что Ss, Sg и S12 экзогенны, а достижение состояний
Sio и Эи (хотя способы его и не указаны) не сопряжено с про-
блемами, подобно тому, как это было с 8б и S7. F может, вероят-
но, воспользоваться одним из многих средств передачи информа-
ции — если захочет. Это последнее соображение напоминает нам
о том, что поскольку деятелем в Аг является F, а не Е, то для
того, чтобы возможность Аг была обеспечена, должен иметь мес-
то общественный договор:
F <^==- > агент (Е; А2 )
Рис. 24
Для этого в свою очередь, Е должен предпринять действие-
предложение, некоторыми стимулами побуждая F к вступлению
в договор:
* U — носитель информации, Н* — сообщение, рассматриваемое как
«копия» информации, передаваемая ее получателю без того, чтобы сама ин-
формация Н покидала бы свое первоначальное местонахождение, как это
имеет место при других типах trans’oB — Прим, перев.
22*
339
Е <—^> предлагать <-Q
О
F<4=>MTRANS<—
Р
[/ЦХ)]<^-
Рис. 25
Инструментальный контроль, необходимый для Аз — это про-
дето состояние:
Е <=^ poss(Q)
Рис. 26
Условие S14 мы полагаем экзогенным, и таким образом дерево-
план для разбираемого примера приобретает следующий вид:
Рис. 27
Если данная диаграмма производит хаотичное впечатление, то
это потому, что план как таковой может быть назван продуман-
ным лишь тогда, когда все в пем детально оговорено: Е должен
предложить F некие стимулы с тем, чтобы заставить его сооб-
щить место р, где находится X, чтобы Е мог направить транс-
портное средство Z в р и с помощью инструмента Y найти X.
Структурные позиции в плане могут быть заполнены различным
340
концептуальным материалом. Выделенные курсивом глаголы от-
сылают к действиям Аз, Аг, Ai, Ао, к «сердцу» (или, лучше ска-
зать, «позвоночнику»?) плана. Остальные структурные компонен-
ты имеют дело со знаниями об обеспечивающих условиях и о до-
ступе к тем или иным объектам, с мелочами, которые должны
быть выполнены, чтобы план удался, но которые при неформаль-
ном обсуждении часто остаются имплицитными.
Деревья, репрезентирующие осуществление той же цели дру-
гими средствами или осуществление каких-то других целей, сво-
бодно могут быть доведены до такой же или большей степени
детализации, хотя концептуализирующий вполне может сократить
илп опустить неинтересные части любого плана. Секрет дости-
жения столь большой детальности без концептуальной перегруз-
ки заключается в том, что каждый фрагмент дерева строится по
простым, твердо усвоенным концептуальным правилам, план же
в целом конструируется путем конкатенации фрагментов.
3. Сети. Более сложные по сравнению с деревьями планы воз-
никают в силу того, что существует несколько осмысленных спо-
собов определить ветвящиеся структуры так, чтобы в результате
возникла возможность появления циклов (петель). Для простоты
восприятия мы продолжаем в дальнейшем пользоваться нефор-
мальным графическим представлением структур, хотя для техни-
ческих целей предпочтителен логический формализм типа ЛИСП-
нотации. Мы дадим обзор типов межатомных связей, упомяну-
тых к настоящему моменту (а—г), после чего перейдем к рас-
смотрению новых типов (д—з). Занимающие много места содер-
жательные примеры мы будем опускать, полагаясь на способ-
ность читателя домыслить их, основываясь на детальных приме-
рах из предшествующих подразделов.
а)
Гис. 28
б)
Рис. 29
Предумышленное действие (purposive acti-
on). Действие А служит замыслу Р.
Каузальная связь (causal linkage). Действие
А каузирует результат S, соответствующий
замыслу деятеля (см. случай (н) ниже).
Обеспечение возможности (enablement). На-
личие состояния делает возможным выпол-
нение действия А (подходящим в структур-
ном отношении деятелем).
Рис. 30
341
Множественные обеспечители (multiple enab-
lers). Для того, чтобы сделать возможным
действие А, необходима конъюнкция состоя-
ний Si, S2,...).
Рис. 31
Обеспечение множественных возможностей
^1) (multiple enablement). Наличие состояния S
делает возможным выполнение (подходя-
щим деятелем) каждого из действий Аь
А2,...
Рис. 32
Одновременное действие (concurrent acti-
ons) . Деятель, имеющий замысел Р, одновре-
менно предпринимает действия Ai, А2,...
Рис. 33
ж)
Множественные последствия (multiple con-
sequences). Действие А каузирует каждое
из входящих в намерения деятеля последст-
вий Si, S2,...
Рис. 34
Альтернативная каузация (alternative causa-
tion). Результирующее состояние S каузиру-
ется либо действием Ai, либо действием Аг.
А2.
Рис. 35
Следует заметить, что трактовка ситуации (з) логически от-
лична от трактовок (г—ж) тем, что первая дизъюнктивна (либо—
либо), а не конъюнктивна (и—и), как последние. Причина выбо-
ра такой трактовки заключается в том, что возможность дости-
жения цели альтернативными средствами важна, тогда как
одновременное использование нескольких средств для достижения
одной цели менее обычно и при необходимости может быть под-
ведено под понятие «пропускания», или «пропускного режима»
(см. раздел 4 ниже).
и) Определение. Сетью называется любая упорядоченная слева
направо конкатенация связей типов (а—з), открываемая са-
мым левым Р-атомом (т. е. конфигурацией типа (а) или (е))
и завершаемая одним или несколькими из самых правых S-ато-
мов (то есть конфигурациями типа (б), (ж) или (з)).
Замечание. Левосторонние связи в сетп могут отсутство-
вать только у Р-атома, а также у экзогенных S-атомов, если
таковые имеются. Правосторонние связи могут отсутствовать
только у конечного S-атома (атомов). Все А-атомы должны
быть как лево-, так и правосторонне связанными.
Простыми примерами сетей
могут послужить следующие:
Деятель добивается двух состоя-
ний, относящихся к некоторому
одному замыслу, путем одновре-
менных действий.
Деятель обеспечивает возможность
действия Ао (ведущего к конеч-
ной цели So) путем одновремен-
ных действий Ai и Аг, вызываю-
щих состояния Si и S2 соответст-
венно.
Деятель каузирует состояние Si
(обеспечивающее возможность
действия Ао, которое в свою оче-
редь каузирует So) либо посредст-
вом действия Ai, либо посредством
действия Аг.
343
В последнем примере заключено очевидное логическое затруд-
нение. Петля явно открывается одновременными действиями
(тип(е)), а заключается альтернативной каузацией (тпп(з)).
Сопроводительный текст уточняет, что предпринимается либо Аь
либо Аг, но не оба этих действия одновременно. Такое понима-
ние опирается на следующую
к) Договоренность. Петли, в которых некоторый S-атом имеет
более одной левосторонней связи (тип (з)) должны рассматри-
ваться как представления альтернативных путей к цели вне
зависимости от возможности усмотреть левее какие-либо од-
новременные пути.
Заметим, что петли, в которых более одной левосторонней свя-
зи имеет тот или иной А-атом (тип (г)), безусловно, остаются
представлениями именно одновременных путей.
Теперь мы можем вернуться к одному из вопросов, оставлен-
ных открытыми в предыдущем разделе. А именно, обсуждая при-
мер с нахождением предмета X, мы не выяснили, как репрезен-
тировать достижение некоторых состояний, не являющихся экзо-
генными и не входящих в главную цепочку. Одно из таких состо-
яний, описываемое атомом Se, предполагает пространственную
близость деятеля, транспортного средства, ипструмента-«искате-
ля» и исходного пункта, откуда деятель отправляется па поиски.
Сетевая репрезентация позволяет с легкостью инкорпорировать
Se путем введения нового действия А4, которым Sg каузируется.
План с опущенными экзогенными и другими проблематичными
S-атомами, выглядит при этом так:
Можно сформулировать утверждение, согласно которому лю-
бой сети может быть поставлена в соответствие некоторая реду-
цированная сеть из одних лишь А-атомов, предваряемых Р-ато-
мом и ведущих к одному или нескольким S-атомам; заниматься
этим здесь мы, однако, не будем.
Для расширения множества возможностей, покрываемых сете-
образпыми структурами, представляются потенциально полезны-
ми несколько дополнительных типов связей. Четыре из них мы
определим здесь, а еще два — в разделе 4.
344
л)
Рис. 40
м)
Рис, 41
Каузальная блокировка (causal blockage).
Намеренное действие А предотвращает ре-
зультат S.
Вчинение помех (vitiation). Наличие состоя-
ния затрудняет осуществление действия А.
н)
©Неизбежное последствие (unavoidable conse-
quence). Действие А вызывает результат S,
не входящий в замысел деятеля.
Рис. 42
о) х /7Л IIеизбежная блокировка (unavoidable Ыо-
'—/ ckage). Действие А против желания деятеля
предотвращает результат S.
Рис. 43
Эти последние четыре типа не должны бы вообще-то встре-
чаться в идеализированных представлениях планов, осуществляе-
мых под контролем какого-либо одного деятеля (и его агентов).
В обычных условиях никто не будет представлять деятеля рас-
страивающим свои собственные замыслы, за исключением слу-
чаев невротического поведения и измененных состояний сознания.
Введение указанных типов объясняется в первую очередь тем,
что их расширенные варианты будут полезны для следующего
раздела.
4. Пропускной режим. Пропускной режим, пли пропуска-
ние*, — это тип обеспечения возможности, несколько более утон-
ченный по сравнению с разбиравшимися выше. Некоторое состоя-
ние может не столько в принципе позволять тому или иному дей-
ствию осуществиться, сколько определять, может ли то или иное
действие приводить к некоторому определенному результату. Мы
называем такую ситуацию «пропусканием», метафорически апел-
лируя к системам управляемых переключателей, заслонок и т. п.,
контролирующих движение воды, электротока пли локомотивов.
Мы репрезентируем пропускной режим, изображая S-атом касаю-
щимся каузальной связи А—S (тип (б)). Существуют две основ-
ные возможности, позитивный и негативный пропускной режим.
* В оригинале используется термин gating, образованный от глагола
gate в нестандартном значении ‘контролировать прохождение через воро-
та’. — Прим, перев.
345
Рис. 44
Позитивный пропускной режим (positive
gating). Наличие состояния S2 обеспечива-
ет для действия А возможность вести к со-
стоянию Si. (В отсутствие S2 А могло бы
произойти, но оно не привело бы к Si).
р) х___(з'Л Негативный пропускной режим (negative ga-
ting). Наличие состояния S2 исключает для
действия А возможность вестп к состоянию
Рис. 45 Si. (В отсутствие S2 А могло бы произойти
п привело бы к Si).
Несколько примеров помогут продемонстрировать, как поня-
тие пропускного режима применяется к концептуальным струк-
турам. Во многих планах мы обнаруживаем, что предполагаемая
деятельность заранее координируется с облегчающими ее услови-
ями. Когда грабители при налете на банк оставляют снаружи со-
общника за рулем автомобиля с работающим мотором, то это по-
зволяет такому действию, как выход налетчиков из помещения
банка, каузировать такое состояние, как успешное исчезновение
с места преступления. Типичная простая структура с пропуск-
ным режимом могла бы выглядеть следующим образом:
Рис. 46
©Деятель предпринимает действие Aj
для достижения состояния Si с тем,
чтобы при осуществлении действия Ао
это последнее привело бы его к цели So.
Иногда понятие пропускного режима представляется приме-
нимым несмотря даже на то, что имеется лишь одно действие, а
не два, как в только что приведенной структуре. Способ или мас-
терство осуществления действия могут допустить или не допус-
тить достижения намеченной цели. Таким образом, мы вводим
понятие самопропускания (self-gating):
Рис. 47
Действие А (обычно) каузирует состо-
яние Si, необходимое для достижения
цели So.
Без такой нотации можно было бы обойтись, если бы не те слу-
чаи, когда пропускающее условие Si проблематично — например,
когда оно само зависит от еще одного пропускающего условия,
достигаемого другим действием (скажем, обучением ремеслу, не-
обходимому для успешного осуществления А).
346
Возвращаясь к вызывающим затруднения аспектам примера
из раздела 2, можно теперь отметить, что в случае S? мы имеем
дело скорее с примером самопропускания, чем с простым обеспе-
чением возможности для действия Аь
Негативный пропускной режим может предположительно сло-
житься только в планах деятеля, имеющего двойную цель, когда
преследование одной цели как следствие неизбежно блокирует до-
стижение другой. Типичная простая структура подобного рода
такова:
Ао
А]
Рис. 48
©Деятель мог бы достичь цели Si, если бы
стремление к достижению цели So путем
действия Ао не блокировало бы с неизбеж-
НОСТЬЮ S1.
Такого рода структура часто возникает в случаях выбора и кон-
фликта.
Ясно, что добавление к множеству структурных отношений (к
типам (л—о)) также пропускного режима, существенно увеличи-
вает вероятные трудности структурного характера. Получающие-
ся в результате конфигурации атомов не покрываются стандарт-
ной математической теорией графов. За неимением лучшего тер-
мина мы в рабочем порядке назовем их лабиринтами, однако
никаких попыток исследовать их абстрактные математические
свойства предпринимать не будем.
Теперь мы вполне подготовлены к тому, чтобы обсудить сле-
дующий уровень в перархии систем убеждений.
Д. ОТ ПЛАНОВ К ТЕМАМ
Представляя читателю различные типы планов, мы последова-
тельно выдерживали одностороннюю ориентацию, сосредоточив
внимание на главном деятеле. В тех случаях, когда в планах
фигурировали агенты, они, приняв однажды предложение главно-
го деятеля, становились частью его плана и не пользовались ни-
какой автономией. Никакие другие деятели, могущие поддержать
или расстроить планы главного деятеля, в рассмотрение пока что
не вводились.
Но, конечно, убеждения относительно социальной действи-
тельности должны включать в себя некоторый круг тем. отража-
ющих межличностные отношения сотрудничества и соперничест-
ва. Нам хотелось бы разработать их таксономию, построенную па
347
основании структурных средств, которые были введены в преды-
дущем разделе. В качестве первого шага полезно задаться следую-
щим вопросом: как может проявиться взаимозависимость само-
стоятельных целей двух деятелей? Ответ, как представляется,
предусматривает трп возможности: взаимозависимость вытекает
из роли, выполняемой одним деятелем в планах другого; из отно-
шения одного деятеля к замыслам или деятельности другого; или,
наконец, из возможностей одного деятеля способствовать или пре-
пятствовать достижению результатов, к которым стремится дру-
гой деятель. Сочетание этих трех переменных определяет своеоб-
разие каждой темы. Мы рассмотрим переменные по порядку, а
затем обсудим таксономию, задаваемую различными их комби-
нациями.
1. Роль в чужом плане. Существуют по меньшей мере три
ситуации, в которых деятель может играть некую роль в плане
другого деятеля Е: F может быть агентом Е; он может быть во-
влечен в план Е как предмет устремлений (goal object) послед-
него (например, целью Е может быть нанести ущерб F или по-
мочь ему); или же F может быть заинтересованной стороной (in-
terested party), каким-то иным образом непосредственно затра-
гиваемой при осуществлении плана Е.
Нам будет нужна система нотации, в которую вписывались бы
перечисленные возможности. Для обозначения темы мы будем
пользоваться буквой Т (при необходимости с индексами), разме-
щаемой слева от фигурной скобки, справа от которой приводятся
планы Е и F соответственно. Каждый из них представлен боль-
шим квадратом или прямоугольником (символ для плана) таким
образом, чтобы впоследствии в эту схему могли быть внесены де-
тали взаимоотношений между планами:
/М(Е):
т:<
Рис. 49
Укажем теперь способ, которым вводятся указанные три ро-
левых отношения.
а) Агент. До настоящего времени мы обозначали состояние, в
котором F является агентом Е при выполнении действия А, КЗ-
диаграммой следующего вида:
348
.=^» агент (ЕД)
Рис. 50
При использовании тематической нотации мы всегда в состоянии'
указать, кто является агентом, поэтому в ней сохраняется только
та часть диаграммы, которая расположена справа от тройной
стрелки: agent (Е; А).
Иногда мы будем обращаться к случаям, в которых то обстоя-
тельство, что F — агент Е, является экзогенным по отношению к
тому или иному конкретному плану. Такая ситуация складывает-
ся в условиях продолжающихся семейных или профессиональных
отношений, а также в дружбе. Обе стороны при этом заранее уве-
рены в своей возможности обратиться к агенту, что отличает дан-
ную ситуацию от ad Ьос’ового социального торга, в котором Е
встречается с F лишь ради выполнения плана М.
б) Предмет устремлений. Наиболее обычный способ, которым1
деятель F включается в план Е как предмет устремлений послед-
него, заключается в том, что F является деятелем в составе So,
то есть в замысел Е входит, чтобы F был счастлив, вознагражден,
мертв, унижен и т. п. На время мы отвлекаемся от различий меж-
ду этими возможностями и просто ставим помету goalob (Е; So)
справа от обозначающего план F квадрата в записи темы.
в) Заинтересованная сторона. Не являясь ни агентом, ни пред-
метом устремлений Е, F может оказаться «заинтересованной сто-
роной» по отношению к планам Е несколькими разными способа-
ми. Предметы, используемые Е в его инструментальных действи-
ях или в завершающем действии в составе его плана, могут фи-
гурировать также и в планах F, как это бывает при соревновании
за скудные ресурсы. Или план Е может вызвать в качестве не-
преднамеренных следствий некоторые состояния и/илп чувства,
значимые для F (например, деятельность Е может беспокоить F
или открывать для него неожиданные перспективы и т. д.) . Третья*
возможность заключается в том, что F может предвосхитить дея-
тельность Е и выбранные им в качестве целей состояния и поже-
лать действовать сам с тем, чтобы помочь или помешать Е.
Эти несколько альтернатив имеют на тематическом уровне раз-
личные следствия и заслуживают детальной репрезентации. Один,
нотационный прием заключается в указании атома (атомов) в.
плане Е, по отношению к которым F является заинтересованной,
стороной. Таким образом, если F затрагивается действием Aj,.
предпринимаемым Е, мы делаем в плане F помету nitpar (Е; Aj);.
если F озабочен замыслом Е, мы пишем в плане intpar (Е; Р) и
349-
чак далее. Еще одно нотационное различие указывает на то, яв-
ляется ли заинтересованность данной стороны экзогенной или же
юна оформляется вследствие выполнения рассматриваемого плана.
В первом случае помета «intpar» размещается слева от символа
плана, во втором — сверху от этого символа; аналогичная нота-
ция используется для агентности.
2. Отношение к чужому плану (в целом или к его частям).
‘Отношение деятеля F к связям, вовлекающим его в план Е, мо-
жет варьировать в широких пределах; в первом приближении
можно полагать, что это отношение бывает либо положительным,
лпбо отрицательным.
Агенту может нравиться его роль — потому, что он получает
внутреннее удовлетворение, или потому, что вознаграждение за ее
выполнение более чем достаточно для компенсации ее негативных
аспектов; с другой стороны, агент может не любить свою роль—
потому, что ее выполнение поддерживается одними лишь угроза-
ми, или потому, что вознаграждение недостаточно и роль исполня-
ется лишь в силу того, что расторжение общественного договора
•обходится слишком дорого. Первый случай мы обозначим agent4",
второй — agent".
Деятель, являющийся предметом устремлений другого деяте-
ля, может быть доволен, поскольку сам желает помощи или люб-
ви, которыми его намерен одарить другой деятель; с другой сторо-
ны, он может служить мишенью неприязненной аффектации или
же являющееся целью другого деятеля состояние может быть для
пего явно негативным. Первую возможность мы обозначим goa-
lob+, вторую — goalob”.
Заинтересованная сторона может иметь шансы на извлечение
выгоды из деятельности другого деятеля или быть как-либо иначе
позитивно заинтересована в деятельности последнего; с другой
•стороны, могут иметься шансы пострадать от такой деятельности
пли же может наличествовать незаинтересованность в ней. Первое
мы обозначаем intpar+, второе — intpar~.
3. Способность облегчать выполнение чужого плана или ме-
шать ему. Существует несколько способов, позволяющих деятелю
повлиять на выполнение чужого плана. В общих чертах они па-
раллельны тем способам, которые позволяют деятелю влиять на
выполнение своего собственного плана, хотя спектр возможностей
здесь шпре, поскольку мы должны учесть действия, умышленно
препятствующие другим действиям, — аспект, не присущий (обыч-
но) самовлпянию.
.350
Две основные категории развиваются на основе понятий агент-
ности и инструментального контроля.
а) Искажение отношения агентности. Когда F является аген-
том Е в некотором плане последнего (или во всех его планах),
то F обычно бывает в состоянии сорвать план, выполняя свои
действия никудышным образом. В качестве более радикального^
шага он может поставить крест на своем задании, разорвав обще-
ственный договор. Эти возможности конечно, становятся более-
существенными при условии agent", когда у F имеются мотивы,
для того, чтобы воспрепятствовать выполнению плана. Такое вос-
препятствование не входит в число реальных возможностей, нахо-
дящихся в распоряжении агента, лишь тогда, когда он рассмат-
ривается как фигура более или менее беспомощная — либо в силу
физических ограничений, либо потому, что имеется достаточно
серьезная угроза, полностью удерживающая его от любой попыт-
ки проявления несогласия. С другой стороны, может статься, что-
F будет делать больше, чем положено ему как агенту, что он
будет из кожи вон лезть, чтобы ускорить выполнение плана Е.
Такое положение дел можно представить себе при условии
agent+, особенно если взаимодействие отмечено: и другими пози-
тивными чертами (то есть intpar+ и goalbb+)\
б) Автономное инструментальное действие. При наличии от-
ношений intpar или goalob у F может иметься достаточно основа-
ний для вмешательства в план Е. Соответствующие случаи будут
представляться всякий раз, когда F участвует в инструменталь-
ном действии (действиях), способствующих или препятствующих
сложению условий для действий другого деятеля. Вмешательство^
может включать передачу информации, предоставление продо-
вольствия, уничтожение мостов, подкуп агентов с целью сорвать
выполнение приказов и т. д., и т. п. Весь план F на деле может-
сводиться к тому, чтобы действиями такого рода помочь осущест-
влению плана Е или предотвратить его осуществление.
в) Нотация. Во всех случаях, когда имеется возможность по-
влиять на реализацию чужого плана, мы условимся обозначать
атом или атомы, потенциально подверженные влиянию. Такие'
атомы изображаются внутри прямоугольника, который репрезен-
тирует план подвергающегося влиянию деятеля, и левосторонне
связываются с соответствующими атомами в прямоугольнике,
репрезентирующем план влияющего деятеля. Наиболее обычными
формами связей будут каузальная связь и каузальная блокиров-
ка, хотя в принципе могут встретиться любые из означенных в
предыдущем разделе отношений.
Допустим, в качестве простой иллюстрации, что действпе Azi
деятеля F блокирует достижение состояния Sj в плане Е (Sj, ска-
351
жем, является условием, обеспечивающим пространственную бли-
зость между Е и некоторым объектом, необходимым ему для
дальнейшего действия Ак; деятель F не заинтересован в том, что-
бы Е предпринимал это дальнейшее действие, и поэтому предпри-
нимает действие Ai', чтобы держать критически важный объект
вне досягаемости Е — допустим, прячет его). Это репрезентирует-
ся нижеследующей схемой, которая отображает также то обстоя-
тельство, что Е приобретает негативную заинтересованность в
блокировке действия А/.
Рис. 51
Необходимо отметить, что мы не расписываем полностью
^структуры М(Е) или М' (F). На тематическом уровне структур-
ной абстракции необходимо репрезентировать только связи меж-
ду планами, а не планы как таковые, точно так же, как на уров-
не планов необходимо репрезентировать только связи между ато-
мами, а не сами атомы.
Конечно, более нпзкие уровни с их большей детальностью по-
тенциально доступны в каждом данном случае для системы убеж-
дений, однако значительная часть концептуальной обработки на
каждом уровне абстракции происходит без обращения к нижним
уровням.
Еслп бы структура каждого плана была расписана в деталях,
мы получили бы большую молекулу-план с двумя автономными
источниками замыслов. Каждая тема является этаким «двухголо-
вым монстром». Концептуальная природа тем чрезвычайно отлич-
на от природы планов в' силу наличия таких связей, которые пе-
ресекают границы автономии отдельных деятелей, изменяя ре-
зультат (результаты) деятельности.
Интересны специальные случаи, характеризуемые наличием
«внутри» одного п того же деятеля двух источников автономии,
как это бывает при раздвоении личности или просто при наличии
противоречия между сознательными и бессознательными замысла-
352
ми, или, скажем, при сосуществовании различных фракций внут-
ри единой политической системы. Может статься и так, что не-
который деятель, излагая другому деятелю свой замысел, имеет
в то же время совершенно иной замысел, скрытый от посторон-
него взгляда. В теме, представляющей последний случай, взаимо-
действовали бы три плана. Хотя примеры такого типа в этой
работе нас занимать не будут, заметим, что все они могут быть
репрезентированы с использованием нотации из данного раздела.
Это же относится к случаям, в которых фигурируют три или бо-
лее автономных деятелей.
4. Таксономия тем. В предыдущем разделе мы сконцентриро-
вались на позиции F по отношению к Е. Само собою разумеется,
что и Е одновременно может занимать любую из возможных по-
зиции по отношению к F. Допустив свободное варьирование всех
трех разобранных выше факторов, определяющих отношение
одного деятеля к другому, можно породить великое множество
тем. Если мы также примем во внимание то обстоятельство, что
в некоторых случаях темы могут различаться в силу содержатель-
ных — в дополнение к структурным — взаимоотношений между
планами, то набор тем увеличится еще больше. Для того, чтобы
получить обозримую таксономию, в этом обширном наборе необ-
ходимо выделить какие-то подразделения.
Ниже мы даем иллюстративный пример, показывающий, как
может члениться множество типов тем. Это членение не претен-
дует на то, чтобы быть окончательным или исчерпывающим — мы
всего лишь высказываем предположение относительно возможной
формы, которую могла бы иметь таксономия. Вопрос о том, какую
форму она принимает в каждой конкретной системе убеждений,—
это вопрос эмпирический, и надо заметить, что любая таксономи-
ческая схема будет по необходимости меняться при переходе от
одной системы убеждений к другой (хотя некоторые тематические
понятия, как мы надеемся показать в ведущемся нами в настоя-
щее время последовании, вероятно могут быть обнаружены весьма
во многих системах убеждений). Одна из функций, которые мо-
жет выполнять таксономия тем в системе убеждений, заключается
в том, что она позволяет «упаковать» множество деталей, поль-
зуясь небольшим количеством «этикеток».
Основные параметры, задающие нашу таксономию, таковы:
отсутствие, наличие одностороннего или наличие обоюдного нега-
тивного отношения к чужому плану; отсутствие, наличие односто-
роннего или наличие обоюдного влияния на реализацию чужого
плана. Наложение этих двух параметров, каждый из которых
принимает три значения, определяет девять клеток Таблицы 1.
23 Язык н моделирование социального взаимодействия
353
Таксономия тем
Таблица 1
Чувства по отношению к чужому плану Характер влияния
Влияние отсутствует Одностороннее влияние Двустороннее влияние
Негативных нет; возможны позитивные Восхищение (Ti) Приверженность (Т2) Признательность (Т3) Сотрудниче- ство (Т4) Любовь
Односторонне негативные (Т5) Отчуждение (а также Сво- бода) (Тб) Измена (Т7) Победа (а так- же Унижение) (Т8) Господство (Т9) Восстание
Обоюдно нега- тивные (Тю) Взаимный антагонизм (Тп) Угнетение (а также Правопоря- Док) (Т12) Конфликт
В каждой из этих клеток помещается по меньшей мере одно
название темы; наличие в клетке более чем одного названия ука-
зывает на то, что содержательное варьирование или варьирование
структурных отношений формирует различные темы.
Еще раз подчеркнем, что таксономическая схема задумана как
предположительная, а отнюдь не исчерпывающая. Названия тем
не обязательно идеальны. В диаграммах, иллюстрирующих типы
тем (на диаграммы указывает индекс при символе Т в Табли-
це!), мы будем использовать максимально наглядную нотацию,
хотя бы она и не являлась единственно возможной. От вопроса
о том, где точно проходит концептуальная граница каждой из
тем, мы в настоящей работе дипломатично уклонимся, объявив
его предметом дальнейших детальных исследований.
а) Восхищение (Admiration). Когда деятель F испытывает
положительные чувства по отношению к деятельности Е, не имея
ни малейшей возможности как-либо повлиять на нее, мы можем
говорить о теме «Восхищение». Если он намеревается развернуть
свою деятельность таким образом, что это позволит нам обосно-
ванно говорить о двух соотнесенных друг с другом планах, то эта
деятельность предположительно будет замыкаться в кругу выра-
жения восхищения. Он, например, может выражать свое восхи-
щение третьему лицу или, будучи поклонником спортивной
команды, болеть за нее на стадионе.
Тематическая диаграмма в данном случае столь проста и бед-
на деталями, что мы ее опускаем.
-54
б) Приверженность (Devotion). Эта тема совпадает с темой
«Восхищение», за тем исключением, что F имеет возможность от-
крыто оказать Е помощь, причем он может делать это неодно-
кратно. Тема «Приверженность» может быть представлена сле-
дующим образом (квадраты по необходимости вытянуты в прямо-
угольники; пунктирные линии указывают на наличие других
структурных связей, которые не уточняются):
Рис. 52
В этой диаграмме говорится о том, что замысел Р', который име-
ет F, заключается в оказании Е помощи в осуществлении Р, то
есть F является стороной, положительно заинтересованной в по-
лучении результата So. F планирует множество альтернативных
действий А', каузально связанных с обеспечивающими состояни-
ями S, ведущими в конечном счете к завершающему состоянию
So. Множество действий А', тем самым, ведет к реализации So',
состояния приверженности деятеля F деятелю Е.
в) Признательность (Appreciation). В этой теме F столь хоро-
шо выполняет функции агента Е, что Е прилагает все усилия
к тому, чтобы вознаградить F в гораздо большей степени, чем это
предполагают условия агентности:
23*
355
Эту диаграмму характеризуют следующие признаки: у Е имеется
цель So, по отношению к которой действие Aj является инстру-
ментальным. Деятель F по отношению к этому действию явля-
ется агентом, и Е настолько доволен им, что предпринимает дей-
ствие А, которое в конечном счете помогает F в достижении неко-
торой другой цели So'. Тем самым реализуется So* — состояние
признательности деятеля Е деятелю F. (Не исключено, что дей-
ствие А могло бы быть представлено в виде множества альтерна-
тив, как в теме «Приверженность», но нам не хотелось бы загро-
мождать диаграмму.)
Между прочим, на приведенной диаграмме (и на некоторых из
тех, что последуют ниже), деятельность F по выполнению А не
отражена в прямоугольнике для плана F со всей эксплицитно-
стью. Это объясняется тем, что F действует как агент Е, а не в
порядке осуществления своего собственного плана. Принятые на-
ми правила построения планов позволяют агенту как бы погло-
щаться молекулой другого деятеля.
г) Сотрудничество. При сотрудничестве — по крайней мере, в
случае одного из наиболее привычных его вариантов — имеет
место совпадение интересов двух деятелей в достижении одной
и той же цели (еще одна возможность — взаимный интерес в от-
ношении некоторой пары целей), и каждый из деятелей при этом
добровольно помогает другому в достижении общей цели (или
каждой из целей, в которых они взаимно заинтересованы). Общая
цель не обязана быть конечной в планах сотрудничающих деяте-
лей. Может быть так, что некоторое состояние в равной мере по-
зволяет каждому из них в дальнейшем идти свопм путем к раз-
личным конечным целям. Если в обычных условиях деятели
соперничают, подобная структура будет служить иллюстрацией
феномена «с кем только не поведешься», то есть временного и не-
ожиданного сближения интересов. Более обычна такая ситуация
сотрудничества, при которой деятели были дружелюбно настрое-
ны друг к другу, сотрудничали ранее или предварительно всту-
пили друг с другом в отношения агептпостп. Приводимая ниже
диаграмма для Тз отражает простую разновидность сотрудничест-
ва, складывающегося в силу взаимной заинтересованности в до-
стижении общей конечной цели (рис. 54).
Подробно остановившись на немногих темах, мы пройдемся
по некоторым из числа’оставшихся кратко, полагаясь на экспли-
кациопные возможности тематических диаграмм.
д) Любовь. Два партнера разделяют сдвоенную общую цель:
счастье для себя и для другого (рис. 55).
е) Отчуждение (Alienation). Деятель F негативно заинтере-
сован в осуществлении одной или нескольких целей Е п желает
356
М(Е):
I (Любой Р)
T5’S
M'(F):
(Предотвратить Р) inf par “ (Е; So)
Рис.
предотвратить их осуществление, по не имеет для этого никаких
средств (рис. 56: отсутствие пунктирной линии в нижней части
диаграммы означает неспособность F реализовать свой замысел).
Интересно отметить, что название этой темы, «отчуждение»»
применимо лишь постольку, поскольку принимается точка зре-
357
ния F. Если концептуализирующий примет точку зрения Е, то
есть деятеля, который волен делать все, что ему заблагорассудит-
ся, не опасаясь вмешательства со стороны тех, кому его действия
не нравятся, то более подходящим названием может быть «сво-
бода». Для асимметричных тем вообще характерно, что они за-
служивают различных названий с точки зрения различных деяте-
лей, а в заключительном разделе главы мы рассматриваем взгля-
ды познающего на то, какие деятели в его системе убеждений
представляются характерными для определенных тем, — нюанс,
который здесь, при нейтральной трактовке тем, опускается.
ж) Измена (Betrayal). Деятель F, открыто согласившийся слу-
жить агентом Е в действии Aj, по некоторой причине столь нега-
тивно настроен к этой своей роли, что вместо Aj предпринимает
подрывное действие Ajz, не позволяя Е реализовать его замысел.
з) Победа. Предыдущая тема может быть слегка модифициро-
вана путем изменения ролевой характеристики F: пусть он будет
не агентом, а негативно заинтересованной стороной и объектом
негативных устремлений. То есть, цель Е заключается в том, что-
бы каким-то образом нанести F ущерб пли приобрести контроль
над ним, однако F удается расстроить этот план. Превентивные
действия А' со стороны F мы в общих чертах изображаем как
альтернативные, чтобы подчеркнуть то обстоятельство, что F
может быть связан в своих действиях определенными обязатель-
ствами (рис. 58). В случае этой темы название «победа» примени-
мо, конечно, лишь с точки зрения F. С точки зрения Е более под-
ходящим было бы что-то'вроде «унижения».
и) Господство (Dominance). Существенно иной тематический
оттенок возникает, когда мы рассматриваем случай, в котором
деятель, негативно относящийся к плану другого деятеля, оказы-
вается остановлен в реализации своего замысла, а не останавли-
вает противника (рис. 59).
358
goalob (E;SO)
Рис. 58
Рис. 59
к) Восстание (Rebellion). Этот термин на тематическом уров-
не означает борьбу, которая может последовать за темой «Господ-
ство», если слабейшей стороне удастся мобилизовать достаточно»
ресурсов для того, чтобы отчасти приостановить сильнейшего. (Спо-
собность тем связно следовать друг за другом дает основание для
выделения следующего уровня структурной абстракции — уровня
сценариев, разбираемого в следующем разделе; см. рпс. 60).
В приведенном виде эта тема приписывает пострадавшей стороне
F довольно ограниченную цель предотвращения господства Е.
Естественное расширение этой скромной темы заключалось бы в
том, что F выработал бы дальнейшую цель — сделать так, чтобы
Е претерпел ущерб, а Е, в свою очередь, от простой установки на
формальный контроль эволюционировал бы к карательной поли-
тике (ср. тему «Конфликт» ниже).
л) Взаимный Антагонизм. Обе стороны резко не одобряют
деятельность друг друга, но ни одна из них пе имеет возможно-
359
стен для превентивного влияния на другую. Тематическая диаграм-
ма при этом выглядит успокаивающе (рис. 61):
ХМ(Е):
(Любой Р)
Т10’<
M'(F):
I (Любой Р')
Рис, 61
м) Угнетение (Oppression). Этот термин, как представляется,
используется для отсылки к темам, в которых полное господство
сопровождается негативными чувствами со стороны господствую-
щего по отношению к объекту осуществления господства.
Тц: (Модификация Те; например, к плану Е добавляется intpar"
(F; So)).
н) Конфликт. В теме, соответствующей всеобъемлющему кон-
фликту, обе стороны стремятся нанести ущерб противнику и из-
бежать ущерба для себя. Если силы примерно равны, то ни пол-
ный успех, ни полная неудача какой-либо из сторон места не име-
ют. Для репрезентации этого требуется довольно сложная тема-
тическая диаграмма (рис. 62).
Этот пример завершает нашу иллюстративную таксономию тем.
Вполне вероятно, что в дальнейшем может возникнуть необходи-
мость пересмотреть нотацию с целью сделать ее более аккуратной
и точной; в настоящий момент, однако, уместно перейти к следую-
щему уровню структурной абстракции.
360
Е. ОТ ТЕМ К СЦЕНАРИЯМ
Темами кодируются часто повторяющиеся, даже, может быть,
стилизованные структуры взаимодействий между индивидуумами,
организациями или государствами. Достаточно широко распро-
страненные темы знакомы каждому взрослому человеку в силу
того, что ему непосредственно или в символической форме прихо-
дилось иметь дело со множеством специфических содержательных
примеров, воплощающих в себе конкретные тематические после-
довательности. Некоторые из тематических взаимодействий (на-
пример, «Конфликт») могут складываться между многими деяте-
лями, а также возникать между одними и теми же деятелями по
многу раз. В различных системах убеждений в качестве типич-
ных участников подобных тем могут рассматриваться различные
деятели, не исключено и варьирование второстепенных структур-
ных деталей, однако вряд ли можно сомневаться в том, что суще-
ствует обширный репертуар тем, разделяемых практически все-
мп системами убеждений.
Различные системы могут расходиться в том, какие тематиче-
ские структуры они относят к числу менее распространенных, по
гораздо важнее расхождения во взглядах на связь тем между
собой. Темы улавливают то, что можно было бы назвать «дина-
микой преходящего»—имеются в виду отношения, длящиеся лишь
до тех пор, пока выполняются соответствующие планы. После
завершения единичной реализации темы ее реализации в даль-
нейшем возможны лишь в том случае, если не меняются отно-
шения между деятелями. Часто, однако, можно заранее предви-
деть, что как следствие однократной или неоднократной реализа-
ции темы произойдет изменение отношений между деятелями, и
возникнет новая тема.
361
Существуют разнообразные приемлемые возможности следова-
ния тем друг за другом, конституирующие долговременную дина-
мику, которая доступна пониманию системы убеждений. Различ-
ные системы убеждений будут в общем случае предполагать раз-
личные тематические последовательности, или сценарии. Мы
приведем небольшое количество простых иллюстративных сцена-
риев, включая генеральный сценарий холодной войны.
Для построения сценариев из тем мы будем использовать про-
стую нотацию. Предположим, например, что за темой «Господ-
ство» (Т8) следует тема «Восстание» (Тэ). Мы ппшем:
Т8(Е; F)—-Т9(Е; F).
Деятели указываются в скобках для уточнения, поскольку всегда
существует возможность вовлечения в сценарий более чем двух
участников. Так, мы можем построить сценарий, в котором гос-
подство Е над F вызывает к жизни тему, в которой F господству-
ет над G — хорошо знакомый пример формирования вассальной
иерархии (pecking-order):
Т8(Е; F)—>Т8('Р; G).
Стрелка — по сути дела, само понятие сценария — предназна-
чена для применения только тогда, когда следующие друг за дру-
гом темы связаны между собой; случайные или произвольные
последовательности не удовлетворяют этому условию. Сказать, что
в сценарии одна тема каузирует другую, означало бы излишне
заузить формулировку, хотя основная идея и передавалась бы
при этом верно. Мы предпочитаем выражаться следующим обра-
зом: в случае сценария следование одной темы за другой обуслов-
лено природой соответствующих социальных или психологических
сил. Сценарий — это последовательность, которая, что называется,
«соответствует ходу вещей» или, если воспользоваться более цве-
тистым оборотом, «развертывается подобно свитку». Между пред-
ставлением о строгости и точности, привносимым обозначением
«—>» и весьма двусмысленным и по-восточному неопределенным
характером приведенной формулировки нет противоречия. Нас
занимает то, как соотносятся с формальной логикой когнитивные
репрезентации, а не реальные события. Возможно (на самом деле
так оно и есть), что некоторая система убеждений исходит из
неизбежности той или иной тематической последовательности и
при этом ни в коей мере не позволяет толково объяснить, не гово-
ря уже о научной строгости, какие факторы действительности от-
ветственны за такое, а не какое-либо иное развитие событий.
Многие идеологические, националистические и/или идеалисти-
ческие сценарии постулируют драматические переходы от темы к
362
теме, поддерживаемые безосновательными метафорами и эфемер-
ными мотивационными построениями. Примерами могут послу-
жить «война, которая покончит со всеми войнами», «теория до-
мино» п т. д. Немало других примеров может быть приведено из
области воспитания детей, пенитенциарной практики и т. д.
1. Простые сценарии. Когда мы пишем Ti (Е; F), то должна
иметься определенная договоренность, позволяющая определить,
какой деятель выполняет какую роль; в асимметричных темах,
какова Ti, Ti(E;F) будет отличаться от Ti(F;E). На уровне
собственно сценария системе безразлично содержательное запол-
нение ролей; но, конечно, цельная функционирующая система
убеждений должна быть в состоянии пересекать границы струк-
турных уровней. Такая система будет содержать список тем Ti,
Т2, ...Ti,..., в каждой из которых будут указаны «первый деятель»*
и «второй деятель» (скажем, «верхний» и «нижний».на наших
тематических диаграммах). Тогда обозначение Ti (E;F) будет от-
носиться к i-ой теме, в которой Е выполняет роль первого, а
F — второго деятеля. При наличии тем с более чем двумя деяте-
лями (совершенно естественная возможность, которую мы в дан-
ной работе не исследовали) эта простая нотация может быть оче-
видным образом расширена.
Простые сценарии могут быть заданы одним переходом Ti~>Tj
или цепочкой переходов Ti->Tj-^Tk. Перечислим несколько при-
меров такого рода, используя введенные выше темы. Подобно
тому, как это было сделано с темами, сценариям могут быть да-
ны предположительные названия.
а) Расцветание (Blossoming). Тема «Любовь» часто выраста-
ет из менее интенсивных и возможно не отмеченных взаимностью
отношений, каковы «Преданность» (TJ, «Восхищение» (Тг)
и «Сотрудничество» (Тз). Фиксируя только один переход, мы мо-
жем получить, например, следующее:
TJE; F)—>Т4(Е; F).
б) Отступничество (Turncoat). Агент, в прошлом преданный
некоторому деятелю, может по той или иной причине совершить,
измену:
Tt (Е; F)—>TG(E; F).
в) Конец медового месяца. Еще один широко распространен-
ный сценарий — умирание любви. Вставив между «Любовью»
и обоюдным «Конфликтом» «Восстание» одного из партнеров как
промежуточную стадию, можно получить:
Т4(Е; F) —Т9(Е; F) —Т12(Е; F).
363
Заметим, что этот сценарий, как и два предыдущих, характери-
зуется тем, что переходы осуществляются между соседними клет-
ками Таблицы 1. Это вполне понятно, поскольку при каждом из
таких переходов меняется лишь один из задающих таксономию
параметров, тогда как остальные остаются без изменений.
г) Метаморфоза (The Worm Turns). Еще одна возможность —
это перемена ролей в рамках одной темы. Так, например, может
оказаться, что меняются местами стороны в теме «Господство»:
Т8(Е; F)—*T8(F; Е).
д) Революция. Она может рассматриваться как расширенный
сценарий, в рамках которого шаг за шагом переворачиваются от-
ношения «Господства» и «Подчинения». Сперва вспыхивает «Вос-
стание», затем развивается полномасштабный «Конфликт», за
которым следует «Победа» подчиненной в прошлом стороны и, на-
конец, оформляется новое распределение ролей:
Т8 (Е; F) — Т9 (Е; F) — Т12 (Е; F) —> Т7 (F; Е) — Т8 (F; Е).
2. Нотация. Мы, в общем, используем ту же условную систе-
му записи, которая была введена для объединения атомов в темы,
несколько упростив ее, поскольку в данном случае нам не прихо-
дится учитывать различие типов атомов и некоторые другие спе-
циальные обстоятельства. (Деятели не указаны из соображений
компактности.)
а) Следствие
Тема Tj является следствием (в оговоренном
выше понимании) темы Ть
Рис. 63
б) Множественные следствия
Tj За темой Ti следуют темы Tj, Tk (и т. д.).
Рис. 64
364
в) Множественные предварительные условия
Tj\ Совместное появление тем Ti, Tj (и т. д.)
\ необходимо для того, чтобы вызвать темуТк.
н
//
/ /
т//
/
Рис. 65
г) Позитивный пропускной режим
Т:----->тк Появление темы Ti необходимо для того, что-
Ф бы тема Tj вызвала тему Тк.
Ti
Рис. 67
д) Негативный пропускной режим
т___х___Появление темы Ti исключает для темы Tj
J л возможность вызвать тему Тк.
Ti
Рис. 66
е) Сценарный ансамбль
Сценарий под названием ф (с индексом, если
таких сценариев более одного) содержит те-
матические последовательности «подсюже-
тов», открываемых темами Ti, Tj,... (и т.д.).
f.
Рис. 68
3. Еще несколько сценариев. Введенную нотацию можно про-
иллюстрировать разнообразными содержательными примерами.
Для краткости мы будем опускать символ <р, однако следует иметь
365
в виду, что во всех примерах ему принадлежит крайнее слева
место.
а) Романтический треугольник. Любовные отношения между
Е и F, имеющие место одновременно с любовными отношениями
между G и F, концептуализируются как неминуемо ведущие к
конфликту между Е и G, начинающемуся с взаимного антаго-
низма:
>t12(E;g)
Этот сценарий с очевидностью может быть дополнительно расцве-
чен путем указания на то, кто одерживает верх в конфликте, что
делается при этом с любовными отношениями и т. д.
Несколько отвлекаясь, заметим, что этот хорошо известный
сценарий представляет собой исключение из «принципа баланса»
[15], в соответствии с которым позитивные социальные отношения
должны быть транзитивными. Например, если в приведенном
сценарии заменить темы любви на темы сотрудничества, то веро-
ятным будет возникновение между Е и G сотрудничества, а не
соперничества.
Возникает вопрос: каким образом система убеждений строит
правдоподобные сценарии? Откуда она «знает», что сотруднич°-
ство транзитивно (так сказать), а романтическая любовь — нет?
Один из возможных ответов заключается в том, что система учит-
ся на примерах, доступных в соответствующей культуре. Если
можно статистически убедиться, что сотрудничество часто имеет
место на многосторонней основе, тогда как любовь — только на
двусторонней, то сценарий будет строиться в соответствии с этим
наблюдением. Отчасти этот ответ справедлив, однако мы подо-
зреваем, что здесь действуют какие-то факторы, коренящиеся в
природе концептуального содержания. Содержательные детали
тематических структур могут транслироваться на сценарный уро-
вень абстракции, в результате чего устройство сценария оказы-
вается небезразличным к концептуальным правилам тематическо-
го уровня. (Напомним, что план строится на основании правил,
366
относящихся к содержательным правилам атомарного уровня.)
В частности, сценарий романтического соперничества может быть
обусловлен следующими соображениями: 1) очевидной невозмож-
ностью гетеросексуальных отношений в каждой из комбинаторно
выделяемых пар из множества трех лиц; 2) представлением о
необходимости для F делить свой временной бюджет между Е и
G, каждый из которых будет негодовать в связи с утратой посто-
янного доступа к предмету любви; 3) испытываемой потребности
в уединении, уменьшающей вероятность выполнения условия
ргох, несомненно общего для всех кооперативных тем, и т. д. Ни-
кто не знает, какое из нескольких соображений является в каж-
дом конкретном случае решающим, и в целом проблематика, свя-
занная с влиянием содержания тем на структуру сценариев,
заслуживает тщательного исследования. Основа такого исследо-
вания — вопрос о том, из каких предположений исходит система
убеждений, объясняя изменения во взаимоотношениях: что, по
представлениям людей, объясняет ревность, потерю и приобрете-
ние влияния, рост привлекательности и так далее. Эти проблемы
«наивной психологии» весьма важны.
б) Альянс. Принципу баланса соответствует сценарий, в ко-
тором пара накладывающихся отношений сотрудничества ведет
к «Альянсу» между сторонами, имеющими общего противника.
T12(E;F)>^
^>T3(F;G)
Ti2(E;G)-^
Рис. 70
в) Спасение (Rescue). Понятие негативное пропускного режи-
ма встречается в сценариях, предполагающих «Спасение». Деятеля,
которому возможное «Поражение» в борьбе с противником грозит
«Угнетением», спасает некоторая третья сторона, меняющая пу-
гающий результат на противоположный.
Ti2(Е; F)---х---> ?! ДЕ; F)
T8(G; Е) ‘-----------> Ti j (F; Е)
Рис. 71
367
Понятно, что сценариями подобного типа могут быть репре-
зентированы многие хорошо известные сюжеты, которым следуют
социальные или политические изменения. Поскольку сценарий
находится на самом верху пирамиды абстракций, постольку в не-
го инкорпорировано множество структурных деталей, и весь этот
структурный каскад часто включается одним-двумя словами (как
в случае приведенных выше названий сценариев). Здесь мы име-
ем дело именно с тем типом тщательной упаковки концептуаль-
ного материала, который существенен для наших нынешних уси-
лий, направленных на построение на новых основаниях имитаци-
онной модели идеологии. Теперь мы возвратимся к генеральному
сценарию «холодной войны», чтобы выяснить, как его можно ис-
толковать, пользуясь введенной нотацией.
4. Сценарий «холодной войны». Напомним, что в сценарии
«холодной войны» наличествовали четыре категории деятелей:
С. Коммунистические страны
F. «Свободный мир»
G. «Добрые американцы»
L. Либералы и деятели левого крыла.
Генеральный сценарий ср может быть сформирован следующим
образом:
Имеет место борьба между «свободным миром» и коммунисти-
ческими странами [Т12 (С; F) ], которую, как считают ультрапра-
вые политиканы, коммунисты в полной мере рассчитывают вести
до тех чор, пока они не добьются полного контроля над миром
[Тп (С; F)]. С точки зрения правых, либералы и левонастроенные
простофили, участвующие во многих правительствах «свободного
мира» [Те (L;F)], — это марионетки, способствующие осуществле-
нию замыслов коммунистов. Задача «добрых американцев» — про-
тивостоять мягкотелым либералам и разоблачать их [Т12 (G; L)].
Правые считают, что, проявив решительность, сильная Америка
способна избавить «свободный мир» от их влияния [Т5 (F; L) ], а
затем установить отношения сотрудничества с другими «свобод-
ными» народами [Т3 (G; F)] с целью блокировать коммунистиче-
ские заговоры и обеспечить победу «свободного мира» [Tn(F; С)].
Этот сценарии изображен па приводимой ниже схеме. Мотивы
политических деятелей скрыты в двух левых верхних темах и
могут быть выявлены путем отсылки к их детализованным струк-
турам. (Т12 и Ти для данной структуры убеждений; эти структуры
не обязательно будут в точности совпадать с обобщенными фор-
мами, представленными в предыдущем разделе.) Причины, по
которым система оптимистически предполагает, что ее враги бу-
дут разбиты, а друзья одержат победу, уточняются в данной
368
схеме в силу появления тем «Свобода» (Т5) и «Сотрудничество»
(Тз). Наилучшим свидетельством превосходства данной репрезен-
тации над использовавшейся ранее послужит новая имитация, но
уже сейчас, на концептуальном уровне, ясно, что большим пре-
имуществом новой системы является четкая кодифицированность
в ней структурных связей снизу доверху, пришедшая на смену
большей или меньшей произвольности.
Сценарии ’’холодной войны”
Ж. СТРУКТУРНЫЕ СВОЙСТВА СИСТЕМЫ УБЕЖДЕНИЙ
В ходе всего предшествующего изложения анализировались
структурные возможности, сущности, которые могут появляться
в универсуме понятий, относящихся к человеческим действиям и
отношениям. За исключением нескольких беглых замечании, мы
не обращались к представлению о конкретной системе убеждений,
выбирающей из множества структурных и содержательных воз-
можностей некую совокупность и наделяющей эту совокупность
субъективными пстпнпостпыми значениями.
Мы выделяем четыре аспекта, отличающих одну систему убеж-
дений от другой, или, так сказать, четыре характерных черты,
определяющих своеобразие каждой конкретной системы убежде-
ний. Это: 1) структурная репрезентация; 2) содержательное на-
полнение структур; 3) ценности; 4) экземплифпкация. Рассмот-
рим их по очереди.
1. Структурная репрезентация. Выше мы представили иерар-
хическую систему в общем виде. Каждая конкретная система
вовсе не обязательно должна быть полной или характеризоваться
идентичными композиционными правилами.
Правила перехода с одного структурного уровня на другой,
какими мы их представили, достаточно ясны на нижних уровнях.
24 Язык и моделирование социального взаимодействия
369
по мере же подъема к вершине пирамиды абстракции их ясность
утрачивается. В КЗ-анализе условия, определяющие элементы и
комбинирующие их в атомы, относительно недвусмысленны. По-
нимание концептуальной природы простых объектов и дейст-
вий — их денотативного значения, так сказать — предположитель-
но более или менее одинаково у разных людей (а также, если
развить это соображение, у систем искусственного интеллекта,
долженствующих по замыслу включать в себя свойственные лю-
дям знания о мире). На этом уровне места для различия особенно
не остается; реально здесь следует говорить скорее о системах
знаний («Превосходит ли дом по своему размеру хлебницу?»,
«Что значит ,,идти пешком”?» и т. д.), чем о системах убежде-
ний.
На следующем уровне переход от атомов к молекулам и пла-
нам тоже относительно ясен, хотя пи в коей мере пе осуществля-
ется по определенному раз и навсегда шаблону. Мы отметили, что
имеются некоторые трудности в определении каузального отноше-
ния и что понятие обеспечения возможности путем инструмен-
тального контроля разработано только для класса trans’oB. Тем не
менее, мы утверждаем (учитывая необходимость в дальнейшем эм-
пирического обоснования сказанного), что большинство инфор-
мантов в большинстве современных обществ уверенно согласятся
между собой — на уровне отдельного деятеля — в том, какие виды
действий каузируют какие виды состояний, и какие виды состоя-
ний обеспечивают возможность каких видов действий. Если это
так, то можно будет заключить, что большинство информантов
сойдутся и в мнении о том, какие планы приемлемы в качестве
попыток достичь простых результатов. Другими словами, если бы
мы попросили испытуемых сформулировать простой план для
приобретения некоего объекта X, то, при некоторых начальных
условиях, они были бы склонны разработать построения, сходные
с нашими примерами, п признать здравыми чужие аналогичные
построения. Мы считаем резонным создание модели, в которой
этот тип общих знаний был бы стандартизован п использовался
бы независимо от заложенных в модель конкретных убеждений.
Конечно, тем самым мы лишаемся возможности учитывать инди-
видуальные различия в изобретательности, выказываемой при
построении пли интерпретации планов. Эта возможность интерес-
на, но в настоящий момент мы не выдвпгаед! ее на передний
план.
Когда мы переходим на уровень связей между планами и ге-
мами, правила композиции становятся менее очевидными, и от-
крывается гораздо больший простор для индивидуальных разли-
чий. Видятся по меньшей мере две главных причины этого. Число
370
комбинаций различных способов взаимодействия двух деятелей —
особенно если принимать во внимание содержательное варьирова-
ние в связанных в пары планах — столь велико, что любая так-
сономия будет по необходимости выборочным и отчасти произ-
вольным членением множества возможностей. Более того, тот, кто
лично вовлечен в тематические отношения, испытывает значи-
тельные затруднения при восприятии происходящего, поскольку
не может быть уверен относительно реальных намерений и воз-
можностей другой стороны. Если же оба участника тематическо-
го взаимодействия являются отличными от концептуализирующе-
го лицами, дело может обстоять еще хуже. «Отчуждение» может
быть ошибочно понято как «Восстание», «Покорность» как «Пре-
данность», «Восхищение» как «Любовь» и т. д. Этого затруднения
не возникает в случае планов, полностью находящихся под одно-
сторонним концептуальным контролем, что позволяет любому вос-
пользоваться своими собственными планами как основанием для
концептуальных обобщений. Следствием этого является то обстоя-
тельство, что имевшие место ранее неудачи в категоризации дан-
ных, намекающих на те или иные тематические отношения, при-
водят к формированию в системе убеждений искаженного набора
тематических структур, в котором одни типы выпячиваются за
счет других.
На уровне сценариев разнообразие возможных комбинаций тем
в составе сценария становится просто поразительным. Как гово-
рилось в разделе Е, отношение «следования», сплетающее темы
воедино, намного более неопределенно и потенциально идиосин-
кратично, нежели «каузальное» отношение, соединяющее А- и S-
атомы. Мы ожидаем поэтому, что системы убеждений будут силь-
но варьировать в зависимости от того, как темы в них склады-
ваются в сценарии. Одна система может придавать особый вес
одному или нескольким конфронтационным сценариям типа сцена-
рия «холодной войны», направленность другой системы может
характеризоваться неиссякаемым оптимизмом, так что место «Кон-
фликта» в пей всегда будет занимать «Сотрудничество», и так да-
лее. Для идиосинкразии имеется большой простор, и мы сомневаем-
ся, можно ли разработать автоматическую процедуру, позволяю-
щую системе искусственного интеллекта порождать «правильные»
сценарии.
Еще более отчетливым по сравнению с варьированием спосо-
бов тематического комбинирования является различие между си-
стемами убеждений, определяемое тем, имеются ли в системе
сценарии или их нет вообще! Мы не видим ничего невозможного
в том, чтобы развитие структурной иерархии прекращалось на
тематическом уровне. Некоторые индивиды могут никогда не осу-
24*
371
ществлять никаких концептуальных построений более абстракт-
ных, чем те, что отражают краткосрочную тематическую динами-
ку «порядка вещей», не чувствовать и не ожидать эволюции, пе-
ремен, преобразований. Такие системы убеждений будут неидео-
логическими в самом подлинном смысле. Идеологии с необходимо-
стью предвидят изменения в «системе» отношений, связывающих
главных деятелей; в этом, вероятно, и заключается основной
смысл идеологий. Таким образом, не может быть идеологии без
сценария. При наличии сценария, единого для некоторой данной
области (например, для внешней политики), структура убежде-
ний подготовлена к ответам на все вопросы в терминах своих не
приемлющих возражений идеологических воззрении.
Не исключена, конечно, и возможность наличия нескольких
сценариев для некоторой данной области. Например, специалист-
международник может предвидеть одновременно закат «холодной
войны», рост напряженности на Ближнем Востоке, восстание про-
тив апартеида в Африке, усиление интегративных процессов в
Западной Европе в 70-х годах и т. д. Такая система, подобно си-
стеме без сценария, также будет неидеологпческой, но в ином
смысле. Имея множественные сценарии, система убеждений будет
гибкой и способной давать ряд интерпретаций одних и тех же со-
бытий, планов или тем. Такую систему мы будем называть ана-
литической.
Подводя итог, постулируем, что во всех системах убеждений
вплоть до уровня планов содержатся стандартизованные струк-
турные знания, однако темы и сценарии в различных системах
строятся по-разному.
2. Содержательное наполнение структур. Еще одним и, воз
можно, даже более важным источником варьирования систем
убеждений является приписывание отдельным атомам, планам, те-
мам и сценариям специфических деятелей или категорий деяте-
лей. Именно это мы имеем в виду, когда апеллируем к «содержа-
нию». Для каждой структурной конфигурации в распоряжении
системы имеется перечень подходящих деятелей, и такие перечни
меняются от уровня к уровню.
На атомарном уровне большинство этих перечней носят, веро-
ятно, очень общий характер. Кто угодно, например, может быть
вовлечен в физическое перемещение. В других случаях множе-
ство приемлемых деятелей может выглядеть как «кто угодно за
исключением X,...». Например, потенциальным деятелем при дей-
ствии «видеть» является «кто угодно за исключением слепца».
Все это относится к сфере скорее общих концептуальных знаний,
чем индивидуальных убеждений. Когда действия носят более сне-
372
циальный характер, тогда более специализированным может ока-
заться и множество потенциальных деятелей. Кто пилотирует
самолеты? Пилоты... Кто движется неестественно? Калеки и воз-
можно комедианты... И так далее. Соответствующие представле-
ния опять же являются фрагментами определений или знаний, об-
щих для многих людей. Только в случае очень специализирован-
ных действий и наличия ценностных соображений приемлемое
содержание атома может отличать одну систему убеждений от
другой. Кто убивает невинных женщин и детей. Другая сторона...
На уровне планов также имеется большое количество общих
«знаний». Кто хочет нравиться? Почти все... Кто планирует дли-
тельные путешествия? Дипломаты и туристы... Кто планирует
раздобыть секретные сведения? Шпионы... Кто планирует убий-
ства политических лидеров? Психопаты и одиночки... Из послед-
него примера, однако, ясно, что субъективное варьирование впол-
не возможно. Хотя «психопаты» и «одиночки» будут аккуратной
категоризацией в одной системе, в другой более подходящей была
бы категоризация «заговорщики». Другими словами, имеется мес-
то для различий в приписывании отдельным планам специфиче-
ских деятелей, причем различий гораздо больше, чем на атомар-
ном уровне.
На тематическом уровне субъективное содержание еще более
выражено. Кто с кем сотрудничает, кто с кем конфликтует, кто
господствует, кто угнетаем и подавляем, кто изменяет своим обя-
зательствам — все это свободно варьирует от одной системы убеж-
дений к другой. Интересным следствием идентификации деяте-
лей, могущих появляться в определенных ролях, является иденти-
фикация деятелей, которые в определенных ролях появляться не
могут, непредставимы в них. Для многих рядовых граждан невоз-
можно, напрпмер, представить свою страну угнетающей другие
народы. (Можно предположить, что упорная близорукость амери-
канцев в отношении Вьетнама проистекала отчасти из такого ро-
да категорического неприятия).
В еще большей степени вышеприведенные замечания относят-
ся к уровню сценариев. Если система убеждений является идео-
логической, а не аналитической, то ей особенно свойственно припи-
сывать конкретных исполнителей тем или иным ролям из генераль-
ного сценария. Этому сценарий отчасти обязан зафиксированной
в нем предвзятой точкой зрения (см. также раздел о ценно-
стях ниже). При наличии нескольких сценариев многие из деяте-
лей могут быть указаны конкретно, но мыслимо и существование
обобщенных сценариев (типа тех, запасом которых располагает
драматург), способных охватить широкий круг конкретных деяте-
лей.
373
Короче, на всех уровнях структурной иерархии обнаруживает-
ся содержательное варьирование, сопровождающее переход от од-
ной системы убеждений к другой, однако, на атомарном уровне
это варьирование минимально, а на уровне сценариев — макси-
мально.
3. Ценности. После того как деятель специфицирован, позна-
ющий может приписать состоянию, обозначаемому тем или иным
S-атомом, некоторую ценность. Если деятель в составе S далек
от познающего и/или если условия, в которых находится деятель,
не представляют для познающего интереса, приписывания цен-
ности не происходит, но если деятелем является сам познающий
или кто-либо важный для него, тогда интересующим его резуль-
татам деятельности приписывается положительная либо отрица-
тельная ценность. Позитивной ценность будет тогда, когда позна-
ющий или кто-то, с кем он себя отождествляет, оказываются тем
или иным образом ассоциированы с благоприятным результатом,
либо когда противник или антипатичный деятель ассоциируются
с крайне негативным результатом, чуть ли не с полным и безо-
говорочным уничтожением. Ценность негативна тогда, когда по-
знающий или кто-то, с кем он себя отождествляет, ассоциируют-
ся с негативным результатом, либо когда противник илп антипа-
тичный деятель ассоциируются с позитивным результатом.
Приписывание ценностей захватывает все уровни системы
убеждений. Так, планы, успешно развивающиеся в направлении
положительно (отрицательцо) оцениваемых S-атомов, оценивают-
ся положительно (отрицательно). Темы, в которых оба деятеля
следуют положительно (отрицательно) оцениваемым планам, оце-
ниваются положительно (отрицательно). Темы, в которых один
из протагонистов следует положительно оцениваемому, а другой—
отрицательно оцениваемому планам, позволяют познающему
«принять ту или иную сторону», надеяться, что его сторона пре-
успеет, а другая — потерпит неудачу, и испытывать соответствен-
но восторг пли отчаяние, когда результат становится известен.
Такие поляризованные темы снабжают системы убеждений
важными ориентирами. Опи позволяют системе интерпретировать
ценностный потенциал ранее незнакомых деятелей или действий,
связывая их с одним и лщ несколькими тематическими полюсами.
Можно высказать гипотезу о наличпи психологической тенденции
к особой вигильности по отношению к намекам, указывающим на
такие утверждения, которые предполагают либо поддержку поло-
жительно или отрицательно ценного деятеля в поляризованных
темах, либо оппозицию к нему. Люди склонны быстро замечать
такие утверждения и с готовностью использовать их для разви-
374
тия наличных структур убеждений (например, включая говоря-
щего в список приемлемых деятелей для планов, подобных входя-
щим в состав тем). Примером здесь может послужить резкое не-
годование, которым, как правило, встречается критика в адрес
правительства во время кризисов — на том основании, что она
«помогает противнику». Можно ожидать, что системы убеждений
будут различаться тем, насколько высока их чувствительность к
утверждениям названного типа, соответствующая разработанности
и весомости ценностей в поляризованных темах (если такие темы
в них в принципе имеются).
Так как сценарии складываются из тем, естественно спросить,
какие конфш урации положительно оцениваемых, отрицательно
оцениваслмых и поляризованных тем могут ожидаться в составе
сценариев. В рамках достаточно жесткой идеологии почти навер-
няка существует поляризованная тема с последующей негативно
оцениваемой темой, которая, в свою очередь, либо не пропуска-
ется позитивно оцениваемой темой (негативный пропускной
режим, как в сценарии «холодной войны»), либо имеет следую-
щую за ней положительно оцениваемую тему (как при обещании
лучшей жизни в потустороннем мире). В случае аналитических
систем очевидные ограничения на ценностные конфигурации в
сценариях отсутствуют.
4. Экземплификация. Различные системы убеждений по-раз-
ному соотносятся с многообразием «фактов» и по-разному хра-
нят его в памяти. С точки зрения целей настоящей работы,
факт — это событие или последовательность событий, которые но-
ситель убеждений полагает реальными и которые экземплифицп-
руют структуру убеждений на некотором уровне ее иерархиче-
ской организации.
Экземплификация обычна для атомов, поскольку повседневный
опыт дает немало примеров легко концептуализируемых действий
и состояний. Не обязательно, однако, чтобы все атомы в струк-
турном репертуаре системы сопровождались знанием реальных
примеров. Система может быть в состоянии построить концептуа-
лизацию, в которой некоторый деятель, допустим, поедает кузне-
чиков пли страдает истерической слепотой, пе располагая знани-
ем ни об одном конкретном случае такого действия или состоя-
ния. Просто «говорят, что такое бывает». Другими словами, овла-
дение некоторыми концептуальными структурами, обучение им
может осуществляться сугубо символически, а не путем извле-
чения их пз конкретных примеров. (Все, что относится к спосо-
бам овладения концептуальными структурами, перспективно для
психологического исследования. Анализ некоторых особенностей
375
извлечения концептуальных структур из примеров, см. [5; 20].)
Изредка системе убеждений случается быть уведомляемой и о
таких фактах, для которых в ней не предусмотрено подобающей
структурной позиции (например, «Наши убивали младенцев во
Вьетнаме»). Система может справиться с такими примерами, рас-
ширив свой структурный репертуар, однако если пример неудо-
бен в силу наличия неприятных ценностных импликаций, то но-
вое содержательное наполнение структур может не быть допуще-
но на более высокие, по сравнению с атомарным, уровни струк-
турной иерархии («Наши убивали младенцев, но мы, в отличие
от другой стороны, не планировали этого»).
На уровне планов экземплификация, вероятно, несколько бо-
лее редка, чем на атомарном. Чужие замыслы не всегда понятны,
многие действия наблюдаются при отсутствии знаний об их резуль-
татах, а многие результаты — при отсутствии знаний о действи-
ях. Можно, однако, вывести примеры планов из примеров дей-
ствий или же получить примеры планов из вторых рук.
Непосредственное наблюдение становится еще менее важным
на тематическом уровне, поскольку количество подлежащих одно-
временному наблюдению параметров выходит в данном случае за
пределы когнитивных возможностей. Соответственно, более важ-
ными источниками становятся индукция на основании взаимо-
соотнесенных планов и рассказы, в которых даются примеры тем,
хотя некоторые темы в некоторых системах убеждений могут быть
экземплифицировапы скудно или не экземплифицированы вовсе.
Наконец, сценарии по всей вероятности, не очень обильно
представлены примерами, хотя, казалось бы, необходимо, чтобы
идеология пропагандировала по крайней мере один генеральный
пример исторической реализации генерального сценария (а внутри
этого примера — ряд подпримеров, использующих различные со-
держательные оттепкп тем).
Для обращения к примеру па одном из верхних уровней вовсе
пе обязательно, чтобы он «просматривался» вплоть до атомарного
уровня. Экземплификациопный остов системы, таким образом, мо-
жет быть не слишком жестким, п примеры, используемые на ниж-
них уровнях, могут отличаться от примеров, предполагаемых для
подкомпонентов структур высших уровней. Более тщательно про-
думанные системы, идеологические и аналитические, будут прояв-
лять большую аккуратность при согласовании примеров на раз-
личных уровнях, задавая тем самым еще один параметр, по кото-
рому могут различаться системы убеждений.
5. К вопросу о функционировании новой имитационной модели.
Во второй части данной работы шла речь о структуре, а не о про-
376
цессе. Мы постулировали подробно разработанную потенциальную
систему иерархических структурных уровней с четко определен-
ными композиционными правилами на нижних уровнях и менее
строгими — на верхних, установив при этом, что одна такая систе-
ма отличается от другой в терминах допустимых структур, содер-
жательных категорий, ценностных ориентиров и особенностей
экземплификация. О том, как может работать модель, использую-
щая эту новую систему, мы пока ничего пе сказали.
Хотя детальное обсуждение выходит за рамки настоящей рабо-
ты, представляется важным вкратце изложить наши намерения.
Построение уровневой модели создает некоторые сложности, по-
скольку существует немало проблем, относящихся к связи между
уровнями, равно как и нередких разногласий при определении то-
го, на каком уровне система должна работать. Но в то же время
четко спланированная иерархия обеспечивает возможность разум-
ной, систематической реакции, отсутствовавшую ранее; в этом, соб-
ственно говоря, и заключался весь смысл построения структурной
иерархии.
Так, первоначальный вариант «идеологической машины» был
устроен таким образом, что не исключал, например, положительно-
го ответа на вопрос о правдоподобности совершенно нереального,
с точкп зрения знанпй о материальном устройстве мира, собы-
тия — достаточно было только, чтобы это событие соответствовало
представлениям о природе того или иного политического деятеля.
Система готова была признать возможность непосредственного
участия идеологически враждебного деятеля в событиях, происхо-
дящих на другом (по отношению к этому деятелю) конце земного
шара на том лишь основании, что эти события не соответствуют
интересам носителя моделируемой идеологии и что они могут быть
идентифицированы как проявления допустимого, с точкп зрения
участия рассматриваемого деятеля, родового события. «Идеологп-
зированность» первого варианта системы была чрезмерной и не
склонной считаться не только с тонкостями политической конъ-
юнктуры, но и с самыми основными категориями здравого смысла.
Включение этих категорий в новый вариант системы (на его ниж-
них уровнях — например, в виде условия ргох) делает возможным
моделирование более осмысленных реакций — скажем, апеллирую-
щих к понятию агентности и всему, что с ним связано.
В связи с этим примером необходимо отметить две важные чер-
ты. которые хотя и несколько причудливы, по отнюдь не аномаль-
ны для того типа вычислений, которые могут потребоваться от си-
стемы, пмитпрующей «рыцаря холодной войны».
Во-первых, в дополнение к предвзятым убеждениям, которые
придают системе ее «холодно-воинственный» характер, система
377
обращается к множеству разнообразных знаний. Это информация
о концептуальной совместимости; это событийная память; это спе-
цифическая информация о том, что некоторое положение дел чи-
нит помеху Западу; это список обеспечивающих условий для того
или иного действия; наконец (или не наконец, если ответ должен
быть более тонким), должна иметься географическая карта или ее
эквивалент, чтобы отсутствие пространственной близости могло
быть установлено. Такое изобилие информации необходимо для в
достаточной мере специфицированного простого ответа, и, конечно,
требования усложняются во много раз при использовании любого
концептуального словаря пристойного размера. И никуда от этого
не денешься — в малом объеме не может быть достоверной имита-
ции системы убеждений.
Во-вторых, гипотетический процесс порождения ответа вклю-
чает операции, осуществляемые как «снизу вверх», так п «сверху
вниз». Система перескакивает с одного уровня на другой и обрат-
но, отыскивая либо нечто, соответствующее описанию, либо описа-
ние, соответствующее чему-то (см. обсуждение Шейком разницы
между парсерами, работающими «снизу вверх» и «сверху вниз»
[26, гл. 5]). Хотя сконструировать отдельный пример таким обра-
зом, чтобы минимизировать перескакивание с одного уровня на
другой, пе составляет труда, не вызывает сомнений и то, что в об-
щем случае модель системы убеждений должна иметь развитые
возможности межуровневой коммуникации.
В дополнение к проблемам коммуникации между уровнями
существуют проблемы, связанные с выбором уровня, на котором
должны производиться концептуальные операции. Другими слова-
ми, сам вопрос может быть сформулирован на уровне атомов, пла-
нов, тем или сценариев. Но ответ не обязательно должен принад-
лежать тому же уровню, что и вопрос. Система может обратиться
к обобщениям в ответ па частный вопрос, и причина этого может
заключаться в том, что она с легкостью находит общпй ответ и
сталкивается с трудностями, переводя его обратно в специфиче-
скую форму. Мы предполагаем, что ответ будет находиться в
структурной иерархии выше вопроса тогда, когда на карту постав-
лены системные ценности п/пли когда данная категория деятеля
представлена в системе убеждений на уровне сценариев. С другой
стороны, система может извлечь на поверхность множество дета-
лизированных примеров в ответ на вопрос общего уровня. Вероят-
ность этого можно предположить в том случае, когда данный дея-
тель па сценарном уровне не категоризован, но в памяти хранится
известное количество событийных примеров, в которых он фигу-
рирует.
Эти гипотезы являются психологическими предположениями
378
относительно вероятных тенденций в выборе ответа, зависящем от
того, что система знает, так и от того, какой познавательный ин-
терес она предполагает у спрашивающего. Эмпирическое изучение
такого рода предположений должно будет продолжаться одновре-
менно с машинной реализацией охарактеризованной в общих чер-
тах имитационной модели.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В дополнение к тем, кто выступал в качестве моих соавторов, я бы
хотел назвать также Уильяма Райнфельда, Уильяма Джонсона и, наконец,
Серля Уитни, который за последнее время внес существенный вклад в ра-
боту, результаты которой представлены в первой части главы.
2 На самом деле, наиболее приемлемые формы этой проверочной проце-
дуры устроены сложнее. Имитация параноидальной личности, предпринятая
Колби и его сотрудниками [см. 9, гл. 6], может послужить хорошей иллюстра-
цией модели, которая достигла начальных ступеней такого рода процедуры
обоснования.
3 Автор весьма обязан профессору Стоили Мплгрему, настаивающему
на важности понятия агептпости (agency) в социальной психологии.
ЛИТЕРАТУРА
[1] Abels on R. Р. Computer simulation of social behavior. In: G. Lind-
zey and E. Aronson (Eds.). The Handbook of Social Psychology. Vol. II. Rea-
ding (Mass.), 1968.
[2]A b e 1 s о n R. P. Psychological implication. — In: [3].
[3] Ab els on R. P., Aronson E., McGuire W., Newcomb T.,
Rosenberg M. and Tannenbaum P. (Eds.) Theories of Cognitive Con-
sistency. A Sourcebook. N.-Y., 1968.
[4] A b e 1 s о n R. P., С а г г о 1 J. D. Computer simulation of individual be-
lief systems. — “American Behavioral Scientists”, vol. 8, 1965, p. 24—30.
[5] A b e 1 s о n R. P., К a n о u s e D. E. The subjective acceptance of ver-
bal generalizations. — In: E. Feldman (Ed.) Cognitive Consistency: Motiva-
tional Antecedents and Behavioral Consequents. N.-Y., 1966.
[6] A b e 1 s о n R. P., R e i c h С. M. Implicational modules: A method for
extracting meaning from input sentences.—In: D. A. W a 1 k e r and L. M. N о r-
ton (Eds.) Proceedings of the International Joint Conference on Artificial
Intelligence. Boston, 1969.
[7] Anderson N. H. A simple model for information integration.—In: [3].
[8] A x e 1 г о d R. How people make sence out of a complex world. —
“American Political Science Review”, vol. 9, 1973.
[9] Colby К. M. Simulations of belief systems. — In: S c h a n k R. C.
and Colby К. M. (Eds.) Computer Models of Thought and Language. San
Francisco, 1973.
[10] De Soto C., Albrecht F. Conceptual good figures. In: [3].
[11] F e s t i n g e r L. A Theory of Cognitive Dissonance. Stanford, 1957.
[Фрагментарный рус. пер.: Л. Фестингер. Введение в теорию диссонан-
са. — В кп.: Современная зарубежная социальная психология. М., 1984.]
[12] Garner W. R. Good patterns have few alternatives. — “American
Scientist”, vol. 58, 1970, p. 34—42.
379
[13] Hammond К. R., Summers D. A. Cognitive dependence on li-
near and non-linear cues. — “Psychological Review”, vol. 72, 1965, p. 215—224.
[14] HararyF., Norman R. Z., Cartwright D. Structural Models:
An Introduction to the Theory of Oriented Graphs. N.-Y., 1965.
[15] H e i d e r F. Attitudes and cognitive ogranization. — “Journal of Psy-
chology”, vol. 21, 1946, p. 107—112.
[16] H e w i 11 C. PLANNER: A language for proving theorems in robots.—
In: D. E. Walker and L. M. Norton (Eds.) Proceedings of the Inter-
national Joint Conference on Artificial Intelligence. Boston, 1969.
[17] Jervis R. (in press): Perception and Misperception in International
Politics. Princeton, 1976.
[18] Jones E. E., Rock L., Shaver K. G., Go ethals G. R. and
W a r d L. M. Pattern of performance and ability attribution: An unexpected pri-
mary effects. — “Journal of Personality and Social Psychology”, vol. 10, 1968.
[1'9 ] Kahneman D., Tversky A. Subjective probability: a judgement
of representativeness. — “Cognitive Psychology”, vol. 3, 1972, p. 430—454.
[20] Kanouse D. E. Language, labeling and attribution. — In: E. E. J o-
n e s et al. (Eds.) Attribution: Percieving the Causes of Behavior. N.-Y., 1972.
[21] Mandler G. Organization and memory. In: The Psycho-Learning and
Motivation, Vol. I. N.-Y.—L., 1967.
[22] M i 1 g г a m S. The experience of living in cities. — “Science”, vol. 167r
1970, p. 1461-1468.
[23] Miller G. A. The magical number seven, plus or minus two. —
“Psychological Review”, vol. 63, 1956, p. 81—97. [Рус. пер.: Дж. Миллер.
Магическое число семь, плюс или минус два. — В кн.: Инженерная психоло-
гия. М., 1964.]
[24] Miller G. A., G а 1 a n t е г Е., Р г i b г a m К. М. Plans and the Struc-
ture of Behavior. N.-Y., 1960. [Рус. пер.: Дж. Миллер, Э. Галантер,
К. П р и б р а м. Планы и структура поведения. М., 1964.]
[25] N е i s s е г U. Cognitive Psychology. N.-Y., 1967.
[26] S с h a n k R. C. Identification of conceptualizations underlying natural
language. — In: R. C. Schank' and К. M. Colby. Computer Models of Tho-
ught and Language. San Francisco, 1973.
[27] Shapiro M. J., В о n h a m G. M. Cognitive processes and foreign*
policy decision making. — “International Studies Quarterly”, vol. 17, 1973.
[28] Winograd T. A procedural model of language understanding. —
In: R. C. Schank and К. M. Colby (Eds.) Computer Models of Thought
and Language. San Francisco, 1973.
[29] Yntema D. B., Torgerson W. S. Man-computer cooperation in
decisions requiring common sense. — In: IEEE Transactions on Human Fac-
tors in Electronics (HFE-2), 1961, p. 20—26.
[30] [Книга включена в библиографию составителями.] Р. Шенк. Обра-
ботка концептуальной информации. М., 1980.
[По техническим причинам в некоторых рисунках допущены опечатки. Не-
обходимо учесть следующие’поправки: на рис. 9 и 10 левая вертикаль-
ная стрелка — тройная; па рис. 12 от «Агент, F» к «Е» идет двойная
стрелка; на рис. 13 — вертикальная стрелка к «желать»; на рис. 20 трех-
главая стрелка помечена указателем Д; па рис. 25 не черта, а стрелка вверх;
на рис. 39 Si.,, а не Si2; на рис. 47 А и Si соединены чертой; на рис. 52
знак « + », в нижнем прямоугольнике — пунктир; на рис. 54 цели обоих
деятелей S*, в т. ч. в нижнем прямоугольнике; на рис. 62 в верхней строке
Р', в нижней Р, нижний прямоугольник помечен goalob— (Е; So). — Прим,
перев.]
Д. Херадствейт, У. Нарвесен
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОГРАНИЧЕНИЯ
НА ПРИНЯТИЕ РЕШЕНИЯ
(обсуждение когнитивных подходов:
операционный код
и когнитивная карта)
I. ИНДИВИДУУМ В ПРОЦЕССЕ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЯ
Отличительная черта когнитивных подходов заключается в томг
что основное внимание в них уделяется мыслительным процессам
индивидуума.
Основной постулат сводится к тому, что принятие внешнеполи-
тических решений, как правило, нельзя адекватно объяснить или
предсказать, не обращаясь к процессу мышления его участников.
Кроме того, обычно утверждается, что когнитивные подходы наи-
более применимы к неструктурированным задачам — проблемам
принятия решений, связанным с высокой степенью неопределен-
ности.
Таким образом, индивидуум составляет основную единицу ана-
лиза. Теоретической основой такого подхода являются положения
и результаты социальной психологии, точнее достижения когни-
тивной теории и особенно теории когнитивного равновеспя (или
соответствия — cognitive consistency theory) и теории каузальной
атрибуции (attribution theory).
Обсуждение всех предпосылок и положений когнитивной тео-
рии заведомо выходило бы за рамки этой статьи. Не является на-
шей целью и обсуждение того, чем когнитивный подход отличается
от других подходов к исследованию принятия решений в сфере
международных отношений, в какой мере оп соответствует им или
дополняет их1.
Основное внимание будет уделено сравнению двух различных
приложений когнитивной теории к изучению международных от-
ношений — операционного кодирования и когнитивного картировав
D. Heradstveit, О. Narvesen. Psychological constraints on deci-
sion-making. A discussion of cognitive approaches: operational code and cog-
nitive map. — “Cooperation and Conflict”, 1978, vol. 13, № 2, p. 77—92.
© by Universitetsforlaget AS, Oslo, 1978
38t
ния. Можно надеяться, что такое обсуждение будет способствовать
внесению ясности в некоторые довольно сложные методологиче-
ские проблемы.
Выбор нами для анализа операционного кода, как он представ-
лен в исследованиях А. Джорджа, О. Холсти и других2, и когнитив-
ного картирования, развивавшегося Р. Аксельродом, М. Бонхэмом,
М. Шапиро и др.3, объясняется тем, что у нас имеется опыт их
практического использования4.
Когнитивное картирование намечает общие контуры процеду-
ры систематической репрезентации причинных утверждений, кото-
рые используются лицом, принимающим решение в связи с кон-
кретной проблемой. Роберт Аксельрод дал краткое описание об-
щих принципов этого направления:
Основные элементы предлагаемой системы довольно просты.
Понятия, используемые человеком, представляются в виде z/з-
лов (points), а причиненные связи между ними — в виде стрелок
(arrows), связывающих эти узлы. Это позволяет изобразить
причинные утверждения в виде графа, состоящего пз узлов и
стрелок. Такой тип графической репрезентации утверждений
называется когнитивной картой. Политические альтернативы,
разнообразные причины и следствия, цели и конечная выгода
липа, принимающего решения — все это может рассматривать-
ся как понятийные переменные и представляться в виде когни-
тивной карты... Это позволяет относительно просто увидеть, как
понятия связаны между собой причинными отношениями, и
определить общую структуру всех анализируемых утвержде-
ний5’ 6.
Подход, воплощенный в операционном кодировании, основыва-
ется на предположении, что лицо, принимающее решения, облада-
ет некоторыми общими представлениями о фундаментальных про-
блемах истории и политики, которые занимают центральное место
в его понятийной системе. Эти центральные представления, в свою
очередь, проявляются в том, как политик анализирует ситуацию
и какое направление действий он избирает. С процедурной точки
зрения Операционный код лица, принимающего решения, пред-
ставляет собой ответы па некоторый список вопросов. Первая
группа вопросов пз этого списка связана с основополагающими
философскими проблемами:
(1) В чем заключается «существеннейшее» свойство политиче-
ской жизни? Является ли мир политики по сути своей гар-
моничным или конфликтным? Какой должна быть осново-
полагающая характеристика политических противников?
(2) Каковы перспективы достижения каким-либо лицом его
фундаментальных политических стремлений п реализации
382
его политических ценностей? Можно ли быть на этот счет
оптимистичным или следует придерживаться пессимисти-
ческой точки зрения и в каком отношении?
(3) Можно ли предсказать будущее в политике? В каком
смысле и в какой степени?
(4) В какой степени можно обладать «контролем» и «властью»
над историческим развитием? Какова роль человека в «со-
действии движению» истории в требуемом направлении и
в желаемом «оформлении» ее?
(5) Какова роль «случая» в человеческих делах и в историче-
ском развитии?
Ответы на следующую группу вопросов выявляют «инструмен-
тальные представления» («instrumental beliefs») лица, принимаю-
щего решения, т. е. его представления о целях и стратегиях:
(1) Каков наилучший подход к выбору целей и объектов поли-
тического действия?
(2) Как добиться целей действия с наибольшим успехом?
(3) Как вычислять и контролировать риск политического дей-
ствия, и в какой степени он допустим?
(4) Какова наилучшая «временная организация» действияг
обеспечивающая достижение интересов некоторого лица?
(5) Какова практическая ценность и роль различных средств
достижения чьих-либо интересов?7
Предполагается, что «философские представления» лица, при-
нимающего решения, влияют на его «инструментальные представ-
ления».
В последующем мы уделим преимущественное внимание неко-
торым важным исследовательским задачам, связанным с различ-
ными формами процедурного воплощения, или операционализа-
циямп (operationalizations) когнитивпоп теории, представленными
в этих двух подходах, а именно: концептуализации зависимой пе-
ременной, технике сбора данных, процедурам тестирования и. в
заключение, вопросам, относящимся к предсказательной/объяснп-
тельной силе, а также к применимости этих подходов к отдельным
проблемам международных отношений.
И. ТЕОРИЯ VS. ОПЫТНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
Стэнли Хофман при обсуждении проблемы взаимосвязи между
результатами теоретических и опытных исследований в сфере
международных отношений удачно заметил, что «теории
международных отношений подобны самолетам, летящим на раз-
ных высотах и в различных направлениях», они не обеспечивают
38а
должной связи между «парящими умозрительными работами» и
более «приземленными» опытными исследованиями8.
Общая проблема при изучении международных отношений за-
ключается в создании продуктивных взаимоотношений между тео-
рией и реальным миром, о котором мы пытаемся что-то сказать.
Проблема становится еще более сложной, если мы, как в данном
случае, переносим теорию в ту область, с которой социальные пси-
хологи, как правило, не имели дела; это дополнительно усугубля-
ется тем, что теория была разработана и проверена преимущест-
венно в искусственных ситуациях.
Следовательно, наиболее интересную и спорную сторону опе-
рационного кода и когнитивного картирования составляет то, как
когнитивная теория переносится на область принятия решений в
сфере международной политики и как эта теория воплощается в
ней процедурно.
Ни один из названных подходов не предлагает никаких спосо-
бов проверки психологической теории. Скорее наоборот, хорошо
известные положения, связанные, например, с обеспечением ког-
нитивного равновесия и центральностью, в рамках этих подходов
принимаются на веру.
Различные механизмы, например, обеспечение когнитивного
равновесия, больший упор на центральные, а не на периферий-
ные представления и т. д., отбираются и вводятся в модель ког-
нитивного процесса в силу того, что в различных психологиче-
ских экспериментах было показано, что они являются практи-
чески и функционально значимыми сторонами процесса обра-
ботки информации человеком9.
Соответствующие положения исчерпывающим образом обсуж-
дались в литературе10. Именно на операционном уровне между ни-
ми выявились интересные различия. Они обнаружились главным
образом при операционализации некоторых понятий и в процеду-
рах проверки. Таким образом, уместнее говорить о взаимной до-
полнительности когнитивного картирования и операционного ко-
дирования, составляющих, может быть, единую последователь-
ность анализа, а не об их различии или взаимном исключении.
Ш. ОПЕ РАЦИОНАЛИЗАЦИЯ
НЕКОТОРЫХ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПОНЯТИЙ
Когнитивная карта — это способ репрезентации мыслительных
структур, ориентированный на конкретную проблему и позволяю-
щий моделировать процесс мышления политика при обдумывании
им действия, которое способствует идентификации будущих собы-
тий. Операционное кодирование не обращается к когнитивной
384
структуре, связанной с конкретной политической проблемой. Оно
пе претендует на охват «всего множества представлений» и поня-
тий, релевантных в данной ситуации. Операционное кодирование,
скорее, устанавливает состав «важнейших представлений», кото-
рые, по-видимому, должны оказывать значительное влияние на
большинство ситуаций. Эти представления, находящиеся на более
высоком уровне общности, должны, вероятно, воздействовать на
диагностирование любой международной политической ситуации.
Кроме того, эти представления, в соответствии с их определением,
предполагают наличие многих других связанных с ними представ-
лений — связанных не случайно, а иерархически. Из центральной
позиции «важнейших представлений» в иерархии или в когнитив-
ной системе следует, чю они часто используются как организаци-
онные принципы для индивидуума. Эта форма репрезентации ког-
нитивной структуры сходна с тем, что в когнитивной психологии
называется «схемами» (schemata). Она относится к «обобщающим
принципам социальной жизни»11.
Операционное кодирование предполагает, что содержание не-
которых центральных параметров, или, как мы будем говорить, из-
мерений (dimensions) мышления, будет оказывать сильное влия-
ние на определенные типы подходов к принятию решения о поли-
тическом действии. Основным для операционного кода как раз и
является поиск решающих или центральных измерении мышле-
ния, устанавливающих/определяющих «правила игры»12. Этот ин-
терес к фундаментальным когнитивным ориентациям личности
позволяет также делать предсказания, значимые для более широ-
ких проблемных облаете!!. Операционный код предоставляет воз-
можность таких предсказаний в «свободной» манере (указывает
область возможных решений); когнитивная карта предлагает
предсказание конкретных предпочтений индивидуума относитель-
но некоторой проблемы.
До этого момента обсуждение концентрировалось па концеп-
туализации зависимой переменной. Для дальнейшего выяснения
различий между операционализациями обсуждаемых когнитивных
подходов мы рассмотрим теперь операционные определения неко-
торых важных понятий, заимствованных из когнитивной теории.
1. ЦЕНТРАЛЬНОСТЬ В ОПЕРАЦИОННОМ КОДЕ
Логическое обоснование операционного кода заключается в
признании выделимости немногих поддающихся контролю изме-
рений, в которых, предположительно, концентрируются наибо-
лее существенные элементы системы политических взглядов ин-
дивидуума. Зная эти измерения мышления, мы сможем многое
25 Язык п моделирование социального взаимодействия 385
сказать о склонностях человека, проявляющихся в диагностиро-
вании им политических ситуаций и в выборе, сопровождающем
принятие политических решений.
Операционный код обеспечивает основу для отбора когнитив-
ных ориентаций, занимающих центральное место в когнитивной
структуре индивидуума — представлений, которые он использует
в оценке событий политической жизни. Исследование центрально-
сти позволяет формировать категории или давать их в более абст-
рактной форме, позволяющей классифицировать все множество
представлений. Понятие центральности связано с относительным
положением содержательных элементов в более доступном для по-
нимания множестве представлений, рассматриваемом как система.
Операционный код позволяет сделать некоторые предположения
о центральности, предшествующие началу сбора данных. На на-
чальном этапе этот подход предлагает набор категорий, которые
могут рассматриваться как теория или как множество связанных
между собой гипотез о релевантности или центральности различ-
ных представлений для принятия решения о политическом дейст-
вии. Подчеркивается, однако, «изыскательская»* природа операци-
онного кодирования. Тем самым вместо того, чтобы называть от-
бор измерений мышления теорией релевантности или центрально-
сти представлений для поведения, более уместно рассматривать
эти измерения как множество вопросов, служащих средством вы-
явления факторов контроля. Упомянутые выше категории помога-
ют ограничить сбор данных, ориентируя нас на те измерения мыш-
ления, которые нам следует искать.
После того как измерения мышления, предусматриваемые дан-
ным теоретическим конструктом, отображены, проблема цент-
ральности становится в некоторых работах по операционному ко-
дированию предметом дальнейшего исследования13,14.
Один пз способов выявления центральности в операционном
коде связан с определением того, какие представления стабильны,
а какие со временем изменяются. Основное положение когнитив-
ной теории гласит, что центральные представления одновременно
являются и наиболее стабильными. Когнитивная теория предла-
гает также объяснение того, каким образом оказывается возмож-
ным сохранение стабильности представлений при изменении си-
туации или при получении новой информации. Один из наиболее
интересных результатов достигается здесь при использовании тео-
* В дальнейшем exploratory переводится как ‘изыскательский’; реально
под этим термином авторы имеют в виду большую степень обобщенности и
глубины результатов применения методик операционного кодирования, до-
стигаемую за счет изучения значительного количества источников и ориен-
тации па глобальные когнитивные категории. — Прим, перев.
386
рии каузальной атрибуции, которая может быть базисом для объ-
яснения пашей способности, пе измепяя присущих пам представ-
лений, справляться с неожиданными ситуациями15.
Другой путь определения центральности связан с изучением
функционирования когнитивного равновесия: по сути дела, про-
блема исследования стабильности представлений оказывается од-
ним из способов оценки равновесия16. Этот способ оценки равнове-
сия пе следует смешивать с другим его операциональным опреде-
лением, зависящим от того, каковы ограничения, накладываемые
друг па друга компонентами системы операционного кода17. На-
пример, от того, с какими шансами на успех, зная содержание од-
ного представления политика о его главном оппоненте, я смогу
предсказать содержание других присущих ему представлений.
Если первое представление занимает центральное место в когни-
тивной системе политика, у меня есть неплохой шанс для успеш-
ного предсказания того, каковы его другие представления.
Еще одно положение когнитивной теории гласит, что централь-
ные представления, связанные с различными проблемами, также
подвержены ограничениям или имеют тенденцию к тому, чтобы
быть уравновешенными. Например, зпая содержание представле-
ний некоторого лица о его главном оппоненте, я имею неплохую
возможность для успешного предсказания содержапия другого
множества представлений — например, его представлений о себе
самом. Более того, предполагается, что понятие равновесия в боль-
шей степени применимо к центральным представлениям, чем к
периферийным. Поэтому поиск равновесия более целесообразен
среди фундаментальных когнитивных ориентаций, чем среди пе-
риферийных представлений. Таким образом, выявление равнове-
сия может способствовать определению центральности. Те изме-
рения мышления, структура которых в наибольшей степени урав-
новешена, как правило, являются и наиболее центральными. Это
следует из того факта, что центральным представлениям, которые
чаще всего используются индивидуумом как инструмент органи-
зации процесса обработки информации, свойственно быть просты-
ми по структуре и иметь высокую степень сбалансированности.
В конечном счете подход к центральности в операционном коде
определяется «выделительной» способностью («discriminatory»
value) имеющихся в нем различных измерений мышления. Какие
из рассмотренных вариантов па замещение зависимой переменной
предсказываются измерениями мышления? Каковы характеристи-
ки той или иной системы представлений? Какие измерения в наи-
большей степени ограничивают склонности политика, характери-
зующие диагностирование политической ситуации и выбор в про-
цессе принятия решений? Если мы возьмем верхушку пациопаль-
25*
387
ной элиты, то, вероятно, обнаружим разделяемые всеми «коллек-
тивные» представления. Но наряду с ними, мы найдем конкури-
рующие взгляды. Различия между теми и другими касаются мыс-
лимых вариантов подхода к политическому действию (несогла-
сие). Операционный код имеет дело и с коллективными представ-
лениями, и с представлениями, «выделяющимися» из общей массы.
2. ЦЕНТРАЛЬНОСТЬ В КОГНИТИВНОЙ КАРТЕ
В когнитивном картировании, как и в операционном коде, ис-
пользуется термин «центральность», по в этом подходе операцио-
нальное определение центральности имеет несколько иной смысл.
В когнитивной карте центральность понятия зависит от того,
сколько других понятий с ним непосредственно связано. Сколько
связанных с ним понятий являются причинами и сколько — след-
ствиями! Мы говорим о цептральности каузальной цепочки (path)
в карте. Центральность цепочки определяется суммой характери-
стик центральности каждого входящего в нее понятия. Централь-
ность понятия зависит от того, сколько стрелок входит в пего (сте-
пень входа) и сколько — выходит (степень выхода). Решающим
критерием центральности каузальной цепочки становится вычисле-
ние степеней входа и выхода всех принадлежащих ей понятий и
количество подтверждающих примеров, полученных индуктивно18.
Другими словами, операциональное определение центральности
опирается па критерий частотности.
Частотность может довольно чутко реагировать на изменение
ситуации — то, что в один момент времени представляется высоко-
частотным, в другой момент при изменении ситуации может стать
мепее частотным. Трудно предположить — при таком частотном
критерии центральности, — что политик в разнообразных ситуаци-
ях обнаруживал бы использование одних и тех же центральных
понятий. Это требует существенного ограничения класса возмож-
ных ситуаций, по даже тогда частотность весьма значительно за-
висит от происходящих со временем измепепий.
Эта интерпретация понятия центральности когнитивных кате-
горий устанавливает одно из основных правил вывода следствий в
модели когнитивного картирования. Всякий раз, когда имитацион-
ная модель обнаруживает две несбалансированных цепочки, уда-
ляется та, которая менее- центральна. Это предполагает, что чело-
век выбирает в качестве базиса для принятия политического реше-
ния наиболее «центральную» цепочку. В соответствии с этим оп-
ределением некоторое понятие или цепочка, рассматриваемые в
связи с данной проблемой как центральные, с точки зрения более
фундаментальных когнитивных ориентаций могут в действитель-
388
Рис. 1. Центральность в когнитивной карте
Центральное представление
например, философское
представление № I
Центральное представление,
например, философское
представление № II
Центральное представление,
например, философское
представление № III
Рис. 2. Центральность в операционном коде
ности оказаться довольно периферийными. Те цепочки, которые
имеют наибольшие значения степеней входа и выхода, могут час-
тично совпадать (а могут и не совпадать вообще) с более фунда-
ментальными ориентациями. В данном конкретном случае это
представляет проблему, относящуюся к тому типу проблем, кото-
рые, вероятно, неизбежны во всех формальных моделях. Кроме
того, это исключает тот «изыскательский» подход к центральности
с использованием сложных индикаторов, который присущ опера-
ционному коду.
На рис. 1 и рис. 2 изображено, как отражается центральность,
соответственно, в когнитивной карте и операционном коде. На
рис. 1 представлены две когнитивные карты — лица X и лица Y.
Структура карт различна — потому что неодинаковы используе-
мые ими причинные утверждения — кроме того, эти карты разли-
чаются в том, какие понятия в них относятся к числу наиболее
389
центральных. Для иллюстрации операционного кода нам, однако,
потребовался лишь один рисунок, поскольку те представления, ко-
торые считаются центральными (философские взгляды), являются
таковыми и для лица X и для лица Y.
3. ОПЕРАЦИОНАЛИЗАЦИЯ ПОНЯТИЯ РАВНОВЕСИЯ
В когнитивном картировании предлагается довольно ясное и
простое определение равновесия, или баланса. Неравновесие (дис-
баланс) имеет место в том случае, когда при выявлении связей не-
которых двух понятий по двум разным каузальным цепочкам ре-
зультирующие связи получают различные знаки. Другими слова-
ми, дисбаланс проявляется в том, что два причинных утвержде-
ния, связанных с использованием одних и тех же понятий, проти-
воречат друг другу. Для устранения дисбаланса учитывается
центральность цепочек. В последующих когнитивных процессах
привлекается наиболее центральная цепочка, а мепее централь-
ная — исключается.
Для иллюстрации этого мы приведем пример из иедавпего ис-
следования норвежской нефтяной политики19. Понятие «авария,
вызвавшая нефтяное загрязнение», по утверждению одной из по-
литических группировок (защитники окружающей среды), должно
иметь отрицательное влияние на «социальную и политическую
стабильность» (цепочка а). Представления той же группировки
могут быть охарактеризованы и при движении по другой каузаль-
ной цепочке, начинающейся и кончающейся теми же понятиями,
однако в этом случае понятие «авария, вызвавшая нефтяное за-
грязнение» должна иметь положительное воздействие па «соци-
альную и политическую стабильность» (цепочка Ъ).
Центральность этих двух цепочек вычисляется отдельно, и це-
почка с наиболее низким результатом устраняется. В нашем слу-
чае была устранена цепочка с позитивным воздействием (цепоч-
ка 6).
Цепочка а: Авария, вызвавшая нефтяное загрязнение;
+
политические волнения в Норвегии;
+
силы, поддерживающие политику «тише едешь»;
значительный размах добычи пефти;
+
стоимость разведки и добычи;
доход от продажи нефти;
390
+
инфляционный пресс;
жесткая экономия;
безработица;
социальная и политическая стабильность.
Цепочка Ъ: Авария, вызвавшая нефтяное загрязнение;
+
политические волнения в Норвегии;
+
силы, поддерживающие политику «тише едешь»;
значительный размах добычи нефти;
+
стоимость разведки и добычи;
доход от продажи нефти;
+
равное распределение дохода;
+
эгалитаризм и сознание равенства;
+
низкий уровень социальных/политических кош
фликтов;
+
устойчивая политическая система;
+
социальная и политическая стабильность.
Центральность эмпирически выводится на основе уже обсуж-
давшегося критерия частотности и становится, в свою очередь,
критерием для устранения дисбаланса.
В операционном коде равновесие определяется соединениями
или связями между понятийными элементами его представлений,
рассматриваемых как система. Однако операционный код не столь-
ко исходит из заранее установленных представлений о функциони-
ровании этих связей, сколько подчеркивает необходимость их изу-
чения. Мы можем сказать, что операционный код демонстрирует
более «изыскательский» подход и. к центральности, и к равнове-
сию. Кроме того, операционализация равновесия на уровне опера-
ционного кодирования отличается тем, что равновесие связывает-
ся с характером ограничений, накладываемых в системе одними
понятийными элементами на другие. Это статический способ ис-
391
пользования равновесия. Модель когнитивного картирования ха-
рактеризуется другим типом равновесия; в этой модели равнове-
сие распространяется на когнитивный процесс, в котором логиче-
ские противоречия разрешаются с помощью элиминации (устра-
нения) менее центральных каузальных цепочек.
Оба эти направления исходят из предположения, что челове-
ческие существа стремятся к равновесию между представлениями
и поведением, по если операционный код исследует меж-ситуаци-
онное равновесие в течение длительных периодов времени и в раз-
нообразных ситуациях, то когнитивное картирование сосредото-
чивается па равновесии в конкретно определенных ситуациях и в
ограниченных временных отрезках.
IV. КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ ЗАВИСИМОЙ ПЕРЕМЕННОЙ
В качестве «зависимых переменных», рассматриваемых в обо-
их направлениях, выступают политические предпочтения (или вы-
бор политических альтернатив). Методика операционного кодиро-
вания подчеркивает ту роль в процессе обработки информации и
выборе, которую играет множество разнообразных переменных,
отличных от представлений операционного кода. Опа менее пре-
тенциозна в своих возможных выводах, в силу того что представ-
ления операционного кода («независимые переменные») рассмат-
риваются в ряду многих других переменных, отвечающих за обра-
ботку информации и выбор. С другой стороны, когнитивное карти-
рование само по себе пе учитывает тех причинных переменных,
которые не входят в когнитивную карту. Модель когнитивного
картирования обеспечивает объяспение/предсказание выбора поли-
тических альтернатив, осуществляемого индивидуумом (или груп-
пой индивидуумов), непосредственно «независимых этому индиви-
дууму пли индивидуумам па основе когнитивных переменных» —
принадлежащих каузальных утверждений. В этом отношении ког-
нитивное картирование более претенциозно. Операционный код,
как и когнитивное картирование, предлагает исчисление различий
в политических предпочтениях индивидуумов на основе анализа
содержания и структуры их представлений. С точки зрения этих
подходов понятия входят в некоторую систему, в которой одни из
них занимают более центральное место, чем другие. Приводив-
шиеся выше десять вопросов, которые определяют операционный
код как конструкт, создают теорию релевантности различных
представлений для политической жизни и служат руководством
для их выявления. Эти представления находятся па высоком уров-
не абстракции и используются в качестве инструмента для ин-
терпретации информации о политической жизни и для осуществ-
392
ления выбора политических альтернатив. Это предполагает су-
ществование систематической ковариантности между содержанием
более центральных представлений системы (философских пред-
ставлений) и выбором в процессе принятия политических решений
(инструментальными представлениями).
Когнитивная карта также связана с содержанием и структурой
представлений. На первом этапе, когда основная задача заключа-
ется в отображении представлений индивидуума, когнитивное кар-
тирование, как и операционный код, концентрирует внимание
именно па содержании и структуре, представляя интересный кон-
тепт-апалптическпй инструмент структурирования понятий. По-
нятия объединяются в каузальные утверждения, в которых на-
правление причинных отношений устанавливается эмпирически.
Представления индивидуума отражаются в «карте» каузальных
утверждений (ср. рис. 3). В этой карте реализован иной способ
описания содержания и структуры представлений по сравнению с
операционным кодом, в котором определение представлений опи-
рается на их релевантность или центральность в предполагаемой
понятийной системе (ср. таблицу!).
Суть операционного кодирования заключается в предположе-
нии наличия ковариантности между представлениями, занимаю-
щими центральное положение в системе, и склонностями лица,
характеризующими его выбор политических альтернатив. Когни-
тивная карта гораздо менее абстрактна. Когнитивное картирова-
ние не занимается в такой степени общими тенденциями в пове-
дении политиков, характеризующем выбор в процессе принятия
решений. Тем самым опо сосредоточивается па понятиях, исполь-
зуемых индивидуумом в очень специфическом коптексте, свя-
занном с отдельно взятой проблемой. Оно имеет куда более огра-
ниченную цель отображения каузальных понятий, используемых
человеком в этом специфическом коптексте. На основе такого ото-
бражения в когнитивном картировании строится модель выбора
политиком альтернатив в процессе принятия решений, которая
имитирует его реакцию на некоторые (существенные) события.
Операционный код ограничивается анализом содержания п
структуры представлений, рассматриваемых как система, и того,
как эта система представлений объясняет изменения в моделях
поведения при выборе политических альтернатив. Когнитивная
карта является способом систематического отображения связан-
ных с данной политической проблемой сочетаний различных поня-
тий в сознании человека. Именно поэтому оправданно говорит],
здесь о процессуальном подходе. В его основе лежит предположе-
ние о том, что объяснение, даваемое индивидуумом проблеме —
т. е. его каузальные утверждения, — в значительной степени огра-
393
Принятие решений.
Поощрение
независимое! и
мышления
Децентрализация
> структуры общества
независимо
от политических
авторитетов
Сознание
общего —
равенства
в Норвегии
Рабочая партия
у власти
Уникальная
социал ьно-
т политическая
система
Норвегия как
модель для стран
третьего мира
Свобода действий
для нефтяных
компании
Поспешная
политика
[ Политика
। ’’Тише едешь”
Объем
добычи
Излишняя
централизация
нефтяной
промышленности
| Политика |
Рис. 3. Пример представления понятий в выполненной от руки когнитивной карте
(пример взят из Bonham et al., 1977)
Иерархия ценностей: 1. Свобода действий для Норвегии. 2. Социальная и политическая
стабильность. 3- Экономическая стабильность. 4. Охрана окружающей среды.
Большие доходы
Государственная Сдвиги в общественной Социальная
технократия структуре --------------------> и политическая
—> добычи нефти
развивающимся
5. Защита рыболовства.6. Поддержка экспортной промышленности.?. Значение Норвегии в Мире.
8. Традиционные ценности Норвегии.
Таблица 1
Пример репрезентации
представления операционного кода 20
Философское Представ- ление № 1. (Взгляд действующего лица на мир полити- ки — в том числе па его противника) Сущность внешней политики определяется ду- ховными качествами тех, кто ее формулирует
Философское Представ- ление № 2. (Оптимизм/Песси- мизм) В краткосрочной перспективе — возможно, на несколько лет вперед — ситуация полна опас- ностей. Однако, я уверен, что в длительной перспективе время работает па нас
Философское Представ- ление № 3. (Возможность предска- зания) Непредсказанпое и непредсказуемое, несомнен- но, играют огромную роль в человеческой дея- тельности
Философское Представ- ление № 4. (Контроль над истори- ческим развитием) Я действительно верю, что каковы бы пи были условие, у вас всегда есть возможность при- способить их к своим целям
Инструментальное Пред- ставление № 1. (Выбор целей) Политические цели должны основываться скорее па моральных принципах, чем на практических соображениях
Инструментальное Пред- ставление № 2. (Достижение целей; Тактика) Инструментальное Пред- ставление № 3. (Риск) Инструментальное Пред- ставление № 4. (Выбор времени поли- тического действия) Политические лидеры смогут получить больше поддержки от общественности, если будут апеллировать к морали, а пе к собственным интересам Даже незначительные победы провоцируют про- тивника предпринимать более безрассудные действия в поисках дальнейших успехов Не предпринимайте шагов к переговорам тогда, когда противник находится в более сильной позиции
пичпвает его в выборе политических альтернатив. Когнитивное
картирование предлагаем работу с различными механизмами выво-
да, встроенными в процесс мышления человека и в процесс обра-
ботки информации. Операционное кодирование пе анализирует
процесс, ведущий к выбору политических альтернатив, оно про-
сто позволяет установить те представления, которые налагают ог-
раппчеппя па способ бора. объяснения событии и осуществления вы-
396
Таблица 2
Иллюстрация исследовательского процесса
в операционном коде
ОПЕРАЦИОННЫЙ КОД
Репрезентация—^Процесс—^Предсказание
Репрезентация когнитивных представлений, принадлежа- щих понятийной системе, Содержапие/Структура Другие имеющие- ся каузальные переменные Политические пристрастия
Иллюстрация исследовательского процесса
в когнитивном картировании
КОГНИТИВНАЯ КАРТА
Репрезентация—^Процесс—^Предсказание
Таблица 3
Репрезентация понятии:
эмоциональные понятия;
когнитивные понятия;
политические понятия;
понятия-ценности;
содержание
(а) Поиск реле-
вантных поня-
тий и каузаль-
ных утвержде-
ний;
(Ь) Разрешение
дисбаланса;
структура
Политические
предпочтения,
вычисленные на
основе лексико-
графического
или других ис-
числений про-
цесса принятия
решений
Когнитивное картирование, ставя своей целью выявление про-
цессов мышления, предлагает интересную аналитическую модель.
Формализация процедур приводит к необходимости принятия
предположений о том, как индивидуумы выводят следствия; эти
предположения, однако, не подвергаются тестированию. Цели, ко-
торые ставит перед собой когнитивное картирование, более амби-
циозны в том отношении, что оно пытается воспроизвести мысли-
тельные процессы. В табл. 2 и 3 представлена попытка проиллю-
стрировать то, что предлагают рассматриваемые два подхода.
1. ОГРАНИЧЕНИЕ ОБЛАСТИ
НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ VS. КОНКРЕТНЫЙ ВЫБОР
Как уже утверждалось, политические предпочтения являются
зависимой переменной и для когнитивного картирования, и для
операционного кода, однако из нашего предшествующего обсужде-
ния следует, что способы концептуализации зависимой переменной
в этих подходах различны. Знание представлений, образующих
397
операционный код политика, может помочь в определении его
склонностей к выбору в процессе принятия решения, которые наи-
более правдоподобны в любой заданной проблемной области — да-
же если при этом пе исключается возможность таких действий
этого лица, которые могут быть совершенно несовместимы с пред-
ставлениями его операционного кода. В подобных случаях поведе-
ние объясняется другими переменными.
Когнитивное картирование предлагает объяснепие/предсказа-
пие выбора, совершаемого политиком. Так как в модели применено
логическое исчисление процесса принятия решения, опа дает точ-
ное распределение предпочтений политика. Отсюда ясно, что когни-
тивное картирование предполагает, что другие причинные пере-
менные, если они есть, уже оказали свое воздействие на политика
до того, как он высказал утверждения, зафиксированные в когни-
тивной карте. Следовательно, статус исходного материала, подле-
жащего кодированию, приобретает критически важное значение.
Очевидно, что при этом важно обеспечить возможно более полное
отображение понятий и каузальных утверждений, связанных с
проблемной областью; в противном случае когнитивная карта
быстро потеряет свою ценность. Например, использование когни-
тивного картирования в анализе процесса принятия решений в об-
ласти нефтяной политики Норвегии показало, что когнитивная
карта, учитывающая самые последние данные, позволяла более
адекватно имитировать реакцию политика на открытие нефтяных
месторождений21. Другими словами этот подход требует постоянно-
го учета новых понятий и каузальных представлений, порождае-
мых новыми событиями. Концентрируя внимание на представле-
ниях более высокого уровня общности, операционное кодирование
оказывается менее зависимым от новых событий.
Таким образом, операционный код ограничивает «область не-
определенности», в пределах которой с большой вероятностью ока-
жется возможное решение. С другой стороны, когнитивное карти-
рование при актуализации данного события и при наличии в карте
соответствующих понятий позволяет вычислить точное распределе-
ние предпочтений индивидуума.
То, что потенциальные значения зависимых переменных в ког-
нитивном картировании и операционном коде должны концептуа-
лизироваться по-разному, является логическим следствием исполь-
зуемых в этих подходах'процедур. Представления операционного
кода определяют/обусловливают «предпочтения в выборе». Опе-
рационный код позволяет выявить область возможного выбора.
Причем с представлениями операционного кода данного политика
может быть совместимым более чем один выбор. Когнитивная
карта порождает иерархию предпочтений возможных политиче-
398
Таблица 4
Проблемные области и концептуализация
зависимой переменной в когнитивном
картировании и операционном коде
Операционный код
Когнитивная карта
Проблемная область
Широкая
Например, индивидуаль-
ные особенности в
подходе к конфликту
Узкая
Например, «Война во
Вьетнаме»
Зависимая переменная
Область неопределенности
(Склонности в выборе)
Например, общая тенден-
ция к воинственности
или к приспособлению
Нерархизация понятии
ских альтернатив и более точно определяет рамки вероятного ре-
шения. Другой способ сказать это, возможно, мог бы свестись к
утверждению, что релевантные представления операционного кода
накладывают ограничения на процесс мышления и лимитируют
его — определяя область неопределенности, в которую вероятнее
всего попадает возможное решение. Однако так как это не объяс-
няет процесс мышления сам по себе, то его конкретные результа-
ты могут быть выданы только в случайной форме (как описание
случайного процесса).
В табл. 4 мы показали различия между операционным кодом и
когнитивным картированием в способах концептуализации зависи-
мой переменной. Операционный код вводит правила отбора аль-
тернатив. Эти «правила» определяются или обусловливаются
представлениями операционного кода. Когнитивное картирование
не выявляет правил, ограничивающих процесс обработки информа-
ции и выбор; оно, однако, предлагает имитацию этого процесса.
V. ПРОЦЕДУРА ТЕСТИРОВАНИЯ
Когнитивное картирование, в дополнение к обоснованности уже
обсуждавшихся правил вывода, предполагает, что кодируемый ма-
териал адекватно отражает понятия и причинные утверждения
процесса мышления. С теоретической точки зрепия представляется
важным построить структуру, охватывающую обширную и слож-
ную базу данных, которая позволяет разумным образом предста-
вить и проверить запутанную совокупность каузальпых взаимо-
действий.
399
Когнитивное картирование но сравнению с операционным ко-
дом дает возможность использования более строгого «теста» для
проверки того, что мы пытаемся предсказать и объяснить. С дру-
гой стороны, из-за более строгих методов тестирования когнитив-
ное картирование не позволяет использовать тот же способ объяс-
нения различных психологических проблем, имеющихся в обоих
подходах, который применяется в случае операционного кода.
Когда же при политическом исследовании осуществляется «заим-
ствование» чего-либо из социальной психологии, то важной зада-
чей становится критическое рассмотрение даже широко распрост-
раненных в ней представлений, потому что мы переносим теорию
в ту область, с которой социальные психологи обычно не имеют
дела. Анализ с использованием операционного кода позволяет сде-
лать это. Соответственно операционный код получает статус кон-
структа, а не модели; конструкт же нельзя «тестировать» в стро-
гом смысле этого термина.
В операционном коде исследуются гипотезы о равновесии и о
взаимосвязях между его представлениями. Поскольку стремление
к достижению равновесия принимается как данное, то вопрос о
том, как этот процесс реализуется в международных отношениях,
остается открытым для изучения. То же касается ковариантности
между представлениями операционного кода и склонностями, ха-
рактеризующими выбор в процессе принятия решений. Этот более
«изыскательский» подход допускает большую гибкость в формиро-
вании замысла исследования и выборе переменных. Это дает воз-
можность сконцентрировать анализ па существе обсуждаемой
проблемы. Аналитическая структура операционного кода, соеди-
ненная с проблемой исследования, становится руководством по ре-
шению поставленной задачи. Тем самым исследователь получает
больше возможностей оценивать свои собственные действия, что
способствует его работе.
В любом исследовании по операционному коду остается откры-
тым для изучения вопрос о том, в какой степени представления
операционного кода могут ограничивать политические предпочте-
ния и выбор. В когнитивном картировании — при наличии поня-
тий п связен между пими, а также их ценностных иерархий — по-
литические предпочтения и выбор альтернатив определяются па
основе правил вывода модели. Сама модель пе реагирует ни па
какие другие переменные, которые могут оказывать влияние па
данную ситуацию, если они пе рассматривались политиком в мо-
мент его интервьюирования (interviewing)*.
* Имеется в виду процедура получения от политика экспертной оцен-
ки. — Прим, пер ев.
400
Более «изыскательский» подход операционного кодирования,
тем не менее, также несет с собой нежелательные явления, свя-
занные с отсутствием возможности накопления результатов. Раз-
витие типологий операционного кода должно рассматриваться крк
шаг в направлении решения этой проблемы22. Кроме того, в иссле-
дованиях по операционному кодированию можно легко оказаться
в ситуации порочного круга. Эта проблема может возникнуть в
том случае, когда из наблюдений над определенного рода поведе-
нием некоторого лица выводятся его представления, а эти пред-
ставления используются для объяснения того же самого поведе-
ния23. В когнитивном картировании проблема порочного круга не
возникает.
Благодаря более формальным процедурам тестирования разра-
ботка схем исследования в когнитивном картировании представля-
ет меньшую проблему. То же относится и к накоплению резуль-
татов: в когнитивном картировании не встает проблема сравнения
результатов различных исследований.
VI. ОБОСНОВАННОСТЬ ПРЕДСКАЗАНИЯ/ОБЪЯСПЕНИЯ
В обоих подходах может быть использован один и тот же спо-
соб сбора данных. Однако до сих пор метод сбора данных с по-
мощью интервьюирования чаще использовался в связи с процес-
суальной моделью, чем в связи с операционным кодом, в котором
основной упор делается на письменной коммуникации определен-
ного вида.
При обсуждении предсказательной/объяснительной силы этих
двух подходов мы сконцентрируем внимание на проблеме получе-
ния обоснованной репрезентации представлений. Эта проблема
выглядит весьма серьезной. Сначала мы кратко коснемся сложно-
стей, связанных с надежностью процесса кодирования. Трансфор-
мация исходных данных в аналитические категории никогда не
обходится без проблем. Кодирование в когнитивном картировании
носит очень конкретный характер — тем самым устраняется за-
труднительная трансформация исходных данных в теоретически
определенные категории. Однако, в некоторых исследованиях по
когнитивному картированию используются более общие катего-
рии. С другой стороны, обобщающий характер категорий операци-
онного кода создает значительные трудности в отношении интер-
субъективной надежности кодирования (intercoder reliability)* и
* Понятие «интерсубъективной надежности кодирования» является
здесь характеристикой степени совпадения результатов кодирования, произ-
веденного различными лицами. — Прим, перев.
26 Язык и моделирование социального взаимодействия 401
обоснованности конструкта. До сих пор исследования по операци-
онному коду порождали много путаницы в том, что касается зна-
чений различных Категорий. Даже в когнитивном картирований,
при том, что понятия, отображаемые в когнитивной карте, нахо-
дятся на более низком уровне общности, проблема интерсубъек-
тивной надежности кодирования все же остается далеко не про-
стой. В дополнение к идентификации понятий кодирующему пред-
лагается кодифицировать и связи между понятиями для того, что-
бы обнаружить причинные утверждения. Кодированию подлежат
как эксплицитные, так и имплицитные каузальные утверждения.
Исследования по когнитивному картированию, однако, показали,
что приемлемые уровни интерсубъективной надежности кодирова-
ния могут быть достигнуты при привлечении к кодированию лиц,
прошедших соответствующую подготовку.
Проблема обоснованности в обоих подходах куда более серьез-
на, чем сложности, связанные с надежностью. Это происходит по-
тому, что высказанные в явном виде утверждения политического
характера в большинстве своем по сути инструментальны. Возь-
мите, например, ситуацию международных переговоров. Вряд ли
можно ожидать, что сказанное участниками переговоров на откры-
том заседании будет основанием для представления их «истинных
взглядов», особенно если предмет переговоров носит доверитель-
ный характер. Соответствующая проблема тщательно анализирова-
лась в исследованиях как по операционному коду, так и по когни-
тивному картированию24.
Ограниченность объема не позволяет нам в полной мере обсу-
дить здесь эту проблему, однако мы хотели бы обратить внимание
на тот факт, что, несмотря на невозможность непосредственной
проверки того, в какой степени закодированные исходные данные
являются обоснованной репрезентацией представлений лиц, пове-
дение которых мы пытаемся предсказать/объяснить (поскольку
мы имеем дело с внутренним состоянием индивидуумов), сущест-
вуют различные косвенные методы оценки обоснованности. На-
пример, в ситуации интервью ведущий может сознательно осла-
бить воздействие, которое могло бы побуждать эксперта использо-
вать именно инструментальные ответы. Тем не менее, не следует
скрывать, что эта проблема трудна и не может оказать серьезное
отрицательное влияние на обоснованность данных. Окончатель-
ного решения у нас нет; важно, однако, чтобы исследователь
достиг высокой степени искушенности в этих проблемах с тем,
чтобы можно было избежать возможных ловушек. Что касается
процедур когнитивного картирования, то они основываются на без-
оговорочном, неявном допущении, что «репрезентационная» мо-
дель обоснованна. а.
402
Ранее мы указывали на то, что предмет исследования в опера*
ционном кодировании входит в когнитивную карту в виде множе-
ства исходных предположений. Этого требуют более формальные
процедуры, используемые в когнитивном картировании. В процес-
се такого упрощения когнитивное картирование оперирует также
понятием статического времени. Когнитивное картирование стре-
мится охватить весь универсум понятий (под универсумом здесь
имеется в виду общее количество понятий, используемых индиви-
дуумом в связи с процессом принятия решений в определенной
проблемной области, относительно которой предпринимается по-
пытка предсказания) независимо от их центральности. Наличие
исчерпывающего списка понятий и их каузальных связей приоб-
ретает первостепенное значение для успешных предсказаний. Как
только индивидуум начинает использовать новые понятия, обосно-
ванность моделирования может уменьшиться. Учитывая динамич-
ность когнитивных процессов во времени, введение новых понятий
представляет серьезное препятствие. Это было ясно показано в ис-
следовании методами когнитивного картирования норвежской неф-
тяной политики25.
Когда происходят драматические события, появляются новые
понятия, и когнитивная карта требует «модернизации» для того,
чтобы можно было осуществлять успешные предсказания. При
изучении норвежской нефтяной политики мы спросили экспертов
с возможности открытия нефти и о последствиях этого события
(бывшего на том этапе исследования гипотетической ситуацией).
Сценарии политиков, касающиеся реализации такого события, бы-
ли не слишком изощренными. Используемых понятий было немно-
го, а доводы — незатейливы. После первого раунда интервьюиро-
вания открытие нефтяных месторождений произошло на самом
деле, и с теми же политиками были проведены повторные
интервью. Оказалось, что опыт обучения, учитывающий открытие
нефти, расширил множество понятий, связанных с обработкой ин-
формации о событиях такого типа. Благодаря происходившим дра-
матическим событиям, политик быстро овладевал новым знанием
и добивался большей изощренности в анализе проблемы. Как
следствие, возникали новые понятия и причинные утверждения.
Модель довольно успешно предсказывала первоначальные реак-
ции на открытие нефти; например, публичные высказывания по-
литиков и лиц, принимающих политические решения. Тем не ме-
нее, с течением времени открытие нефти стало предметным уроком
необходимости учета новых понятий.
Тем самым, результаты моделирования, основывающегося на
понятиях, которые использовались политиками до открытия неф-
ти, не позволяли столь же успешно предсказывать их уже более
26
403
продуманные реакции — их реакции после осознания ими пред-
метного урока. Однако после введения в карту новых понятий мо-
дель опять выдавала довольно успешные «предсказания». Это ис-
следование норвежской нефтяной политики показало, что обосно-
ванность предсказаний когнитивной карты зависит от полноты
отображения понятий. Если приходится сталкиваться с новыми
событиями, которые предварительно не обдумывались или с кото-
рыми, как в данном случае, политику не приходилось непосредст-
венно иметь дело, то обоснованность модели резко падает. Это
логически следует из самой модели — она претендует на предска-
зание конкретного выбора, что опять требует исчерпывающего
отображения понятий, релевантных относительно узко очерченной
ситуации. Успешность предсказаний на основе имитационной мо-
дели зависит от того, обдумал ли, обсудил или проговорил политик
во время интервью множество сведений, касающихся каузальных
отношений, о конкретном феномене, связанном с данной пробле-
мой — типа открытия нефти, как в нашем случае. Из изучения
норвежской нефтяной политики явствует, что обоснованность ис-
пользования понятий, соответствующих гипотетическому уровню
обсуждения открытия нефти, резко падает при моделировании по-
ведения политиков уже после того, как они прямо столкнулись
с событием, похожим на одно из обсуждавшихся гипотетически.
То, в какой мере возникновение новых понятий определяется
новыми событиями, зависит, конечно, от ригидности имеющихся
представлений; например, представления о холодной войне имеют
тенденцию к крайней ригидности. Имитационная модель не в со-
стоянии что-либо сделать с возможностью того, что реальные реак-
ции политика могут совершенно не соответствовать когнитивной
карте, полученной на основе интервью: когнитивное картирование
стремится к тому, чтобы оптимальным способом раскрыть процесс
мышления человека в любой конкретный момент времени.
В операционном коде учет новых событий представляет мень-
шую проблему в том отношении, что этот подход не исключает
других переменных, оказывающих каузальное влияние на ситуа-
цию принятия решений. Операционный код в меньшей степени
реагирует на новые события, потому что он имеет дело с фунда-
ментальными когнитивными ориентациями. С другой стороны,
уровень предсказаний операционного кода может привести к опас-
ности — к такой степени обобщения, что результаты анализа не
будут представлять интереса для исследования политических про-
блем. Во многих случаях интересны конкретные действия, которые
следует предпринять, а не общие склонности к различным спосо-
бам действия.
Другая сторона процесса упрощения в когнитивном картирова-
404
нии касается так называемой матрицы политических влияний
(policy impact-matrix), которая показывает результат воздействия
различных политических альтернатив на ценностные предпочте-
ния. Во втором раунде интервьюирования по проблемам, связан-
ным с открытием нефтяного месторождения Экофиск, мы попро-
сили экспертов заполнить матрицу политических влияний. Но по-
степенно становилось все более ясно, что политики испытывали
неудобство при ее заполнении — они утверждали, что матрица
предполагает упрощения, искажающие их собственный процесс
мышления. Это иллюстрирует проблему измерения, возникающую
в связи с умозаключениями о пользе и возможности, которые при-
сущи мышлению человека при оценке того, как выбор политиче-
ских альтернатив может влиять на желаемые результаты. Матри-
ца политических влияний в когнитивном картировании измеряет
как позитивное и негативное, так и нейтральное воздействие на
данную ценность, в то время как общая сумма воздействий в каж-
дом направлении не принимается во внимание. Двое из отвечав-
ших указали, что это представляет проблему. Другой заметил:
«Я сейчас заполнил матрицу, но вы все-таки не узнаете из нее,
как я в действительности думаю». Конечно, это известная пробле-
ма, однако она все же достойна упоминания, например, в связи с
характером реагирования моделей в исследованиях по когнитив-
ному картированию на расположение ценностей в иерархиях.
VII. ПРИМЕНИМОСТЬ
Обсуждение применимости не должно сосредоточиваться толь-
ко на уровне предсказания и доверия к предсказаниям, его сле-
дует также распространить на то, в какой степени модель позво-
ляет прояснить проблемы и сложные схемы умозаключений. Эта
последняя цель, возможно, даже более важна, чем предсказание,
как с «теоретической» точки зрения, так и с точки зрения «поли-
тической релевантности».
Теоретические предпосылки операционного кода определяют-
ся перечисленными выше десятью вопросами, ответы на которые
выявляют существенные представления — измерения мышления
политика. Вместо предсказания конкретных результатов выбора в
конкретных проблемных областях, он объясняет/предсказывает то,
как эти общие измерения могут ограничивать процесс обработки
информации и определять его направление. Представления опера-
ционного кода обеспечивают политика информацией о (а) прист-
растиях, характеризующих диагностирование ситуации, и о (Ь)
пристрастиях, определяющих выбор в процессе принятия реше-
ний. Операционный код предлагает теорию или множество гипотез
405
ё релевантности представлений в отношении их взаимного распо-
ложения и выбора политических альтернатив.
В. чем преимущество знания операционного кода некоторого
лица в противоположность наличию более или менее случайного
впечатления о том, как этот человек мыслит? Действительно ли
операционный код позволяет нам сказать больше о поведении че-
ловека в сфере политики? Это, конечно, касается прагматической
обоснованности конструкта. В принципе он предлагает нам реко-
мендации относительно того, как увеличить вероятность успеха в
предсказании и объяснении политического поведения. Критерий
релевантности предоставляет аналитический инструмент для отде-
ления (без особых сложностей) существенных элементов системы
представлений человека. Этот критерий придает смысл беспоря-
дочному множеству представлений и позволяет установить, как
они могут быть связаны между собой и как это, в свою очередь,
определяет выбор политических альтернатив. Мы можем сказать,
что операционный код обеспечивает построение «мостика» к дру-
гим личностным переменным (особенно к первому, второму и
третьему философским представлениям), а также к ролевым пере-
менным, к идеологии и к ситуационным переменным.
Операционный код в большей степени концентрируется на су-
ществе проблемы, в то время как когнитивное картирование с его
более строгими процедурами тестирования обращает основное вни-
мание на способность модели к имитации процессов мышления.
То, что когнитивное картирование выигрывает в конкретности, оно
теряет в степени обобщения. Кроме того, концентрируясь на про-
цессе мышления, имитационная модель может способствовать глу-
бокому проникновению в механизмы вывода умозаключений при
анализе политических проблем.
Оба подхода могут углубить понимание политиками факторов,
воздействующих на них как на лиц, принимающих решения, а так-
же того, что может оказывать влияние на поведение других людей.
Операционный код выделяет проблему воздействия на принятие
решений центральных представлений, которые обычно не обсуж-
даются, а принимаются как «неоспоримые истины», в то время как
когнитивное картирование позволяет увидеть не всегда очевидные
схемы вывода умозаключений.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Исследование этого см., например, в: Н о 1 s t i О. R. Foreign Policy De-
cision-Makers Viewed Psychologically: Cognitive Process Approaches. — In:
Bonham G. M., S h a p i г о M. J. (eds.) Thought and Action in Foreign Po-
licy. Birkhauser Verlag, Basel, 1977, pp. 9—74.
2 См., например: George A. L. The Operational Code: A Neglected Ap-
proach to Study of Political Leaders and Decision-Making. — “International
406
Studies Quarterly”, 1969, vol. XIII, pp. 190—222; а также Holsti 0. R. The
Operational Code as an Approach to the Analysis of Belief Systems: Final Re-
port to the National Science Foundation. Duke University, 1977. _. _
3 См., например: Bonham G. M., S h a p i г о M. J. (eds.) Op. cit., Ch. 7.
4 Heradstveit D. Cognitive Processes in the Middle East. — In: In-
vestigating the Operational Code Approach. Oslo University Press, 1979; Bon-
ham G. M., Heradstveit D., Narvesen 0., Shapiro J. M. A Cogni-
tive Model of Decision Making: Application to Norwegian Oil Policy. — “Coo-
peration and Conflict. Nordic Journal of International Politics”, 1978, N 2,
pp. 93-108.
5 Axelrod R. (ed.) Structure of Decision. The Cognitive Maps of Politi-
cal Elites. Princeton University Press, Princeton, N. J., 1976, p. 5.
6 Пример когнитивной карты представлен на стр. 394—395.
7 Пример репрезентации представлений операционного кода дан на
стр. 396.
8 Цитируется по Zimmerman W. Soviet Perspectives on International Rela-
tions 1956—1967, Princeton University Press, Princeton, N. J., 1'969, p. 19f.
9 В о n h a m G. M. et al., Op. cit.
10 См. превосходный обзор в: G e о г g e A. L. et al. Toward a more Sound-
ly Based Foreign Policy: Making Better Use of Information. Appendix D of the
Report of the Commission on the Organization of the Government for the Co-
duct of Foreign Policy, 1975, vol. 2.
11 Zajonc R. Cognitive Theories in Social Psychology. — In: Lind-
zey L., Aronson E. (eds.) Handbuch of Social Psychology, 2nd ed., vol. 1,
Addison-Wesley, Reading, Mass., 1968, p. 336.
12 Cm. Bell D. Twelve Modes of Pediction—A Preliminary Sorting of
Approaches in the Social Sciences. — “Daedalus”, vol. 93, Summer 1964.
13 Cm. Heradstveit D. Op. cit.
14 H о 1 s t i 0. R. Foreign Policy Decision-Makers Viewed Psychologically:
Cognitive Process Approaches. — In: Bonham G. M., Shapiro M. J. (eds.)
Op. cit.
15 Rosenberg Sh., Wolfsfeld G. International Conflict and the
Problem of Attribution. — Journal of Conflict Resolution, 1977, vol. XXI, № 1,
p. 75-104.
16 Fishbein M., Ajzen I. Belief, Attitude, Intention and Behavior. —-
An Introduction to Theory and Research. Addison Wesley, Reading, Mass.,
1975.
17 С о n v e г s e P h. E. The Nature of Belief Systems in Mass Publics. —
In: Apter D. (ed.) Ideology and Discontent. The Free Press, N.-Y., 1964.
18 Более точное определение индуктивных подтверждений и централь-
ности см. в: В о n h a m G. М., S h а р i г о М. J., N о z i с k a G. J. A Cognitive
Process Model of Foreign Policy Decision-Making. Stencil. Hhe American Uni-
versity, 1974.
19 В о n h a m G. M. et al., Op. cit.
20 Цитируется по: H о 1 s t i 0. R. A Typology of “Operational Code” Belief
Systems. Paper for the seminar “Approaches to Decision-making and Norwegian
Oil Policies”. Oslo, 1977, August 9—12.
21 Cm. Bonham G. M. et al. Op. cit.
22 Holsti 0. R. The Operational Code as an Approach to the Analysis
of Belief Systems..., Op. cit., p. 152.
23 Пример взят пз: George A L. The Problem of Circularity in Using
a Person’s Beliefs to Explain his Behavior. Stencil. Stanford University, July
1969.
24 Heradstveit D., Op. cit. (в печати). Axelrod R. Op. cit.
25 В о n h a m G. M. et al. Op. cit.
407
X. Р. Олкер
ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ, ТРАГЕДИИ
й СПОСОБЫ ИЗЛОЖЕНИЯ МИРОВОЙ ИСТОРИИ
Волшебные сказки выполняют роль
социальной утопии.
Р. Якобсон
Подобно всему живому сказка произ-
водит лишь себе подобных. Если ка-
кая-либо клетка сказочного организ-
ма становится небольшой сказкой в
сказке, опа строится... по тем же за-
конам, что всякая волшебная сказка.
В. Я. Пропп
Сущность выражается грамматикой.
Л. Витгенштейн
Тревожные времена рождают рефлектирующих мыслителей.
Как люди такой эры, мы смыкаемся с представителями иных вре-
мен, иных дисциплин и даже иных цивилизаций в стремлении по-
нять историю. Мы пытаемся осмыслить мир, в котором мы живем,
дабы различить, что мы можем изменить и чего не можем, пролить
свет на тот выбор, который мы можем сделать, вдохнуть разумную
надежду и внушить оправданную осторожность нашим потомкам,
придав достоинство нашей собственной краткой жизни, жизни на-
ших современников и тех, что были прежде и будут после нас.
Как преподаватель исторически ориентированного междисци-
плинарного курса международных отношений, я был поражен од-
новременно как центральным местом, занимаемым этими задача-
ми в литературе, которую я в последнее время рекомендовал моим
студентам, так и неудовлетворительностью предлагаемых в ней
объяснений. Среди написанных за последнее десятилетие или око-
ло того научных исследований, посвященных многообразным труд-
ностям нашего времени, пожалуй, больше всего внимания при-
влекли: а) исследования по глобальному моделированию, вызван-
ные к жизни широкими дебатами, которые организовал Римский
клуб в связи с «Мировой динамикой» Дж. Форрестера1 и б) выдер-
Hayward R. А1 к е г, Jr. Fairy Tales, Tragedies and World Histories: To-
wards Interpretive Story Grammars of Possibilist World Models. Cambridge,
Mass., MIT, 1983.
© by H. R. Alker, Jr., 1983
408
жанные в стиле «Анналов» исследования современных мировых
систем, стимулирующим образцом которым послужили сочинения
Ф. Броделя, особенно «Средиземноморье в эпоху Филиппа II»2.
Я думаю, одной из причин сравнительного успеха подобных иссле-
дований явилось то, насколько авторы и их единомышленники су-
мели соединить драматическую увлекательность с видимостью
исторического и/или научного правдоподобия и величием квази-
метафизической неизбежности, к которому искатели «полной исти-
ны» (включая меня самого) склонны относиться с особым подозре-
нием.
Методология форрестеровской «Динамики систем» обеспечива-
ет получение весьма эксплицитных и точных дедуктивных след-
ствий из гипотетических предпосылок, сформулированных в виде
модели процесса, описываемого нелинейными интегральными и
дифференциальными уравнениями. К сожалению, такие модели
часто не подвергаются или не могут быть подвергнуты эмпириче-
ской проверке на возможность реальных альтернатив, которая
была бы обоснована фактическими данными. Научный стиль Бро-
деля прихотливо соединяет исключительное богатство главным
образом повествовательных подробностей с неизбежной фрагмен-
тарностью количественных данных, относящихся к долгосрочным
экологическим и экономическим ритмам в жизни Средиземно-
морья. Хотя определяющая гипотеза экономического детерминиз-
ма часто служит Броделю и его последователям в качестве продук-
тивной эвристической посылки, поскольку изменения такого рода
часто влияют на события в мировой политике или служат услови-
ем для них, однако подобное влияние на Ренессанс, Реформацию^
а также связанные с ними великие войны и процессы династиче-
ской унификации в ранний период Нового времени само по себе*
обосновано недостаточно.
Представляется, что ни тот, ни другой подход не оставляет до-
статочно места для возможностей индивидуальных или групповых
ответов на огромные моральные, экономические и политические
следствия, вытекающие из этих объяснений. На самом деле, как
говорил Маркс, люди могут делать историю, будучи ограничены
контекстами и условиями выбора, которые история предоставляет
им. Как и почему они в реальности делают выбор в разнообразных
конкретных ситуациях — при этих объяснениях не очень ясно.
Здесь можно вспомнить монументальное «Исследование исто-
рии» Тойнби, которое успешно овладело воображением многих в
англоязычном мире в 1940—50-х гг. и было в 1956 г. охарактери-
зовано одним из критиков как «без сомнения, самое известное про-
изведение современной исторической науки»3. Вопреки всем пре-
тензиям Тойнби на научность и невероятному собранию свиде-
409
тельств, представленных в томах его книги, большинство крити-
ков, как представляется, усматривают в аргументах Тойнби недо-
статок логической последовательности и уязвимость для противо-
положных интерпретаций. Его формула «вызова и ответа» и его
теория стадий, переживаемых цивилизациями, возможно, слишком
мифологичны, слишком туманны, чтобы объяснить или предска-
зать подъем и упадок цивилизаций, но концепция Тойнби, по
крайней мере, предполагает значительные возможности для герои-
ческих форм человеческого выбора.
Жизнь — не миф и не волшебная сказка с гарантированным
счастливым завершением, не является она и неизбежной трагеди-
ей, охватывающей всю западную цивилизацию или весь человече-
ский род. Да и большинство политических и культурных лидеров
не являются героями в полном смысле слова. Следует ли из этого
необходимость воздерживаться от попыток интерпретировать ми-
ровую историю в категориях смысла? Или надо лишь стараться
избегать «идеологической окраски» при подобных попытках (ко-
нечно, если это вообще возможно)? Можем ли мы воздержаться
от мифологических, поэтических, моралистических и т. п. идеоло-
гических элементов, создавая научную историю запросов, ограни-
чений и возможностей нашего времени?
Я полагаю, что в конечном счете все исследовательские пара-
дигмы и традиции в социальных науках, несмотря на очевидное и
неизменное наличие в них «научности» в определенном объеме,
содержат также и мифопоэтические или морально-идеологические
элементы, эксплицитно или имплицитно (т. е. включенными в
свои «модели человека» или в модели того, чем он может стать)4.
К примеру, классическое «объективное» исследование Пелопон-
несской войны у Фукидида может быть убедительно интерпрети-
ровано как моралистическое действо, в котором мстительные боги
или богини карают Афины за моральный «гибрис»5*.
Если принять подобный довод, мы можем поставить те же во-
просы по-иному. Возможно ли как-то усовершенствовать те фор-
мы, в которых историческое научное объяснение касается ценност-
ных проблем, структурных ограничений и возможностей человече-
ского выбора, придающих, как представляется, всем великим изло-
жениям мировой истории рефлектирующий характер и драматиче-
скую силу морализирующего трагического действа или русской
волшебной сказки с ее иронической удачливостью? Могут ли наши
толкования, относящиеся к значимости исторических событий,
йакйм-то образом учесть или даже усилить очевидную способность
величайших историков захватывать наше воображение, возбуж-
* СМ. сноску на с. 304 наст. сб. — Прим. ред.
'410
дать наши моральные и политические страсти? Могут ли ойиглу-*
боко объяснить выбор, перед которым мы оказываемся, без того,
чтобы мы отрешились от нашего с трудом завоеванного обязатель^-
ства следовать «критерию фальсифицируемости» в построении на-
учной теории? , •
Дальнейшие размышления над примерами из Броделя,‘Фор-
рестера или Тойнби наталкивают на дополнительные эпистемоло-
гические и методологические вопросы. И. Валлерштейн,-ведущий
американский пропагандист броделианского подхода, вызывающе
указал на существенное различие в научных, стилях: «Использо-
вание громоздких словесных объяснений в большинстве историче-
ских исследований, как представляется, не оставляют возможно-
сти для квантификации. Величайшая трагедия общественных на-
ук в XX веке состоит в том, что столь значительная часть иссле-
дователей, работающих в этой сфере, столкнувшись с данной ди-
леммой, признала себя побежденными»6. Я не думаю, что капиту-
ляция— это правильный ответ па вызов Валлерштейна, подобно
тому как я не нахожу полностью справедливыми бесконечно по-
вторяющиеся критиками Форрестера упреки в приверженности к
неомальтузианской идеологии и в уклонении от высоких стандар-
тов эконометрических процедур (каковым стандартам часто .не от-
вечают имеющиеся у него исторические данные). Точно также я
не думаю, чтобы «квантификация» была единственным способом
формализации, необходимым или подходящим для достижения той
логической и эмпирической строгости и наглядности, которую ма-
тематические способы репрезентации придали столь многим есте-
ственным и общественным наукам. Мы должны расширить и углу-
бить сферу научно корректного моделирования, разрабатывая под-
ходы, пригодные для формального анализа теоретических п объяс-
нительных изложений мировой истории. Исторические свидетель-
ства, по большей части воплощенные в текстах, не должны апри-
орно либо сводиться к наборам квантитативных показателе^, либо
в противном случае игнорироваться вовсе.
Развивая новый научный подход к величайшим задачам об-
щественных наук — причинному объяснению социальных дейст^
вий, интерпретации исторических стереотипов и высочайших щ^Цт
меров человеческой самореализации, я предлагаю опереться
на достаточно систематические, успешно формализуемые, , но (прц
этом гуманитарные, критические и по большей части качествевдьде,
а не количественные описания повествовательных возможности,
представленные такими авторами, как Пропп, Якобсон, К.^^ерк,
Кемпбелл, Фуко, Фрай, Лукач, Принс, Рикер, Тодоров^ и
Абельсон, а также другие современные критики-литератур,оврч
ды, специалисты в области когнитивной науки и лингвирул^Дгтёк-.
41J
ста7. Моя посылка состоит в том, что исторические ограничения и
возможности скорее поддаются пониманию в терминах таких фор-
мальных конструктов, как сценарии Шенка и Абельсона, «сю-
жетные свертки» Ленерт, Рикёра и Уайта, или контекстно-связан-
ные трансформационные повествовательные грамматики типа тех,
что разрабатывали Принс, Тодоров, Мандлер и Джонсон, Б. Берк
и др.
Эти математические конструкты берут начало в критической
библеистике XIX в., особенно в герменевтике И. фон Хана и
О. Ранка8, и в ранних структуралистских описаниях русских
волшебных сказок, особенно в пионерской работе Проппа, а так-
же в более новых работах по логике, философии, математической
лингвистике и искусственному интеллекту. И так как в их рамках
могут быть переданы как качественные, так и количественные
причинные связи, эти модели в состоянии, по меньшей мере, обо-
гатить опыты глобального моделирования менее детерминистски-
ми, скорее разрешающими, чем предписывающими, и в большей
мере связанными с возможностью выбора способами научного по-
стижения действительности.
> Конечно, мировая история пе сводима к нескольким количест-
венным или качественным формализмам. Исключительное богат-
ство грамматических возможностей в естественных человеческих
языках противоречило бы утверждению об адекватности подоб-
ных упрощенных объяснений человеческих социальных дейст-
вий — индивидуальных или коллективных. О том же говорит боль-
шое разнообразие литературных жанров, как трагических, так и
комических, которые мировая литература предоставляет нам в на-
ших поисках возвышающихся над контекстом способов индивиду-
ального осмысления истории.
Несмотря на это, выглядят многообещающими некоторые вза-
имосвязанные и сравнительно новые квазиграмматические спосо-
бы подхода к пониманию в разных его видах: интерпретации,
объяснению, оценке. Повествовательные грамматики в настоящее
время интенсивно изучаются в лингвистике текста, когнитивной
психологии и искусственном интеллекте. Их квазиграмматические
ограничения дополняются набором технических операций, служа-
щих прагматически ориентированному порождению и свертыва-
нию текста. Поскольку. эти операции непосредственно сосредото-
чиваются на явлениях из царства человеческих чаяний, намере-
ний, действий и их причинных ограничений и при этом способны
охватывать как количественные, так и качественные «сюжетопо-
добные» исторические возможности, я готов держать пари, что в
будущем новые критические научные дисциплины, имеющие дело
с мышлением и текстом, смогут создать лучшие, более открытые и
412
человечески-значимые модели мира, использующие эти и подоб-
ные средства. Сосредоточение на повествовательных сценариях и
лежащих в их основе грамматиках сюжетов не только способству-
ет введению исследований международных отношений в рамки ди-
алектико-герменевтической традиции как науки о реконструкции
человеческих возможностей, оно также утверждает такое пред-
ставление о научной политологии, которое основывается на прак-
тическом стремлении к всемирной человеческой общности.
I. ОТ МОРФОЛОГИИ ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКИ
ДО «ПРОСТЫХ» ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫХ ГРАММАТИК
П ЭМОЦИОНАЛЬНО ЗНАЧИМЫХ «СЮЖЕТНЫХ СВЕРТОК»
В своем комментарии «О русских волшебных сказках» Р. Якоб-
сон рассказывает о разнообразных попытках, начиная с Пушкина,
выявить сущность русской прозы в ролевых структурах и последо-
вательностях функций классических волшебных сказок9. Он рас-
сказывает о «поразительном выводе» Проппа, состоящем в том,
что, несмотря на огромное разнообразие сказочных сюжетов, «все
волшебные сказки едины по своей структуре». Поскольку доказа-
тельства Проппа предвосхищают современные формальные описа-
ния компонентов интерпретирующих сценариев и повествователь-
ных грамматик, я позволю себе вкратце рассмотреть основания для
такого вывода, опираясь сразу и на очерк Якобсона, и на ориги-
нальную монографию Проппа...10*
Одним из простейших образцов является сказка № 131 по
6-му изданию «Русских сказок» Афанасьева. Она, кроме того, ил-
люстрирует сюжет похищения принцессы драконом, который для
Проппа является во многом «базисной» волшебной сказкой. Я вос-
произвожу здесь пропповскую кодовую запись для функционально
сокращенного текста сказки, а также суммарную формулу для
нее11.
«Царь, три дочери (начальная ситуация, i). Дочери отправляются гу-
лять (отлучка младших, е3), опаздывают в саду (рудиментарное нарушение
запрета, Ъ1). Змей похищает их \ (завязка, А1). Царь призывает к помощи
(клич, В1). Три героя отправляются на поиски (Cf). Три боя со змеем (борь-
ба—победа, Б1—П1), избавление девиц (ликвидация беды, Л4). Возвращение
), награждение (с3)».
i е3 Ь1 А1 В1 Cf Б1 —П1 Л4| с3 (1)
Для сравнения мы приводим здесь два новейших, альтернатив-
ных структурных описания той же, по существу, истории, которая
* Ссылки па Проппа в переводе даются по изданию, указанному в при-
мечании 10; кодовые обозначения также приведены в соответствие с этим
изданием. — Прим, перев.
413
в данном случае называется «Историей о короле» и рассказывает-
ся современным американским детям в ходе когнитивно-психоло-
гических исследований по запоминанию повествовательных струк-
тур. Первое описание основано на предлагаемом повествователь-
ной грамматикой, которую разработали Мандлер и Джонсон, под-
ходе к определению конкретных повествовательных структур, а
также более широких классов возможных повествований. Второе
описание — это анализ и синтез сюжетной структуры «Истории о
короле» на основе «аффективных сюжетных единиц» В. Ленерт.
Сперва необходимо прочитать таблицу 1, чтобы убедиться в
сходстве текстов, о котором мы только что говорили. Поскольку
текст, связанный с формулой Проппа не касается некоторых под-
робностей, как-то: почему дочери короля задержались на прогул-
ке в лесу или каким образом герои услышади о беде, постигшей
девушек, небесполезно сперва затратить некоторые усилия, чтобы
осознать соответствие в текстах.
Таблица 1
(1) Некогда жил король,
(2) у которого были три любимые дочери.
(3) Однажды три дочери пошли погулять в лес.
(4) Они так радовались,
(5) что забыли о времени
(6) и слишком задержались.
(7) Появился дракон
(8) и похитил трех дочерей.
(9) Когда он уносил их, они стали звать на помощь.
(10) Три героя услыхали этот крик
(11) и отправились спасать дочерей короля.
(12) Герои пришли
(13) и вступили в борьбу с драконом,
(14) и они убили дракона
(15) и спасли девушек.
(16) Затем герои благополучно вернули девушек во дворец.
(17) Когда король услыхал о спасении,
(18) оп наградил героев.
Вместе с «Историей о короле» (табл. 7) мы привели на схе-
ме 1 «грамматическую» реконструкцию этой истории, как ее осу-
ществляют Мандлер и Джонсон12. Переводя взор с нижней части
фигуры, где цифры соответствуют повествовательным элементам
таблицы, на верхнюю ее часть, мы увидим, что фигура представля-
ет своего рода грамматический разбор предварительно выделен-
ных 18 элементов истории. Каждому из этих элементов непосред-
ственно сопоставлен узел графа, помеченный как «состояние» или
«событие». Будучи трактуемы в качестве «внешних», состояния
относятся к имеющим место положениям дел в мире; «внутрен-
414
ние» состояния обозначают эмоции или иные ментальные состоя-
ния. «Внешние» события включают действия персонажей и изме-
нения в состоянии мира. Внутренние события или переживания
включают «мысли и планы, ощущения и такие своеобразные яв-
ления как „забывание44»13. Хотя в своей статье Мандлери Джонсон
не проводят более детальной классификации событий и состояний,
они обращают внимание на такой тип событий, который они на-
зывают «уведомлением»; это весьма напоминает замечание Проп-
па о том, что передачи сигналов следует формализовать особым
образом.
Продвигаясь далее по повествовательному дереву, мы приходим
к так называемым нетерминальным узлам в его структуре. Такие
узлы должны быть выведены еще до того, как будут опознаны
терминальные действия или состояния, которые соответствуют ре-
ально наблюдаемым элементам текста. Чтобы понять, как конст-
руируются нетерминальные узлы, следует исходить из корня дере-
ва — из наиболее обобщенного, абстрактного или «глубинного»
уровня в структуре графа. Такое изменение перспективы равно-
значно размышлению о том, каким образом волшебная сказка по-
рождается или вызывается из памяти, о способах понимания глу-
бинных уровней ее значения и структуры. Первое ветвление дере-
ва на схеме 1 отграничивает исходное обрамление действия (соот-
ветствующее подготовительной части Проппа, функциональное
строение которой описывается тремя первыми символами в фор-
муле (1)) от основной части, именуемой событийной структурой
сказки.
Определив обрамление или вводный план повествования, по-
смотрим: как оно развивается, каковы допустимые возможности,
из которых реализована одна, наличная? Именно к этой области
относятся некоторые из наиболее разительных утверждений
Проппа. Обе основные повествовательные линии в его обобщен-
ной формуле отправляются от злодейства или некоего вида недо-
стачи: либо вредитель должен быть побежден, либо недостача
должна быть устранена посредством решения неких сложных за-
дач; в повествованиях с несколькими ходами часто бывают необ-
ходимы решения обоих видов. Обсуждая те способы, какими раз-
нообразные сюжеты или варианты сюжетов могут быть выборочно
построены из 31 функции, Пропп утверждает возможность искус-
ственно создавать бесконечное количество новых сюжетов. Более
того, «если бы мы могли развернуть картину трансформаций», свя-
зывающих сюжеты и их варианты, можно было бы показать, что
«морфологически все данные сказки могут быть выведены из ска-
зок о похищении змеем царевны...»14
Пропп признает, что рассказчик волшебных сказок не незави-
415
СОСТОЯНИЕ*
СОСТОЯНИЕ @
1
ИСТОРИЯ О КОРОЛЕ
ОБРАМЛЕНИЕ ® СОБЫТИЙНАЯ СТРУКТУРА
эпизод
© РАЗВИТИЕ Г© ОКОН-
I-----------1-------г*
П НА- © развитие ©
ЧАНИЕ] ЧАЛО
ЭПИЗОД
СОСТО- НАЧАЛО
ЯНИЕ
2
СОБЫТИЕ
I-------Г
ПРОСТАЯ /7Л
РЕАКЦИЯ
ДЕЙ-
СТВИЕ
СОБЬТИЕ
г ’ Г* 1
ПРО- © ДЕЙ-
(ТАЯ СТВИЕ
РЕАК-
ЦИЯ
I-----1-----1 Г-1-!---!
СОБЫ- ВНУ- (с) ВНУ- СОБЫ- СОБЫ - © СОБЫ- СОБЬН
ТИЕ ТРЕННЕ ТРЕН- ТИЕ ТИЕ ТИЕ ТИЕ
3 СОБЫТИЕ НЕЕ- 67 8
4 СОБЫТИЕ
5
Схема 1. Исходная структура «Истории о короле». Узлы исход-
ной структуры, которые были опущены при переходе к струк-
туре поверхностной, заключены в скобки. Отклонения от ка-
нонической структуры заключены в прямоугольники. В круж-
ки заключены коннекторы: A (ND), T(HEN), C(AUSE)
сим в своем выборе, на его невероятную продуктивность или по-
рождающую способность наложены серьезные обусловливающие
ограничения: 1) общая последовательность функций, направляю-
щая развитие каждого «хода»; 2) персонажи истории или предме-
ты, выбранные для выполнения конкретных функций, могут абсо-
лютно или относительно ограничивать возможности заполнения
для других элементов повествования; 3) не все персонажи имеют
свойства, подходящие для конкретных функций; 4) существует
известная зависимость между начальной ситуацией и последую-
щими функциями15.
Как Пропп пишет несколько раньше: «Но подобно всему жи-
вому, сказка производит лишь себе подобных. Если какая-либо
клетка сказочного организма становится небольшой сказкой в
сказке, она строится... по тем же законам, что и всякая волшебная
сказка»16.
Представление Проппа — глубоко в духе Лейбница17 — о сказ-
ках, репродуцирующихся подобно монадам внутри сказок, предпо-
лагает, что сущность сказки есть нечто похожее на генетическую
416
27 Язык и моделирование социального взаимодействия
структуру приведенной выше формулы. Но он признается, что
пока еще не способен указать в точности, как происходят порож-
дающие трансформации, т. е. переписывания элементов.
Имея счастье работать в новейшую эпоху, когда всеобщее при-
знание получила математика хомскианских трансформационных
правил, Мандлер и Джонсон выдвигают некоторые конкретные
теоретические постулаты, касающиеся того, что Пропп называл
«логической и художественной необходимостью». При этом они
связывают отношением развертывания структуру событий и
состояний с «терминальными» узлами или элементами повествова-
ния. Взглянув на схему снова, мы видим, что она разбивает еди-
ный ход «Истории о короле» на три эпизода. Первый соответству-
ет «подготовительной» последовательности ie3bx в формуле Проп-
па. Второй, включающий события с 7 по 15, соответствует после-
довательности A^CfB1—ITJI4—сердцевине единственного «хо-
да» истории. События с 16 по 18 соответствуют функциям «возвра-
щения и награждения» по характеристике Проппа. Эти макросег-
менты повествования соединены особо закодированными связками
И и ЗАТЕМ, помеченными соответственно буквами A (AND) и Т
(THEN) в кружочках.
Грубо говоря, эти три эпизода составляют начало, середину и
конец «Истории о короле», хотя соответствующее грамматическое
правило в таблице 2 (ниже) не накладывает ограничений на чис-
ло допустимых эпизодов в событийной структуре повествования.
Эта стереотипная структурная триада повторяется в правиле о
преобразовании элемента- «эпизод», где бы он ни встречался при
выработке событийной структуры повествования, в последователь-
ность «начало — каузирует — развитие — каузирует — окончание».
Причинную связку, графически обозначенную знаком С (CAUSE)
в кружочке, Мандлер и Джонсон используют для того, чтобы свя-
зывать вместе элементы эпизодов; она передает представление о
том, что предыдущий узел графа представляет «достаточную при-
чину» для появления последующего узла. Введение этой связки от-
ражает попытку авторов, вероятно, не последнюю, формально оп-
ределить то, что создает простые (и некоторые более сложные)
виды повествований и выделяет их среди более «открытых» типов
повествовательных текстов.
Обеспечивая «повествовательную грамматику» для нашей взя-
той в качестве примера волшебной сказки, таблица 2 наводит на
мысль об обещанном в заголовке раздела переходе от морфологи-
ческих базисных сценариев к «простым» повествовательным грам-
матикам, но все еще не заполняет разрыва между ними. Кажется
необходимым сделать несколько замечаний. Рассматривая более
внимательно порождающие правила в таблице, отметим, во-пер-
418
to
Таблица 2
Список правил замены для повествовательной грамматики
СОБЫТИЕ—^СОБЫТИЕ ((
СОБЫТИЕ)) ((И СОСТОЯНИЕ))
НАЧАЛО
ФАБУЛА—^РАССКАЗ И МОРАЛЬ
РАССКАЗ—^СОБЫТИЙНАЯ СТРУКТУРА И ОБРАМЛЕНИЕ
ОБРАМЛЕНИЕ—I СОСТОЯНИЕ И С0БЫТИЕ I
I CUbbll НЕ |
СОСТОЯНИЕ—^СОСТОЯНИЕ ((И СОСТОЯНИЕ))
И
ЗАТЕМ
ПРИЧИНА
СОБЫТИЙНАЯ СТРУКТУРА—^ЭПИЗОД ((ЗАТЕМ ЭПИЗОД))
ЭПИЗОД—^НАЧАЛО ПРИЧИНА РАЗВИТИЕ ПРИЧИНА ОКОНЧАНИЕ
I СОБЫТИЕ I
I ЭПИЗОД I
рачтштиг I ПРОСТАЯ РЕАКЦИЯ ПРИЧИНА ДЕЙСТВИЕ I
iAOunuiL-। СЛОЖНАЯ РЕАКЦИЯ ПРИЧИНА ПУТЬ К ЦЕЛИ |
ПРОСТАЯ РЕАКЦИЯ—^ВНУТРЕННЕЕ СОБЫТИЕ ((ПРИЧИНА ВНУТРЕННЕЕ СОБЫТИЕ))
ДЕЙСТВИЕ—^СОБЫТИЕ
СЛОЖНАЯ РЕАКЦИЯ—^ПРОСТАЯ РЕАКЦИЯ ПРИЧИНА ЦЕЛЬ
ЦЕЛЬ—^ВНУТРЕННЕЕ СОСТОЯНИЕ
I ПОПЫТКА ПРИЧИНА РЕЗУЛЬТАТ |
| ПУТЬ К ЦЕЛИ ПРИЧИНА ПУТЬ К ЦЕЛИ I
ПОПЫТКА—^СОБЫТИЕ
РЕЗУЛЬТАТ— | CO?™ |
СОБЫТИЕ (И ЭМФАЗА)
ЭМФАЗА
ЭПИЗОД
ЭМФАЗА—^СОСТОЯНИЕ
ПУТЬ К ЦЕЛИ
ОКОНЧАНИЕ
Определение СОСТОЯНИЯ И СОБЫТИЯ и сддзок И, ЗАТЕМ и ПРИЧИНА, тевете,
вых, что хотя мир простых историй или фабул, которым мы зани-
маемся, не совпадает полностью с русскими волшебными сказка-
ми, но оба типа повествований содержат в себе «мораль». Во-вто-
рых, «путь к цели» представляет, на самом глубоком уровне абст-
ракции, то, что есть общего между пропповскими «ходами» «борь-
ба-победа» и «задача —решение»; поэтому правила, включен-
ные в таблицу 2, думается, могут быть использованы для предска-
зания, по крайней мере, формальной последовательности состоя-
ний и событий, включенных в формулы Проппа. В-третьих, ис-
пользование переходов типа «или —или», представленных в таб-
лице в виде прямых скобок, которые заключают в себе по несколь-
ку взаимоисключающих альтернатив, также объединяет данный
формализм с формализмом Проппа. В-четвертых, употребление
связок И, ЗАТЕМ и ПРИЧИНА, дополненных круглыми скобка-
ми, повторяемыми п раз, является расширенной версией идей
Проппа относительно связок. В-пятых, использование в схеме 1 уз-
лов, заключенных в квадраты, с целью четко показать, где не появ->
ляются элементы, предсказанные грамматикой, намного точнее, чем
пропповский подход к неясным или чужеродным формам (которые
юн обозначал буквой X). К тому же, это прямо включает данный
•способ генеративного и интерпретирующего моделирования в тра-
дицию научного анализа, основанную на «теории фальсифицируе-
мости». В-шестых, бесконечное разнообразие частных реализаций
данной грамматики связано с набором правил переписывания, ко-
торые позволяют событиям, состояниям и эпизодам включаться
внутрь самих себя — теоретически без ограничений: здесь мы име-
ем более адекватный формальный способ, используя то, что назы-
вается рекурсивными или самовызывающими логическими функ-
циями, порождать бесконечное разнообразие тематических вариа-
ций — и также сказок в сказках внутри сказок..., как того хотелось
Проппу.
Замечания другого рода касаются адекватности предположе-
ний, которые делают Мандлер и Джонсон, равно как и более общей
идеи повествовательных грамматик. Несмотря на значительную
техническую изощренность подхода, очевидно, что это всего лишь
промежуточный шаг в некоторой развивающейся области совре-
менных исследований. Помимо потребности в лучшем понимании
тех способов, благодаря которым повествовательные функции или
грамматические элементы могут быть осмысленно упорядочены,
существует потребность раскрыть глубинные уровни значения,
определяющие моральную силу подобных повествований. Так что
грамматика, думается, лучше передает синтаксическую компози-
цию текста, чем семантическую или прагматическую зависимости
между элементами повествований, выделенными Проппом. Интуи-
420
тивно, элементы, близкие к терминальным, в дереве повествования >
на схеме 1 в чем-то уступают по смысловому богатству аналогич-
ной передаче в приведенной выше формуле Проппа. Мандлер и
Джонсон в другом месте утверждали, что значение и употребле- 1
ние конкретных терминальных повествовательных элементов кон-
текстно-зависимы18; но тогда более адекватные с технической точ-
ки зрения правила преобразований, служащие порождению или
интерпретации поверхностного уровня текстов в терминах базис-
ных глубинно-семантических структур, также должны бы прини-
мать во внимание подобные взаимозависимости. Подобно тому, как
Пропп пытался ввести мотивировки и позитивные либо негативные
результаты выполнения функций, заманчиво пересмотреть охарак-
теризованные выше способы свертывания повествовательных
структур в направлениях, заданных разработками таких исследо-
вателей, как Миэн и Ленерт; разработки эти, в свою очередь, ле-
жат в русле изучения «концептуальных зависимостей», связанного
с именами Шенка и Абельсона. А именно, можно утверждать, что,
помимо всего прочего, глубинные семантические структуры, дей-
ствующие в качестве мотиваций, — это и есть то, что побуждает
людей, истолковывая мир, создавать и пересоздавать «царство по-
литики».
Движимая интересом к проблематике, связанной со свертыва-
нием повествования, В. Ленерт — отчасти в порядке реакции на
психологическую неадекватность повествовательных грамматик,
подобных разобранной, выше, — разработала процедуры анализа и
синтеза эмоциональных сюжетных единиц20. Ее интересы касались .
более высоких уровней — уровней центральных, аффективно на- !
груженных представлений, слагающихся каким-то образом в «сю-
жетную свертку», которую мы в состоянии легко вспомнить и из ]
которой рассказчик той или иной истории столь же успешно может
порождать вновь детально разработанные формы повествования.
Некоторые свидетельства21 и в самом деле указывают на то, что 1
представленные таким . способом повествовательные структуры •
вспоминаются легче, нежели исключительно глубокие, но весьма !
абстрактные структуры, образованные узлами графов и типичные
для повествовательных грамматик, вроде той, представление кото-
рой мы имеем на схеме 1. Поскольку методика выделения сюжет- '
ных единиц, предложенная Ленерт, весьма перспективна как спо- '
соб качественного формального анализа определенных базисных ।
представлений, заключенных в политических текстах, — а равно и
из-за того, что в один прекрасный день, быть может, сильные сто-
роны методики повествовательных грамматик смогут быть объеди-
нены с анализом сюжетных единиц, — я намерен вкратце изло-
жить и проиллюстрировать здесь принципы последнего.
421
л
Вспомним, что Мандлер и Джонсон различают внешние и внут-
ренние состояния. Аналогичным образом, Ленерт начинает с
огрубленной таксономии, различающей внешние события, позитив-
но или негативно оцениваемые конкретным деятелем (что соответ-
ственно символизируется знаками «+» и^и «•—»), и отграничивает
их от внутренних, ментальных, состояний (обозначаемых зна-
ком М), которыми могут быть цели, восприятия и другие когни-
тивные сущности. Она исчерпывающе определяет набор атомарных
или первичных единиц на основе пяти типов связей между этими
событиями и состояниями: мотивации (т), актуализации (а), пре-
кращения одного действия другим (t), эквивалентности (е) и аф-
фективной или коммуникативной каузальной связи между двумя
персонажами, обозначаемой диагональной линией. В схеме 2
(с. 423) перечисляются 20 первичных сюжетных единиц, которые
могут быть определены в системе Ленерт при использовании этих
элементарных составляющих.
Приняв ряд разумных договоренностей относительно кодирова-
ния, Ленерт оказывается в состоянии с определенной достовер-
ностью отображать эмоциональную структуру простых повествова-
ний. Схема 3 показывает как это выглядит, опять-таки на примере
«Истории о короле». Следует сразу же заметить, что действующие
лица здесь трактуются не как абстрактные ролевые типы (способ-
ные, по Проппу, получать множество переменных реализаций);
скорее, эти действующие лица или их классы — например, три до-
чери и три героя — различаются только тогда, когда различаются
модели их действий. Заметим также, что только одна стрелка каж-
дого типа может входить в состояния «М», « + » или «—», и таким
образом каждое действие или состояние, помеченное подобным
способом, по отдельности отождествляется и ассоциируется с обо-
значаемой им сверткой текста.
Схема 3 иллюстрирует результаты анализа эмоциональных свя-
зей для этой истории; она дает лишь очень косвенное представле-
ние о тех синтезирующих, полученных применением компьютер-
ной техники интерпретациях сверток, которые обеспечиваются
процедурами Ленерт. Чтобы оценить эти возможности синтеза, не-
обходимо определить более сложный набор «молекулярных» сю-
жетных единиц, основывающихся на элементарных единицах,,
представленных в схеме 2. Наш собственный последующий анализ
опирается на набор из 47 таких неэлементарных сюжетных еди-
ниц. Некоторые из типов неэлементарных сюжетных единиц (все
они встречаются в графе эмоциональных состояний для «Истории
о короле») представлены на схеме 4.
Исходя из 47-членного набора, мы находим на • схеме 3 40.кон-
кретных реализаций неэлементарных типов сюжетных единиц, из
422
I
Простейшие сюжешые едянйцЫ
» Задаваемые в терминах связей между эмоциональными состояниями одного персонажа /монадические/
М
а
+
УСПЕХ
М
а
НЕУДАЧА
m
М
ПРОБЛЕМА
м
АКТИВАЦИЯ
МОТИВАЦИЯ
М
УПОРСТВО
РАЗРЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ
СМЕШАННОЕ ЧУВСТВО
СКРЫТОЕ БЛАЖЕНСТВО
НЕГАТИВНЫЙ КОМПЛЕКС
ПОЗИТИВНЫЙ КОМПЛЕКС
ПОРАЖЕНИЕ
СМЕНА НЕГАТИВНЫХ
СОСТОЯНИЙ
СМЕНА НЕГАТИВНЫХ
СОСТОЯНИЙ
ИЗМЕНЕНИЕ НАМЕРЕНИЙ
Б. Задаваемые в терминах связей, между эмоциональными состояниями двух персонажей /диадические/
НЕГАТИВНАЯ РЕАКЦИЯ
ПОЗИТИВНАЯ РЕАКЦИЯ
ПРОБЛЕМА,
ОБУСЛОВЛЕННАЯ ИЗВНЕ
ВОЗМОЖНОСТЬ,
ОБЕСПЕЧИВАЕМАЯ ИЗВНЕ
ВНЕШНЯЯ МОТИВАЦИЯ
Схема 2
J
ДОЧЕРИ
Mq (хотят гулять)
аФ
+0 (гуляют)
ДРАКОЙ
ГЕРОИ
КОРОЛЬ
У (хочет захватить
1 дочерей в плен)
М2(хочет их похитить)
+1 (похищает дочерей)
—О (похищены)
4
М (хотят призвать
3 на помощь)
4.
М (хотят кричать
4 о помощи)
t
НАИБОЛЕЕ СВЯЗАННЫЕ СЮЖЕТНЫЕ
ЕДИНИЦЫ ВЫСШЕГО УРОВНЯ:
последовательные подцели героев
+2 (кричат о помощи)
од. (хотят спасти
ППИРПРЙЪ
(помощь
*>+4 подоспела)
(герои
прибывают)
Л (хотят добраться
б до дочерей)
а1
(добираются
до дочерей)
I а Л ( хотят уб
I 8 дракона)
-2 (убит)
( ХОТЯТ убить
м (хотят спасти
w7 дочерей)
ч
+5 (убивают дракона)
I —> +б (спасают дочерей)
----------------
/ V (хотят вернуть
М9 дочерей домой)
[ (возвращают
7 дочерей)
(выслушивает
8 рассказ)
СТЕРЖНЕВАЯ СЮЖЕТНАЯ ЕДИНИЦА
ВЫСШЕГО УРОВНЯ:
вставленные подцели героев
.. * (хочет наградить
М10 героев)
+10(попучают награду)
* (награждает
9 героев)
Схема 3, Граф эмоциональных состояний (по Ленерт) для
«Истории о короле»
424
УСПЕШНОЕ ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ЗАМЫСЛА.
м
м
к
+
НЕУДАЧА ВЫСШЕГО УРОВНЯ I
НЕУДАЧА ВЫСШЕГО УРОВНЯ 2
ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЕ ПОДЦЕЛИ
ВСТАВЛЕННЫЕ ПОДЦЕЛИ 1
УСПЕХ, ОБЕСПЕЧЕННЫЙ БЛАГОПРИЯТНОЙ
врзможностью
ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ
Схема 4
которых 15 не поглощаются никакими другими и потому рассмат-
риваются как единицы высшего уровня. То, что делает ленертов-
ская компьютерная программа, сводится к выявлению всех таких
заранее определенных сюжетных единиц в графе эмоциональных
состояний, обнаружению в этой сложной структуре, состоящей из:
допустимых интерпретаций, сюжетных единиц высшего уровня,
представлению их и их взаимосвязей, выявлению единиц, наибо-
лее связанных с другими, определению структуры повествователь-
ных центров и сцеплений и т. д.
Два результата такой компьютерной обработки даны на схе-
ме 3, из которой мы можем вывести также и третий. Наиболее
связанной сюжетной единицей высшего уровня оказываются по-
следовательные подцели героев, направленные на спасение доче-
рей короля, в то время как наиболее стержневой единицей выс-
шего уровня является структура направленных на это встроенных
подцелей героев (стержневые сюжетные единицы — это те, опуще-
ние которых могло бы привести к значительному разрыву в кар-
касе единиц высшего уровня). Соединение таких центральных и
стержневых единиц дает сюжетную свертку, очень похожую на
ту, которую человек реально хранит в памяти. В данном случаи
единицы высшего уровня — наиболее связанные и стержневые
единицы — начинаются с «соперничества» между героями и дра-
коном; затем идут, частично перекрывая друг друга, «последова-
тельные» и «встроенные подцели», о которых мы только что гово-
рили, с заключительным «обеспеченным благоприятной возмож-
ностью успехом» героев и последующим «вознаграждением» их
королем. Весьма импонирует близость между упрощенной переда-
чей этого ряда, выделенной в нижеследующую формулу (2), и
смысловым содержанием собственно пропповского функциональ-
ного фрейма:
]----ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЕ-ПОДЦЕЛИ (Герои)------. (2)
I I I
СОПЕРНИЧЕ----ВСТРОЕН- —УСПЕХ,-ОБЕСПЕ-------ВОЗНАГРАЖ-
СТВО (Герои, НЫЕ-ПОД- ЧЕННЫЙ-БЛА- ДЕНИЕ
Дракон) ЦЕЛИ (Герои) ГОПРИЯТНОЙ- (Король,
ВОЗМОЖНО- Герои)
СТЬЮ (Герои)
В заключение, допуская, что приведенные иллюстрации дела-
ют правдоподобной возможность создания частичных «грамматик
всемирной истории», которые походили бы на повествовательные
грамматики и были бы основаны на семантически и мотивационно
существенных сюжетных единицах; уместно спросить: а что такие
ученые, как Пропп, Якобсон, Мандлер и Джонсон или Ленерт, го-
426
ворят о том, почему их сравнительно простые формулы, графы и
грамматики настолько хорошо работают? Что на самом деле про-
исходит?
Выражаясь кратко, можно было бы утверждать, что простые
«сказки являются распространенной частью многих различных
культур, потому что они особо значимы и построены так, чтобы их
особенно легко было запомнить. Приведенные формулы и схемы
представляют различные версии исключительно простых и запо-
минающихся структур. Думается, подобные структуры необходи-
мы для того, чтобы сказки могли жить и распространяться в уст-
ной фольклорной культуре.
Но при этом по-прежнему остается открытым вопрос: а почему
сказки были столь распространенной чертой даже культур с высо-
коразвитой письменностью? В имплицитной связи с дискуссиями
об укорененных в человеке бессознательных архетипах, подобных
юнговским, Пропп предполагает, будто «основные, яркие моменты
нашей, в сущности очень простой схемы и психологически играют
роль некоторого корневища...»22 Но он признает и то, что большин-
ство элементов русской волшебной сказки — «чудесное рождение,
запреты, награждение волшебными средствами, бегство — погоня
и т. д.» восходит к «той или иной архаической бытовой, культур-
ной, религиозной или иной действительности», которая должна
привлекаться в качестве контекста для более полного сравнитель-
ного изучения смысла отдельных сказок23.
Якобсон идет дальше24. Он доказывает, что «волшебная сказка
выполняет роль социальной утопии». Поэтому он цитирует Лени-
на, сказавшего, что «на этом материале можно было бы написать
прекрасное исследование о чаяниях и ожиданиях народных»*. При
материалистическом прочтении можно бы трактовать схему Проп-
па как грамматическую сущность утопического порядка!25
И Якобсон вспоминает замечания Трубецкого к собранию сказок
Афанасьева относительно попыток нарисовать небо или рай, иное
царство, «лучшее место», где «легок хлеб насущный». «Стремясь
к этой цели, положительный герой должен овладеть „хитрой нау-
кой“ или, может быть, просто „идти, куда глаза глядят“»...
Якобсон рассказывает об имевших место после Октябрьской
революции попытках собирать новые сказки и определять подлин-
ность старых, опираясь на оценки крестьян. Эта методика обос-
новывалась тем аргументом, что народная сказка является ти-
пичным коллективным достоянием. «Обобществленные области ду-
ховной культуры... подвержены более строгим и более единообраз-
* См.: Бон ч-Б р у е в и ч В. Д. Воспоминания о Ленине. М., 1969, с. 418.—
Прим, перев.
427
ным законам, чем сферы, в которых преобладает индивидуальное
творчество»26. Если продукты коллективного культурного творче-
ства строятся в соответствии с поддающимися выявлению грамма-
тическими законами, далеко ли в стороне могут оказаться разно-
образные «смыслы», вкладываемые в изложения мировой истории
«коммунитаристами»*, подобными Тойнби, неомальтузианцами и
другими?
II. ТРАГЕДИИ И КОМЕДИИ О СИЛЬНОМ И СЛАБОМ
Что придает неомальтузианской математике Форрестера или
встающему перед Тойнби видению развития и упадка цивилизаций
драматический характер, величие героического поиска, с квазиме-
тафизической неизбежностью или необходимостью кончающегося
успехом или крахом? Можем ли мы, в научном плане, приобщить-
ся каким-то образом к трагической или комической мощи великих
исторических трудов, оставляя открытыми для мира, который мы
создаем, какие-то ограниченные возможности изменяться в зависи-
мости от того, что мы сделали, могли сделать или почему-нибудь
сделать не сумели? Существует ли чувствительная к контекстным
зависимостям, но имеющая разрешающий, а не предписывающий
характер наука об экологическом, историческом, политическом
развитии? Может ли она иметь отношение к обычным людям, как
к сильным, так и к слабым, а не к одним лишь героям, магам и
мифическим персонажам? Цитируемые выше мнения Проппа,
Якобсона и Витгенштейна, имеют тот смысл, что «необходимость»
и «драматическая мощь» происходят из чего-то, подобного повест-
вовательным грамматикам — из внутренних грамматических свя-
зей, определяющих самотождественность действующих лиц, пред-
ложений, повествований, драматических или исторических произ-
ведений, в порождении которых задействованы эти связи. Волшеб-
ные сказки, следуя схеме Проппа, каким-то образом должны иметь
счастливые завершения; трагедии также неотступно выражают
мысль о неизбежности краха, несмотря на доблестные усилия про-
тагонистов избежать подобных трагических окончаний. В мотива-
ционном плане комедии каким-то образом делают нас счастливы-
ми, возвращают нам веру в жизнь, в то время как трагедии вызы-
вают также своего рода эмоциональное очищение или катарсис, по-
требность в котором требует гораздо лучшего осмысления.
Какова же в таком случае «формула» или схема, которая как
бы лежит в основе почему-то «неизбежного» (как бы доблестна
♦ То есть исследователями, занимающимися структурой и эволюцией
человеческих сообществ. — Прим, перев.
428
(М2) Исходный обладатель
DO (Желанного Объекта)
Законная власть (LA),
регулирующая доступ к DO, Капулетти
MSA ------
Мифологический
саморазрушитель,
или Герой (Н)
— Ромео
— ISA
инструментом
самоуничтожения
Жаждущий (D),
или(М1) незаконный
обладатель DO - Ромео
Желанный объект (DO),
или (F) объект желания
и обладания - Джульетта
Схема 5. Базисная цепочка трагического сюжета (по Берку), подле-
жащая трансформациям и последующей идентификации персона-
жей; первая сюжетная линия «Ромео и Джульетты»
ему ни противостоять) трагического краха? А существует ли по-
добная мифологическая или поэтическая глубинная структура, по-
рождающая ожидание удачи? Почему эти формулы так действуют
на нас?
Поскольку математическая дедукция также несет в себе дух
неизбежности (по крайней мере для тех, кто чувствует уверен-
ность в отношении используемых ею предпосылок и убежден, буд-
то стандартная дедуктивная логика единственно пригодна для по-
лучения достоверных выводов), мы могли бы поискать ответа в
системных и формальных теориях поэтических жанров, охваты-
вающих, помимо трагедий и комедий, также рыцарские романы и
эпические поэмы.
Н. Фрай предпринял серьезную попытку разграничить комиче-
ские сюжеты и трагические по «обществоведческому» признаку —
изолирован ли герой от общества, окружающего его (трагедия) г
или органически включен в него (комедия)27. Потому комедии, как
и волшебные сказки, имеют счастливые в социальном плане окон-
чания, а трагедии — печальные. Б. Берк дает более активный ва-
риант того же самого различения, который помогает ответить на
поставленные выше вопросы.
«Трагически ориентированный мыслитель „инсценирует” крушение со-
циального порядка в воображаемом царстве мифа. Мы назовем это разруше-
ние социального порядка индивидуумом „саморазрушением”... В то время
как „Герой” воплощает активный, антисоциальный аспект мифологического
42»
.„саморазрушителя”, прочие актанты, вместе взятые, представляют пассив-
ный, социальный аспект этой воображаемой фигуры»28.
Цитируя многие из ранних работ Хомского по трансформацион-
ной грамматике, а также развернутую в целую книгу «грамматиче-
скую» трактовку Ц. Тодоровым «Декамерона» Боккаччо29, Берк
показывает, что трагическая структура многих пьес Софокла, Ра-
сина и Шекспира может быть осмыслена как «неизбежное» или
необходимое заключение обширного, потенциально бесконечного
в своем разнообразии ряда возможных преобразовании одной и той
же базисной трагической формулы, приведенной на схеме 5.
«Ядерной» идеей является добровольное или активно вызываемое
саморазрушение: типичный мифологический саморазрушителъ
(MSA) уничтожает (А) себя самого при посредстве орудия само-
разрушения (ISA). Схема 5 показывает, что в этот акт саморазру-
шения вовлекается также и общество: для Берка (ср. Пропп,
Мандлер — Джонсон) «Самость» — это абстрактная роль, актант,
а не просто конкретный индивидуум. Берк переопределяет своего
MSA как состоящего из «жаждущего» (D), его «желанного объ-
екта» (DO) и законной власти (LA), регулирующей доступ к же-
ланному объекту. Данное преобразование прямого объекта в цепоч-
ку базисного трагического сюжета также указывает на внутренние
компоненты одной и той же личности: Оно, Эго и Супер—Эго.
Прежде чем прокомментировать в этом свете различные вари-
анты изложения мировой истории, которые мы упоминали выше,
позволим себе проиллюстрировать подход Берка к «грамматике
трагедии» одним из наиболее детально разработанных у него при-
меров: основным, хотя не единственным сюжетом, заключенным в
«Ромео и Джульетте» Шекспира. На самом деле эта пьеса вклю-
чает также комедийные элементы (Ромео-таки женится на своей
любимой, но только на одну ночь), которые подавляет трагедия
их юношеского порыва и напряженной вражды в Вероне Монтек-
ки и Капулетти.
В качестве возможных источников испытываемого нами потря-
сающего чувства тождесавенности с этими влюбленными, прекрас-
ными, героическими, но родившимися под враждебными звездами,
мы могли бы вспомнить наш собственный юношеский опыт, про-
никнутый теми же саморазрушительными стремлениями, — или
наше самоотождествление с веком великих трагедий и соответст-
вующего самосознания, подобным Афинам в IV веке до н. э. либо
началу Нового времени, когда старый господствующий порядок
(или аристократический класс) неизбежно утрачивает способность
давать нам счастье. При меньшей экзальтированности, распрост-
раненные тенденции к самосокрушению знакомы нам всем. По су-
ществу. Берк видит истоки катартической власти трагедии в обе-
430
щании освобождения от этих травм, обещании нирваны, покоя
и смерти. Базисные мифо-поэтические формы комедии и трагедии,,
героического эпоса и чувствительного рыцарского романа явно*
аппелируют к глубинным уровням нашего сознательного и бес-
сознательного опыта.
Осмысляя сокращенную свертку реконструктивного анализа
Берка, предлагаемую на схеме 6, мы можем использовать отож-
дествления, заданные схемой 5, и потому их стоит просмотреть
еще раз. Глядя на схему 6 мы можем лучше всего определить ее
в качестве частичного эксплицитного изображения разрешенных
грамматикой трансформаций, преобразующих базисную цепочку
трагического сюжета (верхняя часть схемы) в четыре ключевых
примера саморазрушения в нижйей части схемы (S 1, S 7, S 9,
S 12), которые, вместе взятые, образуют сюжетную свертку суще-
ственной части «Ромео и Джульетты». Каждый из пяти уровней
таблицы представляет ступень в этом процессе; обозначения вида
«R с номером» (вместе со стрелками преобразований, когда их не-
слишком сложно рисовать) отсылают к эксплицитно сформулиро-
ванным правилам грамматических преобразований, приводимым в
тексте Берка (глава 3, всего 5 страниц). Как и в повествователь-
ной грамматике, которую предлагают Мандлер и Джонсон (табли-
ца 2) эти правила преобразований имеют разрешающий характер;
грамматическая теория налагает ограничения на возможные реа-
лизации, но не предопределяет их.
Не вдаваясь в детали (на обсуждение которых вообще-то на-
талкивает содержание этих схем и принимаемая в них система
обозначений), подчеркнем, что главная тяжесть, ложащаяся на
правила преобразований, состоит в выведении из базисной цепоч-
ки трагического сюжета 12 сюжетных цепочек базисного типа
(в середине схемы 6), а затем в изъятии формальных цепочек из
этого набора и в их пополнении с целью получить те конкретные
особенности процесса саморазрушения, которые характеризуют
данный сюжет. В своем тексте Берк затратил примерно девять
страниц на выработку 27 возможных вариантов для этих 12 типон
сюжетных цепочек, и все эти варианты задаются различными воз-
можностями заполнения субъектного и объектного актантов ь
базисной сюжетной цепочке. Внизу схемы дается завершение это-
го процесса, включающее множество изъятий, а также введение-
специфических собственных имен для субъектов и объектов и
конкретного варианта либо вариантов уничтожения («изгнание»
или «выведение из душевного равновесия» формально так же под-
ходят, как и «убийство») и используемых для него средств (на-
пример, меч, кинжал или нож, яд, горе).
В этом месте мы должны отметить, что повествовательные’
431
Базисная
сюжетная
цепочка
[н]_ Д _ D - ISA & 0 -A- LA - ISA & [н] — А — DO — ISA
............................................................................................
Mj-A-[p]lSA Mj - A-[p]-ISA Mi - A-[la] - ISA Mj-A-|la|-ISA F-A-[d61~ISA Г- A - [d6|-ISA
12 сюжетный
цепочек
базисного типа
4 цепочки,
ключевых
для данного
сюжета
Схема 6. Уровни сюжема «Ромео и Джульетты», порождаемые
«грамматикой трагедии» Берка
грамматики часто пренебрегают реальными и ощутимыми ограни-
чениями семантического или прагматического характера. Очевид-
но, что никто никого не может изгнать горем или отравить кинжа-
лом, не обмакнув его в яд; и соответствующие действующие лица
должны иметь возможность осуществить выбранный акт уничто-
жения и быть способны на это. В наличии должен быть некоторый
уместный репертуар, по возможности подсказанный обстоятельст-
вами; ситуативные ограничения не должны быть подавляющими.
Истинные возможности действий в жизни, как и в драме, могут
быть адекватно оценены только тогда, когда хорошо понят кон-
текст условий, которыми эти возможности обставлены. Если моти-
вирующая мощь поэтических форм отчасти проистекает из их спо-
собности воззвать к глубинам нашего «Я» независимо от их еже-
дневных контекстов, то научные перспективы, связанные с этими
формами, должны быть реализованы через эти контексты.
Могут ли исторические, не-мифологические «саморазрушители»
быть актантами в формулах Берка? Могут ли поэтические формы,
с их многими нереалистическими чертами, быть приложены к еже-
дневной жизни? Здесь опять-таки Н. Фрай дает весьма полезную
типологию, которая одновременно и отличает литературные формы
от жизни обычных людей, и соотносит их с этой жизнью. Вспом-
ним предложенное им разграничение трагического и комического
в терминах обособления героя от общества или интеграции в него.
К этому добавляются пять уровневых различений, определяемых
в зависимости от того, как способность героя к действию соотносит-
ся с нашей собственной: больше ли она, чем у нас, меньше или
примерно такая же30. Десять трагических и комических типов по
Фраю с подвариантами и иллюстрациями даны в таблице 3.
Эти категории наводят на далеко идущие размышления. Взгляд
на нашу реальность как на область большей частью «низкого ми-
метического модуса» до известной степени соответствует успеху в
повое время литературных произведений, посвященных обычным
людям, представителям «среднего класса», которые не могут быть
сильнее или слабее, чем мы с вами. Подобно тому, как каждый
человек движется к зрелости, наша цивилизация восходит по сту-
пеням все большего демократизма, что, однако, не означает исклю-
чительного ее отождествления с низкими литературными модуса-
ми в данном ряду. Эры радикального оптимизма в сфере социаль-
ного и политического развития могут быть более естественно и
глубоко связаны с установкой на счастливые, комедийные развяз-
ки, зависящие от случайных совпадений; или они могут быть дви-
жимы глубоко переживаемым трагизмом условий одинокого чело-
веческого существования — и изменения происходят лишь тогда,
когда меняются базисные сценарии и сюжетные возможности, либо
28 Язык и моделирование социального взаимодействия 433
Таблица 3
Типология модусов вымысла
(по Фраю)
Возможности героя в сравнении с нашими Трагический модус вымысла Комический модус вымысла
качественно выше воз- можностей кого-либо из окружающих наир., божественные) мифы, смерть Диониса мифологическая коме- дия спасения и искуп- ления; Христос и Аполлон
количественно превосхо- дят наши возможно- сти рыцарские романы, легенды романтическая комедия, протекающая в элеги- ческом, идиллическом прошлом
количественно превосхо- дят наши возможно- сти, однако герой су- ществует в той же сре- де, что и мы высокий миметический модус большинства эпических поэм и клас- сических трагедий (па- дение вождя) высокая миметическая комедия, напр., коме- дии Аристофана. Сме- шение героики и иро- нии
герои на нашем уровне низкая миметическая трагедия, «патос» низкая миметическая комедия, комедия но- вого времени; юмори- стический взрыв ирра- ционализма и абсурда
герои ниже, чем мы «маленький человек» как жертва иронии или злосчастья; снова бли- зость к мифу, напр., Чарли Чаплин ироническое изгнание козла отпущения
наши оценки, относящиеся к ним31. Периоды консервативной ори-
ентации не исключают подобных же сложностей при меньшей реа-
листичности надежд на изменения к лучшему.
Усмотрение для человека возможности окказионального герои-
ческого выхода за пределы нашего естественного окружения не
должно наводить на мысль, будто в этом отношении наша повсе-
дневная деятельность безнадежна. Существование трансцендент-
ных социальных и политических целей символического или даже
мифологического характера, утопий, в стремлениях к которым мы
коллективно и на законном основании проникаемся готовностью
убивать или умирать, драматически определяет наиболее сущест-
венные из политических акций. Когда мы описываем политических
или социальных деятелей в выражениях, отражающих их смехо-
434
творное несоответствие своей роли, или критикуем их за поправи-
мые неудачи, мы тем самым ставим их ниже нас самих. Мы пред-
полагаем, что можно изменить наш жребий, взяв нашу коллектив-
ную судьбу в наши собственные руки. Поэтому иронический кри-
тицизм, равно как героическое лидерство и мифологические фор-
мы интерпретации, будучи введены в надлежащие рамки, должны
играть свою социальную роль для достижения убедительного в
плане предполагаемых мотиваций критического и конструктивного
исторического анализа.
Теперь, наконец, мы видим некоторые существенные источники,
из которых проистекает привлекательность исторических повество-
вании Форрестера, Броделя или Тойнби. В высшей степени соби-
рательные, абстрактные пли безличные силы (героические спаси-
тели — основатели новых религий, макроэкологические преобразо-
вания п т. д.) весьма напоминают персонажей мифа. Являются ли
интерпретации истории, излагаемые этими авторами, комедиями,
посвященными сохранению существующих социальных ценностей,
или трагедиями об альтернативах развития, мотивационная притя-
гательность их в том и другом случае обусловлена читательским
самоотождествлением с этими изъятыми из контекстов и — по
крайней мере отчасти — мифическими деятелями. Объяснения бо-
лее глубокие, интерпретации более удовлетворительные и обла-
дающие большей движущей силой, социально-политические изме-
нения, плодотворные в смысле осуществления человеческой эман-
сипации, — все совершается с большей полнотой, когда обнаружи-
ваются имеющие место варианты понимания многообразных пер-
спектив и более тщательно исследуются реальные различия между
этими вариантами.
Например, исследования Форрестера почти неизменно подкреп-
ляют консервативную мораль, гласящую, что попытки либеральных
реформ представляют саморазрушение (из-за непредвиденных по-
следствий нелинейных обратных связей и т. д.). Сопоставление
многообразных компьютерных моделей для одних и тех же явле-
ний должно обнадеживать, даже если «популистствующих» техно-
кратов заставит сморщиться та потеря уверенности, которую пред-
полагает подобная открытость ситуации. Размышления Тойнби о
совместном воздействии «внешнего и внутреннего пролетариата»
на упадок империй в огромной степени стимулируют мысль, но его
апелляция к сверхчеловеческим «спасителям» или вера в их суще-
ствование, как бы служащее платой за обновление цивилизаций
во времена кризисов, возможно, в футорологическом отношении
слишком оптимистичны — или, если угодно, слишком пессимистич-
ны. Впечатляющая логическая строгость или подавляющее ко-
личество исторических свидетельств присовокупляют к привлекав
28*
435
тельности мифа свойства необходимости и неизбежности. Каждый
из авторов обогащает наше понимание того, как отдельные лица,
группы и более крупные социальные и экологические силы внеш-
не и внутренне взаимодействуют друг с другом. Поставить под
сомнение указанные «базисные» черты каждого из интерпретато-
ров истории — не значит отвергать поисковые возможности каж-
дой из исследовательских эвристик, не отвечающих впрямую кри-
терию фальсифицируемости; это значит лишь привлечь внимание
к существованию альтернатив и к необходимости при случае
серьезно изучать их, обращаться к ним и стремиться к синтезу
между ними.
Ш. КАКИМ ОБРАЗОМ ИНТЕРПРЕТИРУЮЩИЕ
ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫЕ ГРАММАТИКИ МОГУТ ОКАЗАТЬ
ДИСЦИПЛИНИРУЮЩЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА СОЗДАТЕЛЕЙ
ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ОБОСНОВАННЫХ ИЗЛОЖЕНИЙ МИРОВОЙ ИСТОРИИ
Данная работа предполагает, что на повестку дня выдвигается
необходимость в более совершенных попытках изложения мировой
истории, попытках, которые не ограничивались бы чистым описа-
нием и простым объяснением событии, в чем ошибочно усматри-
ваются функции «объективной» непнтерпретирующей истории.
Мы основывались еще и на признании того обстоятельства, что
первичный, хотя и не единственный материал историка составляют
тексты и что исторические произведения, будучи завершены, так-
же имеют форму повествований. Существует более глубокий, более
изобилующий контроверзами, чем это обычно предполагают, гомо-
морфизм между формами текстов, основанных на вымысле, каковы
рассказы или драмы, и научными историческими повествования-
ми. Это сходство было обосновано в другом месте и здесь будет
рассмотрено лишь вкратце, с целью резюмировать приведенные
аргументы.
Комментируя под философским углом зрения создание истори-
ческих трудов, такие авторы, как П. Рикер, так и X. Уайт32 при-
вели серьезные аргументы в пользу наличия соответствия между
беллетристическими и историческими формами повествований.
Обобщающий синтез их аргументов приводит к такой концепции
научной историографии,_ которая согласуется с тем, что мы стре-
мились подчеркнуть выше в этой работе, и дает этому рациональ-
ное обоснование.
Мы могли бы признать вместе с Гэлли, что «история — это
лишь вид по отношению к «повествованию» как роду», что это —
повествование о больших достижениях и неудачах людей, живу-
щих и трудящихся совместно в рамках обществ или наций. Более
436
того, об изложении истории можно думать как о витгенштейнов-
ской языковой игре, которая должна образовываться и преобразо-
вываться на грамматической основе. Очевидно, что интерпретация
в некоторой степени включается в процесс порождения подобных
повествований. Тем пе менее, приспособление исторического сви-
детельства к форме связного повествования квалифицируется как
способствующее объективности «нарративистское» объяснение,
поскольку оно эмпирично и поддается технике верификации и оп-
ровержения таким же образом, как научные теории. В то же время
искусство изложения, как и соответствующее искусство восприя-
тия рассказа требует, чтобы мы были в состоянии извлекать кон-
фигурацию из последовательности. Но научная история, хотя и
имеет общие с вымыслом интерпретирующие модели, соотносимые
с фактами, стремится к подходящей унифицирующей форме пове-
ствования, к тому виду поэтической деятельности, который в точ-
ности заключается в построении сюжетов. Как не может быть
истолкования в истории помимо повествования, так и пе может
быть истории без сюжета, при посредстве которого из нее
получается повествование определенного вида. Однако все же мо-
дель изложения в книге историка, составляющая его миф или сю-
жет, — это вторичный итог, сконструированный на основе налич-
ных свидетельств, тогда как для поэта вторичны именно детали.
Интерпретация выступает как на историческом, так и на мета-
историческом уровне. Подобно тому как интерпретация включает
обеспечение для цепи событий подходящей сюжетной структуры,
при которой эти события начинают представлять по своей природе
как бы «повествование определенного вида», — точно так же на бо-
лее фундаментальном уровне историку приходится устанавливать
и выбирать тот вид повествования, который ему нужен, среди ти-
пов изложения (комедия, трагедия, рыцарский роман, эпос, сати-
ра) и способов толкования (идиографпческий, контекстуальный,
органический или механицистский), предлагаемых ему нашей
культурой. В дополнение к этому в его историографической прак-
тике могут эксплицитно или имплицитно присутствовать различ-
ные типы формальной аргументации (например, дедуктивно-пози-
тивистская или более открытая диалектическая схема вывода) и
противоречащие друг другу гипотезы относительно устройства ми-
ра (каковы, например, по Пепперу, формизм, органицизм, меха-
ницизм, контекстуализм). Сюжетное воплощение может быть мыс-
лимо как осуществление всех четырех видов выбора.
Если мы допускаем, что создание научной истории является
деятельностью поэтической, связанной со сферой вымысла, то сле-
дует особо подчеркнуть приложимость представления о миметиче-
ском характере вымысла и к научной истории. Мимесис — это ме-
437
тафорическое или «иконическое приращение реальности», имити-
рующее не непосредственный эффект от событий, но их логиче-
скую структуру и значение. Трагический мимесис (или то, что
Фрай назвал бы высоким миметическим модусом) пытается, по
Аристотелю, представить человеческие действия в преувеличен-
ном виде. Так мир вымысла ведет нас в сущностную сердцевину
реального мира действий, представляя то, чего пе было в реально-
сти, тогда как подлинная история прошлого открывает утаенные
возможности настоящего или будущего.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Forrester J. W. World Dynamics. Cambridge, Mass., 1977; коммента-
рии см. Deutsch К. W., Fritsch В., Jaguaribe H., Marko-
witz A. S. (eds.) Problems of World Modeling: Political and Social Implica-
tions. Cambridge, Mass., 1977; Freeman Ch., Jahoda M. (eds.) World
Futures: The Create Debate. L., 1978; Meadows D., Richardson J.,
В r u c k m a n n G. Groping in the Dark: The First Decade in Global Modeling.
N.-Y., 1982.
2 Br and el F. La Mediterranee a 1’Epoque de Philippe II. 2-me ed., Pa-
ris, 1966; литературу см. в: Kinser S. “Annaliste paradigm?”—“American
historical review”, vol. 86 (1981), No. 1, p. 63—105. Этот богатый в прочих от-
ношениях обзор влияния, оказанного Броделем, не упоминает значительно-
го числа его последователей среди радикально настроенных экономистов,
социологов и политологов.
3 См. предисловие редактора в Montagu A. (ed.) Toynbee and History:
Critical Essays and Reviews. Boston, 1956, p. VII.
4 Роль «моделей человека» в исследовательских парадигмах обосновыва-
ется в моей работе: А1 к е г Й. R., Jr. Logics, dialectics, politics. — In: A1-
ker H. R., Jr. (ed.) Dialectical Logics for the Political Sciences. Poznan Stu-
dies in the Philosophy of Sciences and the Humanities, vol. 7, Amsterdam, 1982,
p. 65—94 n в A1 к e г H. R., Jr., Hurwitz R. Resolving “Prisoner’s dilem-
mas”. Washington: American Political Science Association, Test Edition, Chap-
ter 2.
5 Доказательства см. в моей работе A Ike г Н. R., Jr. The dialectical lo-
gic of Thucydides’ “Melian Dialogue”. — Paper presented at the 1980 meeting
of the International Studies Association, Los Angeles (рус. пер. см. настоящий
сборник, с. 282—313.
6 Wallerstein I. The Modern World System, vol. 1. N.-Y., 1974.
7 Единственная удовлетворительная библиография по этой проблемати-
ке, известная мне, подготовлена к изданию Д. Шнайдером. Хорошим вступ-
лением, однако, может служить монография Beaugrande R.-A. d е, D г е s-
s 1 е г W. Introduction to Text Linguistics. L.—N.-Y., 1980.
8 И. Г. фон Хан составлял списки различных фольклорно-повествова-
тельных формул в 1864 г. и позже; О. Ранк опубликовал свой психоаналити-
ческий «Миф о рождении героя» в 1909 г.; труды обоих авторов вкратце об-
суждаются во введении А. Дандеса к работе Рэглана «Герой традиции»,
см. D a n d е s A. (ed.) The Study of Folklore. — Englewood Cliffs, N. J., 1965,
p. 142—157.
9 J a k ob son R. Commentary. — In: Russian Fairy Tales, collected by
Alexandr Afanas’ev and translated by Norbert Guterman. N.-Y., 1973, at p. 636f.
438
10 П р о п п В. Я. Морфология сказки, изд. 2-е. М., 1969.
11 Пропп В. Я. Ук. соя., с. 115.
12 М a n d 1 е г J. М., Johnson N. S. Rememberance of things parsed:
story structure and recall.—‘Cognitive Psychology”, vol. 9, 1977, p. ill—151.
Приложимость формализма Хомского к семантическому содержанию текста
удачно обсуждается в Ryan M.-L. Linguistic models in narratology: from
structuralism to generative semantics. — “Semiotica”, vol. 28, 1979, No. 1/2,
p. 127—155; особо следует заметить критические замечания Райен в адрес
раннехомскианской работы Prince G. A Grammar of Stories. The Hague-
Paris, 1973.
13 Mandler J. Johnson N. S. Op. cit., p. 115.
14 П p о n п В. Я. Ук. соч., с. 103.
15 Пр опп В. Я. Ук. соч., с. 102.
10 П р о п п п В. Я. Ук. соч., с. 71.
17 О роли лейбницианского подхода в теории сообществ см.: Alker
Н. R., J г. From political cybernetics to global modeling. — In: Merritt R., Rus-
sett В. M. (eds.) From National Development to Global Community. L., 1981.
18 M a n d 1 e r J. M., J о h n s о n N. S. On throwing out the baby with the
bathwater. — “Cognitive Science”, vol. 4, 1980, p. 305—312; ответ на статью
Black J. В., W i 1 e n s k у R. An evaluation of story grammars. — “Cogniti-
ve Science”, vol. 3, 1979, p. 213—230, где с хомскианских позиций доказыва-
ется необходимость учета контекстных связей при построении адекватных
повествовательных грамматик.
19 М е е h a n J. R. The Metanovel: Writing Stories by Computer. Yale
univ. Department of Computer Science Research Report 74. New Haven, 1976;
Lehnert W. G. Plot units and narrative summarization. — “Cognitive sci-
ence”, vol. 5, 1981, p. 293—331. Как Миэн, так и Ленерт — ученики Шенка.
См. также работы Карбонелла и Дайера, вызванные к жизни исследованием
Schank R. С., A b е 1 s о n R. Р. Scripts, Plans, Goals and Understanding:
An Inquiry into Human Knowledge Structures. Hillsdale, N. J., 1977.
20 Помимо литературы, указанной в двух предыдущих примечаниях, см.
также Alker Н. R., Jr., Lehnert W. G., Schneider D. K. Two rein-
terpretations of Toynbee’s Jesus: explorations in computational hermeneutics.—
In: Tonf oni G. (ed.) Artificial Intelligence and Text Understanding. Quader-
ni di Ricerca Linguistica, 6, Parma, 1'985, p. 49—94.
21 Lehnert W. G., Black J. B., Reiser B. J. Summarizing Narrati-
ves. Mimeo, 1981.
22 П p о п п п В. Я. Ук. соч., с. 101.
23 П p о п п В. Я. Ук. соч., с. 104—105.
24 Jakobson R. Op. cit., р. 650f.
25 Н. Гир утверждает, что по убеждению Витгенштейна всякая необхо-
димость «грамматична и не связана с формальной логикой...» В отличие от
логических пропозиций, грамматические пропозиции всегда являются син-
тетическими априори. См. Gier N. F. Wittgenstein and Phenomenology: A
Comparative of the Later Wittgenstein, Husserl, Heidegger and Merleau—Pon-
ty. Albany, 1981.
26 Jakobson R. Op. cit., p. 641.
27 Frye N. Anatomy of Criticism: Four Essays. Princeton, 1971, p. 35.
28 В e r k e B. Tragic Thought and the Grammar of Tragic Myth. Bloomin-
gton, 1982.
29 Todorov T. Grammaire du Decameron. The Hague—Paris, 1969. Эта
работа явно послужила одним из образцов для Берка. Наиболее полным об-
зором послепропповской, в основном франкоязыческой литературы остается
Bremond С. Logique du recit. Paris, 1973.
30 F г у e N. Op. cit., p. 33—52.
439
31 Ср. дополняющее Фрая мнение Дж. Кэмпбелла: «Суждения Запада
основаны на непонимании реалий, описанных в волшебной сказке, мифе и
^божественной комедии искупления. В древнем мире им приписывался более
высокий, нежели трагедии, ранг, большая глубина постижения истины, боль-
шая сложность исполнения, большая логичность структуры и большая пол-
нота откровения. Счастливое завершение волшебной сказки, мифа и божест-
венной комедии души должно быть прочитано не как противоречие универ-
сальной трагедии человека, а как возвышающееся над ней... Трагедия — это
крушение форм и нашей привязанности к формам, комедия, буйная и без-
заботная, — это неисчерпаемая радость непобедимой жизни» (см. Camp-
bell J. The Него with a Thousand Faces. Princeton, 1972, p. 28).
32 White H. Tropics of Discourse. Baltimore, 1978, Chapter 2; Ricoe-
u r P. Hermeneutics and the Human Sciences. Cambridge—Paris, 1981, Chapter
11. Оба автора цитируют Аристотеля, Гэлли, Фрая, а Рикер также Уайта.
ПРИМЕЧАНИЯ
Д. Болппджер. Истина — проблема лингвистическая. Дуайт Л. Бо-
линджер (р. 1907) — американский лингвист, специалист по общему языко-
знанию, романской й германской филологии; для его работ характерно уг-
лубленное внимание к тонкостям взаимоотношения формальной и значимой
сторон языка. В 1963—1973 гг. — профессор Гарвардского университета. В
1972 г. был президентом Американского лингвистического общества. Речь,
лежащая в основе статьи, прозвучала во время последних ожесточенных
бомбардировок Вьетнама американской авиацией, сопровождавшихся как
пропагандистской кампанией в средствах массовой информации США, так
и оживлением противостоящей этой кампании «критики языка». Англо-аме-
риканская традиция «критики языка» имеет довольно значительную исто-
рию, формирование же «вьетнамского английского» («Vietnamese English»)
придало ей новый импульс (ср. работу Р. М. Блакара в наст, сборнике),
которым Болинджер в своем выступлении пытается воспользоваться для обо-
снования трансформации гражданского негодования в профессиональную
заинтересованность лингвистическими злоупотреблениями. Впоследствии
данная проблематика была развита Болинджером в его книге: Language: The
loaded weapon. London—N. Y., 1980.
Стр. 24. Л. Э. Сиссмен определяет жаргон... — Л. Э. Сиссмен (р. 1928) —
американский публицист.
...Мы слышим призыв Джеймса Тербера...— Дж. Г. Тербер (1894—1961) —
американский писатель, драматург и художник-карикатурист.
Стр. 25. — ...существовала преуспевавшая школа общей семантики. —-
«Общая семантика» — исследовательское направление, представленное име-
нами А. Кожибского (основатель, автор книги: Science and sanity. Lancaster,
1945—2ded.), С. Чейза, С. Хаякавы, А. Рапопорта (последний в 60-х гг. ото-
шел от школы и стал одним из ведущих специалистов по теоретико-игровому
моделированию). В теоретико-методологическом отношении положения «об-
щей семантики» не слишком оригинальны и представляют собой различные
следствия пз неопозитивистской по происхождению центральной идеи несо-
вершенства языка как опосредующего звена между сознанием человека и
внешним миром. Более известна «общая семантика» своей весьма развитой в
40—50-е гг. (на волне интереса к исследованиям пропаганды, проводившимся
в США накануне и в период второй мировой войны) организационной струк-
турой (международное общество, институт, журнал «ЕТС») и претензиями
на решение социальных проблем путем упорядочения употребления языка.
К середине 60-х гг. школа «общей семантики» утратила свое влияние.
Стр. 31. ...если вы предпочитаете считать, что перформатив вставлен,
когда он есть, а не опущен, когда его нет... — Автор имеет в виду дискуссию
441
между противниками и сторонниками т. п. «перформативной гипотезы»,
предложенной Дж. Р. Россом и Дж. Сэйдоком. Согласно этой гипотезе, в
глубинной структуре предложения всегда содержится перформатив, т. е.
глагол, уместное произнесение которого (обычно в первом лице) равносильно
выполнению обозначаемого им действия (я утверждаю, я советую, я обещаю
ит. п.). Одно пз актантных мест глубинного перформатива замещается ука-
занием на содержание пропозиции. При переходе к поверхностной структуре
глубинный перформатив может опускаться. Подробнее см., например: Д э й-
в и с о н А. Лингвистическое или прагматическое описание. Размышления о
«парадоксе перформативности». — В кн.: Новое в зарубежной лингвистике.
Вып. XVII: Теория речевых актов. М., 1986.
Стр. 32. ...поскольку составляющая the known world ‘изведанный мир*
является «синтаксическим островком», вопросы к ней не задаются... — Син-
таксическим островом, по Дж. Россу, называется конфигурация, к элемен-
там которой неприменимо некоторое правило, хотя структура в целом допус-
кает его применение. В данном случае имеет место неприменимость вопро-
сительных трансформаций.
Стр. 35. Генри Стил Коммаджер обвиняет администрацию Никсона... —
Г. С. Коммаджер (р. 1902) — американский историк и правовед, академик.
Стр. 36. ...впрочем, я не подумал о предельном случае семантического
обмана... — Известное предложение администрации США о присвоении ра-
кете MX названия «Хранитель мира», по-впдпмому, превзошло фантазию
автора. Следует отметить, что строго говоря, «Тор» и «Юпитер» — ракеты
промежуточной дальности, а «Зевс» («Ника-Зевс») — противоракета.
Стр. 37. ...нам уже давно пришлось заменить... бывшее Военное мини-
стерство... Министерством обороны... — Это произошло в 1947 г. в результате
слияния Военного и Военно-морского министерств.
X. Вайнрих, Лингвистика лжи. Харальд Вайприх (р. 1927) — западногер-
манский лингвист, профессор Мюнхенского университета, член Немецкой
академии языка и литературы, специалист по общему и романскому языко-
знанию и лингвистике текста. Книга-эссе «Лингвистика лжи» написана в
4964—1965 гг. в рамках конкурса научных работ на тему «Может ли язык
скрывать мысли?», организованного Немецкой академией языка и литера-
туры.
Стр. 45. Герман Кестен разворачивает эту мысль...—Г. Кестеп (р. 1900) —
немецкоязычный писатель, с 1933 г. в эмиграции, в послевоенные годы рабо-
тает в США. Удостоен ряда литературных наград и почетных званий, при-
суждаемых в ФРГ.
Стр. 55. «Слова и вещи» — это формула лингвистического метода... —>
«Слова и вещи» («Worter und Sachen») — исследовательская программа,
выдвинутая в 1912 г. Г. Шухардтом; она требует от лингвистики изучать
наряду со словами (и прежде них) обозначаемые ими вещи. Исследования,
выполненные под лозунгом «слова и вещи» (большая их часть публиковалась
в одноименном журнале), быстро проэволюционировали в сторону сближе-
ния с археологией, этнографией и историей материальной культуры. В
60-е гг. лозунг «слова и вещи» по-новому прозвучал в «археологии знания»
М. Фуко.
Стр. 61. ...Стефан Андрес, продолжая мысль Брехта... — С. Андрес (1906—
1970) — западногерманский писатель, известен, в частности, циклом романов
«Всемирный потоп».
Стр. 61. ...Рейхардт Баумгарт, отвечая на ту же анкету... — Р. Баумгарт
(р. 1929) — западногерманский писатель и литературный критик.
442
Р. М. Блакар. Язык как инструмент социальной власти. Рольв Миккель
Блакар (р. 1944) — профессор психологии в университете г. Осло. Для его
работ, как и для исследований его учителя, норвежского психолингвиста
Р. Румметвейта, характерно тесное соединение психо- и социолингвистиче-
ской проблематики. Статья, написанная в первой половине 70-х гг., представ-
ляет собой краткое изложение на английском языке книги «Язык как
власть» («Sprak er makt»), получившей в Норвегии значительную известность.
Стр. 92. Мы не касаемся здесь вопроса о том, осуществляет ли он воз-
действие преднамеренно... — Не связывая осуществление власти с намерени-
ями говорящего, Блакар с очевидностью занимает более широкую по срав-
нению с Д. Болинджером и X. Вайнрихом (наст, сборник) позицию, позво-
ляющую построить единые концептуальные рамки для описания механизмов
как лжи, так и прояснения истинного положения дел.
Стр. 104. Здесь уместно вспомнить четкое разграничение между it и thou
у Бубера... — Мартин Бубер (1878—1965) — еврейский религиозный философ
и писатель. Под it (нем. es) в его концепции понимается наблюдаемый мною
объект, под thou (нем. du)—личность вне меня, адресующаяся ко мне и ожи-
дающая моего ответа; если личность вне меня выступает как объект на-
блюдения, то она является it, и я одинок; только между мной и thou скла-
дывается подлинно двусторонняя связь. Построенная на основе различия свя-
зей между мною и it, с одной стороны, и thou—с другой, концепция диалога
человека и мира была применена Бубером для интерпретации иудаист-
ской культурно-религиозной традиции.
Стр. 109. ...говорится с симпатией или с иронией... — Здесь русский пе-
ревод пе вполне передает свойства оригинала: в некотором классе русских
предложений, к числу которых относится и Он опять/снова заболел, неиро-
ническое осмысление однозначно связано с размещением обстоятельства
опять!снова после подлежащего; при его препозиции имеет место ирониче-
ское пли сопряженное с выражением неудовольствия осмысление.
Стр. 115. Введенное Кожибским разграничение на «карту» и «террито-
рию»... — Введение А. Кожибским (см. комментарий к стр. 25) разграниче-
ния «карты», уподобляемой языку, и «территории», уподобляемой внешнему
миру, предназначено для демонстрации нетождествепностп слова обозначае-
мому им объекту внешнего мира.
Дж. Лакофф, М. Джонсон. Метафоры, которыми мы живем. Джордж Ла-
кофф (р. 1941) — американский лингвист-теоретик, профессор Калифор-
нийского университета (Беркли), один из ведущих специалистов по синтак-
сической семантике и лингвистической когитологии. Книга, несколько глав
из которой включены в сборник, написана им в соавторстве с молодым фи-
лософом Марком Джонсоном (Стэнфордский университет) и в значительной
мере основывается на теоретической положениях, выдвинутых Лакоффом в
работе «Лингвистические гештальты» (русский перевод отрывков из нее
опубликован в кн.: Новое в зарубежной лингвистике. Был. X: Лингвистичес-
кая семантика. М., 1981), однако с точкп зрения формы, а в значительной ме-
ре и в методологическом плане она сугубо оригинальна. Теория метафоры
как важнейшего инструмента человеческого познания излагается в ней в ме-
тафорических же терминах и принципиально неформально. Подчеркнуто ме-
тафорично и к тому же неоднозначно и название книги (ср. варианты пе-
ревода «рядом с которыми...», «согласно которым...»). Выбор глав для пере-
вода обусловлен тематикой сборника; по сути дела, в них затрагиваются вс&
три его подтемы, и в то же время выбранные главы дают достаточно адек-
ватное представление о книге в целом.
443
Стр. 129. Структурные метафоры... с простыми ориентационными и онтоло-
гическими метафорами... — Авторы перечисляют основные категории, на ко-
торые они разделяют метафоры. Структурные метафоры, о которых идет
речь в данной главе, метафорически структурируют одно понятие в терми-
нах другого. Ориентационные метафоры (главным образом, пространствен-
ные) ориентируют систему понятий в целом по отношению к другой систе-
ме понятий: так, СОЗНАТЕЛЬНОЕ это ВЕРХ, БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ—НИЗ;
БОЛЬШЕ—это ВЕРХ, МЕНЬШЕ—НИЗ п т. д. Онтологические метафоры по-
зволяют придать фрагментам нашего опыта статус некоторых объектов или
субстанций: ИНФЛЯЦИЯ — это СУЩНОСТЬ, РАЗУМ — МАШИНА и т. д.
Стр. 135. Эти метафоры подчеркивают... одновременно приуменьшают...—•
Высвечивание одних сторон метафорически интерпретируемого понятия за
счет приглушения других (посредством выбора различных метафор) рас-
сматривается авторами как одно из основных свойств и как одна из главных
целей метафорпзацип.
Стр. 141. Среди удивительных вещей, обнаруженных им в Беркли... —
В работе X. Перельмана п Л. Олбрехт-Тытекп (см. паст, сборник) описан-
ный случай рассматривается как «оживление» метафоры. В связи с интер-
претацией познавательного потенциала разбираемой метафоры уместно упо-
мянуть переход в политологии 70-х гг. от представления о разрешении кон-
фликта к представлению об управлении конфликтом (Доронина Н. И.
Международный конфликт. М., 1981, с. 95), а также резкое высказывание
X. Вайприха (наст, сборник, с. 65) относительно «окончательного решения».
Стр. 150. Категории для разновидностей объектов являются, тем самым,
гештальтами... — Следует учитывать, что авторы здесь аппелируют не к стан-
дартному пониманию гештальта в психологии, а к его трактовке, предложен-
ной (применительно к задачам лингвистики) Дж. Лакоффом в упомянутой
выше работе.
Стр. 152. ... Высказывались нами выше в дискуссии об Определении...—
Упомянутая дискуссия составляет содержание главы 19. В ней обосновыва-
ется теория определения, основанного на опыте, согласно которой понятия
•определяются (а) в терминах того, какую роль они играют в нашем опыте,
(б) преимущественно в терминах их интерактивных, а не ингерептпых
•свойств, и (в) посредством указаний прототипов и тппов отношений к прото-
типам.
Стр. 156. ...нечто вроде устройства Руби Гольдберга... — Р. Гольдберг
(1883—1970) — американский художник-карикатурист, инженер по образо-
ванию, лауреат Пулитцеровской премии 1948 г.; широкую известность ему
принесли рисунки, изображающие абсурдно хитроумные устройства, пред-
назначенные для выполнения чрезвычайно простых задач.
Р. Фишер, У. Юри, Путь к согласию. Хотя книга Роджера Фишера и
Уильяма Юри (из Школы права при Гарвардском университете) и стала
бестселлером начала 80-х гг., опа представляет собой изложение первых ре-
зультатов вполне академического начинания — т. н. Гарвардского проекта
изучения переговоров, активное участие в котором приняли также политологи
из Массачусетсского технологического института. Главы, перевод которых
включен в настоящий сборник, содержат общее изложение содержания кни-
ги и разбор некоторых особо интересных переговорных ситуаций.
Стр. 178. ...каждая сторона может иметь сложный состав, которым управ-
ляет вышестоящая организация... — Авторы в неявном виде упоминают тео-
рию «бюрократического решения», связанную, в частности, с именем амери-
канского политолога Г. Аллисона.
444
Стр. 182. ...участники переговоров решают задачу совместно... — Концеп-
ция переговоров как совместного принятия решения является одной из ос-
новных альтернатив стандартному взгляду на переговоры как на борьбу за
уступки.
Стр. 203. На знаменитом примере Томаса Шеллинга... — Т. Шеллинг
(р. 1921) — американский экономист и политолог, профессор Гарвардского
университета; его книга «Стратегия конфликта» («Strategy of Conflict». Cam-
bridge, Mass., 1960), в которой многократно упоминаются различные вариан-
ты данного примера, сыграла важную роль в формировании теоретико-
игрового подхода к изучению международных отношений.
X. Перельман, Л. Олбрехт-Тытека. Из книги «Новая риторика: трак-
тат об аргументации». Бельгийский юрист и логик Хаим Перельман
(р. 1912) — центральная фигура в брюссельской школе неориторики, сложив-
шейся в 50-е гг.; ему принадлежит наиболее существенная роль в возрожде-
нии интереса к риторическим исследованиям в современной науке. В сбор-
ник включен раздел нз написанной им совместно с Люси Олбрехт-Тытекой
книги «Новая риторика. Трактат об аргументации» — одного из основных
неориторпческпх трудов. Выбор раздела обусловлен тем, что в нем разбира-
ется проблематика, находящаяся в центре современных когнитивных иссле-
дований в гуманитарной области, — достаточно сослаться на наблюдаемый
ныне бум исследований по метафорике, который отмечается в рецензии на
входящую отдельными главами в наст, сборник книгу Дж. Лакоффа и
М. Джонсона (журн. «Language», vol. 59, 1983, № 1), а также на перспектив-
ность исследований по экземплпфпкации. В рамках общей концепции авто-
ров глава представляет собой анализ одной пз трех совокупностей ритори-
ческих приемов (аргументационных схем), различаемых в книге: это (1)
квазилогпческая аргументация, объемлющая традиционные приемы логиче-
ского доказательства, (2) аргументация, основывающаяся на структуре
реального, т. е. на сцеплениях, обусловленных последовательностью, сосу-
ществованием, символическими отношениями и (3) аргументация, обосно-
вывающая структуру реального. Аргументационные схемы взаимодействуют
между собой п могут рассматриваться в одной из двух аргументационных
перспектив: авторы различают процессы сцепления, или объединения
(liaisons) и диссоциации (dissociations); в переведенной главе рассмотрение
ведется в первой из этпх перспектив. Под «реальным» авторы понимают
мир установленных фактов, истин и презумпций. Подробнее о неорпторике
брюссельской школы см. обзор в кн.: Неорпторика: генезис, проблемы, пер-
спективы. М.: ИНИОН, 1987.
Стр. 207. ...соглашения относительно действия инерции... — Они обсуж-
даются в § 27, не вошедшем в перевод. Авторы исходят из представления, что
роль социальной инерции в соответствующих сферах подобна роли физиче-
ской инерции в материальном мире. «Инерционное» мышление и рассужде-
ние являются нормой, эксплуатируемой прп аргументации; для противодей-
ствия силе пнерции требуются известные усилия.
Стр. 209. ...любопытное рассуждение С. Вейль... — Симона Вейль (1909—
1943) — французский философ.
Стр. 210. ...Ален в большинстве своих речей... — Под псевдонимом Ален
выступал французский литературовед, крптпк и философ Эмпль Огюст Шар-
тье (1868—1951).
Стр. 215. Свои фантастические рассказы... Вилье де Лиль-Адан...—Филипп
Огюст Матиас де Лпль-Адан (1838—1889) — французский писатель. Был
близок к деятелям Парижской Коммуны, после ее поражения эволюциони-
ровал в направлении мистицизма.
445
Стр. 216. По мнению Э. Жильсона... — Этьен Анри Жильсон (1884—
1978) — французский философ-неотомист и историк средневековой фило-
софии.
Стр. 217. Вот как шевалье де Мере... — Жорж Брасен де Мере (1604—
1686; по др. сведениям ок. 1610—1685) — французский писатель и драма-
тург, один из предшественников классицизма.
Стр. 219. Автор «Риторики к Гереннию»... — Автор данного риториче-
ского сочинения, использовавшегося в средние века как учебник, неизве-
стен.
Стр. 220. ...пример святой Терезы воодушевляет христиан... — Св. Тере-
за (1518—1582) — реформатор ордена кармелитов, автор религиозно-мисти-
ческих трактатов и автобиографии. Канонизирована в 1622 г.
Стр. 222. Мы уже видели, что любое сравнение влечет взаимодействие
между его членами... — Это обстоятельство обсуждается в § 57, не вошед-
шем в перевод.
Стр. 223. ...о котором говорит Боссюэ... — Жан Бенинь Боссюэ (1627—
1704) — французский проповедник, историк и богослов, выдающийся сти-
лист.
Стр. 227. ...Екатерина Генуэзская в конце своего «Трактата о чистили-
ще»... Св. Екатерина Генуэзская (ум. в 1510) — монахиня ордена Бла-
говещения им. св. Марцеллины. Канонизирована в 1737 г.
Стр. 228. ...таков следующий отрывок из Колетт... — Габриэль Сидони
Колетт (1873—1954) — французская писательница.
Стр. 231. ...аналогия поддается развитию... — В дальнейшем авторы
употребляют выражения «развитие», «развертывание» и «расширение»
(аналогии) синонимии.
Стр. 232. ...что зависит от Единого... — Единое как первоначало
всего сущего — центральная категория философского учения Плотина
и неоплатонизма в целом.
Стр. 243. ...аналогию Скота Эригена... — Иоанн Скот Эригена (Эриуге-
на, ок. 810—ок. 877) — средневековый философ, последователь Платона и
Плотина, пантеист.
Стр. 243. ...аналогии Леконта дю Нуи... — Пьер Леконт дю Нуи (1883—
1947) — французский (с 1943 г. проживал в США) биолог и философ-
моралист; свои философские взгляды рассматривал как развитие и одно-
временно своего рода отрицание естественнонаучных представлений.
Стр. 244. ...когда Эуженио д’Орс... — Э. д.’Орс-и-Ровира (1882—1954) —
испанский философ.
Стр. 248. ...когда Питт приводит развернутую аналогию... — Имеется в
виду английский политический деятель Уильям Питт Младший (1759—
1806), в течение 1792—1801 гг. выступал с речами в парламенте о ходе
войны с наполеоновской Францией.
Стр. 257. ...читающий при этом воспринимает как «живые» те метафо-
ры, которые для носителя языка являются «спящими»... — См. примечание
к стр. 141.
Я. Хинтикка, М. Хинтикка. Шерлок Холмс против современной логики.
Яакко Хинтикка (р. 1929) — финский логик и философ; на русском языке
изданы десятки его работ, в том числе сборник избранных статей: Логико-
эпистемологические исследования. М., 1980. Переводимая статья написана
в соавторстве с женой Меррил Б. Хинтикка.
Стр. 278. ...семантические таблицы Бета... — Имеется в виду инстру-
мент логического исследования, предложенный в 1955 г. голландским ло-
гиком Эвертом Виллемом Бетом (1908—1964) (см. Бет Э. Метод семанти-
ческих таблиц. — В кн.: Математическая теория логического вывода. М.,
1967).
446
X. Р. Олкер. Диалектическая логика «Мелосского диалога» Фукидида.
Хейуорд Р. Олкер-мл. (р. 1937) — американский политолог, профессор
Массачусетсского технологического института. В течение последнего деся-
тилетия деятельность возглавляемой им группы и его лично была направ-
лена на разработку такой методологии социальных наук (и, в частности,
науки о международных отношениях), которая отвечала бы критериям
научной строгости и при этом не основывалась бы на далеко зашедшей
редукции объекта исследования и учитывала бы безусловно признаваемую
автором специфику гуманитарного знания. В рамках этих методологиче-
ских изысканий разрабатывался проект по применению рефлексивных ло-
гик для изучения дилемм безопасности, был выполнен ряд работ по теории
аргументации (к их числу относится настоящая статья). С начала 80-х гг.
совместно с Олкером работала известная специалистка по искусственному
интеллекту Венди Ленерт: ими была предпринята попытка применить
идеи макроструктурного анализа нарративных текстов (в т. ч. евангель-
ских) для объяснения механизма их воздействия на человеческое созна-
ние, а также их культурообразующих функций. Вторая из включенных в
наст, сборник статей Олкера содержит постановку соответствующей зада-
чи; технические средства ее решения предложены в работах Ленерт, а об-
суждение первых результатов — в статье: Alker Н. R., L е h п е г t W. G.,
Schneider D. К. Two reinterpretations of Toynbee’s ‘Jesus‘: Explaration
in computational hermeneutics. — In: “Artifical Intelligence and Text-Under-
standing”, ed. by G. Tonfoni (“Quaderni di Ricerca Linguistica”, 6). Parma,
1985.
Стр. 282. ...у приверженцев школы политического реализма... — Поли-
тический реализм — наиболее влиятельное течение в послевоенной амери-
канской науке о международных отношениях. Основоположник данной
школы — Ганс Моргентау (1904—1985); в идейном плане «реалисты» воз-
водят свои взгляды к Т. Гоббсу и Н. Макиавелли и порой к Фукидиду,
что оспаривается Олкером. Основной тезис «реализма», утвердившегося в
США не в последнюю очередь под влиянием краха предвоенной политики
«умиротворения» Германии, состоит в признании того, что решающим фак-
тором международных отношений является (широко понимаемая) «мощь»
(power) государств; при своем формировании «реализм» противопоставлял
себя «идеализму», апеллирующему к «морали» и «праву». Подробнее см.,
например, коллективную монографию «Современные буржуазные теории
международных отношений». М., 1976.
Стр. 283. ...и не софистика «дипломатического» толка... В этом месте
хорошо заметно противопоставление «исконного» понимания софистики как
философского течения, во многом подготовившего развитие диалектики
позднейшего негативно-оценочного понимания.
...и современных «неореалистов»... Используя в позднейшей (сентябрь
1987 г.) редакции статьи (учесть ее полностью оказалось невозможно по
техническим причинам) термин «неореализм», автор ссылается на его трак-
товку в сб. «Neorealism and its Critics», ed. by R. Keohane. N.-Y., 1986. Ес-
ли не вдаваться в подробности, то «неореализм» — это результат методо-
логической ратификации «реалистической» концепции в результате т. н.
«Великих дебатов» 60—70-х гг., начавшихся с нападок «модернистов» (пре-
имущественно под бихевиористскими знаменами) на «традиционалистов».
Стр. 284. ...отнюдь не позитивистски... — Как известно, одним из суще-
ственных позитивистских положений является отрицание возможности на-
учного подхода к этическим проблемам.
...исследователями проблем мира... — Исследование проблем мира (Pea-
ce Research) в западной политологии понимается терминологически, как
обозначение исследовательского направления.
447
Стр. 307. ...те, кто, подобно К. Дойчу... — Карл Дойч (1912—1980) —
американский ученый-политолог.
Р. Абельсон. Структуры убеждений. Роберт Абельсон (р. 1928) — про-
фессор Йельского университета (США), по первоначальным своим интере-
сам — специалпст по социальной психологии. Включенная в сборник рабо-
та находится па пересечении двух исследовательских традиции. С одной
стороны, это одна из первых (и повсеместно упоминаемая в последующих
исследованиях) попыток применить метод компьютерного моделпрованпя к
изучению политического мышления, с другой стороны — значительный
вклад в когитологпю, одна из первых иерархических моделей понятийных
структур. Работа над «идеологической машиной» положила начало сотруд-
ничеству Абельсона с Р. Шенком й его группой, результатом которого
стала книга: S с h a n k R. С., A b е 1 s о n R. Р. Plans, Scripts, Goals and
Understanding. Hillsdale, 1977, а также ряд работающих систем понимания
политических текстов; впоследствии идеи Шенка и Абельсона были во-
площены Дж. Карбонелом в системе POLITICS (см. кн.: Inside Computer
Understanding. Hillsdale, 1981).
Стр. 317. Первая часть данной главы... — В переводе сохранена апел-
ляция автора к своей работе п другим статьям из одного с ней сборника
как к главам коллективной монографии.
...о когнитивном соответствии и процессах каузальной атрибуции... —
Автор называет две наиболее влиятельные (п отчасти связанные отноше-
нием преемственности) концепции, сложившиеся в рамках когнптпвпстскп
ориентированной социальной психологии. Теория, точнее теории, когнитив-
ного соответствия исследуют влияние противоречий («несоответствий»,
«дисбаланса», «диссонанса») в когнитивной системе человека (конфликт
мнений, ценностей и т. д.) на его деятельность. Теория каузальной
атрибуции интересуется причинной интерпретацией, даваемой людьми по-
ведению окружающих. Подробнее см., например, хрестоматию: Современ-
ная зарубежная социальная психология. Тексты. М., 1984.
Стр. 332—333. ...в случае попыток Ральфа Нейдера захватить контроль-
ный пакет акций «Дженерал моторе»... — Р. Нейдер (р. 1934) — американ-
ский юрист и общественный деятель, известен своими выступлениями в за-
щиту гражданских и экономических прав рядовых американцев перед лицом
федеральных ведомств и монополий; впервые получил известность в 1965 г.
после выхода направленной против «Дженерал моторе» и ее продукции
книги «Опасен на любой скорости».
Стр. 335. Обратимся теперь к рассмотрению различных разновидностей
планов. — Раздел «Разъяснение понятия инструментального контроля», в
котором иллюстрируется контроль за действиями класса «trans» (а по сути
дела, толкуются понятия перемещения, получения и передачи физических
и ментальных сущностей), рассматривается автором как факультативный;
в переводе он опущен.
Стр. 341..югический формализм типа ЛИСП-нотации... — При компью-
терной реализации моделей диаграммы переводятся в выражения высоко-
уровневых языков программирования; в системах искусственного интеллек-
та, так или иначе работающих с естественным языком, чаще всего исполь-
зуется язык ЛИСП — в силу специфических преимуществ, обеспечиваемых
им при работе с большими списочными массивами.
Стр. 347..мы в рабочем порядке назовем их лабиринтами... — Перевод
условный; в оригинале используется авторский неологизм gatework, где
gate ‘ворота, задвижка’, a work — непродуктивный формант ср. net и net-
work ‘сеть’, frame и framework ‘рамка, структура*. Gatework, следователь-
но, — это нечто типа ‘система (из) ворот’.
448
Стр. 374. ...психологической тенденции к особой вигильности... — При-
нятый в психологии термин «вигильность» означает способность сосредо-
точивать внимание на новых впечатлениях.
Д. Херадствейт, О. Нарвесен. Психологические ограничения на приня-
тие решений. Статья норвежских политологов Даниэла Херадствейта и Ове
Нарвесена ориентирована на методологическую проблематику. Предпочте-
ние, отданное этой статье перед оригинальными публикациями по операци-
онному кодированию (например, принадлежащими Оле Хольсти) п когни-
тивному картированию (имеются в виду работы Роберта Аксельрода, Мо-
тыо Бонхэма, Майкла Шапиро), обусловлено тем, что она в достаточно ком-
пактной форме дает представление о двух основных практически ориенти-
рованных (следует помнить, что исследования по компьютерному модели-
рованию политического мышления, лежащие в русле, проложенном рабо-
той Р. Абельсона, — см. наст, сборник — носят преимущественно экспери-
ментальный характер) когнитивных методиках анализа политического
мышления; более того, авторам удается в ней предложить единый взгляд
на эти методики при всем их очевидном техническом различии.
Стр. 382. Первая группа вопросов из этого списка связана с основопо-
лагающими философскими проблемами... — Излишне напоминать о том,,
что определение «философский» используется в терминологии операцион-
ного кода не вполне корректно.
Стр. 384. ...хорошо известные положения, связанные, например, с обес-
печением когнитивного равновесия и с центральностью... — О когнитивном
равновеспп (соответствии) см. второе примечание к стр. 317; понятие цент-
ральности анализируется ниже.
Стр. 388. ...операционное определение центральности опирается на кри-
терий частотности... — Когнитивная карта составляется па основе текстов,
в которых идентифицируются каузальные утверждения, при посредстве
последних в соответствии с теорией каузальной атрибуции индивидуум
объясняет структуру проблемы (ср. с. 393). Очевидно, что чем чаще будет
встречаться в тексте некоторая переменная, тем более центральной окажет-
ся она с точкп зрения принятого определения когнитивной центральности.
Стр. 405. ...так называемой матрицы политических влияний... — Прямо-
угольная матрица размера тХп, где т — число значимых политических
концептов, а п — общее число ценностных концептов высшего уровня. Ма-
трица заполняется значениями из множества {0, 1, —1}: так, если i-тый кон-
цепт положительно (по какой-либо цепочке) влияет на /-тую ценность, па
пересечении i-той строки и /-того столбца ставится 1. Сравнивая суммы
элементов строки, можно ранжировать политические концепты.
X. Р. Олкер. Волшебные сказки, трагедии и способы изложения мировой
истории.
Стр. 409. ...выдержанные в стиле «Анналов» исследования современных
мировых систем, стимулирующим образцом которых послужили сочинения
Ф. Броделя... — Фернан Бродель (1902—1985) — французский историк, по-
четный доктор многих университетов, один из директоров (с 1946 г.) жур-
нала «Анналы», после смерти М. Блока и Л. Февра — лидер группирующей-
ся вокруг этого журнала историографической школы. В настоящее время в
издательстве «Прогресс» выходит перевод его фундаментального труда «Ма-
териальная цивилизация, экономика и капитализм, XV—XVIII вв.», т. 1:
Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., 1986.
Стр. 410. ...его формулы «вызова и ответа» и его теория стадий, пережи-
ваемых цивилизациями... — Подробнее о взглядах Тойнбп см., напр., вкн.:
29 Язык и моделирование социального взаимодействия 449
Семенов Ю. Н. Социальная философия А. Тойнби. Критический очерк.
М., 1980.
Стр. 432. Схеме 4 сопутствует следующее авторское пояснение: Исход-
ные обозначения даны в Схеме 3. Тире (—) соединяет элементы цепочек.
Знак «амперсанд» (&) соединяет целые цепочки. Значком «прим» (’) поме-
чен функциональный партнер того или иного сюжетного персонажа. Сим-
волы, взятые в квадраты, переписываются в соответствии с грамматически^
ми правилами, обозначенными символами R с соответствующими номерами.
Пунктирные линии указывают на опущение деталей трансформационного
процесса. S] & S7 & S9 & Si2 — итоговая сюжетная свертка по Б. Берку.
Стр. 437. ...каковы, по Пепперу, формизм, органицизм, механицизм и кон-
текстуализм... — Американский философ Стивен Пеппер в своей книге «Ги-
потезы о мироустройстве»' (Pepper S. World Hypotheses. A Study ib
Evidence. Berkeley, Los Angeles, 1942) ввел понятие недоступной для логи-
ческого обоснования «базовой метафоры» (root metaphor). Им рассматрива-
ются четыре «базовые метафоры» («сходство», «организм», «машина», «ис-
торическое событие»), па которых основываются упомянутые ОлкеролМ че-
тыре гипотезы о мироустройстве.
Стр. 437. ...интерпретация выступает... — Автор мыслит в категориях
традиции, противопоставляющей «интерпретацию», которая вкладывает в
историю «сверхсмысл» и не отвечает требованиям верпфицируемостп, и
«объяснение», приписывающее наблюдаемым событиям сюжетную структу-
ру, соизмеримую с этими событиями. Последняя процедура должна в не-
которой степени приближаться к позитивистским критериям «научности».
П. Б. Паршин
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
Абстрактный перформатив (см. так-
же перформативный глагол) 26
аллегория (см. также аналогия) М,
253
альтернативы выбора (см. также
выбор) 5
аналогия (см. также аргументация)
14, 217, 226—253, 255, 257—259,
263
— тема а. 227—238, 240—243, 245—
254, 259, 262
— фора а. 227—235, 237—238, 240—
256, 258, 262
антиобразец (ср. образец, см. также
аргументация) 219, 222—224
антифразис 218
антропоморфизм 46
аподиктический способ рассуждения
(см. также аргументация) 309
аргументация 10—11, 213, 218—220,
223—227, 237, 240, 250, 254—255,
259, 294, 437
— диалектические ходы и контрхо-
ды а. 286—290
----категорическое контрсужде-
ние 289—290, 292
----категорическое суждение 287—
288, 291—292
----осторожное суждение 287—289
----слабое различие/слабое исклю-
чение 289—290, 292—293, 310
----сомнение/осторожное отрица-
ние 288—292
----строгое/сильное разлпчие/ис-
ключенпе 289, 290
----условное контрсуждепие/
контрутверждение 289—292
----условное отрицание 288—291
----условное суждейпе/утвержде-
ние 288—290, 292
— логическая 12
— логическая компонента а./эппсте-
ма 12
— а. от частного к частному 209—210
— прагматическая 12
— прагматическая компонента а./
прагмема 12
— пропозициональное содержание а.
12
— социальный контекст а. 12
— а. с помощью метафоры (см. так-
же аналогия) 226—249
— а. с помощью иллюстрации (см.
также иллюстрация, ср. образец,
антиобразец) 214—219
— а. с помощью метафоры (см. так-
же метафора) 249—259
— а. с помощью примера/экземплп-
фикация (см. также пример) 207,
209, 211, 213
ассертивная морфема (да!нет) 64, 69,
70—71, 73—76
Бэпесианские теории вывода 272
Ведение переговоров (см. также пе-
реговоры, переговорная позиция)
— нечестное в. п. 194, 196
-----намеренный обман 196
-----психологическая война/борьба
196, 199—201
-----тактика позиционного нажима
196, 202—206
— постулаты в. п. 181—182
— принципиальное ведение перего-
воров/переговоры по существу де-
ла 174—175, 181, 184, 196
— стратегия в. и. 174
власть (ср. также воздействие) 89—
90—91, 101
воздействие (ср. также власть) 100,
107, ИЗ, 119, 121
29*
451
— социальное 91—92, 100
«возможные миры» 269
вопрос 72—73, 268—272, 279—280
— общий 73—74
— специальнып/частный 73, 279
вопросно-ответное соответствие 269,
277
восприятие 7
выбор (см. также альтернативы вы-
бора, принятие решений) 93, 95,
102, 104, 106—112, 116—117, 151,
347, 397—398, 404—406
Герменевтика 72, 412
гештальт (см. также фрейм) 150.
155—157, 159—161, 163—166
— измерения г. (см. также категори-
зация, мышление) 150, 1616
-----замысел 155. 160, 164—165
-----каузация 150, 155, 160—161, 164
-----компоненты/части 150, 155,
160—161, 163, 165—166
-----конечное состояние 155, 164
-----линейная последовательность
150, 160, 163
-----план 155, 161, 164
-----участники 150, 155, 160—161,
163, 166
-----цель 150, 155, 160—162, 164
-----этапы 150, 155, 160—163, 165—
166
гипербола 46, 253
глубинные семантические структуры
421
грамматика 31, 73
— трансформационная 430
грамматики сюжетов/повествователь-
ные грамматики 19, 413—414, 418,
421, 428, 431, 436, 439
— контекстно-связанные трансфор-
мационные 412
грамматическая форма 106—108
графы «сюжетных единиц» (см. так-
же грамматики сюжетов) 19
Двусмысленность 46
дедуктивное рассуждение 291
дедукция (ср. индукция, см. также
дедуктивное рассуждение) 265—
267, 269, 276—278, 281
дейктическая функция 110—111
декодирование (ср. кодирование, см.
также код) 93—94, 116—117
детерминация 54, 58, 02—63, 67—71
дефиниция 58—60
диалектика 72
диалектическое рассуждение/диалек-
тический способ рассуждения (см.
также аргументация) 291, 293, 309
дискурс 154, 169
Жаргон 24
Знание/знапия 7, 12, 16, 39, 378
— невербализованное 268—269
— обработка з. 6, 15—16
— представление з. 6, 11, 15—19
— трансформация з. 16
— фоновое з. 117, 276—277, 279
значение (ср. представление) 28, 52—
53, 69, 170, 249
— значение VS. представление 52, 66
— значение VS. реальный мир 34
— истинностное (ср. также истин-
ность) 106
— слова 49—51, 53—54, 57—59, 61—
62, 66
«Идеологическая машина» (см. так-
же система убеждений) 319, 377
измерение мышления центральное
(см. также мышление, гештальт,
операционный код) 385
иллюстрация (см. также аргумента-
ция с помощью иллюстрации)
214—218, 228, 236
индукция (ср. дедукция) 211, 214
институциональный анализ 6
интенсионал/содержанпе 49
интерпретация 8, 412
пнтерсубъективная надежность кодш
рования (см. также когнитивное
картирование, кодирование) 401—
402
информация (см. также знание!зна-
ния) 67, 63—74
— невербализованная (см. также
знания невербализованные) 274
— новая 74, 76, 108, 273
— предварительная 74—75
— «свободная» 110
— «связанная» 110
— фоновая (см. также знание фоно-
вое) 272—273, 275—276
ирония (см. также риторическая фи-
гура) 46, 76—82, 217
— сигнал и. 77—80, 82
искусственный интеллект 3—4, 6, 10,
13, 17—18, 333, 370—371, 412
истина/правда (ср. ложь, обман, см.
452
также теория истины) 7, 9, 23, 27—
29—30, 34, 39, 41—42, 44, 46, 55-
56, 61, 65—66, 74, 76, 85-86, 115,
140, 144, 147—148, 158, 160—161,
163, 166—170, 245
— абсолютная 167—169
— аналитическая 29
— историческая 29
— объективная 147—148, 169
истинность/пстпнный (см. также
оценка истинностная, значение
истинностное) И, 47, 68—69, 95.
146—147, 150-154, 156—157, 159,
162, 167, 169, 279
история культуры 3—4
Картина мира (см. также «модель
мира») 112
катахреза 257—258
категоризация 150—151, 153, 168
— измерения к. (см. также ге-
штальт) 150—151, 167—168
-----двигательной активности 163
-----перцептивное 163
-----функциональное 163
-----целевое 163
----- «часть/целое» 163
каузальная атрибуция (см. также
теория каузальной атрибуции) 318
каузальная цепочка (см. также ког-
нитивная карта) 388, 390, 392
«аузальное/прпчпнное отношение 107,
328, 370
каузальное утверждение 393, 397
квантор 279—280
кибернетика 3, 18
когитологпя/когпптивная наука/ког-
нитивная парадигма/когнитивные
исследования 4, 6—7, 13, 18—20,
411
когнитивная карта (см. также когни-
тивное картирование) 382, 384—
385, 388—389, 392—393, 397—399,
402—404
когнитивная наука (см. когитология)
когнитивное картирование (см. так-
же когнитивная карта, ср. также
контент-анализ, операционный
код) 381—382, 384, 388, 390, 392—
393, 396—406
когнитивный подход (см. также ко-
гитология) 7, 9, 11, 13—16
код 78—80, 93
— языковой 101
кодирование (ср. декодирование)
93—95, 111, 116—117
коммуникация 7—8, 41—42, 48, 78—
79, 88—90, 92—93, 104—106, 111,
118—119, 127, 378
коннотация 26
конструктивное отрицание (см. так-
же ассертивная морфема «да/
нет») 294, 310
контекст 28, 30, 48, 51, 53—55, 58—60,
62—63, 66—69, 89, 93, 98, 107, 112,
118—119, 152—154, 168, 251, 256—
258, 409, 433
— лингвпстпческий 26
— прагматический 8
— социальный 26, 30, 89, 102, 104, 118
контент-анализ (ср. также когни-
тивное картирование, операцион-
ный код) 121
конфлпкт/конфлпктная ситуация (ср.
также типы тем в уровни слож-
ности концептуальных структур)
4, 7, 173, 204, 347
концептуально-завпсимостный ана-
лиз/КЗ-апализ 323, 325, 370
концептуальные падежп (см. также
тппы атомов в уровни сложности
концептуальных структур) 326
— директивный п. 326
— инструментальный п. 324, 326
— объектный п. 326
— рецептивный и. 326
Лексика 26—27, 34, 38
'• лексикон/словарь 37, 319, 325
лингвистика 3—4, 42, 44, 64, 71, 76, 78
— математическая 412
— текста 411—412
литература 42, 81, 84—85
литературоведение 3, 10
логика 10, 14, 55—56, 71, 265—268,
266, 412
— аргументации 6
— диалектическая 286, 309
— (естественных) рассужденпй 6, 10,
16—17
— классическая 286
логический вывод 15, 265—267, 269,
276, 281
ложность/ложпый (см. также значе-
ние истинностное, оценка истин-
ностная) 47, 95, 146—147, 152, 154,
157, 167, 321
ложь (ср. истина1правда, см. также
обман) 7, 9, 23, 28, 30, 34—35, 39,
453
44—48, 56, 61—65, 68—69, 74—78,
81—86, 115
— Большая 35
— сигнал л. 82—85
— синтаксическая 34
— тотальная 74—76
— явная/пропозициональная 23
Математика 55—56, 88
матафора/метафорическое понятие
(см. также аргументация с помо-
щью метафор) 9—10, 14, 47, 65—69,
78, 126, 128—131, 133—135, 138-148,
159, 162—163, 165—166, 239—240,
242, 244, 249—254, 256—259, 274,
363
— действующая 256, 258
— конвенциональная 136—137, 146,
157—161
— концептуальная 127
— метафора VS. реальность 144—145
— новая/неконвенциональная/об-
разная/творческая 136—137, 143,
146, 159—162, 166
— онтологическая 129, 135, 158, 165
— персонификации 129
— пространственно—ориентацион-
ная 129, 158, 165
— ресурсная 136
— «спящая» 255, 258
— структурная 129, 133—134, 136, 159,
165
— субстанциональная/веществен-
ная 134—135
метафорическое слияние 252, 258
метод семантического дифференциа-
ла 120
мимесис 437—438
мненпе (ср. знание) 12
«модель мира» (см. также картина
мира) 7, 10-11, 14, 16, 413
мышление 18, 38—39, 59, 65, 396, 404—
405
— моделирование м. 4
---бихевиористическая модель м.
72—73
— — диалектико-герменевтическая
модель м. 72—73
— политическое м. 6, 18
Наблюдение 273—277
наплучшая альтернатива предпола-
гаемому соглашению (НАСП) (см.
также выбор, «нижняя граница»,
переговоры) 185, 187—189, 191—
193, 196
нейрофизиология 3
неравновесие/дисбаланс/«когнитив-
ный диссонанс» (см. также тео-
рия когнитивного диссонанса, ср.
равновесие когнитивное! баланс)
соответствие!стабильность) 6, 390—
391
«нижняя граница» (см. также наи-
лучшая альтернатива предполага-
емому соглашению) 179, 183, 186—
188, 193
номинация 34—36
«Обеспечение возможностп» (см.
также уровни сложности концеп-
туальных структур) 333—334
обман (см. также ложь) 23, 35, 77
образец (см. также аргументация,
ср. антиобразец) 219—226
объяснение 412
ономасиология (см. также семанти-
ка) 55
онтологический статус посылки [ар-
гументации] 13
онтология мира 7
операционный код/операционное ко-
дирование 381—382, 384—389, 391—
393, 396—406
опущение
— агепса 31—32
— перформативного глагола 31
— эксперпенцера 39
ориентация 163, 165
ответ 72—73
— полный 277
— частичный 277
оценка 6, 412
— альтернатив 5
— истинностная 6—7
— структура о. 6
оценочные признаки 38
Память 271
паралингвистика 38
пасспвизация перформативов (см.
также перформативный глагол) 33
переговорная позиция (см. также ве-
дение переговоров, переговоры,
спор о (исходных) позициях)
175-178, 181-182
переговоры/процесс переговоров (см.
также ведение переговоров) 7, 13—
14, 173—175, 179—180, 190—193,
196—197. 199. 201—204, 206, 402
454
— многосторонние 178
— подготовка п. 184
----аналитический этап 184
----этап планирования 184
----этап обсуждения 184
— тактика п./«правила игры» 194—
196
— уровни п. 180
переменная (см. также когнитивное
картирование)
— зависимая 387. 392, 397—398, 391
— каузальная/причпнная 397—398
— независимая 392
— понятийная 382
перформативный глагол (см. также
абстрактный перформатив) 31—
32
планирование (см. также уровни
сложности концептуальных струк-
тур) 333
поведение 72
повествовательные грамматики (см.
грамматики сюжетов)
подлежащее 29
позитивизм 284
политология 413
понимание 8, 10, 148, 150, 158—159,
161, 163—170, 412
— высвечивание при п. 164, 166
— косвенное п. 164—166
— прототип в процессе п. 164, 166
— прямое пепосредственное п. 163
— прямое VS. косвенное п. 165
— фон п. 164—165
t понятие 56—60, 63, 104
- понятийная спстема/концептуальная
система (ср. также система убеж-
дений) 126—127. 129, 131, 136,139,
143—144, 148, 166-168
порождение речи 7
правила разговора 42
практическое диалектическое рас-
суждение (см. также аргумента-
ция) 286
предикация 35
предложение 48, 51—53, 69
предпосылки/предположения 109—
110, 112
представление! (ср. значение) 52—
55, 58—59, 61—62, 66, 69
представленпег (см. также когнитив-
ное картирование, операционный
код)
— инструментальное 383, 389, 393,
396
— периферийное 384, 387
— философское 383, 389
— центральное/центральность 384—
386—388—391, 393, 403, 406
пресуппозиция 23, 26, 277, 279, 281
пример (см. также аргументация с
помощью примера/экземплифика-
ция) 208—210, 212, 214—216, 218,
225, 228, 236
— пример VS. иллюстрация 214
принцип (когнитивного) баланса (см.
также когнитивное картирование,
теория когнитивного равновесия)
320, 366
принцип полноты данных 272—273
принятие решений (см. также вы-
бор) 5—7, 11, 36, 318, 381, 384—
388, 393, 397—398, 400, 403—406
притча (см. также аналогия) 253
проецирование (см. также понима-
ние) 148—150, 154, 157—159, 170
пропозиция 28, 31
«пропускной режим» (см. также ти-
пы планов в уровни сложности
концептуальных структур) 345—
346, 365, 367
процессуальный подход 393
психолингвистика 88, 118—119, 322
психология 42, 46, 88, 316
— когнитивная 412
— социальная 6, 121, 379, 381, 400
Равновеспе (когнитивное)/баланс/
соответствие/стабпльность (ср.
неравное есие/дисбаланс/когни-
тивный диссонанс) 318, 387, 390—
392, 400
— равновеспе/баланс VS. неравнове-
спе/дпсбаланс 390
реклама 105—106, ИЗ, 119, 148
речь (ср. язык) 44, 55, 65
риторика 10—11, 13—14, 33, 42, 77,97,
207, 254
риторическая фигура/фпгура речи
(см. также аллегория, антропомор-
физм, гипербола, двусмыслен-
ность, катахреза, ирония, слово-
табу, троп, формула вежливости,
эвфемизм, эллипсис, эмфаза) 46,
258
Семантика (см. также ономасиоло-
гия) 48. 50—52, 58, 62, 64, 66, 69
— диалектическая 51
— законы с. 49—50
455
— слова 51, 58
— текста 51, 58
семантические сети (см. также уров-
ни сложности концептуальных
структур) 19, 103
семиотика культуры 3, 19
синоним/синонимическое выражение
38, 94, 100, 102
синтаксис 33—35, 48, 51, 64, 69, 70
система убеждений (см. также «идео-
логическая машина», уровни слож-
ности концептуальных структур,
понятийная система) 320, 323, 325,
362, 369, 371—375, 378
— аналитическая 372—373. 376
— идеологическая 372—373, 376
— компоненты с. у.
— — содержательное наполнение
структур/содержательные кате-
гории 396, 372, 377
---структурная репрезентацпя/до-
пустимые структуры 369, 377
---ценности/ценпостные ориенти-
ры (см. также система ценностей,
ценности) 369, 374, 377—378
— — экземплификация (см. также
аргументация) 369, 375—377
система ценностей (см. также систе-
ма убеждений, ценности) 7
словарь (см. лексикон)
слово 28, 37, 48—50, 62—63, 69, 96—
98, 104
— ассоциативный компонент с. 96—
97, 120
— референциальная функцпя/компо-
непт с. 96—97, 120
— слово-табу 46
— слово VS. текст 48, 54—55
— эмотпвный аспект/компонент с.
96—97, 120
сложные существительные 34—35, 37
смысл 54, 69
событие
— событие VS. состояние 414—416,
419—420, 422
— событие VS. сущность 34—35
социальное взаимодействие 4, 10, 15,
20
социолингвистика 88
социология 4
спор о (исходных) позицпях/«позп-
ционное препирательство» (см.
также переговорная позиция, пе-
реговоры) 176—180, 183—184
— жесткий 179—180
— уступчивый 179—180
сравнение (см. также аналогия, ар-
гументация, метафора, сходство)
218
стрелка (см. также когнитивная кар-
та) 382
структурирование [сообщения/дея-
тельности/языка] 113—114, 116—
117, 119, 121, 127—129
схема (см. также гештальт, фрейм)
385
сходство (ср. также сравнение, ана-
логия) 248
— через противоположность 239
сценарий (ср. также типы сценари-
ев в уровни сложности концепту-
альных структур) 412—413
«сюжетная свертка» 412—413, 421,.
426
сюжетные единицы 421
— высшего уровня 424—426
— элементарные 422—424
Текст 4, 48, 51—52
теория
— автоматического регулирования 3
— аргументации 11, 14—15
-----дескриптивная И—13
-----нормативная 11—12
— значения (см. также значение)
170
- игр 5, 13, 277, 279
— истины (см. также истина)прав-
да) 6, 9, 170
-----корреспондентная 166—167
-----эмпирическая 166, 168
— каузальной атрибуции 381, 386—
387
— когнитивная (см. также ко гит о ло-
ги я) 121, 381, 384—387
-----метафоры (см. также метафо-
ра) 9
— когнитивного диссонанса (см. так-
же когнитивное картирование)
320
— когнитивного равновесия/соответ-
ствия (см. также принцип (когни-
тивного) баланса, когнитивное
картирование) 381
— когпптпвной социальной психоло-
гии 320
— оптимального управления 5
— понимания (см. также понима-
ние) 170
456
троп (см. также риторическая фигу-
ра) 47
Узел (см. также когнитивная карта,
стрелка) 382
уместность [в языке] 28
уровни сложности концептуальных
структур [системы убеждений]
(см. также «идеологическая ма-
шина», система убеждений)
— элемент 325—326
— атом 325—326, 330-332, 337, 347,
349, 351, 364, 370, 372—373, 375, 378
-----действия (А—атом) 326—328,
333—335, 343—344, 371
-----замысла (Р — атом) 328, 334,
343-344
-----состояния (S — атом) 327—328,
333—336, 343—345, 371, 374
— молекула 325, 330—334, 370
— план 325. 332—334, 338, 340—341,
346—352, 370—372, 374, 376, 378
-----дерево 335—336, 341
-----лабиринт (см. также «пропуск-
ной режим») 345—347
-----сеть 341, 343—344
-----цепочка 334—336
— тема 325, 347—348, 352—355, 357—
365, 370. 372, 374—376, 378
-----взаимный антагонизм 359
— — восстание 359, 362, 364, 371
-----восхищение 354, 363, 371
-----господство 358, 362, 364
-----измена 358
-----конфликт 360—361, 364, 371
-----любовь 356, 363, 371
-----отчуждение 356—357, 371
-----победа 358, 364
-----подчинение 364
-----покорность 371
-----поражение 367
-----преданность 363, 371
-----приверженность 355
-----признательность 355
-----свобода 369
-----сотрудничество 356, 363, 369,
371
-----угнетение 360, 367
— сценарпй/тематическая последова-
тельность 319. 325, 359, 361—368,
371—373, 375—376, 378
-----альянс 367
----конец медового месяца 363
----метаморфоза 364
----отступничество 363
----расцветание 363
----революция 364
----романтический треугольник
366
----спасение 367
----«холодная войпа» 368—369,
371—372, 375
— сценарий генеральный 320—323,
368, 373
— сценарий простой 363
Философия 73, 147, 412
— языка 50
фонестема 38
фонология 26
формула вежливости 46
фрейм (см. также гештальт) 19
Ценности (см. также система ценно-
стей, система убеждений) 322,405
Эвристика 268
эвфемизм 26, 46
экземплификация (см. аргументация,
система убеждений)
экспертные системы 17
экстенспонал 49, 103
экстенсиональная референция 89
эллипсис 46
эмфаза 46
энтпмема 267
эпизод (см. также уровни сложности
концептуальных структур) 319—
320, 322
эпистемология 268
этнография 3
Язык/языковая система 7, 20, 23, 27,
33, 35—37, 39, 41, 44—46, 48, 52-
53, 55, 59—60, 62, 64—65, 67—68,
71, 73, 78, 88—89, 91-93, 95, 97-
ЮЗ, 105—106, 111—121, 126—128,
147, 214, 248, 254, 262
— злоупотребление я. 26, 36, 42
— рекламы 97, 105
— функция я.
----оформляющая 90—91
----структурирующая 90—91
— язык VS. действительность 95
— язык VS. речь 12
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абельсон (Abelson R. Р.) 6, 18, 317,
379, 411—412, 421, 439
Августин (Augustinus Sanctus) 44, 46,
47, 63, 65, 79, 86—87
Айер (Ayer A. J.) 308
Айзен (Ajzen I.) 407
Аксельрод (Axelrod R.) 5, 379, 382,
407
Александр Великий 221
Ален (Alain) 210, 259
Аллисон (Allison G.) 444
Андерсон (Anderson Р.) 312—313
Андерсон (Anderson L.) 42
Андерсон (Anderson N. Н.)379
Андрес (Andres S.) 61, 442
Андрески (Andreski S.) 39, 42
Аннамбхата (Annambhatta) 259
Аристид 215
Аристотель 10, 77, 87, 214—215, 217,
219, 249, 251, 259, 260, 261, 263, 285—
286, 309-310, 313, 438, 440
Аристофан 312
Аронсон (Aronson Е.) 379, 407
Арутюнова Н. Д. 9
Афанасьев А. Н. 413, 427, 438
Аш (Asch S. Е.) 108, 116, 121
Барон (Baron) 258, 264
Бартлетт (Bartlett F. С.) 121
Баумгарт (Baumgart R.) 61
Бахтин М. М. 20
Башляр (Bachelard G.) 264 -
Белл (Bell D.) 407
Бенари (Вепагу) 263
Бергер (Berger Р. L.) 88, 122
Бергсон А. 256, 264
Берк (Berko В.) 429—431, 439
Берк (Burke К. А.) 295. 303—304, 308,
310—311, 313, 411—412
Беркли (Berkeley G.) 210—212, 260,
264
Беркли (Berkley М.) 119, 124
Бернанос (Bernanos G.) 264
Берриа Сент-При (Berriat Saint-
Prix F.) 239, 262
Бет (Beth Е. W.) 278, 446
Бивен (Bevan Е.) 263
Бивер (Bever Т.) 123
Бивин (Beavin J. Н.) 125
Бисмарк (Bismarck О. von) 18
Билс (Beals С.) 25
Бирд (Beard Ch.) 25
Блакар (Blakar R. М.) 9, 89, 91—92,
100, 102—104, 108, 112—113, 118—
122, 124, 443
Блумфилд (Bloomfield L.) 25, 72—
73
Блэк (Black J. В.) 439
Блэк (Black М.) 10
Блюменталь (Blumenthal A. L.) 122
Боббио (Bobbio N.) 261
де Бовуар (Beauvoir S. de) 260
де Богранд (Beaugrande R.-A. de) 438
Боккаччо (Boccaccio J.) 84, 430
Болинджер (Bolinger D.) 9, 23, 40,
42, 441
Бонавентура (Bonaventura) 44, 86
Бонхэм (Bonham G. M.) 380, 382,
406—407, 449
Бонч-Бруевич В. Д. 427
Боссюэ (Bossuet J. В.) 223, 233—234,
255, 261—262, 264
Браун (Brown R.) 115, 120, 122
Брехт (Brecht В.) 61, 63, 86—87
Брёггер (Brogger J.) 119. 124
Бродель (Braudel F.) 409, 411, 435,
438
Брукман (Bruckmann G.) 438
Брунер (Bruner J.) 122
458
Бубер (Buber М.) 104, 122, 245, 263,
443
Буше (Bouchet A. du) 264
Бюхнер (Buchner W.) 87
Бэкон (Bacon F.) 215, 258, 260, 264
Вайнрнх (Weinrich H.) 9, 87, 442
Вайсман (Waissmann F.) 260
Валери (Valery P.) 50—51, 86
Валлерштейн (Wallerstein I.) 411, 438
Вайсгербер (Weisgerber L.) 50
Вацлавик (Watzlawick P.) 113, 125
Вейль (Weil S.) 209, 245, 259, 263
Верлен (Verlain P.) 246
Вико (Vico J.) 244, 258, 263—264
Впленски (Wilensky R.) 439
Виноград (Winograd T.) 333, 380
Витгенштейн (Wittgenstein L.) 46, 51
86, 125, 168, 242, 265, 408, 428
Вольтер (Voltaire) 45, 53, 86
Вольфсфельд (Wolfsfeld G.) 407
Выготский Л. C. 102—103, 125
Гавелка (Havelka N.) 123—124
Гадамер (Gadamer H. G.) 72—73, 87
Галантер (Galanter E.) 333, 380
Галилей 13, 256, 303
Гарднер (Gardner R. C.) 124
Гарнер (Garner W. R.) 380
Гаррет (Garrett M.) 123
Гей-Люссак (Guy-Lussac J. L.) 247
Гекатей из Милета 308
Генри (Henry Р.) ПО, 123—124
Гераклит 230, 302
Гердер (Herder J. G.) 85, 87
Геркнер (Herkner W.) 124
Геродот 81, 300, 305, 308
Гёте (Goethe J. W.) 44—46, 61, 86
Гётелс (Goethals G. R.) 380
Гибсон (Gibson G. G.) 275
Гилмен (Gilman А.) 115, 120, 122
Гильом (Guillaume Р.) 260
Гир (Gier N. F.) 439
Гитлер (Hitler А.) 75
Гоббс (Hobbes) 300—301, 306, 313
Голдшмидт (Goldschmidt V.) 262—
263
Гольдберг (Goldberg R.) 444
Гольдони (Goldoni С.) 81—84
Гомер 81
Гоуэре (Gowers Е.) 24, 43
Гоффман (Goffman Е.) 121, 123
Грене (Grenet Р.) 227, 261
Гудмен (Goodman С. С.) 122
Гурвиц (Hurwitz R.) 438
Гуссерль (Husserl Е.) 102
Гэлли (Gallie W. В.) 436—440
Даллес (Dulles J. F.) 407
Дандес (Dandes А.) 438
Дарий 209
Декарт (Descartes R.) 216, 220, 260,
263, 266
Демосфен 231, 236, 256, 261—262, 264
Джексон (Jackson D. D.) 125
Джервис (Jervis R.) 380
Джеспере (Jaspers J.) 108, 123
Джонсон (Johnson М.) 9
Джонсон (Johnson N. F.) 123
Джонсон (Johnson N. S.) 412, 414—
415, 418, 420-422, 426, 430-431,
439
Джонсон (Johnson AV.) 379
Джонсон-Лэйрд (Johnson-La-
ird Р. N.) 121, 123
Джордж (George A. L.) 382, 406—407
Джоунз (Jones Е. Е.) 380
Диоген Лаэртский 302, 313
Дионисий 300, 311
Дионисий Катон 45, 55, 86
Дойч (Deutsch К. W.) 307, 438
Дороль (Dorolle М.) 261
Доронина Н. И. 444
Драйнен (Drinan R. F.) 26, 36, 38, 42
Дресслер (Dressier W.) 438
Дрплсма (Drilsma R. L.) 260
Дэвидсон (Davidson D.) 17
Дэйвисон (Davison А.) 412
Дюмарсе (Dumarsais) 249, 258, 263—
264
Дюпрель (Dupreel Е.) 260—261
Еврипид 305, 307, 312
Егер (Jaeger W.) 282-283, 294-295,
299, 301, 308, 310, 312
Екатерина Генуэзская (Catherine de
Genes Sainte) 227, 261
Жильсон (Gilson E.) 216, 230, 261
Жироду (Giraudoux J.) 260—261
Зайонц (Zajonc R.) 407
Зиммер (Zimmer К. E.) 34, 43
Интема (Yntema D. B.) 380
Иоанн Скот Эриугена/Эригена (Jo-
hannes Scotus Eriugena/Scot Eri-
gene) 243, 262
Исократ 221—222, 260—261
459
Кайзер (Kayser W.) 76, 87
Капиц (Kainz F.) 46
Кальвин (Calvin J.) 261
Кальдерон (Calderon de la Barka P.)
264
Канемаи (Kahneman D.) 380
Кант (Kant I.) 225, 227, 233, 238, 255,
261—262, 264, 274
Канузе (Kanouse D. E.) 379—380
Карбонелл (Carbonell J. G. Jr.) 439
Карлмихель (Carlmichael L.) 122
Kapp (Carr E. H.) 301, 308, 311, 313
Карсуэлл (Carswell E. A.) 119—120,
122, 124
Картер (Carter J.) 146*
Картрайт (Cartwright D.) 380
Кассирер (Cassirer E.) 88, 122
Катон см. Дионисий Катон
Катон Старший 222, 251
Катц (Katz J. J.) 123, 275
Кауфман (Kaufmann F.) 260
Квале (Kvale S.) 120, 124
Квиллер-Кауч (Quiller-Couch A.) 24,
43
Квинтиллпан (Quintilianus) 234, 251,
262—264
Кёлер (Kohler W.) 258, 264
Кельзен (Kelsen H.) 258, 264
Кемпбелл (Campbell J.) 411, 440
Кеплер (Kepler J.) 256
Кестен (Kesten G.) 45, 442
Килпатрик (Kilpatrick W.) 25
Кпнзер (Kinser S.) 438
Клейвен (Kleiven J.) 89, 119, 123, 125
Клемперер (Klemperer V.) 87
Кожибский (Korzybski A.) 25, 115,
123, 441
Кокто (Cocteau J.) 82, 87
Колби (Colby К. M.) 379—380
Колетт (Colette G. S.) 228, 261, 446
Коллингвуд (Collingwood R. G.) 267
Коммаджер (Commager H. S.) 35,
42, 442
Конан-Дойль (Doyle A. C.) 266—267
Конверс (Converse Ph. E.) 407
Кондильяк (Condillac E. B. de) 56,
86
Коппола (Coppola F. F.) 311 -
Кормо (Cormeau N.) 263
Корнель (Corneille P.) 83
Корнфорд (Cornford F. M.) 299, 305—
307, 311-313
Коэн (Cohen M. R.) 263
Крипке (Kripke S. A.) 169
Кроули (Crawley) 308
460
Ксенофонт 87
Ксеркс 209, 305
Кук (Cook M.) 123—124
Курно (Cournot А.-А.) 277, 247, 261,
263
Куртиус (Curtins Е. R.) 87
Кьеркегор (Kierkegaard S.) 76, 87
Кэрлинг (Carling F.) 91, 115. 122
Кэррол (Carrol J. D.) 379
Лабрюйер (La Bruyere J. de) 238, 252,
261—262, 264
Лакофф (Lakoff J.) 9—10, 17
Лакофф (Lakoff R.) 27, 30, 41—43
Лало (Lalo Ch.) 260
Ламберт (Lambert W. E.) 120, 124
Лапгендуп (Langendoen T.) 41. 43
Ларошфуко (La Rochefoucauld F.)
261—262, 264
Лейбниц (Leibniz G. W.) 217, 230, 241,
246, 260—263, 416
Леконт дю Hyn (Lecomte du Nouy P.)
243, 263, 446
Ленерт (Lehnert W. G.) 412, 414, 421—
422, 426, 439, 447
Ленин В. И. 427
де Лиль-Адап В. 215
Лпндворски (Lindworski) 86
Линдзей (Lindzey L.) 407
Локк (Locke J.) 232, 241, 243, 261, 263
Лоувинс (Lovins А.) 145—146
Лукач (Lukacs G.) 411
Лукиан 81—83, 87
Лукман (Luckmann Т.) 88, 122
Луков В. Б. 18
Лэйд (Lade A. J.) ИЗ, 120, 123
Лэшли (Lashley К. S.) 94, 120, 124
Лютер (Luther М.) 309
МакГайр (McGuire W.) 379
Мак-Джиннис (McGinnies Е.) 124
МакКарти (McCarthy Т.) 311
Мак-Кормик (McCormik J.) 87
Маколей (Macaulay Т. В.) 240. 243
Малларме (Mallarme S.) 50, 86
Мандлер (Mandler G.) 380
Мандлер (Mandler J. М.) 412. 414—
415, 418, 420—422, 426. 430—431,
439
Манн (Mann Sh.) 308
Маркова И. 119
Марковиц (Markowitz A. S.) 438
Маркс (Marx К.) 301
Маркузе (Marcuse И.) 91. 104—106,
124 ' ~'
Марсель (Marcel G.) 264, 264
Маршалл (Marshall G. C.) 308
Max (Mach E.) 265
де Мере (Chevalier de Mere) 217, 222,
260—261
Мередит (Meredith Jones C.) 261
Меррит (Merritt R.) 439
Меттерних (Metternich-Winneburg K.)
45
Мид (Mead G. H.) 121, 124
Милгрем (Milgram G.) 339, 380
Миллер (Miller G. A.) 98, 124, 333,
380
Милль (Mill J. S.) 240, 243, 249, 262
Мильтон (Milton J.) 241
Минский (Minsky M.) 18
Миэн (Meehan J. R.) 421, 439
Монтегю (Montagu A.) 438
Монтегю (Montague R.) 169
Монтень (Montaigne M. de) 222, 261
Монтескье (Montesquieu Ch. L.) 221,
261
Моргентау (Morgenthau H. J.) 283,
308
Мориак (Mauriac F.) 243, 263
Московичи (Moscovici S.) 121, 124
Музиль (Musil R.) 79, 87
Myp (Moore W.) 242, 262
Мэдоуз (Meadows D.) 438
Найссер (Neisser U.) 121, 124, 380
Нарвесен (Narvesen O.) 19, 381, 407
Никсон (Nixon R. M.) 35
Ницше (Nietzsche F.) 50, 55, 85—87
Нозичка (Nozicka G. J.) 407
Норман (Norman R. Z.) 380
Нортон (Norton L. M.) 379—380
Ньюкомб (Newcomb T.) 379
Ньютон (Newton I.) 256
Нэсс (Naess A.) 95, 120, 124
Обер (Aubert W.) 103, 121
Одье (Odier Ch.) 246—247, 263
Олбрехт (Albrecht F.) 379
Олбрехт-Тытека (Olbrechts-Tyteca L.)
14, 207, 445
Олкер (Alker H. R. jr.) 15, 19, 313,
438—439, 441
Олпорт (Allport F. H.) 121
О’Нил (O’Neill W.) 26
д‘Орс (d’Ors E.) 245
Ортони (Ortony A.) 9
Оруэлл (Orwell G.) 36
Осгуд (Osgood Ch. E.) 36, 43, 120, 124
Павлов И. П. 246
Павсаний 222
Парсонс (Parsons Т.) 39
Паршин П. Б. 8
Паскаль (Pascal В.) 220—221, 245,
253, 260—264
Пеппер (Pepper S.) 450
Перельман (Perelman Ch.) 14, 207^
445
Петерс (Peters G.) 123—124
Пешо (Pecheux М.) 123—124
Пиаже (Piaget J.) 238, 262
Питт (Pitt W.) 248, 263 .
Платон 12, 50—51, 78—81, 85. 226, 234,
243, 260, 262, 295
Плотин 226, 233—234, 250—251,
261—263
Плутарх 296. 311, 313
По (Рое Е.) '215
Поланьи (Polanyi М.) 241, 260, 262
Полей (Paulhan F.) 76, 87
Понж (Ponge F.) 248, 263
Поппер (Popper К.) 212, 260, 437
Поспелов Д. А. 17
Прибрам (Pribram К. М.) 333, 380
Принс (Prince G.) 411—412. 439
Пропп В. Я. 408, 411, 413-416, 418,
420—422, 426—428, 430, 438-439
Прудон (Proudhon Р. J.) 76, 87
Пушкип А. С. 413
Пюже (Puget С.-А.) 260
Радницкий Дж. (Radnitzki J.) 301,
380
Райан (Ryan M.-L.) 439
Райзер (Reiser В. J.) 439
Райнфельд (Reinfeld W.) 379
Райх (Reich С. М.) 379
Раме (Ramee Р. de la/Ramus Р.) 220,
260
Рапк (Rank О.) 412, 438
Рапопорт (Rapoport А.) 5, 309, 441
Расин (Racine J.) 430
Рассел (Russell В.) 104
Рейе (Reyes А.) 264
Рео (Reau L.) 232, 262
Решер (RescherN.) 15, 285—287,291—
294, 299, 309—310,. 313
Рикёр (Ricoeur Р.) 411—412, 436,440,
446, 447
Рисбек (Riesbeck Ch. К.) 6
Ричардс (Richards I. А.) 237, 242, 252,
262—264
Ричардсон (Richardson J.) 438
Розенберг (Rosenberg М.) 379, 407
461
Розеншток-Уэссп (Rosenstock-Hues-
sy E.) 61, 86
Рок (Rock L.) 380
Ронсар (Ronsard P. de) 250—251
Росс Дж. (Ross J. R.) 442
Росс У. (Ross W. D.) 309
Ротенштрейх (Rotenstreich N.) 248,
263
Pyar (Roig Ch.) 311, 313
Румметвейт (Rommetweit R.) 89, 94,
96, 102—103, 110, 117—125, 443
Русеет (Russett В. M.) 439
Руссо (Rousseau J.-J. E.) 219, 260
Рюстов (Riistow) 87
Сааринен (Saarinen E.) 281
Саган (Sagan F.) 312—313
Саммерс (Summers D. A.) 380
Саррот (Sarraute N.) 53
Сартр (Sartre J.-P.) 263
Свендсен (Svendsen D.) 119—120,125
Сегерстедт (Segerstedt T. T.) 86
Сергеев В. M. 8, И, 14, 18
Сеше (Sechehaye М.-А.) 260
Спссмен (Sissman L. Е.) 24, 40, 43, 441
Слейтер (Slater Ph.) 312
Слобпн (Slobin D.) 118—119, 123
Смедслун (Smedslun J.) 119, 125
Смит (Smith D.) 33, 43
Сократ 76—80, 87, 309
де Сото (de Soto С.) 379
Софокл 430
Стерн (Sterne L.) 232, 261
Стернс (Stearns М. W.) 262
Стивенсон (Stevenson Ch. L.) 255, 264
Стоукс (Stokes D.) 308
Стросс (Strauss L.) 299—301, 304,
306-308, 310—313
Стэнлп (Stanley J.) 27—28, 31—32, 43
Сэйдок (Sadock J.) 442
Сучи (Suci G. J.) 124
Талейран (Talleyrand-Perigord Ch.
M.) 45
Танненбаум (Tannenbaum P. A.) 124,
379
Тард (Tarde G.) 225, 231, 246—247,
260—261, 263
Тарский (Tarski A.) 169
Тверски (Tversky A.) 380
Тенар (Thenard L. J.) 247
Тербер (Thurber J.) 24, 43, 441
Тернер (Turner E. A.) 119—120, 125
Тертуллиан (Tertulianus) 223
Тодоров (Todorov T.) 411—412, 430,
439
Тойнби (Toynbee A. J.) 306, 312—313,
409—411, 428, 435
Толстой Л. H. 53
Тонфони (Tonfoni G.) 439
Торгерсон (Torgerson W. S.) 380
Tox (Toch H.) 119—120, 125
Трубецкой H. C. 427
Тулес (Thouless R.) 260
Тьюринг (Turing A.) 323
Уайт (White H.) 412, 436, 440
Уайт (Wight M.) 282, 308, 313
Уинхэм (Winham G.) 6
Уитни (Whitney S.) 379
Ульман (Ullmann S.) 264
Уолд (Wold A. H.) 108, 119, 125
Уолкер (Walker D. A.) 379—380
Уолтер (Walter A. A.) 122
Уорд (Ward L. M.) 380
Уотс (Watts A. W.) 125
Уэйтли (Whately R.) 215, 227, 255,
260—261, 264
Фельдман (Feldman E.) 379
Фемпстокл 215
Фенелон (Fenelon F.) 246, 263
Фергюсон (Ferguson C. A.) 120, 123
Фестпнгер (Festinger L.) 6-, 379
Филленбаум (Fillenbaum S.) 124
Финли (Finley J.) 294—295, 299, 308,
311, 313
Фпшбейн (Fishbein M.) 407
Фишер (Fisher R.) 14, 173
Флёйстад (Floistad G.) 123
Флю (Flew A.) 260
Фодор (Fodor J. A.) 123
Фолькман (Volkmann) 263
Фома Аквинский 44, 86, 226
Форрестер (Forrester J. W.) 408, 411,
428, 435, 438
Фрай (Frye N.) 411, 429, 433, 438—
440
Фрейд (Freud S.) 301
Фройзер (Fraser K.) 119
Фриман (Freeman Ch.) 438
Фритш (Fritsch B.) 438
Фукидид 15, 24, 283—284, 293—313,
410
Фуко (Foucault M. P.) 411, 442
Фуше (Fouche J.) 45
Хабе (Habe H.) 87
Хабермас (Habermas J.) 287, 301, 311,
313
462
Хайдер (Heider F.) 117, 121, 123, 380
фон Хан И. (von Hahn J.) 412, 438
Ханзен (Hansen E.) 91, 97, 123
Харари (Harary F.) 380
Хардинг (Harding T. S.) 237, 262
Хартман (Hartmann P.) 86
Хаякава (Hayakawa S. I.) 113, 123,
264, 441
Хемпель (Hempel C. G.) 86
Херадствейт (Heradstveit D.) 19, 381,
407
Херман (Herman G.) 17
Хилгард (Hilgard E. R.) 123
Хинтпкка (Hintikka J.) 14, 265, 277—
278, 281
Хинтпкка (Hintikka M. B.) 15, 265
Хинтон (Hinton W.) 100, 123
Ходжсон (Hodgson R. C.) 124
Хоккет (Hocket C. F.) 93, 123
Холмстед (Holmestad E.) 113, 120, 123
Холстп (Holsti O. R.) 382, 406—407
Хомский (Chomsky N.) 88—89,98,118,
122-123, 301, 430, 439
Хоугэн (Hogan P. H.) 26, 122
Хофман (Hoffmann S.) 383
Хьюитт (Hewitt C.) 333, 380
Хэйли (Haley Jr.) 113, 123
Хэмблин (Hamblin C.) 309, 313
Хэммах (Ghammah A.) 5
Хэммонд (Hammond K. R.) 380
Циммерман (Zimmerman W.) 407
Цицерон 77, 87, 215, 251, 260, 264, 309
Чемберлен (Chamberlain N.) 75
Чейз (Chase S.) 441
Шапиро (Shapiro M. J.) 380, 382,
406—407, 449
Шейвер (Shaver K. G.) 380
Шекспир (Shakespeare W.) 45—46,
260, 430
Шеллинг (Schelling T.) 203 '
Шенк (Schank R. C.) 6, 18, 323—326,
378—380, 411—412, 421, 439
Шиллер (Schiller J. F.) 83
Шлегель (Schlegel F.) 77, 87
in лик (Schlick M.) 265
Шмпдт (Smidt J. K.) 80
Шнайдер (Schneider D. K.) 438—439,
447
Шопенгауэр (Shopenhauer A.) 209,
245, 259, 263
Шпенглер (Spengler O.) 60, 80
Шпитцер (Spitzer L.) 86
Штейнер (Steiner G.) 87
Штейнер (Steiner J.) 104, 125
Штернбергер (Stemberger D.) 87
Шторц (Storz G.) 87
Штуттерхейм (Stutterheim G. F.) 264
Шухардт (Schuhardt H.) 442
Экблад (Eckblad G.) 119, 123
Эме (Ayrne M.) 259
Энценсбергер (Enzensberger A. M.)
100, 123
Эпиктет 234, 260, 262
Эптер (Apter D.) 407
Эразм Роттердамский 24
Эрвпн-Трппп (Erwin-Tripp S.) 118—
119, 123
Эстэв (Esteve CL) 252, 264
Юм (Hume D.) 238
Юнг (Jung C. G.) 243, 255, 263
Юри (Ury W.) 14, 173
Ягуарибе (Jaguaribe H.) 438
Якобсон (Jakobson R.) 408, 411, 413,
426—428, 438-439
Яхода (Jahoda M.) 438
СОДЕРЖАНИЕ
Когнитивные методы в социальных исследованиях. Вступительная
статья В. М. Сергеева............................................... 3
I
Д. Болинджер. Истина — проблема лингвистическая. Перевод с
английского М. А. Дмитровской и П. Б. Паршина......................23
v X. Вайнрих. Лингвистика лжи. Перевод с немецкого Е. Г. Каза-
кевич ..............................................................44
Р. Блакар. Язык как инструмент социальной власти. Перевод с
английского Н. И. Лауфер............................................88
Дж. Лакофф, М. Джонсон. Метафоры, которыми мы живем.
Перевод с английского А. Н. Баранова...............................126
II
Р. Фишер, У. Юри. Путь к согласию. Перевод с английского
А. А. Медниковой...................................................173
X. Перельман, Л. Олбрех т-Т ы т е к а. Из книги «Новая рито-
рика: трактат об аргументации». Перевод с французского
Т. Л. Ветошкиной...................................................207
Я. Хинтикка, М. Хинтикка. Шерлок Холмс против современ-
ной логики: к теории поиска информации с помощью вопросов.
Перевод с английского И. М. Кобозевой.........................265
X. Р. О л к е р. Диалектическая логика «Мелосского диалога» Фукиди-
да. Перевод с английского М. А. Дмитровской........................282
III
- Р. А б е л ь с о и. Структуры убеждений. Перевод с английского
П. Б. Паршина........................................................317
Д. Херадствейт, У. Нарвесен. Психологические ограничения
на принятие решения. Перевод с английского А. Н. Баранова . 381
X. Р. О л к е р. Волшебные сказки, трагедии и способы изложения
мировой истории. Перевод с английского В. Л. Цымбурского . . 408
Примечания. Составил П. Б. Паршин.................................441
Предметный указатель. Составила Е. Г, Казакевич...................451
Указатель имен. Составила Е. Г. Казакевич.........................458